Режим чтения
Скачать книгу

Сад чудовищ читать онлайн - Джеффри Дивер

Сад чудовищ

Джеффри Дивер

Звезды мирового детектива

Пол Шуман – американец немецкого происхождения, ветеран Первой мировой войны. И в гангстерских, и в полицейских кругах Нью-Йорка он хорошо известен как киллер, виртуозно выполняющий «заказы». И хотя он принципиально убивает только других убийц, спецпрокурор, давший клятву покончить с организованной преступностью в городе, мечтает посадить его на электрический стул.

Угодив в подстроенную спецслужбой ловушку, Шуман получает предложение, от которого нельзя отказаться. Он должен отправиться в Берлин и уничтожить Рейнхарда Эрнста, гениального организатора, руководящего перевооружением гитлеровского рейха.

Роман удостоен премии «Стальной кинжал Яна Флеминга» Ассоциации писателей-криминалистов.

Впервые на русском!

Джеффри Дивер

Сад чудовищ

Jeffery Deaver

GARDEN OF BEASTS: A NOVEL OF BERLIN 1936

Серия «Звезды мирового детектива»

Copyright © 2004 by Jeffery Deaver

All rights reserved

This edition is published by arrangement with International Creative Management, Inc., c/o Curtis Brown UK and The Van Lear Agency LLC

© А. Ахмерова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Памяти Ганса и Софии Шолль, брата и сестры, казненных в 1943 году за борьбу с нацистским режимом; журналиста Карла фон Осецкого, ставшего лауреатом Нобелевской премии мира 1935 года, будучи узником концлагеря Эстервеген-Папенбург; начальника районной берлинской полиции Вильгельма Крюцфельда, не позволившего разрушить синагогу во время еврейских погромов «Хрустальной ночи», устроенных штурмовыми отрядами нацистов, – эти четверо сказали злу «нет».

[Берлин] полон слухов. Люди шепчутся о незаконных арестах, о пытках пленных в казармах СА. Но ропот подавляется гневным гласом правительства, опровергающим слухи тысячей ртов.

    Кристофер Ишервуд. Берлинские рассказы

I. Киллер

13 июля 1936 года, понедельник

Глава 1

Едва переступив порог темной квартиры, Пол понял, что ему крышка.

Он вытер вспотевшую ладонь и огляделся. Абсолютную, как в морге, тишину нарушал только слабый (ночь все-таки) шум транспорта с Адской кухни[1 - Адская кухня (англ. Hell’s Kitchen) – район в западной части Манхэттена, Нью-Йорк.] да ропот засаленной шторы, когда вентилятор «Манки уорд», поворачиваясь, гнал горячий воздух в окно.

Все было не так. Не так, неправильно.

Здесь должен был быть Малоун – отсыпаться после бодуна. Где же он? Где бутылки от бурбона, где хотя бы запах этого кукурузного виски, единственного пойла обалдуя? Похоже, Малоуна давно нет. На столе номер нью-йоркской «Сан» двухдневной давности. Рядом с газетой холодная пепельница и стакан с синеватым кольцом засохшего молока внутри.

Пол включил свет.

Дверь черного хода, конечно, имелась, как он подметил вчера, осматривая квартиру с лестничной площадки. Имелась, но наглухо забитая. А окно, выходящее на пожарную лестницу? Заблокировано мелкой проволочной сеткой, которую из переулка не видно. Другое окно открыто, но от него до булыжной мостовой футов сорок свободного полета.

Тупик…

«Где же Малоун?» – гадал Пол Шуман.

Малоун в бегах. Малоун потягивает пиво в Джерси. Малоун – статуя на бетонном постаменте под причалом в Ред-Хуке.

Какая разница?

Пол сообразил, что при любом раскладе старый алкаш – наживка, а весть о том, что он сегодня здесь появится, – чистая липа.

Снаружи донеслись шаги и звон металла.

Все не так, все неправильно.

Пол Шуман положил пистолет на единственный в комнате столик, вытащил носовой платок и отер лицо. Волна палящей жары со Среднего Запада захлестнула Нью-Йорк. Но если у тебя в поясной кобуре «Кольт М1911», без пиджака не выйдешь. Следовательно, Пол обрек себя на костюм – на серый льняной однобортный пиджак с одной пуговицей. Белая хлопковая рубашка с воротником промокла насквозь.

Шарканье на лестничной площадке, где его караулят, раздалось снова. Послышался шепот и железное лязганье.

Может, выглянуть из окна? Нет, вдруг выстрелят в лицо. Полу хотелось, чтобы в последний путь его провожали в открытом гробу, но не знал ритуальщика, который сумеет замаскировать жуткие следы от пуль или мелкой дроби.

Кто же за ним охотится?

Однозначно не Лучано, заказавший ему Малоуна. И не Мейер Лански. Оба парни опасные, но не змеи. Их заказы Пол всегда выполнял на совесть, не оставлял ни малейшей улики, связывающей их с объектами. К тому же, пожелай они, чтобы Пол исчез, вся эта канитель не понадобилась бы. Он бы просто исчез.

Так кто до него добрался? Если это О’Бэнион или Ротштейн из Уильямсбурга, или Валенти из Бей-Риджа, его уничтожат через пару минут.

Если же это франт Том Дьюи, удовольствие растянется – сколько времени нужно, чтобы обвинить человека и усадить на электрический стул в Синг-Синге? Голосов, долетавших из холла, стало больше, снова звякнул металл.

«С другой стороны, пока все гладко», – подбодрил себя Пол, он ведь еще жив.

Жив, но умирает от жажды.

Пол шагнул к кельвинатору[2 - Кельвинатор – марка холодильников, ныне входит в бренд «Электролюкс».]. Внутри оказалось три бутылки молока (содержимое двух скисло), сыр «Крафт», упаковка сушеных персиков «Сансвит» и несколько бутылок колы «Роял краун». Для них нашлась открывашка.

Где-то работало радио. Передавали песню «Stormy Weather»[3 - «Stormy Weather» — песня Лины Хорн (1917–2010).].

Он сел за столик и глянул на себя в пыльное зеркало над раковиной со сколами эмали. В голубых глазах читалась тревога, но меньшая, чем можно было предположить в такой ситуации. Парень он крупный, ростом за шесть футов и весом более двухсот фунтов. От матери ему достались каштановые волосы, а бледный цвет лица – от немецких предков с отцовской стороны. Кожа щербатая, но не от оспы, а от кулаков, которыми его били в юности, и боксерских перчаток «Эверласт», которыми били в последнее время. И еще от асфальта и настила ринга.

Обдумывая свое положение, Пол глотнул шипучку. «Роял краун» была ядренее кока-колы, и ему это нравилось.

Вряд ли здесь замешаны О’Бэнион, Ротштейн или Валенти: им плевать на Малоуна, безумного клепальщика с судостроительной верфи, который стал бандитом и зверски убил жену патрульного. Малоун пригрозил, что продолжит в том же духе, если копы будут ему досаждать. Его действия потрясли тузов от Бронкса до Джерси. Реши любой из них избавиться от Пола, почему бы не дождаться, когда он уберет Малоуна?

Получается, это Дьюи.

Мысль о том, чтобы торчать в тюрьме до самой казни, подействовала угнетающе. Однако, если честно, Пол не слишком переживал, что его могут накрыть. Так, мальчишкой он не думая лез в драку с двумя-тремя парнями крепче его, позднее цеплялся к самой безголовой шпане, и ему не раз ломали нос. Нынешняя работа убедила Пола: в один прекрасный день очередной Дьюи или О’Бэнион его уберут.

Вспомнилась любимая поговорка отца: «Солнце садится и в хороший день, и в плохой». Толстяк-отец щелкал цветными помочами и добавлял: «Не кисни, завтра снова скачки!»

Внезапная телефонная трель заставила Пола вздрогнуть. Он долго смотрел на черный бакелитовый аппарат и после седьмого или восьмого звонка снял трубку:

– Алло!

– Пол, ты знаешь, кто это, – бодро заявил молодой голос, звучавший четко, в отличие от местных любителей глотать звуки. – Я в соседней
Страница 2 из 26

квартире. Тут нас шестеро, еще полдюжины на улице.

Дюжина? Пол ощутил странное спокойствие. С дюжиной ему точно не справиться. Так или иначе его достанут. Он снова отпил «Роял крауна». Жажда замучила. От вентилятора толку мало: гоняет жаркий воздух из одного угла в другой, и все.

– Кто за тобой – бруклинские или вестсайдские? Просто любопытно.

– Пол, слушай, как ты поступишь. У тебя ведь с собой два ствола? Кольт и маленький, двадцать второго калибра. Другие оставил дома?

– Верно, – рассмеялся Пол.

– Сейчас ты разрядишь оба ствола и поставишь затвор кольта в заднее положение. Затем подойдешь к окну, на котором нет сетки, и выбросишь оружие. Затем снимешь пиджак, кинешь на пол, откроешь дверь и встанешь посреди комнаты с поднятыми руками. Руки поднимешь высоко.

– Вы меня застрелите.

– Тебе конец в любом случае. Если послушаешь меня, то, может, протянешь чуть дольше, – пообещал звонивший и отключился.

Пол положил трубку на рычаг и замер, вспоминая, как пару недель назад провел приятнейший вечер. Они с Марион сбежали от жары на Кони-Айленд – поиграть в мини-гольф, поесть хот-догов, попить пива. В парке аттракционов Марион затащила его к гадалке. Псевдоцыганка раскинула карты и навешала ему лапши на уши, а вот сегодняшнего случая не упомянула, хотя уважающим себя гадалкам карты такое рассказывают.

Марион… Пол никогда не говорил ей, чем зарабатывает на жизнь. Обмолвился лишь, что владеет спортклубом и порой ведет дела с парнями сомнительной репутации. Вдруг его осенило: он надеялся, что с Марион у них что-то выйдет. Она была танцовщицей в вестсайдском баре, а днем изучала моду. Сейчас на работе, закончит в час или два ночи. Как она узнает о том, что с ним случилось?

Если это Дьюи, ему позволят ей позвонить.

Если это парни из Уильямсбурга, никаких звонков не будет. Вообще ничего не будет.

Телефон опять разразился трелью.

Не обращая на это внимания, Пол вытащил из кольта магазин, извлек патрон и разрядил маленький револьвер. Подошел к окну и один за другим выбросил стволы, но звуков от ударов при их падении не услышал.

Допил шипучку, снял пиджак и положил на пол. Шагнул к выходу, но вдруг остановился, достал из кельвинатора еще одну бутылку «Роял крауна» и залпом осушил. Снова вытер лоб, вернулся к двери и поднял руки.

Телефон перестал звонить.

– Это наша Комната, – объяснил седой мужчина в отглаженной белой форме, усаживаясь на диванчик. – Ты здесь не бывал, – добавил он с уверенностью, исключавшей возражения. – Ты даже не слышал о ней.

Одиннадцать вечера. Пола прямо из квартиры Малоуна привезли в Верхний Истсайд, в частный дом, на первом этаже которого стояли письменные столы с телефонами и телетайпами, как в конторе, и только в гостиной – диваны и кресла. В углу притаился глобус. На стенах висели фотографии военных кораблей, с портрета над мраморной каминной полкой взирал Франклин Делано Рузвельт. В гостиной царила чудесная прохлада. Подумать только, в частном доме кондиционер!

Пола, по-прежнему в наручниках, усадили в удобное кожаное кресло. Два молодых человека, тоже в белой форме, которые привезли его сюда от Малоуна, сели сзади, но чуть поодаль. По телефону Полу звонил Эндрю Эйвери, розовощекий парень с резким, проницательным взглядом. «Взгляд боксера», – подумал Пол, хотя чувствовал, что в кулачном бою Эйвери участвовать не доводилось. Другой сопровождающий, смуглый Уинсент Маниелли, разговаривал так, что Пол догадался: они с ним выросли в одной части Бруклина. Казалось, Эйвери и Маниелли чуть старше юных соседей Пола, день-деньской игравших в стикбол, а ведь оба лейтенанты флота! Когда Пол служил во Франции, им командовали взрослые лейтенанты.

Пистолеты оба держали в кобуре, но в прямом смысле под рукой, откинув кожаные клапаны.

Седой мужчина, усевшийся на диванчик напротив Пола, имел довольно высокое звание – коммандер ВМС, если за двадцать лет погоны не изменились.

Открылась дверь, вошла миловидная женщина в белой морской форме. Судя по нашивке, звали ее Рут Уиллетс.

– Здесь полный комплект, – объявила она, вручив седому папку.

– Спасибо, старшина.

Рут Уиллетс вышла, даже не взглянув на Пола. Седой вытащил из папки два листочка, ознакомился с их содержанием и поднял голову.

– Я Джеймс Гордон из Управления военно-морской разведки, прозвище Бык.

– Комната – ваша штаб-квартира? – спросил Пол, но коммандер словно не услышал.

– Вы ему представились? – спросил он лейтенантов.

– Да, сэр.

– Проблем не возникло?

– Нет, сэр, – за двоих ответил Эйвери.

– Снимите с него наручники.

Пока Эйвери выполнял приказ, Маниелли страховал его, держа ладонь на кобуре. Крупные заскорузлые лапищи Пола явно его беспокоили. У самого Маниелли тоже были руки боксера, а у Эйвери – розовые, как у бакалейщика.

Дверь снова открылась, вошел мужчина лет за шестьдесят. Высокий, поджарый, он напоминал Джимми Стюарта, которого Пол и Марион пару раз видели в кино. Пол нахмурился: лицо вошедшего он узнал по статьям в «Таймс» и «Геральд трибьюн».

– Сенатор?

Тот ответил, но Гордону:

– Вы говорили, что он умен. Я не подозревал, что заодно и эрудирован.

Будто он не рад, что его узнали! Сенатор пристально оглядел Пола и закурил толстую сигару.

Минуту спустя вошел мужчина в белом льняном костюме, сильно измятом. Он был примерно того же возраста, что и сенатор, но крупный, полный и ходил с тростью. Мужчина мельком глянул на Пола и, не проронив ни слова, сел в углу. Он тоже показался Полу знакомым, но откуда?

– Ситуация такова, Пол, – продолжил Гордон. – Нам известно, что ты работал на Лучано. Нам известно, что ты работал на Лански и еще на пару тузов. Нам известно, какую именно работу ты для них выполнял.

– Да? И какую же?

– Ты киллер, Пол! – радостно выпалил Маниелли, словно готовил ответ загодя.

– В марте прошлого года Джимми Коглин видел, как ты… – Гордон осекся, нахмурившись. – Как вы это называете? «Убил» же вы не говорите?

Пол задумался. Некоторые предпочитают «устранил», сам же он – «убрал». Так сержант Элвин Йорк[4 - Элвин Каллам Йорк – участник Первой мировой войны, за проявленную храбрость награжденный медалью Почета.] говорил о вражеских солдатах, убитых на войне. Повторяя за героем, Пол меньше чувствовал себя бандитом. Но рассказывать об этом сейчас, разумеется, не собирался.

– Тринадцатого марта Джимми видел, как ты убил Арча Димичи на складе у Гудзона, – продолжал Гордон.

До появления Димичи Пол следил за складом целых четыре часа. Сопровождающих у Димичи точно не было. Джимми, наверное, лег отоспаться за ящики еще до приезда Пола.

– По слухам, Джимми не самый надежный свидетель. Ребята из налоговой службы поймали его на торговле спиртным, и он, чтобы выпутаться, сдал тебя. На том складе он подобрал гильзу и сохранил ее для страховки. Пальцев твоих на ней нет, для такого ты слишком умный. Но ребята Гувера проверили твой кольт. На выбрасывателе идентичные царапины.

Гувер? Тут замешано ФБР? Кольт уже проверили… А ведь и часа не прошло, как Пол выбросил его из окна квартиры Малоуна!

Пол заскрежетал зубами: на себя он злился страшно. В случае с Димичи он полчаса потратил на поиски клятой гильзы и в итоге решил, что сквозь трещины в полу она провалилась прямо в Гудзон.

– Мы
Страница 3 из 26

навели справки и выяснили: ты получил пятьсот долларов, чтобы… – Гордон замялся.

«Убрать!»

– …чтобы сегодня уничтожить Малоуна.

– Ерунда! – засмеялся Пол. – У вас информатор кривой! Малоуна я просто навещал. Кстати, где он?

– Мистер Малоун больше не представляет угрозы для полиции и жителей Нью-Йорка, – ответил Гордон после паузы.

– Похоже, кто-то должен вам пять сотен!

Гордон даже не улыбнулся и сказал:

– Ты, Пол, здорово влип и не отвертишься. Но у нас есть предложение. Как там в рекламе подержанных «студебекеров»? Условия уникальные, действуют только здесь и сейчас. Торговаться мы не будем.

Наконец заговорил сенатор:

– Дьюи мечтает добраться до тебя не меньше, чем до остальных мерзавцев из своего списка.

Спецпрокурор нес священную миссию – покончить с организованной преступностью Нью-Йорка. Главными объектами его охоты были криминальный авторитет Лучано, по прозвищу Счастливчик, «Пять семей»[5 - «Пять семей» – пять самых крупных и влиятельных семей итало-американской мафии в Нью-Йорке: Бонанно, Гамбино, Дженовезе, Коломбо и Луккезе.] и «Национальный синдикат» Мейера Лански. Дьюи славился умом и упорством, потому выигрывал, сажая одного преступника за другим.

– Но тебя он согласился уступить нам, – добавил сенатор.

– Ничего не выйдет, я не стукач.

– Мы и не просим тебя стучать. Дело не в этом.

– Тогда в чем же?

Возникла небольшая пауза, сенатор кивнул Гордону, и тот ответил:

– А сам как думаешь? Пол, ты киллер, вот мы и хотим, чтобы ты кое-кого убил.

Глава 2

Пол Шуман посмотрел в глаза Гордону, потом на фотографии кораблей на стенах. Комната… В ней витал военный дух, как в офицерском клубе. В армии Полу нравилось: там и друзья, и цель, и дело. Хорошие были времена, простые. Потом он вернулся домой, и начались сложности. Когда жизнь становится сложной, жди беды.

– Вы не морочите мне голову?

– Конечно нет.

«Без резких движений», – говорил прищур Маниелли.

Пол медленно вытащил из кармана пачку «Честерфилда» и закурил.

– Давайте дальше.

– У тебя спортклуб на Девятой авеню, – продолжил Гордон и спросил у Эйвери: – Так себе местечко?

– Вы там были? – удивился Пол.

– Не из шикарных, – подтвердил Эйвери.

– По мне, так сущая дыра! – засмеялся Маниелли.

– Прежде чем заняться нынешней профессией, ты был печатником, – сказал Гордон. – Тебе нравилось в типографии?

– Ну да, – осторожно ответил Пол.

– Ты хорошо печатал?

– Да, хорошо. При чем тут типография?

– Хочешь покончить с прошлым? Начать с чистого листа? Снова стать печатником? Мы можем устроить так, что тебя не станут судить за старые деяния.

– И денег дадим, – вставил сенатор. – Пять тысяч. Подъемные, так сказать.

Пять тысяч? Пол зажмурился. Большинству столько за два года не заработать!

– Как же вы вычистите мое досье?

– Есть такая игра, «Монополия», – ответил сенатор, смеясь. – Играл в нее?

– У племянников видел такую, но сам не играл.

– Там порой кидаешь кубики и попадаешь в квадрат «Тюрьма», потом раз – и получаешь карточку «Вам амнистия». Так вот мы на деле дадим тебе такую карточку. Большего тебе знать не надо.

– Вы хотите, чтобы я кого-то убил. Странно. Дьюи в жизни на такое не согласится.

– Мы не сообщили спецпрокурору о том, зачем ты нам понадобился, – проговорил сенатор.

– Кого нужно убить, Сигела? – спросил Пол, немного помолчав.

Багси Сигел считался самым опасным гангстером современности. Настоящий психопат! Пол видел кровавые следы его жестокости. О безрассудстве Сигела слагали легенды.

– Ах, Пол! – скривился Гордон. – Убивать граждан США запрещено законом. О таком мы не попросили бы.

– Тогда не понимаю, о чем вы.

– Дело тут скорее военное. Ты ведь воевал… – произнес сенатор и повернулся к Эйвери.

– Первая пехотная дивизия, – подсказал тот, – Первая армия, экспедиционные войска. Сен-Миель, Мёз-Аргон. Ты участвовал в серьезных сражениях. Награжден медалями за меткость в бою. Без рукопашной тоже не обошлось?

Шуман пожал плечами. Толстяк в мятом костюме сидел в углу, стиснув золотую рукоятку трости, и молчал. Пол перехватил его взгляд и повернулся к коммандеру:

– Каковы мои шансы дожить до розыгрыша карты с амнистией?

– Достаточные, – ответил Гордон. – Не большие, но достаточные.

Пол дружил со спортивным журналистом и писателем Деймоном Раньоном. Они вместе ходили по бродвейским забегаловкам, на бокс, на бейсбол и другие игры. Пару лет назад Деймон пригласил Пола на вечеринку после премьеры фильма «Маленькая мисс Маркер», снятого по его рассказу. Фильм Шуману очень понравился. На вечеринке Пол с удовольствием познакомился с Ширли Темпл и попросил Деймона поставить автограф на книге. Вот что написал Раньон: «Моему другу Полу. Помни, что в этой жизни все ставки – шесть к пяти».

– А если мы просто скажем, что так шансов у тебя больше, чем в Синг-Синге? – предложил Эйвери.

– Почему я? – спросил Пол. – В Нью-Йорке десятки киллеров. За такие деньги ваше предложение любой примет.

– Ты другой, Пол. Никчемным бандитом тебя не назовешь. Ты мастер. Гувер и Дьюи говорят, что ты убил семнадцать человек.

– У вас точно информатор кривой! – презрительно фыркнул Пол, потому что он убрал тринадцать.

– Говорят, перед тем как браться за дело, ты дважды-трижды все проверяешь. Убеждаешься, что оружие в полном порядке, наводишь справки об объектах – заранее осматриваешь их жилище, выясняешь распорядок дня, следишь, чтобы они его соблюдали, узнаешь, когда они одни, когда звонят по телефону, когда едят.

– Еще ты умный, – добавил сенатор. – Я не ошибся. Для этого дела нам нужен умник.

– Умник?

– Мы были у тебя на квартире, – ответил Маниелли. – Книг у тебя, Пол, целое море. Ты даже состоишь в клубе «Книга месяца».

– У меня не все книги умные. Некоторые – точно нет.

– Но это все равно книги, – заметил Эйвери. – Уверен, многие твои коллеги не любят читать.

– Или не умеют, – сострил Маниелли и засмеялся над собственной шуткой.

Пол глянул на старика в мятом костюме:

– Кто вы?

– Не волнуйся… – начал Гордон.

– Я его спросил!

– Эй, дружище, тут игра по нашим правилам, – проворчал сенатор.

Но толстый старик махнул рукой и ответил Полу:

– Комиксы читаешь? Про маленькую сиротку Энни, девочку без зрачков?

– Да, конечно.

– Тогда считай меня Папашей Уорбуксом.

– То есть?

Вместо ответа, старик повернулся к сенатору:

– Давайте дальше. Мне он нравится.

– Самое главное, ты не убиваешь невинных, – сказал Полу тощий политик.

– По словам Джимми Коглина, ты однажды заявил, что убиваешь только других убийц, – продолжал Гордон. – Как же ты выразился? Ты «исправляешь ошибки Господни»?

– Ошибки Господни, – повторил сенатор, улыбаясь одними губами.

– Так кто мой объект?

Гордон взглянул на сенатора, и тот сменил тему:

– У тебя остались родственники в Германии?

– Близких нет. Моя семья давно сюда перебралась.

– Что тебе известно о нацистах?

– Германией правит Адольф Гитлер, и это никому особо не нравится. Пару лет назад на Мэдисон-сквер-гарден собрали большой митинг против него. Помню, с транспортом творился ужас. Я пропустил первые три раунда боя в Бронксе. Разозлился страшно.

– Пол, ты в курсе, что Гитлер готовится развязать новую
Страница 4 из 26

войну? – медленно спросил сенатор.

Шуман насторожился.

– Наши информаторы поставляют нам сведения с тридцать третьего года, когда Гитлер пришел к власти. Год назад наш берлинский агент заполучил черновик письма, написанный генералом Беком из нацистского командования.

Гордон протянул Полу листок с машинописным текстом на немецком. Автор письма призывал к поступательному перевооружению немецких войск для защиты и расширения «жилой зоны», как Пол перевел для себя словосочетание. За несколько лет страну следовало подготовить к новой войне.

Пол нахмурился и отложил листок:

– И они впрямь делают это?

– Год назад Гитлер объявил массовый призыв и с тех пор натаскивает армию даже совершеннее, чем рекомендуется в письме. Четыре года назад немецкие войска захватили Рейнланд, демилитаризованную зону на границе с Францией.

– Да, я читал об этом.

– Они строят подводные лодки на Гельголанде и берут под контроль канал Кайзера Вильгельма, чтобы перебросить военный флот с Северного моря на Балтийское. Управляющего финансами в Германии теперь называют иначе: министр военной экономики. А гражданская война в Испании? Гитлер отправляет людей и технику якобы в помощь Франко, а на деле использует испанскую войну для подготовки своих солдат.

– Я вам нужен… Вам нужен киллер, чтобы убрать Гитлера?

– Нет, боже, нет! – ответил сенатор. – Гитлер просто сумасброд, у него не все дома. Хочет перевооружить страну, но не представляет, как это делается.

– А ваш фигурант представляет?

– Еще как! – заверил сенатор. – Зовут его Рейнхард Эрнст. В войну он был полковником, сейчас на гражданской службе. Должность у него – не выговоришь! – уполномоченный по внутренней безопасности. Только это ерунда. Эрнст – истинный мозг перевооружения. Он участвует во всем: контролирует экономику вместе с Шахтом[6 - Ялмар Шахт – один из главных организаторов военной экономики нацистской Германии, президент Рейхсбанка, рейхсминистр экономики.], армию с Бломбергом[7 - Вернер фон Бломберг – генерал-фельдмаршал, министр имперской обороны Германии в 1933–1938 гг.], флот с Редером[8 - Эрих Редер – немецкий гросс-адмирал, главнокомандующий кригсмарине (1935–1943).], авиацию с Герингом, вооружение с Круппом[9 - Густав Крупп фон Болен – немецкий промышленник и финансовый магнат.].

– А тот мирный договор? Как его, Версальский? Я думал, у них не может быть армии.

– Большой не может. Равно как и большого военного флота, – объяснил сенатор. – Однако, если верить нашим информаторам, солдаты и военные моряки появляются по всей Германии, как вино на свадьбе в Кане Галилейской.

– Почему же Антанта их не остановит? Мы же победили в войне.

– В Европе никто палец о палец не ударит. В марте прошлого года французы могли полностью остановить Гитлера в Рейнланде. Но не стали. А англичане? Только и умеют ругать собак, нагадивших на ковер.

– А что сделали мы? – спросил Пол.

В мимолетном взгляде Гордона мелькнуло уважение. Сенатор пожал плечами:

– Нам, американцам, нужен лишь мир. Балом правят изоляционисты, а они не желают вмешиваться в европейскую политику. Мужчины хотят работу, матери – чтобы их сыновья больше не гибли на полях Фландрии.

– А президент – чтобы его переизбрали в ноябре, – продолжил Пол, чувствуя, как Франклин Делано Рузвельт взирает на него с портрета над каминной полкой.

Повисла неловкая тишина. Гордон засмеялся, сенатор остался невозмутим.

Пол затушил сигарету.

– Ну, теперь я все понял. Если меня поймают, связи с вами немцы не увидят. Или с ним. – Шуман кивнул в сторону Рузвельта. – Черт подери, я же просто сумасброд гражданский, а не солдат, как эти детки, – взглянул он на молодых лейтенантов.

Эйвери улыбнулся, Маниелли тоже, но совершенно другой улыбкой.

– Да, Пол, ты все понял верно, – подтвердил сенатор.

– Я и по-немецки говорю.

– По нашим данным, довольно бегло.

Гордясь страной своих предков, дед и отец Пола заставляли детей учить немецкий и общались на нем дома. Полу вспомнились нелепые ситуации, когда родители ссорились и мать кричала на отца по-гэльски, а он на нее – по-немецки. Старшеклассником Пол работал у деда в типографии – набирал и корректировал немецкие тексты.

– Каков план? Я не говорю, что согласен, а просто любопытно. Так каков план?

– В Германию отплывает корабль с нашими олимпийцами, их семьями и с журналистами. Отправление послезавтра. Ты поедешь с ними.

– С олимпийцами?

– Мы решили, что это оптимальный вариант. Берлин заполонят иностранцы. Суматоха поднимется такая, что у армии и полиции будет забот полон рот.

– Официально на Олимпиаде тебе работать не придется, – заверил Эйвери. – Игры начинаются первого августа, Олимпийскому комитету известно, что ты журналист.

– Спортивный журналист, – уточнил Гордон. – Это твое прикрытие. Тебе нужно валять дурака и не привлекать к себе внимания. На пару дней поселишься в Олимпийской деревне, потом осторожно выберешься в город. В отель нельзя: нацисты отслеживают гостей, фиксируют паспортные данные. Для тебя забронируют номер в частном пансионе.

Пол – воробей стреляный. Разумеется, у него появились вопросы.

– Я буду там под своим именем?

– Да, останешься собой. Но мы оформим тебе и запасной паспорт – с твоей фотографией, но на чужое имя. Паспорт подданного другой страны.

– Ты похож на русского: высокий, крепкий, – отметил сенатор. – Решено, что будешь русским.

– Я не говорю по-русски.

– Там никто не говорит. Кроме того, запасной паспорт тебе вряд ли понадобится. Он на самый крайний случай, чтобы выехать из Германии.

– Или на случай гибели, чтобы никто не разобрал, кто я и откуда, – добавил Пол.

Неуверенность сенатора и взгляд, украдкой брошенный на Гордона, доказывали, что Шуман попал в точку.

– А на кого я якобы работаю? – не унимался Пол. – Все газеты пришлют в Берлин стрингеров. Они мигом поймут, что я не журналист.

– Об этом мы подумали. Ты внештатник: пишешь статьи, а по возвращении домой предлагаешь их спортивным газетенкам.

– Кто помогает вам в Берлине? – спросил Пол.

– Давай пока без имен, – отозвался Гордон.

– Не надо мне имен. Вы доверяете ему? Если да, то почему?

– Он живет там уже пару лет и снабжает нас ценными сведениями, – ответил сенатор. – В войну он служил под моим началом. Я лично с ним знаком.

– Под каким он там прикрытием?

– Бизнесмен, участник финансового рынка и так далее. Предприниматель.

– Он и оружие тебе предоставит, и необходимую информацию об объекте, – сказал Гордон.

– У меня нет действующего паспорта. В смысле, на мое имя нет.

– Мы в курсе, Пол. Паспорт тебе оформим.

– А мои стволы можете вернуть?

– Нет, – категорично возразил Гордон. – Таков наш общий план, дружище. Наверное, не стоит предупреждать, что если ты надеешься сесть на товарняк и залечь на дно в каком-нибудь западном Гувервилле…[10 - Гувервилль – поселок безработных, небольшое поселение из палаток и лачуг. Гувервилли появились в США в начале 1930-х гг.]

Разумеется, Пол на это надеялся, но тут нахмурился и покачал головой.

– Эти парни не отстанут от тебя ни на шаг до самых доков Гамбурга. На случай если у тебя возникнет желание улизнуть из Берлина, наш помощник за тобой присмотрит. Если исчезнешь, помощник
Страница 5 из 26

позвонит нам, мы позвоним нацистам и сообщим, что по Берлину разгуливает беглый американский киллер. Имя твое сообщим, фотографию покажем. – Гордон выдержал взгляд Пола. – Если думаешь, что мы ловко тебя выследили, значит ты не знаешь нацистов. По нашим данным, они не тратят времени на суд и смертные приговоры. Ситуация ясна?

– Предельно.

– Отлично. – Коммандер глянул на Эйвери. – Объясни ему, что случится, когда дело будет сделано.

– В Голландии тебя будут ждать самолет и пилоты. Под Берлином есть старый аэродром. Когда закончишь, мы отправим тебя оттуда на самолете.

– На самолете? – переспросил Пол заинтригованно.

Полеты его завораживали. Девятилетним он сломал руку – в первый из бесчисленного множества раз, – когда собрал планер и слетел на нем с крыши двухэтажной дедовой типографии, рухнув на грязную мостовую.

– Именно, Пол, – ответил Гордон.

– Тебе ведь нравятся самолеты? – предположил Эйвери. – В квартире у тебя столько журналов по авиации. И книги. И фотографии самолетов. И модели. Ты сам их собирал?

Пол смутился, потом разозлился из-за того, что чужие нашли его игрушки.

– Ты пилот? – спросил сенатор.

– На самолетах я прежде не летал, – ответил Пол и покачал головой: план казался полным безумием. – Я даже не знаю…

Воцарилась тишина. Нарушил ее толстяк в мятом костюме:

– В войну я был полковником. Так же как Рейнхард Эрнст. Я сражался в Аргонском лесу. Так же как ты.

Пол кивнул.

– Общее число знаешь? – спросил его толстяк.

– Число чего? – не понял Шуман.

– Убитых.

Пол вспомнил море трупов. Американцы, французы, немцы. Раненым было еще хуже. Они рыдали, стонали, звали маму с папой. Забыть такое невозможно. В принципе.

– Американские экспедиционные войска потеряли более двадцати пяти тысяч человек, – с трепетом проговорил толстяк. – Почти сто тысяч ранили. Погибла половина моих подчиненных. За месяц мы потеснили врага на семь миль. Эти цифры не дают мне покоя. Половина моих ребят и семь миль. При этом Мёз-Аргон считается одной из самых успешных операций Антанты… Не хочу, чтобы подобное повторилось.

– Кто вы? – снова спросил Пол, глядя на толстяка.

Сенатор встрепенулся и начал говорить, но толстяк перебил его:

– Я Сайрус Клейборн.

Вот оно что. Господи… Старик – глава «Континентал телефон энд телеграф», самый настоящий миллионер, даже сейчас, в тени Великой депрессии.

– Недаром я назвался Папашей Уорбуксом. Для, скажем так, проектов лучше не брать деньги из государственной кормушки. Я слишком стар, чтобы воевать за свою страну, но я помогаю как могу. Что, парень, любопытство удовлетворено?

– Удовлетворено.

– Отлично. – Клейборн окинул Пола взглядом. – Тогда еще одно. Тебе ведь объяснили, каково вознаграждение? Сумму назвали?

Пол кивнул и услышал:

– Я ее удваиваю.

У Шумана аж лицо вспыхнуло. Десять тысяч долларов? Он представить такого не мог.

Гордон медленно повернулся к сенатору. Пол догадался, что последнее предложение сценарием не предусматривалось.

– А вы наличными заплатите? Не чеком, а наличными?

Почему-то сенатор с Клейборном расхохотались.

– Разумеется, – заверил толстяк. – Любой каприз.

Сенатор придвинул к себе телефон и постучал по трубке:

– Ну так что, сынок? Мы звоним Дьюи или как?

Тишину прервало чирканье спички – Гордон закурил сигарету.

– Подумай, Пол. Мы даем тебе шанс стереть прошлое. Шанс начать с чистого листа. Многим ли киллерам он выпадает?

II. Город слухов

24 июля 1936 года, пятница

Глава 3

Наконец-то можно заняться тем, ради чего он здесь!

В шесть утра пароход «Манхэттен», в зловонном коридоре третьего класса которого он, Альберт, сейчас стоял, входил в порт Гамбурга. Из Нью-Йорка они отправились десять дней назад.

Компания «Юнайтед Стейтс лайнс» считала «Манхэттен» своим флагманом: он стал для нее первым исключительно пассажирским кораблем. Огромный, длиной с два футбольных поля, на этом рейсе он был битком набит пассажирами. Как правило, в трансатлантический рейс отправляется сотен шесть пассажиров и сотен пять членов экипажа. На «Манхэттене» же каюты трех классов заняли почти четыреста олимпийцев с тренерами и менеджерами и еще восемьсот пятьдесят пассажиров, в основном члены их семей, друзья и представители Олимпийского комитета США.

Большое число пассажиров, необычные требования спортсменов и журналистов внесли суматоху в жизнь исполнительного, вежливого экипажа и особенно мучили его, лысого толстяка по имени Альберт Хайнслер. Ему, носильщику, день-деньской давали жару, но еще жарче было от истинной роли, которую он тайком от всех играл на «Манхэттене». Хайнслер считал себя агентом, ведь именно так в нацистской разведке называют своих надежных служащих.

На деле этот замкнутый тридцатичетырехлетний холостяк лишь состоял в Германо-американском союзе, разношерстной профашистской организации, порой объединяющейся с Христианским фронтом в выступлениях против евреев, коммунистов и негров. Ненависти к США Хайнслер не испытывал, но не мог забыть бедной юности, ведь из-за антинемецких настроений в Первую мировую войну его семья обнищала. «Ганс, Ганс, Гансишка!» – без конца дразнили Альберта и избивали то в подворотне, то на школьном дворе.

Нет, Хайнслер не чувствовал ненависти к своей родине, зато восхищался Адольфом Гитлером. Ради этого святого человека он был готов на любые жертвы – сесть в тюрьму, погибнуть, если понадобится.

Хайнслер захлебнулся от радости, когда командир джерсийского отряда союза отметил его успешную работу счетоводом на пассажирских лайнерах и устроил на «Манхэттен». Командир-коричневорубашечник встретился с Хайнслером на променаде в Атлантик-Сити и объяснил: вообще-то, нацисты очень гостеприимны, но сейчас опасаются диверсий, которые могут устроить злоумышленники при таком наплыве иностранцев. Хайнслера назначали секретным представителем нацистов на корабле. На сей раз бухучетом он заниматься не станет. Чтобы беспрепятственно передвигаться по «Манхэттену», он будет носильщиком.

Вот настоящее дело его жизни! Хайнслер тотчас уволился из конторы дипломированного присяжного бухгалтера на нижнем Бродвее и несколько дней до отплытия «Манхэттена» готовился к исполнению миссии с обычной для себя одержимостью. Он сутки напролет штудировал план судна, примерял роль носильщика, повторял немецкий и учил международную азбуку Морзе.

Корабль отплыл, и Хайнслер превратился в идеального агента – держался особняком, смотрел, слушал. Пока «Манхэттен» пересекал океан, Хайнслер не мог общаться с Германией: сигнал его портативной радиостанции оказался слишком слаб. На борту, конечно же, имелся мощный беспроводной коротко- и длинноволновой передатчик, но воспользоваться им без корабельного радиста было невозможно, а послания агента никому видеть и слышать не следовало.

Хайнслер глянул в иллюминатор на серую полоску немецкого берега. Пожалуй, «Манхэттен» достаточно близко, чтобы отправить сообщение. В своей крошечной каюте носильщик достал из-под койки переносной аппарат «Аллоччио Баччини» и двинулся с ним к трапу, чтобы подняться на самую верхнюю палубу, откуда слабый сигнал долетит до берега.

Шагая по узкому коридору, Хайнслер в очередной раз
Страница 6 из 26

продумывал послание. Как ни досадно, имя и организацию называть не стоит. Гитлер втайне восхищался действиями Германо-американского союза, но чересчур ярый антисемитизм коалиции вынудил фюрера прилюдно от нее отречься. Стоит упомянуть принадлежность к союзу – и сообщение останется без внимания.

А это сообщение не должно было остаться без внимания ни в коем случае!

Оберштурмфюреру СС Гамбурга. Я убежденный национал-социалист. Подслушал, что в ближайшие несколько дней человек с русскими корнями планирует устроить крупную диверсию в Берлине. Имя диверсанта я пока не уловил, но постараюсь выяснить и доложить о результатах.

На спаррингах Пол Шуман чувствовал себя живым.

Ощущение непередаваемое. Танцуешь в удобных мягких борцовках, мышцы разогреты, кожа прохладная от пота и одновременно горячая от крови, внутренний мотор не знает промедлений. Боль тоже. Пол считал, что в боли можно услышать многое. Наверное, в этом и состоит цель спарринга.

Еще больше Пол любил спарринг потому, что в нем, как и в самом боксе, успех или поражение зависит лишь от широких исцарапанных плеч, проворных ног, сильных рук и ума. В боксе нет товарищей по команде – только ты и соперник. Если побеждает соперник, значит он лучше. Коротко и ясно. Если побеждаешь ты, заслуга только твоя. Ты прыгал через скакалку, ты отказался от курева и выпивки, ты бесконечными часами думал, как взломать оборону противника и в чем его слабость. Везение возможно на «Эббетс-филд»[11 - «Эббетс-филд» – бейсбольный стадион в Бруклине.] и на «Янки-стэдиум»[12 - «Янки-стэдиум» – бейсбольный стадион в Южном Бронксе.], а на ринге оно роли не играет.

Сейчас Пол танцевал на ринге, устроенном на верхней палубе «Манхэттена», превращенной в плавучий спортзал. Накануне вечером боксер-олимпиец увидел, как Шуман работает с грушей, и предложил поспарринговать утром перед прибытием в Гамбург. Пол тотчас согласился.

Пол увернулся от нескольких джебов слева, попал фирменным ударом справа, заставив соперника удивленно прищуриться. Вот он пропустил сильный удар в живот, но тут же снова встал в стойку. Сначала тело не очень слушалось: Пол давненько не спарринговал, хотя заранее попросил молодого умницу Джоэла Козлова, спортивного врача, плывшего на «Манхэттене», осмотреть его и получил добро на поединок с боксером, годившимся ему в сыновья.

– Впрочем, я бы ограничился парой-тройкой раундов, – с улыбкой заметил доктор. – У молодых силы хоть отбавляй.

Святая правда, только Пол не возражал. Чем сложнее тренировка, тем лучше, ведь спарринг, как и бой с тенью, и прыжки через скакалку, которыми на корабле он занимался ежедневно, готовили его к берлинскому заданию.

Пол спарринговал два-три раза в неделю и даже в сорок один пользовался спросом как спарринг-партнер, ведь его считали живым учебником по технике бокса. Спарринговал он везде – в спортзалах Бруклина, на открытых рингах Кони-Айленда и даже на серьезных турнирах. Деймон Раньон, вместе с легендарным промоутером Майком Джекобсом и несколькими журналистами, основал «Клуб двадцатого столетия» и вытаскивал Пола тренироваться прямо на нью-йоркский ипподром. Шуман спарринговал и в своем зале у вестсайдских доков. Да, Эйвери, место не из шикарных, но грязную, вонючую дыру Пол считал святилищем. Негр Бедняга Уильямс, живший в подсобке, убирался в его клубе, следил, чтобы не кончались лед, пиво и полотенца.

Молодой боксер задумал обманный маневр, но Пол мигом разгадал его, поставил блок и атаковал ударом в грудь. Следующую блокировку он пропустил, и кожаная перчатка сильно задела его челюсть. Шуман отскочил, не дав противнику нанести завершающий удар, и они снова закружили по рингу.

По ходу поединка Пол отметил, что парень быстр, силен, но не может оторваться от него – захлестывает жажда победы. Нет, она необходима, но еще важнее бесстрастно наблюдать за соперником и предугадывать его маневры. Хорошему боксеру самообладание нужно как воздух.

Хорошему киллеру тоже.

Пол мысленно сравнивал это качество с касанием льда.

Пару лет назад Пол сидел в баре Харнахана на Сорок восьмой улице, прикрывая ладонью подбитый глаз. Биво Уэйн не мог попасть в живот под страхом смерти, а вот брови рассекать умел. Едва Шуман прижал к лицу кусок дешевого бифштекса, в бар вошел здоровенный негр, разносчик льда. Большинство разносчиков пользуются щипцами или перетаскивают ледяные глыбы на спине. Этот парень держал лед голыми руками, без перчаток. На глазах у Пола он подошел к стойке и положил лед в ведро.

– Эй, отколешь мне кусок? – попросил Пол.

Негр глянул на лиловый синячище под глазом у Пола и расхохотался. Вытащил из чехла нож для колки льда и отсек кусочек. Пол завернул его в салфетку и приложил к лицу. Негру он дал десятицентовик, и тот сказал спасибо.

– Слушай, как же ты носишь лед? – спросил Пол. – Неужели не больно?

– Смотри! – Негр показал ему ладони.

Кожа на них была сплошным рубцом – глаже и белее пергамента, на котором в дедовой типографии печатали изысканные приглашения.

– Лед обжигает не хуже огня, аж шрамы остаются – пояснил негр. – Я прикасался к нему столько раз, что больше ничего не чувствую.

Касание льда…

Фраза накрепко засела у Пола в памяти. Он понял, что, выполняя заказы, каждый раз касался льда. Вероятно, лед есть внутри у каждого. Человек либо касается его, либо нет.

Сейчас в невероятном спортзале за тысячу миль от дома Пол растворялся в хореографии спарринга и ощущал то же самое онемение. Перчатка ударялась то о перчатку, то о кожу. Обливаясь потом в утренней прохладе, соперники искали слабости друг друга и подмечали сильные стороны. То попадали в цель, то промахивались, но не теряли бдительности.

На ринге везение роли не играет.

Альберт Хайнслер устроился у трубы на верхней палубе «Манхэттена», подсоединил батарею к рации, вытащил черно-коричневый телеграфный ключ и установил на устройство. Немного беспокоило, что радиотелеграф у него итальянский, а Муссолини пренебрежительно отзывался о фюрере. Хотя это лишь сантименты, а то, что у «Аллоччио Баччини» лучшие рации в мире, – непреложный факт.

Пока лампочки разогревались, Хайнслер опробовал ключ: точка-тире, точка-тире. Еще до поездки он, с присущей ему одержимостью, тренировался часами. Перед самым отплытием Хайнслер засекал время – сейчас радиограмму нужной длины он передавал менее чем за две минуты.

Глядя на приближающийся берег, Хайнслер вдохнул полной грудью. Как хорошо здесь, на верхней палубе! Он не мучился тошнотой, запершей в каютах сотни пассажиров и отдельных членов экипажа, но тюремную обстановку нижних палуб ненавидел. Прежде Хайнслер занимал более уважаемую должность корабельного счетовода и жил в большой каюте на верхней палубе. Хотя разве это важно? Честь служить эрзац-родине перевешивала любые неудобства.

Наконец на лицевой панели радиотелеграфа загорелся свет. Хайнслер нагнулся, подкрутил две ручки, положил палец на маленький бакелитовый ключ и начал набирать сообщение, по ходу переводя его на немецкий.

Точка-точка-тире-точка… точка-точка-тире… точка-тире-точка… точка-точка-точка… тире-точка-точка-точка… точка… точка-тире-точка…

«F?r Ober…»

Продолжить не получилось.

Хайнслер охнул: его схватили за
Страница 7 из 26

шиворот и оттолкнули от рации. Он потерял равновесие и, вскрикнув, упал на дубовый настил палубы.

– Не трогай меня!

Он хотел подняться, но мрачный крепыш в боксерской форме пригрозил кулачищем и покачал головой:

– Не двигаться!

«Ганс, Ганс, Гансишка!»

Доля секунды – боксер выдрал провода из рации и схватил ее.

– Вниз, живо! – велел он, рывком подняв незадачливого агента на ноги.

– Что ты затеял?

– Иди к черту! – огрызнулся лысеющий толстяк, хотя дрожащий голос не вязался с дерзкими словами.

Шуман приволок его к себе в каюту. Рация, батарея и содержимое карманов незваного гостя валялись на койке. Пол повторил вопрос, оживив его устрашающим рыком:

– А ну говори…

В дверь постучали. Пол пригрозил толстяку кулаком и открыл. В каюту ворвался Уинс Маниелли.

– Я получил твое сообщение. Какого черта?.. – Маниелли осекся, увидев пленного.

Пол протянул ему бумажник:

– Это Альберт Хайнслер, Германо-американский союз.

– Господи, только не бунд!

– Вот с чем он забавлялся. – Пол показал на рацию.

– Он шпионил за нами?

– Не знаю. Зато он точно собирался что-то передать.

– Как ты его вычислил?

– Считай, что интуитивно.

Пол лукавил. В определенной степени он доверял Гордону и его ребятам, но не знал, аккуратны ли они. Вдруг в Нью-Йорке они сорили наводками, вдруг слишком распространялись о корабле, о Малоуне и других объектах, о самом Поле? Шуман боялся не нацистов, а, скорее, что его старые враги из Бруклина или из Джерси разведают, что он на «Манхэттене», и решил приготовиться. Едва корабль покинул Нью-Йорк, Пол раскошелился и вручил старшему помощнику капитана сто долларов, попросив выяснить, нет ли среди членов экипажа новеньких, чрезмерно любопытных и нелюдимых. О подозрительных пассажирах Пол тоже попросил сообщать.

Сотня – отличный гонорар за подработку детективом, но за весь рейс Шуман не услышал ничего, вплоть до сегодняшнего утра, когда старший помощник капитана прервал его тренировку с олимпийцем. Он сообщил, что члены экипажа поговаривают о носильщике Хайнслере. Мол, он везде шныряет, ни с кем не общается, а самое странное – по поводу и без повода несет околесицу о Гитлере и нацистах.

Встревоженный Пол бросился искать Хайнслера и обнаружил его на верхней палубе склонившимся над рацией.

– Он успел что-нибудь отправить? – спросил Маниелли.

– Сегодня утром – нет. Я поднимался по трапу следом за ним и видел, как он готовит рацию. Передал несколько букв, не больше. Но вдруг он всю неделю отправлял радиограммы?

Маниелли взглянул на радиотелеграф:

– Только не с такой рацией. У нее сигнал больше нескольких миль не пролетит… Что ему известно?

– У него спроси, – посоветовал Пол.

– Эй, приятель, что ты затеял?

Толстяк молчал.

– Выкладывай! – велел Пол, нависнув над ним.

Хайнслер криво улыбнулся и посмотрел на Маниелли:

– Я слышал ваши разговоры и знаю, что вы задумали. Но они вас остановят.

– Кто тебя подослал сюда? Бунд?

– Никто меня не подсылал!

Хайнслер презрительно усмехнулся и, перестав ежиться от страха, отчеканил:

– Я служу новой Германии и люблю фюрера. Я готов на все ради него и ради его партии. Подобные вам…

– Заткнись, – оборвал его Маниелли. – Какой именно разговор ты подслушал?

Хайнслер ответил самодовольной ухмылкой и уставился в иллюминатор.

– Он подслушал вас с Эйвери? – спросил Пол. – О чем вы говорили?

Лейтенант потупился:

– Даже не знаю… Ну, пару раз план обсудили. Так, в общем. Подробностей не помню.

– Так вы не в каюте разговаривали? На палубе, где рядом мог оказаться любой? Ну как же так?! – не выдержал Пол.

– Я не думал, что нас станут подслушивать, – оправдывался лейтенант.

Сорят наводками…

– Что будешь с ним делать?

– Посоветуюсь с Эйвери. На «Манхэттене» есть карцер. Пока ничего не придумали, посадим туда.

– В Гамбурге можно будет отвести его в консульство.

– Можно, наверное. Только… – Маниелли беспокойно осекся. – Чем это пахнет?

Встревожился и Пол: воздух в каюте неожиданно стал горько-сладким.

– Нет!

Глаза у Хайнслера закатились, в уголках рта появилась белая пена. Он упал на подушку и забился в конвульсиях.

В каюте запахло миндалем.

– Цианид! – вскрикнул Маниелли, бросился к иллюминатору и открыл его пошире.

Пол взял наволочку, осторожно вытер Хайнслеру губы, попробовал нащупать во рту капсулу, но вытащил лишь осколки. Капсула раскололась. Пол принес стакан воды, чтобы промыть толстяку рот, но тот уже умер.

– Он наложил на себя руки! – пролепетал Маниелли, таращась на тело. – Здесь и сейчас… Он наложил на себя руки!

«Ухнул наш шанс что-нибудь выяснить», – с досадой подумал Пол.

Молодой лейтенант потрясенно смотрел на труп:

– Вот так беда! Господи, господи…

– Расскажи об этом Эйвери.

Но Маниелли словно парализовало.

Пол крепко взял его за руку:

– Уинс… расскажи Эйвери. Ты меня слышишь?

– Что? Ах, Эндрю… Я сообщу ему, да.

Стоит привязать Хайнслеру к поясу несколько гантель из спортзала, и он утонет в море, но иллюминаторы на «Манхэттене» лишь восемь дюймов шириной. Коридоры уже наполнялись пассажирами, готовыми к высадке на берег, – с корабля труп не вынести. Придется подождать. Шуман накрыл тело Хайнслера одеялом, повернув его голову так, словно тот спал, затем тщательно сполоснул руки в маленькой раковине, чтобы смыть следы яда.

Десять минут спустя в дверь постучали, и Пол снова впустил Маниелли.

– Эндрю пытается связаться с Гордоном, – сказал Уинс. – В Вашингтоне полночь, но он разыщет.

Лейтенант смотрел на труп как завороженный, потом спросил Пола:

– Ты вещи собрал? Готов к высадке?

– Переодеться надо, – ответил Шуман, глядя на свои боксерские шорты и майку.

– Тогда переодевайся и иди наверх. Эндрю говорит, нельзя, мол, чтобы ситуация выглядела мерзко: ты исчезаешь вместе с этим парнем, а потом начальство не может его найти. Через полчаса встречаемся на палубе у левого борта.

В последний раз взглянув на Хайнслера, Пол взял чемодан, бритвенные принадлежности и отправился в душевую. Там он вымылся, побрился, надел белую рубашку и серые фланелевые брюки, а коричневую шляпу стетсон оставил в чемодане: у троих или четверых пассажиров их трилби и канотье уже улетели за борт.

Десять минут спустя, озаренный слабым утренним светом, Шуман шагал по дубовому настилу палубы. Опершись на леер, закурил «Честерфилд».

Пол задумался о толстяке, только что наложившем на себя руки. Не понимал он самоубийц. Наверное, ключ к разгадке давали глаза носильщика. Горящие глаза фанатика. Хайнслер напомнил ему героев недавно прочитанной книги. Какой же именно? Ах да, про прихожан, которым морочил голову проповедник в «Элмере Гентри», популярном романе Синклера Льюиса.

«Я люблю фюрера. Я готов на все ради него и ради его партии».

Лишать себя жизни при таких обстоятельствах – чистое безумие. Но сильнее пугало то, что случившееся говорило о серой полоске берега, которую сейчас обозревал Шуман. Сколько там одержимых такой страстью? Бандиты, подобные Голландцу Шульцу и Багси Сигелу, опасны, но их можно понять. А поступок Хайнслера, его горящий взгляд, всепоглощающая преданность – аномалия. Таких объектов у Пола прежде не было.

Размышление прервали: к Полу направлялся молодой
Страница 8 из 26

негр в форменном синем джемпере олимпийской сборной США и в шортах, выставляющих напоказ сильные ноги.

– Как ваши дела, сэр? – спросил негр, когда они обменялись приветственными кивками.

– Хорошо, – ответил Пол. – А ваши?

– Обожаю утренний воздух. Здесь он куда чище, чем в Кливленде или Нью-Йорке.

Оба стали смотреть на воду.

– Сегодня я видел, как вы спаррингуете. Вы профессионал?

– Старик вроде меня профессионал? Нет, я просто тренируюсь.

– Я Джесси.

– Сэр, я знаю, кто вы! Пуля из штата Огайо.

Они пожали друг другу руки, Пол назвал свое имя. Вопреки случившемуся в каюте, губы у него растягивались в улыбке.

– Я смотрел репортажи о прошлогоднем турнире Западной конференции. Ну, о том, в Энн-Арборе. Вы побили три мировых рекорда и поравнялись еще с одним. Я раз десять тот репортаж пересматривал. Да вам, наверное, надоело от всех об этом слушать…

– Не надоело, сэр, нисколько! – возразил Джесси Оуэнс. – Удивляюсь тому, что люди так внимательно следят за моей карьерой. Просто ведь прыгаю и бегаю… Почему-то я почти не видел вас, Пол, во время рейса.

– Нет, я тут был, – уклончиво ответил Пол.

Неужели Оуэнс знает о гибели Хайнслера? Он слышал разговоры? Углядел, как Пол схватил толстяка у трубы на верхней палубе? Нет, знал бы – волновался бы сильнее. У олимпийца другое на уме…

Шуман кивнул на нижнюю палубу:

– Такого большого спортзала я в жизни не видывал. Вам он нравится?

– Хорошо, что есть шанс тренироваться, но дорожка не должна двигаться и уж точно не должна качаться вверх-вниз, как было пару дней назад. Скорее бы на земляную или на гаревую.

– Так я спарринговал с боксером сборной?

– Да. Он славный парень. Я как-то с ним разговаривал.

– И боксирует хорошо, – добавил Пол без особого энтузиазма.

– Наверное, – отозвался легкоатлет.

Он прекрасно понимал, что боксеры отнюдь не сильнейшая часть сборной США, но критиковать товарища по команде не желал. Пол слышал, что Оуэнс очень дружелюбен, – накануне вечером Джесси стал вторым по популярности олимпийцем на борту «Манхэттена», уступив лишь бегуну-стайеру Гленну Каннингэму.

– Я угостил бы вас сигаретой…

– Спасибо, только не меня! – засмеялся Оуэнс.

– Устал предлагать тут покурить или из фляги моей хлебнуть. Вы, ребята, слишком здоровые.

Оуэнс снова засмеялся, потом взглянул на море:

– Пол, у меня есть вопрос. Вы тут официально?

– Официально?

– Ну, от Олимпийского комитета? Или вы чей-то телохранитель?

– Я? С чего вы так решили?

– Просто вы… на солдата похожи. Еще я видел вас на спарринге. Драться вы умеете.

– Я был на войне. Наверное, это вы заметили.

– Возможно, – отозвался Оуэнс, но тут же добавил: – Хотя с тех пор двадцать лет прошло. Еще вы с двумя парнями разговаривали. Они из военно-морских сил. Мы слышали их беседы с членами экипажа.

«Господи, опять наводками сорят…»

– С ними я здесь познакомился, – сказал Пол. – А с вами, ребята, я плыву за компанию… Я журналист, пишу статьи о спорте, точнее о боксе в Берлине, на Олимпиаде.

– Ясно… – кивнул Оуэнс и на минуту задумался. – Раз вы журналист, то, может, что-то знаете… Я хотел спросить, не слышали ли вы что-нибудь о тех двоих?

Оуэнс показал на бегунов, которые тренировались в паре: бегали по палубе и передавали друг другу эстафетную палочку. Казалось, они быстрее молнии.

– Кто это? – спросил Пол.

– Сэм Столлер и Марти Гликман. Хорошие бегуны, одни из лучших в команде. Но поговаривают, что они могут не выступить. Вы ничего об этом не слышали?

– Нет, не слышал. Они не прошли квалификацию? Травму получили?

– Нет, дело в том, что они евреи.

Пол покачал головой. Вспомнилась полемика о неприятии Гитлером евреев, протесты и разговоры о переносе Олимпиады. Некоторым хотелось даже, чтобы американская команда ее бойкотировала. Деймон Раньон кипел от злости. С какой стати, мол, Олимпийскому комитету США отстранять спортсменов только потому, что они евреи?

– Досадно получится… Справедливостью тут и не пахнет!

– Нет, сэр, не пахнет. Вот я и подумал: вдруг вы что-то слышали.

– Увы, дружище, я ничего не знаю.

К ним присоединился еще один негр, представившийся Ральфом Меткалфом. Шуман знал и его: на Олимпиаде тридцать второго года в Лос-Анджелесе Меткалф завоевал несколько медалей.

Оуэнс заметил, что с верхней палубы на них смотрит Маниелли. Лейтенант кивнул и направился к трапу.

– Сюда идет ваш приятель, – сказал олимпиец. – Тот, с которым вы познакомились на «Манхэттене».

Судя по хитрой ухмылке, он не слишком поверил словам Пола. Уставившись на приближающуюся полоску берега, Оуэнс добавил:

– Мы почти в Германии. Вот уж не думал, что буду так путешествовать. Порой жизнь удивляет не на шутку.

– Да уж, – согласился Пол, и спортсмены попрощались с ним.

Подошел Маниелли, встал рядом и, отвернувшись от ветра, скрутил папиросу.

– Это был Оуэнс?

Пол вытащил пачку «Честерфилда», закурил, прикрыв сигарету ладонью, и протянул спички лейтенанту.

– Ага, отличный парень, – ответил Шуман, а про себя подумал: «Только чересчур смекалистый».

– Господи, как он бегает! О чем вы говорили?

– Так, ни о чем, – отозвался Пол и шепотом спросил: – Как там наш толстый приятель?

– Им занимается Эйвери, – неопределенно ответил Маниелли. – Он в радиорубке, скоро выйдет к нам.

Низко над морем пролетел самолет. Шуман и Маниелли следили за ним, не говоря ни слова.

Молодой лейтенант до сих пор переживал из-за Хайнслера. Пол тоже переживал, но иначе: тех, с кем он вот-вот схлестнется, происшествие выставляло в другом, пугающем свете. Маниелли же нервничал, потому что самоубийство случилось у него на глазах. Подобное он увидел впервые, это сомнений не вызывало.

Все молокососы шумят и хорохорятся, у всех сильные руки и огромные кулачищи, но Пол делил их на две группы: одни любят драться, другие – нет. Уинс Маниелли относился ко второй группе. Он был просто хорошим парнем из района. Молодой лейтенант охотно ронял словечки вроде «киллер» и «убрать», показывая, что знает их, но от Пола он был так же далек, как хорошая девочка Марион, флиртовавшая с плохими парнями.

Впрочем, как однажды выразился криминальный туз Лаки Лучано, «флиртовать – это не трахаться».

Маниелли ждал от Пола каких-то слов о самоубийце Хайнслере. Мол, он заслужил смерть или давно свихнулся. Людей тянет говорить о погибших: они сами виноваты, или хотели умереть, или произошло неизбежное. Но смерти чужды порядок и логика, и киллеру сказать было нечего. Шуман и Маниелли стояли молча, и вскоре к ним подошел Эндрю Эйвери с толстой папкой и потрепанным кожаным портфелем. Эйвери огляделся по сторонам: в пределах слышимости не было никого.

– Несите стул.

Пол разыскал белый деревянный шезлонг, нести который куда проще было бы двумя руками, но он сделал это одной. Маниелли аж глаза вытаращил, когда Шуман вернулся с тяжелым шезлонгом и поставил его на палубу, даже не запыхавшись.

– Вот радиограмма, – зашептал лейтенант. – Коммандер велит не беспокоиться об этом Хайнслере. «Аллоччио Баччини» – маломощная рация ближнего действия, используется в поле, в авиации. Даже если сообщение дошло, его вряд ли приняли к сведению: в Германии стыдятся бунда. Впрочем, Гордон сказал, что решать тебе: хочешь выйти из игры –
Страница 9 из 26

пожалуйста.

– Но карту с амнистией не предлагает?

– Не предлагает, – ответил Эйвери.

– Чем дальше, тем интереснее игра, – невесело рассмеялся киллер.

– Так ты с нами?

– Да, с вами, – сказал Шуман и кивнул на нижнюю палубу. – Куда труп денем?

– Его заберут моряки из консульства в Гамбурге. Они поднимутся на борт, после того как все сойдут на берег. – Эйвери подался вперед и зашептал: – Далее, Пол, план такой: корабль причаливает, ты высаживаешься, мы с Уинсом занимаемся Хайнслером. Потом едем в Амстердам. Ты остаешься с командой. В Гамбурге олимпийцев ждет небольшой прием, потом их поездом перевезут в Берлин. Вечером спортсменам устроят еще один прием, а ты отправишься прямиком в Олимпийскую деревню и затаишься. Завтра утром автобусом приедешь в Тиргартен, это центральный парк Берлина.

Эйвери протянул Полу портфель:

– На, возьмешь с собой.

– Что это?

– Часть твоей легенды. Пресс-карта, бумага, карандаши. Информация об Олимпиаде и о городе. Путеводитель по Олимпийской деревне. Статьи, газетные вырезки, спортивная статистика. Стандартный набор журналиста. Сейчас его изучать не обязательно.

Однако Пол открыл портфель и несколько минут внимательно просматривал содержимое. Эйвери клялся, что пресс-карта подлинная, и в остальном «наборе» ничего подозрительного Пол не обнаружил.

– Никому не доверяешь? – спросил Маниелли.

«Здорово было бы разок врезать молокососу, да посильнее», – подумал Пол и защелкнул портфель.

– А где второй мой паспорт, советский?

– Наш человек даст его тебе на месте, – ответил Эйвери. – У него есть специалист по европейским документам. Завтра не забудь взять портфель: по нему он тебя и узнает.

Эйвери развернул цветную карту Берлина и прочертил маршрут пальцем:

– Выходишь здесь, направляешься вот сюда, к кафе под названием «Бирхаус».

Пол буквально ел карту глазами.

– Возьмешь ее с собой, запоминать все не обязательно.

Шуман покачал головой, а Эйвери продолжил:

– Карта показывает и где ты был, и куда направляешься. Развернешь ее на улице, и все, ты в центре внимания. Если потеряешься, лучше спрашивай дорогу у прохожих. Так лишь один человек узнает, что ты приезжий, а не полгорода.

Эйвери поднял бровь, но подначить Пола не сумел даже Маниелли.

– Возле кафе есть проулок – Дрезденский, – сказал Эндрю.

– У проулка есть название?

– В Германии у проулков есть названия. По крайней мере, у отдельных. Этот проулок – короткий путь. Куда – не важно. В полдень сверни в него и остановись, будто заблудился. К тебе подойдет наш человек. Тот, о котором рассказывал сенатор. Его зовут Реджинальд Морган. Реджи.

– Опиши его.

– Невысокий, темноволосый, с усами. Он заведет с тобой разговор. На немецком. Ты спросишь: «На каком трамвае лучше доехать до Александерплац?» Он ответит: «На сто тридцать восьмом» – потом сделает паузу и поправит себя: «Нет, на двести пятьдесят четвертом удобнее». Ты поймешь, что это он, ведь таких трамвайных маршрутов в Берлине нет.

– Кажется, тебе смешно, – заметил Маниелли.

– Разговор из детектива «Сотрудник агентства „Континенталь“» Дэшила Хэммета.

– Это не шуточки!

Пол не шутил и не считал пароль смешным. Но вся эта интрига беспокоила, и он понимал, по какой причине. Придется целиком положиться на других людей, а Пол Шуман это ненавидел.

– Ясно. Александерплац, трамваи номер сто тридцать восемь и двести пятьдесят четыре. А если пришедший напутает с трамваями? Это не ваш человек?

– Сейчас объясню. Если заподозришь неладное, не бей его, не устраивай сцен. Просто улыбнись и спокойно направляйся по этому адресу. – Эйвери протянул листок с названием улицы и номером дома.

Шуман запомнил адрес, вернул листок молодому лейтенанту, получил от него ключ и спрятал в карман.

– К югу от Бранденбургских ворот, – сказал Эйвери, – есть старый дворец. Там планировали поместить наше новое посольство, но лет пять назад случился сильный пожар. Дворец до сих пор реставрируют, дипломаты не въехали, поэтому англичане, французы и немцы поблизости не шныряют. Но пару комнат мы периодически используем. В кладовой у кухни есть рация. Ты свяжешься с нами, мы – с коммандером Гордоном, он вместе с сенатором решит, что делать дальше. Если все пройдет гладко, Морган о тебе позаботится. Он отвезет тебя в пансион, даст оружие и информацию о человеке… которого тебе нужно навестить.

«У нас говорят „убрать“».

– И запомни, – с явным удовольствием начал Маниелли, – если не явишься в Дрезденский проулок завтра или улизнешь от Моргана позднее, он позвонит нам, а мы позаботимся, чтобы местная полиция обрушилась на тебя, как тонна кирпичей.

Шуман не отреагировал: пусть мальчишка хорохорится. Он чувствовал: Маниелли стыдится своей реакции на самоубийство Хайнслера, вот и спешит натянуть поводок. Вообще-то, сбегать Пол не собирался. Бык Гордон попал в точку: второго такого шанса ему не представится, не говоря о куче денег, позволяющей использовать шанс по максимуму.

Пол и молодые лейтенанты замолчали: о чем еще говорить? Ароматный сырой воздух наполняли шелест ветра, шипение волн, бархатный скрежет двигателей «Манхэттена» – как ни странно, какофония умиротворяла, вопреки самоубийству Хайнслера и сложному заданию, которое предстояло выполнить.

Молодые лейтенанты спустились вниз. Пол встал и снова закурил. Огромный «Манхэттен» входил в гамбургский порт, а мысли Шумана сосредоточились на полковнике Рейнхарде Эрнсте. Для Пола Шумана он был важен не как источник опасности для мира в Европе и жизни невинных людей, просто на таких, как он, киллеры не охотятся.

Через несколько часов после того, как «Манхэттен» встал в док, а олимпийцы с сопровождающими высадились, молодой американский моряк прошел паспортный контроль и отправился гулять по улицам Гамбурга.

У рядовых матросов свободного времени немного – всего-навсего шесть часов, но молодой человек попал за границу впервые и желал получить максимум удовольствия.

Свежевыбритый розовощекий помощник кока полагал, что в городе отличные музеи, а может, и приличные церкви. Он захватил с собой «кодак» и собирался попросить местных снять его на фоне достопримечательностей для папы с мамой. Фразу «Bitte, das Foto?»[13 - Пожалуйста, сможете меня сфотографировать? (нем.)] он отрепетировал. В экзотическом порту наверняка найдутся пивные, таверны и кто знает какие еще развлечения.

Однако, прежде чем сблизиться с иностранной культурой, следовало выполнить поручение. Матрос беспокоился, что оно отнимет много драгоценного времени, но, как оказалось, напрасно. Нужного человека он увидел, едва покинув здание таможни.

Моряк подошел к мужчине средних лет в зеленой форме и черно-зеленой фуражке.

– Bitte… – начал он по-немецки.

– Ja, mein Herr?[14 - Да, господин? (нем.)]

Моряк прищурился и, запинаясь, спросил:

– Bitte, du bist ein Polizist…[15 - Пожалуйста, ты полицейский? (нем.)] или как это? Soldat?

Мужчина в форме засмеялся и ответил по-английски:

– Да-да, я полицейский, а раньше был солдатом. Чем я могу вам помочь?

Молодой моряк кивком показал на землю и объявил:

– Вот, на дороге валялось. – Он вручил полицейскому белый конверт. – Это слово означает «важно»? – Моряк показал на написанное: «Bedeutend». – Хотелось убедиться, что
Страница 10 из 26

письмо не пропадет.

Полицейский посмотрел на конверт и после небольшой паузы проговорил:

– Да-да. «Важно».

Помимо этого слова, на лицевой стороне конверта написали: «Оберштурмфюреру СС Гамбурга». Помощник кока понятия не имел, что это значит, а вот полицейский заметно разволновался.

– Где валялся конверт? – спросил он.

– Вон там, на тротуаре.

– Отлично, благодарю вас. – Не отрывая взгляда от запечатанного конверта, полицейский повернул его другой стороной. – Вы не видели, кто его обронил?

– Нет, конверт просто валялся на тротуаре, и я решил стать добрым самаритянином.

– Да-да, самаритянином.

– Ну, я побежал, – проговорил моряк. – Всего хорошего!

– Danke! – рассеянно поблагодарил полицейский.

Молодой моряк отправился к самым интересным достопримечательностям, на ходу гадая, что в конверте. Почему Аль Хайнслер, носильщик с «Манхэттена», накануне вечером попросил его вручить конверт гамбургскому полицейскому или солдату, после того как корабль встанет в док? На «Манхэттене» считали Хайнслера чудаковатым: свою каюту он держал в образцовой чистоте, одежду – отглаженной, ни с кем не дружил, а о Германии говорил со слезами на глазах.

– Хорошо, а что в конверте? – спросил тогда помощник кока.

– Один из пассажиров «Манхэттена» не вызывает доверия. Хочу сообщить о нем немцам. Я пытаюсь посылать радиограммы, но они порой не доходят. Хочу, чтобы власти получили мое послание.

– Что за подозрительный пассажир? Погоди! Знаю, толстяк в клетчатом костюме, разливавший напитки за капитанским столиком.

– Нет, другой.

– Почему не хочешь отдать письмо корабельной службе безопасности?

– Это касается только немцев.

– Ясно. А сам что не доставишь письмо?

Хайнслер сложил пухлые ладони, как для молитвы, – зрелище получилось премерзкое! – и покачал головой:

– Я даже не представляю, сколько дел у меня будет! А тебя, я слышал, на берег отпускают. Это послание очень важно для немцев.

– Ну ладно, хорошо.

– Еще один момент, – тихо добавил Хайнслер. – Лучше сказать, что письмо ты нашел. Иначе тебя могут забрать в участок и начать допрашивать. На это часы уйдут – ты потратишь всю свою увольнительную.

Такая сложность немного напугала молодого моряка. Хайнслер почувствовал это и быстро сориентировался:

– Вот тебе двадцатка.

«Святые небеса!» – подумал молодой моряк, а вслух сказал:

– Считай, ты только что оплатил нарочного.

Сейчас молодой помощник кока спешил обратно к причальной линии и рассеянно думал о том, куда подевался Хайнслер. Со вчерашнего вечера его не видно. Впрочем, мысли о носильщике испарились, едва на глаза попался великолепный вариант для знакомства с немецкой культурой. Клуб «Игривая киса» – манящее название очень кстати написали по-английски. Увы, клуб, как и все подобные заведения в порту, давно закрылся.

«Эх, и впрямь придется рассматривать церкви и музеи!» – с досадой подумал моряк.

Глава 4

Он проснулся от шороха рябчика, выпорхнувшего из куста крыжовника, что рос за окном спальни в почти загородном Шарлоттенбурге. Он проснулся от аромата магнолии.

Он проснулся от пресловутого берлинского ветра, который, по словам юношей и старых домохозяек, несет щелочную пыль, разжигающую плотские желания.

Волшебный воздух тому виной или возраст, но Рейнхард Эрнст невольно подумал о красавице-жене, брюнетке Гертруде, с которой жил уже двадцать восемь лет. Он повернулся к ней лицом, уставился на пустое углубление в перине и невольно улыбнулся. После шестнадцатичасового рабочего дня он падал с ног, но Гертруда вставала рано: так привыкла. Последнее время в постели они почти не разговаривали.

Из кухни на первом этаже донесся звон посуды. Часы показывали семь утра. Значит, сон длился чуть больше четырех часов.

Эрнст потянулся, высоко поднял раненую руку и помассировал ее, щупая треугольный металлический осколок у плеча. Как ни странно, шрапнель действовала успокаивающе. Он считал, что нужно жить в мире с прошлым, и ценил каждый символ, даже тот, что едва не лишил его руки и жизни.

Пятидесятишестилетний полковник вылез из постели и снял ночную сорочку. Фрида наверняка уже пришла, поэтому, натянув бежевые брюки галифе и отказавшись от рубашки, он перебрался в соседнюю комнату – в кабинет. Короткая стрижка, круглый череп, седина, складки вокруг рта, аккуратный нос с горбинкой, близко посаженные глаза, хищные и умные, – за эти черты на войне его звали Цезарем.

Летом Эрнст часто делал гимнастику с внуком Руди – они катали набивной мяч, поднимали булавы, выполняли упражнения на пресс и бег на месте. Но по средам и пятницам мальчик посещал летнюю школу, где занятия начинались рано, и деду, к его сожалению, приходилось заниматься одному.

Пятнадцатиминутную зарядку Эрнст начал с отжиманий и приседаний, но минут через семь его позвали:

– Дедушка!

Запыхавшийся полковник остановился и выглянул в коридор:

– Доброе утро, Руди!

– Смотри, что я нарисовал.

Семилетний мальчик, одетый в форму, поднял картинку. Без очков Эрнст не мог разобрать, что на ней, но Руди выручил:

– Это орел.

– Да, конечно, я вижу.

– Он летит сквозь грозу.

– Какого храброго орла ты нарисовал!

– Ты будешь завтракать?

– Да. Скажи бабушке, что я спущусь через десять минут. Ты уже съел яйцо?

– Да, – ответил мальчик.

– Отлично. Яйца тебе полезны.

– Завтра я нарисую ястреба! – пообещал худенький белокурый мальчик и побежал вниз по лестнице.

Эрнст вернулся к упражнениям, размышляя о десятках проблем, которыми следовало заняться сегодня. После зарядки он ополоснулся холодной водой. Пока вытирался, зазвонил телефон. В ту пору, какие бы важные вопросы ни решали в правительстве национал-социалисты, звонки в такую рань вызывали беспокойство.

– Рейни! – позвала Гертруда. – Тебя к телефону!

Эрнст натянул рубашку, решив не возиться с носками и обувью, спустился на первый этаж и взял у жены трубку.

– Алло? Эрнст слушает.

– Полковник!

Эрнст узнал голос одной из секретарш Гитлера.

– Фрейлейн Лауэр, доброе утро!

– И вам доброе утро! Меня просили передать, что фюрер срочно вызывает вас в рейхсканцелярию. Если у вас другие планы, их просят изменить.

– Пожалуйста, скажите канцлеру Гитлеру, что я уже выезжаю. Он у себя в кабинете?

– Да.

– Кто еще будет присутствовать?

Секретарша замялась, но ответила:

– Это все, что мне известно, полковник. Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер!

Эрнст отсоединился и уставился на телефон, не убирая руки с трубки.

– Дедушка, ты ботинки не надел!

Руди, до сих пор со своим рисунком, подошел сзади, посмотрел на босые дедовы ноги и засмеялся.

– Да, Руди. Мне нужно обуться. – Эрнст впился взглядом в телефон.

– Что такое, дедушка? Что случилось?

– Ничего, Руди.

– Мама говорит, у тебя завтрак остынет.

– Руди, а ты съел яйцо целиком?

– Да, дедушка.

– Молодец! Передай маме и бабушке, что я спущусь через минуту. Но пусть начинают без меня.

Эрнст поднялся по лестнице, чтобы побриться, чувствуя, что исчезли и желание, которое вызывала красавица-жена, и аппетит.

Сорок минут спустя Эрнст уже шагал по коридорам рейхсканцелярии в центре Берлина на пересечении Вильгельмштрассе и Фоссштрассе, старательно обходя рабочих-строителей. Здание канцелярии
Страница 11 из 26

было старым – отдельные его части возвели аж в восемнадцатом веке – и служило резиденцией немецких канцлеров, начиная с Бисмарка. Гитлер гневался из-за ветхости здания и, раз новую канцелярию никак не могли достроить, постоянно устраивал реставрацию.

Сейчас Эрнста не интересовали ни сооружение, ни архитектура. Мысли занимало одно: «Как меня накажут за ошибку? Насколько она серьезна?»

Он поднял руку, для проформы салютуя охраннику, который воодушевленно поприветствовал уполномоченного по внутренней безопасности. Носить такое звание тяжелее, чем истертый мокрый пиджак. Эрнст поспешил дальше, за внешней невозмутимостью пряча тревогу о совершенном преступлении.

В чем именно оно заключается?

Не всем поделился с фюрером – вот его вина.

Возможно, в других странах такое считают мелочью, а в Германии – преступлением, караемым смертной казнью. Но ведь всем не поделишься. Если подробно рассказать Гитлеру о своем замысле, он может прицепиться к какой-нибудь мелочи, тогда одно его слово – и пиши пропало. Не поможет и то, что думал ты не о личной выгоде, а исключительно о благе родины.

Но если умолчать… Ах, может получиться еще хуже. Параноик-фюрер решит, что за молчанием кроется злой умысел. Тогда всевидящее око внутрипартийной службы безопасности воззрится на тебя и твоих близких. Порой его взор смертоносен. Таинственный неотложный вызов на незапланированную встречу убеждал Рейнхарда Эрнста, что именно так получилось сегодня. Третий рейх воплощал порядок, систему и организованность, малейшее отклонение тревожило.

Эх, надо было немного рассказать фюреру о Вальдхаймском исследовании еще в марте прошлого года, когда замысел только зародился. Но тогда фюрер, министр обороны фон Бломберг и сам Эрнст занимались возвращением Рейнланда, да так плотно, что исследование потеряло важность: на кону стояла часть родины, украденная союзниками в Версале. К тому же, строго говоря, оно основывалось на научной работе, которую Гитлер счел бы подозрительной, если не провокационной. Эрнсту просто не хотелось поднимать этот вопрос.

Сейчас он поплатится за свою оплошность.

Полковник подошел к секретарше Гитлера, и его проводили к фюреру.

Эрнст пересек порог большой приемной и увидел Адольфа Гитлера, фюрера, канцлера и президента Третьего рейха, главнокомандующего вооруженными силами. В очередной раз Эрнст подумал: «Если харизма, энергия и осторожность – основные компоненты власти, то власти у Гитлера больше всех в мире».

Коричневая форма, на ногах начищенные сапоги – Гитлер склонился над столом и просматривал бумаги.

– Мой фюрер! – проговорил Эрнст, уважительно кивнул и щелкнул каблуками, как повелось во времена Второго рейха, закончившиеся восемнадцать лет назад с капитуляцией Германии и бегством кайзера Вильгельма в Голландию. Приветствия «Хайль Гитлер!» и «Зиг хайль!» требовались от рядовых граждан, а вот каблуками в высших эшелонах власти щелкали только никчемные подхалимы.

– Полковник! – Гитлер глянул на Эрнста.

Голубые глаза из-под набрякших век смотрели так, словно Гитлер думал о десятке вещей сразу. Настроение фюрера, как всегда, не угадаешь. Он нашел нужный документ и, направляясь в большой, но скромно обставленный кабинет, позвал:

– Прошу, присоединяйся к нам.

Эрнст повиновался. Ни один мускул не дрогнул на его каменном, как у настоящих солдат, лице, а сердце упало, когда он увидел присутствующих.

Дородный, потный Герман Геринг устроился на диване, скрипевшем под его весом. Якобы мучаясь от постоянной боли, круглолицый толстяк ежесекундно ерзал, усаживаясь поудобнее, – смотреть было неловко. В кабинете висел резкий запах его одеколона. Министр авиации кивнул Эрнсту, и тот ответил тем же.

В изящном кресле, скрестив ноги, как женщина, потягивал кофе косолапый скелет Пауль Йозеф Геббельс, рейхсминистр пропаганды. Эрнст не сомневался в его компетенции. Первые жизненно важные успехи партии в Берлине и Пруссии – заслуга Геббельса. Но Эрнст презирал этого человека, который с обожанием смотрел на фюрера, самодовольно потчевал его изобличающими сплетнями о влиятельных евреях и социалистах, а через минуту – именами немецких актеров и актрис из киностудии УФА. Эрнст поздоровался с ним и сел, вспоминая свежую шутку, передаваемую из уст в уста: «Опишите идеального арийца. Ну, он блондин, как Гитлер, строен, как Геринг, и высок, как Геббельс».

Гитлер протянул документ одутловатому Герингу. Тот прочитал его, кивнул и без лишних слов спрятал в дорогую кожаную папку. Фюрер сел и налил себе шоколада. Он поднял брови и повернулся к Геббельсу, веля продолжать начатый ранее разговор, и Эрнст понял: отвечать за участие в Вальдхаймском исследовании придется не сегодня.

– Как я говорил, мой фюрер, многим гостям Олимпиады понадобятся развлечения.

– У нас есть кафе и театры, есть музеи, парки, кинотеатры. Гости могут посмотреть наши фильмы Бабельсбергской киностудии, увидеть Джин Харлоу или Грету Гарбо. Или Чарльза Лоутона и Микки-Мауса.

Судя по раздраженному голосу, Гитлер отлично понимал, о каких развлечениях толкует Геббельс. Последовали мучительно долгие и жаркие споры о том, стоит ли выпускать на улицы легальных проституток – лицензированных «подконтрольных девушек». Гитлер пробовал возражать, но Геббельс заранее все продумал и спорил убедительно. В итоге Гитлер уступил с условием, что в столичном регионе будет не более семи тысяч девушек. Аналогично решили временно смягчить наказание по статье 175, карающей гомосексуалистов. Слухами обросли и предпочтения самого фюрера: ему приписывали и инцест, и мужеложство, и скотоложство, и копрофилию. Эрнст, впрочем, считал, что Гитлер совершенно безразличен к сексу – ему желанна лишь немецкая нация.

– Напоследок требования к внешнему виду, – продолжал Геббельс вкрадчиво. – Полагаю, можно позволить женщинам немного укоротить длину юбок.

Пока глава Третьего рейха и его адъютант спорили, на сколько юбочных сантиметров приблизить соотечественниц к миру моды, Эрнста снедала тревога. Ну почему пару месяцев назад он ни слова не сказал о Вальдхаймском исследовании? Почему не послал фюреру письмо, в котором упомянул бы о нем вскользь? В таких вопросах необходимо проявлять осторожность.

Споры продолжались. Наконец фюрер решительно объявил:

– Юбки разрешим укоротить на пять сантиметров, и все. Макияж запретим.

– Так точно, мой фюрер!

Немного помолчав, Гитлер уставился в угол кабинета, что случалось нередко, потом пронзил взглядом Эрнста:

– Полковник!

– Да, мой фюрер?

Гитлер поднялся, взял со стола листок и медленно вернулся к остальным. Геринг и Геббельс не сводили взгляда с Эрнста. Оба считали, что полковник имеет особое влияние на фюрера, но опасались, что благосклонность временная или, не дай бог, обманчивая и в любой момент можно оказаться в шкуре Эрнста, то есть в роли барсука на травлю, да и где взять спокойную невозмутимость полковника?

Фюрер вытер усы:

– Дело важное.

Эрнст выдержал взгляд Гитлера и спокойно ответил:

– Конечно, мой фюрер. Я очень постараюсь помочь.

– Оно касается нашей авиации.

Эрнст посмотрел на Геринга: на румяном лице играла фальшивая улыбка. В войну тот проявил себя отважным асом, хотя сам
Страница 12 из 26

барон фон Рихтгофен уволил его из эскадры за неоднократные обстрелы гражданского населения, а ныне Геринг стал рейхсминистром авиации и главнокомандующим военно-воздушными силами. Последнюю должность, среди десятка прочих, он занимал с особым удовольствием. О военно-воздушных силах Эрнст и Геринг чаще всего разговаривали и яростнее всего спорили.

Гитлер протянул листок Эрнсту:

– Ты читаешь по-английски?

– Немного.

– Это письмо от самого Чарльза Линдберга, – гордо сообщил Гитлер. – Он посетит Олимпиаду в качестве почетного гостя.

Неужели? Вот так новость! Геббельс и Геринг дружно улыбнулись и в знак одобрения застучали ладонями по столу. Эрнст взял письмо правой рукой, тыльную сторону которой, как и плечо, оцарапала шрапнель.

Линдберг… Эрнст внимательно следил за его трансатлантическим перелетом, но куда больше волновался из-за сообщений о гибели сына летчика. Эрнст знал, сколь ужасно терять ребенка. Взрыв порохового погреба на корабле, унесший жизнь Марка, стал душераздирающей трагедией, но сын Эрнста хоть успел покомандовать военным кораблем и увидеть Руди, своего сына. А вот гибель несовершеннолетнего от рук преступников – это просто чудовищно.

Эрнст быстро прочитал письмо и разобрал несколько искренних фраз, выражавших желание увидеть последние достижения немецкой авиации.

– Поэтому я и вызвал тебя, полковник, – продолжал фюрер. – Некоторые считают стратегически выгодным показать миру растущую мощь нашей авиации. Я и сам так думаю. Что скажешь о небольшом авиашоу в честь герра Линдберга, где мы продемонстрируем наш новый моноплан?

Полковник облегченно вздохнул: его вызвали не ради Вальдхаймского исследования. Но легче стало лишь на минуту, потом тревога снова расправила крылья. Эрнст еще раз обдумал вопрос и ожидаемый от него ответ. «Некоторых» в данном случае, очевидно, воплощал Герман Геринг.

– Моноплан, мой фюрер, да…

«Мессершмитт Ме-109», бесподобный истребитель-бомбардировщик, развивал скорость триста миль в час. Существовали в мире и другие истребители-монопланы, но «Ме-109» был быстрее всех да еще цельнометаллическим. Последнего долго добивался Эрнст, ведь это упрощало и массовое производство, и войсковой ремонт, и эксплуатацию. Для разрушительных бомбардировок, которыми Эрнст планировал предварять наземные наступательные операции Третьего рейха, потребуется большое число самолетов.

Полковник склонил голову набок, словно размышляя, хотя решение принял, едва услышав вопрос.

– Мой фюрер, я возражаю.

– Почему? – Гитлер сверкнул глазами, что предвещало вспышку гнева или, скорее, бесконечное разглагольствование о военной истории или политике. – Разве нам не позволено обороняться? Разве стыдно показать миру, что мы отвергаем ничтожную роль, которую пытаются отвести нам союзники?

«Аккуратнее, – велел себе Эрнст. – Действуй как хирург, удаляющий опухоль».

– Я думаю не о том предательском договоре! – ответил он голосом, полным презрения к Версальскому договору. – Я думаю о том, разумно ли показывать этот самолет иностранцам. Сведущие в авиации сразу поймут: эта модель уникальна, и заключат, что она запущена в массовое производство. Линдберг наверняка разберется. Если не ошибаюсь, «Дух Сент-Луиса» испытывали при его участии.

Пряча глаза от Эрнста, Геринг предсказуемо возразил:

– Пора показать врагу нашу мощь.

– Как вариант, на Олимпиаде можно показать опытный образец сто девятой модели, – медленно проговорил Эрнст. – Образцы преимущественно ручной сборки, без бортового вооружения, оснащенные двигателями «роллс-ройс». Так мы продемонстрируем гостям технологический прогресс нации, но введем их в заблуждение двигателями наших бывших врагов. Гости решат, что мы думать не думаем о наступлении.

– Рейнхард, в твоих словах что-то есть, – признал Гитлер. – Авиашоу устраивать не будем, покажем опытные образцы. Отлично, все решено. Полковник, спасибо, что приехал.

– Мой фюрер! – Эрнст поднялся, вне себя от облегчения.

Уже у двери он услышал голос Геринга:

– Чуть не забыл… Рейнхард, кажется, твои документы ошибочно направили ко мне.

Эрнст обернулся: круглое лицо рейхсминистра авиации расплылось в улыбке, но в глазах бурлил гнев. Геринг желал отомстить Эрнсту, победившему его в споре об истребителях.

– О чем же они? – Геринг прищурился. – Кажется, о Вальдхаймском исследовании. Да, точно.

«Боже всемогущий…»

Гитлер не слушал. Он развернул архитектурный чертеж и изучал его.

– Ошибочно направили? – переспросил Эрнст, понимая, что на деле документы стащили шпионы Геринга. – Спасибо, герр министр, сейчас же попрошу кого-нибудь их забрать, – беззаботно проговорил он. – Хорошего дня…

Разумеется, отвлекающий маневр не сработал.

– Тебе повезло, что документы попали ко мне, – продолжил Геринг. – Представь, что подумали бы люди, увидев еврейскую писанину, в которой упомянуто твое имя.

– В чем дело? – насторожился Гитлер.

Геринг, как всегда обливавшийся потом, вытер лицо и ответил:

– Дело в Вальдхаймском исследовании, заказанном полковником Эрнстом.

Гитлер покачал головой, но Геринг не унимался:

– Я думал, мой фюрер в курсе.

– Расскажите мне! – потребовал Гитлер.

– Я ничего не знаю, – ответил Геринг. – Я лишь получил – ошибочно, как уже объяснил, – несколько докладов, написанных еврейскими врачами-психиатрами. Один от того австрийца, Фрейда. Второй – от какого-то Вайсса. Других имен не припомню. Доктора-психоаналитики, – добавил Геринг, скривившись.

В иерархии ненависти на первом месте у Гитлера стояли евреи, на втором – коммунисты, на третьем – интеллектуалы. К психоаналитикам он относился с особым пренебрежением, ибо они отвергали расизм, основу национал-социалистической философии, проповедующий, что поведение человека определено расовой принадлежностью.

– Это правда, Рейнхард?

– В рамках занимаемой должности я читаю много литературы об агрессии и конфликтах, – невозмутимо ответил Эрнст. – В тех документах как раз об этом.

– Ты никогда со мной этим не делился, – заметил Гитлер и, инстинктивно чувствуя малейший намек на заговор, спросил: – Министр обороны фон Бломберг в курсе твоих дел?

– Нет. Докладывать пока не о чем. Как ясно из названия, это лишь исследование, проводимое совместно с Вальдхаймским военным училищем. Я хочу собрать информацию, и только. Возможно, ничего и не получится. – Стыдясь, что опускается до подобного, Эрнст добавил, надеясь, что глаза блестят угоднически, как у Геббельса: – Но возможно, результаты покажут нам, как сделать армию сильнее и эффективнее для достижения великих целей, которые вы наметили для нашей родины.

Возымело ли раболепство эффект, Эрнст не понял. Гитлер поднялся и зашагал по кабинету. Вот он подошел к подробной модели Олимпийского стадиона и долго на нее смотрел. Полковнику казалось, стук сердца отдается у него в зубах.

– Вызовите ко мне архитектора! Немедленно! – закричал Гитлер, обернувшись.

– Да, мой фюрер, – отозвалась помощница и поспешила в приемную.

Минуту спустя в кабинет вошел не Альберт Шпеер[16 - Альберт Шпеер – личный архитектор Гитлера, рейхсминистр вооружений и военной промышленности.], а Генрих Гиммлер в черной форме. Слабый
Страница 13 из 26

подбородок, хилое тело и круглые очки в черной оправе позволяли забыть, что это абсолютный правитель СС, гестапо и других подразделений немецкой полиции.

Гиммлер отдал свой фирменный неуклюжий салют и обратил на Гитлера обожающий взгляд серо-голубых глаз. Фюрер ответил своим стандартным приветствием – вяло махнул рукой через плечо.

Рейхсфюрер СС оглядел кабинет и решил, что может поделиться новостями.

Гитлер рассеянно показал на сервиз с кофе и шоколадом, но Гиммлер качнул головой. Обычно он весь был самообладание – заискивающие взгляды на фюрера не в счет, – но сегодня, как заметил Эрнст, нервничал.

– Я по вопросу безопасности, – доложил он. – Утром командующий СС Гамбурга получил письмо, датированное сегодняшним числом. В послании к нему обращаются не по имени, а по должности и говорится, что в следующие несколько дней русский устроит в Берлине диверсию. Якобы крупную диверсию.

– От кого письмо?

– Автор называет себя убежденным нацистом, а имя не раскрывает. Письмо нашли на улице, о его происхождении ничего не известно. – Гиммлер сверкнул ровными белоснежными зубами, поморщился, как ребенок, огорчивший отца, снял очки, протер стекла и снова надел. – Неизвестный отправитель обещал выяснить имя диверсанта и доложить результат. Больше он ничего не прислал. Конверт был обнаружен случайным прохожим, значит отправителя перехватили и не исключено, что убили. Вряд ли мы выясним подробности.

– На каком языке письмо? – спросил Гитлер. – На немецком?

– Да, мой фюрер.

– Диверсия… О какой диверсии речь?

– Мы не знаем.

– Ах, большевики с удовольствием сорвут нам Олимпиаду, – сказал Гитлер, и его лицо перекосилось от злости.

– Думаете, это не злая шутка? – предположил Геринг.

– Может, это и шутка, – ответил Гиммлер, – но через Гамбург сейчас проезжают десятки тысяч иностранцев. Вдруг кто-то услышал о заговоре, но вмешиваться не захотел, вот и написал анонимку? В Берлине я велю каждому удвоить бдительность, свяжусь с военным командованием, с другими министрами. Службам охраны правопорядка я уже приказал вплотную заняться этим сообщением.

– Сделайте все, что нужно. Абсолютно все! Наша Олимпиада пройдет без сучка без задоринки! – кричал Гитлер хриплым от гнева голосом, а через долю секунды необъяснимо успокоился, голубые глаза засияли.

Он долил себе в чашку горячего шоколада и положил на блюдце две сладкие галеты.

– Спасибо, все могут быть свободны. Я должен обсудить вопросы строительства. Где Шпеер? – спросил он стоявшую в дверях помощницу.

– Явится через минуту, мой фюрер!

Вместе с остальными Эрнст направился к выходу, чувствуя, как пульс успокаивается. В высших эшелонах власти, в узком кругу национал-социалистов подобное считалось нормой. Интрига, чреватая катастрофическими последствиями, распалась у порога кабинета. Касательно козней Геринга нужно…

– Полковник! – окликнул Гитлер.

Эрнст замер и обернулся.

Фюрер смотрел на макет стадиона, приглядываясь к недавно построенному железнодорожному вокзалу.

– Вы подготовите подробный отчет об этом своем Вальдхаймском исследовании. Я получу его в понедельник.

– Так точно, мой фюрер!

У двери Геринг протянул руку, предлагая Эрнсту выйти первым:

– Я позабочусь, Рейнхард, чтобы те документы перенаправили тебе. Искренне надеюсь, что вы с Гертрудой посетите мой олимпийский прием.

– Благодарю, герр министр. Мы обязательно придем.

Теплый, сырой вечер пятницы пах свежескошенной травой, свежевспаханной землей, свеженанесенной краской.

Пол Шуман в одиночестве гулял по Олимпийской деревне, в получасе езды на запад от Берлина.

Прибыл он недавно, из Гамбурга добрался не без проблем. Да, день выдался утомительный, хотя поводов бодриться хватало: он попал за границу, на свою историческую родину, готовился исполнить миссию. Шуман предъявил пресс-карту и проследовал в американскую часть деревни, там в десятках домов расселили по пятьдесят-шестьдесят человек. Оставив чемодан и портфель в комнатушке, где планировал прожить несколько дней, он вышел погулять по чистейшей территории. Разглядывал все вокруг и удивлялся – не привык к опрятным спортивным объектам. У него в клубе, например, не красили лет пять и вечно пахло потом, гнилой кожей и пивом, как тщательно ни скреб и ни мыл Бедняга Уильямс. А тут Шуман оказался в самой настоящей деревне – это было небольшое поселение, симпатичное и обособленное. Березовая роща обрамляла бессчетные акры с аккуратными невысокими домами, озером, дорожками для бега и прогулок, тренировочными полями и даже собственным мини-стадионом.

Согласно путеводителю, который положил ему в портфель Эндрю Эйвери, в деревне имелись таможня, склады, пресс-центр, почта, банк, заправка, магазин спортивных товаров, продовольственные магазины, сувенирные киоски и турбюро.

Сейчас спортсмены были на церемонии приветствия, куда Джесси Оуэнс, Ральф Меткалф и молодой боксер, с которым спарринговал Пол, приглашали и его. Однако Шуману, попавшему в среду своего объекта, следовало сидеть тихо, поэтому он извинился и отклонил приглашение, сославшись на утренние интервью, мол, нужно готовиться. Он перекусил в столовой – такого вкусного бифштекса в жизни не пробовал, – выпил кофе, выкурил «Честерфилд» и теперь заканчивал прогулку по деревне.

Пока, с учетом причины, по которой Пол прибыл в Германию, его беспокоило одно: «связные», они же немецкие солдаты, охраняющие общежития каждой команды. Американский жилой комплекс караулил молодой, сурового вида шатен в серой форме, на вид чудовищно неудобной в жару. Пол старался не попадаться ему на глаза. Реджинальд Морган, местный информатор, предупредил Эйвери, что Полу стоит держаться подальше от военных. В общежитие Шуман заходил только через черный ход и любым способом прятался от охранника.

Шагая по чистейшей дорожке, он увидел американского бегуна с молодой женщиной и ребенком: некоторые спортсмены приехали с семьями. Тотчас вспомнил, как на прошлой неделе, перед самым отплытием «Манхэттена», поговорил с братом.

Последние лет десять Пол отдалялся от брата, сестры и их семей: не хотелось нести в их жизнь насилие и опасность, которые отравляли его существование. Сестра жила в Чикаго, куда Пол наведывался редко, а вот Хэнка периодически встречал. Хэнк обосновался на Лонг-Айленде и владел типографией, доставшейся от деда. Он стал крепким семьянином, а о заработке брата знал одно: Пол якшается с крутыми парнями и преступниками.

О личном Пол не говорил тогда в Комнате ни с Быком Гордоном, ни с другими, но на деле принял берлинский заказ, чтобы вычистить досье и заработать денег, которые позволят воссоединиться с семьей, о чем он мечтал годами.

Стакан виски, еще стакан – Пол взял трубку и позвонил брату домой. После десяти минут болтовни о жаре, бейсболистах «Янкиз» и двух племянниках Пол набрался смелости и спросил, не нужен ли Хэнку партнер в «Типографии Шумана».

– Со старыми приятелями я порвал, – заверил Пол и добавил, что готов вложить в дело десять тысяч долларов. – Деньги чистые, стопроцентно чистые.

– Срань господня! – вырвалось у Хэнка, и братья засмеялись, вспомнив любимое ругательство отца. – Есть одна проблема, – серьезно
Страница 14 из 26

проговорил Хэнк.

Пол почувствовал, что старший брат, памятуя о его темных делишках, готов сказать «нет», но услышал другое:

– Понадобится новая вывеска. На старой не хватит места, чтобы написать «Типография братьев Шуман».

Лед растаял, и они принялись обсуждать план. Пол удивился, что Хэнк чуть ли не до слез растрогался этой попыткой наладить отношения. Семья для Хэнка стояла на первом месте, и он не понимал, почему целых десять лет Пол отдалялся от близких.

Высокой красотке Марион правильная жизнь тоже понравится. В плохую девчонку она только играла, и проницательный Шуман показывал ей неприглядную правду исключительно малыми порциями. Он познакомил ее с Деймоном Раньоном, угощал пивом в своем клубе, водил в бар в Адской кухне, где Оуни Мэдден[17 - Оуни Мэдден – один из самых влиятельных гангстеров Нью-Йорка. Вырос в Адской кухне.] очаровывал дам британским выговором и пистолетами с перламутровой рукоятью. Пол хорошо понимал: подобно многим «бунтаркам из колледжа», Марион устанет от лихой жизни, едва в нее погрузившись. Карьера танцовщицы тоже зачахнет, девушке захочется чего-то понадежнее. Роль супруги совладельца процветающей типографии подойдет идеально.

Хэнк пообещал поговорить со своим юристом и к возвращению Пола из «командировки» подготовить партнерское соглашение.

По дороге в общежитие Пол увидел трех мальчишек в шортах, коричневых рубашках, пилотках и черных галстуках. Десятки таких парней помогали здесь командам. Эти трое направлялись к высокому шесту, на котором развевался нацистский флаг. Пол видел этот флаг и в газетах, и в выпусках новостей, но всегда черно-белым. Сейчас, даже в сумерках, знамя казалось ярко-малиновым, как свежая кровь.

Один из мальчиков перехватил его взгляд и спросил по-немецки:

– Вы спортсмен? Вы не на церемонии приветствия, которую для вас устроили?

Пол решил не демонстрировать свои лингвистические способности даже членам гитлерюгенда, поэтому ответил по-английски:

– Извини, по-немецки я говорю плохо.

Паренек перешел на английский:

– Вы спортсмен?

– Нет, я журналист.

– Английский или американский?

– Американский.

– Ах, добро пожаловать в Берлин, герр журналист! – с сильным акцентом отчеканил паренек.

Его товарищ перехватил взгляд Пола и спросил:

– Вам нравится наш флаг? Он… производит впечатление? Наверное, так нужно сказать?

– Да, так.

Звездно-полосатое знамя казалось мягче, а это словно нокаутировало.

– У каждого элемента флага свое значение, и очень важное, – вмешался первый. – Вы об этом слышали?

– Нет, – покачал головой Пол, – расскажи мне, пожалуйста.

Мальчишка с радостью пустился в объяснения:

– Красный цвет обозначает социализм, белый, конечно же, национализм, ну а черный… черный изогнутый крест… Его называют свастикой…

Он вскинул брови, посмотрел на Пола, но продолжать не стал.

– Ну, объясняй до конца, – попросил Пол. – Что означает крест?

Паренек переглянулся со спутниками и удивленно улыбнулся ему:

– Вы наверняка знаете, – а приятелям сказал по-немецки: – Сейчас я спущу флаг.

Мальчик снова улыбнулся Полу и повторил:

– Вы наверняка знаете.

Сосредоточенно нахмурившись, он спустил флаг, а его приятели вытянули руки в салюте, который тут отдавали на каждом шагу.

Пол направился к общежитию, а мальчишки бодрыми неровными голосами затянули песню. Уходя все дальше от флагштока, Шуман слышал ее отрывки, плывшие по горячему летнему воздуху: «Знамена вверх! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды… Свободен путь для наших батальонов, свободен путь для штурмовых колонн… В последний раз сигнал сыграют сбора! Любой из нас к борьбе готов давно. Повсюду наши флаги будут реять скоро, неволе долго длиться не дано!»[18 - Песня Хорста Весселя, официальный марш СА, позднее официальный гимн Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Перевод Ю. Нестеренко.]

Оглянувшись, Пол увидел, как мальчишки с трепетом складывают флаг и уносят его прочь. Через черный ход он проскользнул в общежитие. У себя в комнате вымылся, почистил зубы и упал на кровать. Перед тем как уснуть, долго смотрел в потолок. Он думал о Хайнслере, который совершил самоубийство на пароходе, пожертвовав собой в глупом фанатическом порыве.

Он думал о Рейнхарде Эрнсте.

Уже засыпая, вспомнил о мальчишке в коричневой форме. О его таинственной улыбке. Снова и снова слышал его голос: «Вы наверняка знаете… Вы наверняка знаете…»

III. Шляпа Геринга

25 июля 1936 года, суббота

Глава 5

Улицы в Берлине безупречно чистые, люди вежливые. Многие кивали, когда Пол Шуман с потрепанным портфелем в руках шагал на север через Тиргартен на встречу с Реджи Морганом. Субботнее утро уступало свои права полудню.

В прекрасном парке были и густо растущие деревья, и аллеи, и озера, и цветники. В Центральном парке Нью-Йорка дыхание мегаполиса ощущалось постоянно, небоскребы виднелись отовсюду. В застроенном низкими домами Берлине многоэтажки попадались редко. Называли их ловцами облаков: это выражение Пол услышал в автобусе от женщины, говорящей с маленьким ребенком. Деревья с темными кронами, густая растительность – Пол брел по дорожке, совершенно не чувствуя, что находится в городе. Вспомнился густой лес близ Нью-Йорка, куда дед возил его на охоту каждое лето, пока слабое здоровье старика не поставило на поездках крест.

Пола захлестнуло волнение, впрочем хорошо знакомое: чувства обострялись в начале каждого дела, когда он осматривал контору или квартиру объекта, следил за ним, старался получше узнать. Сейчас по привычке он временами останавливался, оглядывался, словно невзначай, чтобы сориентироваться. Казалось, за ним никто не следит, но полной уверенности не было. Местами царил полумрак, в котором мог запросто скрываться лазутчик. Несколько оборванцев подозрительно смотрели на Пола, потом исчезали среди деревьев или в кустах. «Алкаши или бродяги», – подумал Пол, но решил не рисковать и периодически менял маршрут, дабы сбросить возможный хвост.

Шуман пересек мутную Шпрее, разыскал Шпенерштрассе и двинулся по ней на север от парка, с удивлением отмечая, какие разные на ней здания. Рядом с богатым домом мог стоять заброшенный и запущенный. Передний двор у одного из домов зарос бурыми сорняками, а ведь когда-то здесь явно жили в роскоши. Большинство окон разбиты – молодые хулиганы, как решил Пол, – и забрызганы желтой краской. Судя по объявлению, на субботу запланирована продажа мебели и домашней утвари.

«Небось с налогами проблемы, – подумал Пол. – Но что случилось с хозяевами? Куда они подевались? Настали трудные времена, – мелькнула догадка. – Обстоятельства изменились».

«Солнце садится и в хороший день, и в плохой».

Кафе Шуман нашел быстро и, особо не присматриваясь к вывеске, понял: это пивная. Он уже думал на немецком. Благодаря усилиям деда и отца, а также долгим часам набора немецких текстов в типографии перевод получался автоматически. Пол оглядел кафе: во дворике обедали полдюжины посетителей. Мужчины и женщины, в основном поодиночке, уткнулись в газеты и в тарелки с едой. Вроде бы ничего из ряда вон выходящего.

Пол свернул в Дрезденский проулок, о котором говорил Эйвери, – словно спустился в прохладное,
Страница 15 из 26

темное ущелье. До полудня оставалось несколько минут.

Мгновение спустя он услышал шаги – появился грузный мужчина в коричневом костюме с жилетом, во рту зубочистка.

– Добрый день! – бодро проговорил мужчина по-немецки, поглядывая на кожаный портфель.

Пол кивнул в ответ. Пришедший выглядел именно так, как описывал Эйвери, только чуть плотнее, чем ожидал Шуман.

– Удобный проулок, да? – продолжил незнакомец. – Я частенько по нему срезаю.

– Да, конечно. – Пол посмотрел на него. – Не подскажете, на каком трамвае лучше доехать до Александерплац?

– На трамвае? – нахмурился мужчина. – Отсюда?

Пол насторожился.

– Именно. До Александерплац.

– Зачем вам трамвай? На метро куда быстрее.

«Не тот, – подумал Пол. – Выбирайся отсюда. Немедленно. Только иди не спеша».

– Понял. Большое вам спасибо. Хорошего дня!

Но глаза, вероятно, выдали Пола. Рука мужчины скользнула вниз по бедру – Шуман хорошо знал этот жест и догадался: пистолет!

Черт подери пославших его сюда без кольта!

Сжав кулаки, Пол двинулся вперед, но мужчина, даром что толстяк, оказался на диво проворным – отскочил назад и ловко сорвал с пояса черный пистолет. Бежать прочь, других вариантов не было – Пол свернул за угол и помчался в короткое ответвление проулка.

Остановился он быстро: ответвление оказалось тупиком.

Сзади застучали шаги, в спину, как раз на уровне сердца, уткнулся пистолет.

– Ни с места! – велел толстяк на рокочущем немецком. – Брось портфель!

Пол бросил портфель на мостовую – дуло пистолета переместилось со спины на затылок, аккурат под внутреннюю ленту шляпы.

«Отец!» – беззвучно позвал Пол, но не Бога, а собственного родителя, покинувшего этот мир двенадцать лет назад. Он зажмурился.

Солнце садится…

Выстрел грянул, эхом разнесся по проулку и утонул в кирпиче. Съежившись, Пол почувствовал, как дуло плотнее прижимается к затылку. Секунду спустя пистолет с грохотом упал. Пол быстро шагнул в сторону и развернулся – тот, кто хотел его убить, оседал на камни. Широко раскрытые глаза стекленели. Пуля пробила толстяку висок, забрызгав кровью мостовую и кирпичные стены.

Подняв голову, Шуман увидел, что к нему приближается другой мужчина, в темно-сером фланелевом костюме. Инстинкт взял свое – Пол схватил пистолет убитого, автоматический парабеллум с выбрасывателем сверху, прицелился в грудь человеку в сером и присмотрелся. Да, этот тип тоже был в пивной: сидел во дворике и увлеченно читал газету, по крайней мере, так показалось Полу. Сейчас, вооруженный большим пистолетом, он целился – не в Шумана, а в толстяка на мостовой.

– Ни с места! – велел Пол по-немецки. – Бросай оружие!

Мужчина не бросил, но, убедившись, что толстяк мертв, спрятал пистолет в карман и внимательно оглядел Дрезденский проулок.

– Т-ш-ш! – прошипел он и склонил голову набок, прислушиваясь, потом медленно подошел к Полу и спросил: – Шуман?

Пол не ответил. Он держал мужчину под прицелом, а тот опустился на колени перед убитым.

– Часы, – проговорил незнакомец по-немецки с легким акцентом.

– Что?

– Хочу достать часы, только и всего.

Он вытащил карманные часы, открыл их и поднес к носу и рту толстяка. Стекло не запотело.

– Ты Шуман? – снова спросил мужчина, кивая на портфель, лежащий на мостовой. – Я Реджи Морган.

Этот тип тоже соответствовал описанию, которое дал Эйвери, – темные волосы, усы, – хотя был куда стройнее убитого.

Пол оглядел проулок. Никого.

Когда рядом труп, устраивать контрольный обмен репликами абсурдно, но Пол спросил-таки:

– На каком трамвае лучше доехать до Александерплац?

– На сто тридцать восьмом, – быстро ответил Морган. – Нет, на двести пятьдесят четвертом удобнее.

Шуман глянул на труп:

– А это еще кто?

– Сейчас выясним.

Морган склонился над убитым и начал шарить у него по карманам.

– Я посторожу, – пообещал Пол.

– Хорошо.

Шуман отошел в сторону, потом резко обернулся и приставил парабеллум к затылку Моргана:

– Ни с места!

Морган замер:

– В чем дело?

– Покажи мне паспорт! – велел Пол по-английски.

Книжечка подтвердила, что это Реджинальд Морган. Паспорт Пол вернул, а парабеллум оставил у затылка.

– Опиши мне сенатора. По-английски.

– Только со спуском осторожнее, прошу тебя! – взмолился Морган (судя по выговору, он рос в Новой Англии). – Сенатора тебе? Так, ему шестьдесят два года. Он седой, из-за скотча виден каждый сосуд на носу. Он тощий как жердь, хотя бифштекс с косточкой съедает целиком и в нью-йоркском «Дельмонико», и «У Эрни» в Детройте.

– Что он курит?

– В прошлом году, когда мы виделись, он не курил ничего. Из-за жены. Но грозился начать снова. До того курил доминиканские сигары, которые пахли, как горелые покрышки шины. Хватит, а? Не хочу умирать из-за старика, который не может расстаться с пагубной привычкой.

Пол убрал пистолет:

– Извини.

Морган вернулся к осмотру трупа, ничуть не смущенный проверкой, которую устроил Пол.

– Лучше работать с осторожным типом, который оскорбляет тебя, чем с беспечным, который не оскорбляет.

Он залез толстяку в карманы.

– Гостей нет?

Пол оглядел Дрезденский проулок и сказал:

– Пока никого.

– Вот и славно, – заметил Морган, с досадой рассматривая нечто. – Зато здесь, брат, проблема.

– Какая?

Морган показал что-то вроде удостоверения. На лицевой стороне красовался орел, ниже – свастика в кругу, выше – буквы СА.

– Что это значит?

– Это значит, дружище, что ты в Берлине меньше дня, а мы уже убили штурмовика.

Глава 6

– Кого? – не понял Пол.

– Члена Sturmabteilung. Штурмовиков. Коричневорубашечников. Они вроде партийной гвардии. Считай, гитлеровская банда. – Морган покачал головой. – Нам это ничего хорошего не сулит. Этот тип не в форме, значит он из коричневой элиты, из верхушки.

– Как он узнал обо мне?

– Не уверен, что он искал именно тебя. Он стоял в телефонной будке и приглядывался ко всем прохожим.

– Я его не видел, – отозвался Пол, злясь на себя за то, что не заметил слежку. Все здесь было не так, непонятно, на что обращать внимание, на что – нет.

– Едва ты свернул в проулок, он двинулся за тобой. По-моему, он просто решил проверить, что ты, чужак, делаешь в этом районе. Каждая группа контролирует определенный район. Вероятно, это его территория. – Морган нахмурился. – Вот только настороженность его непонятна. Почему высокопоставленный штурмовик следит за прохожими? Такое рядовым поручают. Может, их оповестили об опасности? – Морган снова взглянул на труп. – В любом случае у нас проблема. Когда полиция обнаружит его, они не успокоятся, пока не разыщут убийцу. Искать они умеют. В городе их десятки тысяч. Они как тараканы.

Шок от выстрела прошел, инстинкты восстанавливались. Из ответвления-тупика Пол вернулся в основную часть Дрезденского проулка. Она по-прежнему пустовала, в окнах свет не горел, двери не открывались. Пол жестом велел Моргану молчать, дошагал до начала проулка и глянул из-за угла на пивную. Немногочисленные посетители выстрела явно не слышали.

Пол доложил Моргану, что все тихо, и спросил:

– Где гильза?

– Какая еще гильза?

– Стреляная, от твоего пистолета.

Оба осматривали мостовую, пока Пол не заметил маленький желтый цилиндр. Он поднял его, вытер носовым платком, на случай если
Страница 16 из 26

остались отпечатки пальцев Моргана, и бросил в водосток. Гильза подребезжала и с плеском упала в воду.

– Мне говорили, что ты хорош, – кивнул Морган.

Хорош, а в Штатах попался полиции. И все из-за такой вот гильзочки.

Морган раскрыл старый перочинный нож и сказал:

– Срежем с его одежды все этикетки и знаки отличия. Потом уйдем отсюда, и побыстрее, пока они его не нашли.

– Кто такие «они»?

– В Германии это все, – невесело рассмеялся Морган.

– Штурмовики делают татуировки? Свастику, например, или буквы СА?

– Вполне вероятно.

– Тогда ищи татуировку, – сказал Пол. – На груди или на плече.

– А если найду? – хмуро спросил Морган. – Что с того?

Пол показал на нож.

– Ты шутишь? – не понял Морган.

Судя по выражению лица Шумана, он и не думал шутить.

– Я не смогу, – прошептал Морган.

– Тогда смогу я. Это необходимо. Нельзя, чтобы его опознали.

Опустившись на колени, Пол расстегнул пиджак и рубашку убитого. Он понимал слабость Моргана, только киллер – та же профессия. Либо отдаешь ей себя целиком, либо подыскиваешь новую. Крошечная татуировка порой определяет, жить тебе или погибнуть.

Впрочем, отметин не обнаружилось, кожу срезать не пришлось.

Крик.

Оба замерли. Морган оглядел проулок и взялся за пистолет. Пол тоже взял парабеллум убитого штурмовика.

Снова крик. Потом воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом транспорта. Секунду спустя Пол уловил жуткий вой сирен. Вой звучал все ближе и ближе.

– Уходи! – велел Морган. – Я сам с ним закончу. – Он задумался. – Встретимся через сорок пять минут. К северо-западу от Александерплац на Розенталерштрассе есть ресторан «Летний сад». Один мой информатор добыл сведения об Эрнсте. В ресторане мы с ним и встретимся. Возвращайся к пивной, там поймаешь такси. Трамваи и автобусы частенько проверяет полиция, поэтому лови такси или, если получится, ходи пешком. Смотри прямо перед собой, в глаза никому не заглядывай.

– «Летний сад», – повторил Шуман, поднял портфель, отряхнул от грязи и спрятал в него парабеллум. – Дальше давай говорить по-немецки. Меньше подозрений.

– Отличная мысль, – по-немецки отозвался Морган. – Ты говоришь хорошо, лучше, чем я думал. Только «г» смягчай, у берлинцев оно мягкое.

Снова крик. Вой сирен совсем близко.

– Шуман… если я не приду через час… Гордон говорил тебе о рации в посольском здании?..

Пол кивнул.

– Позвонишь Гордону и скажешь, что тебе нужны новые указания. – Морган невесело засмеялся. – Заодно сообщишь, что я погиб. Ну, иди! Смотри вперед как ни в чем не бывало. Что бы ни случилось, не беги.

– Не бежать? Почему?

– В этой стране слишком много людей побежит лишь потому, что бежишь ты. Ну, иди скорее!

Морган принялся работать перочинным ножом с ловкостью портного.

Грязный, помятый автомобиль притормозил у проулка, который охраняли трое шутцполицейских, шупо[19 - Шупо (сокр. Schupo от Schutzpolizei, нем.) – патрульная, охранная полиция.], в безукоризненной зеленой форме с оранжевыми пластинками по углам воротников и в черно-зеленых киверах.

Немолодой усатый мужчина в бежевой льняной тройке встал с пассажирского сиденья, и оно, освободившись от его внушительного веса, тотчас поднялось на несколько дюймов. Голову – волосы старательно зачесаны назад – он прикрыл панамой и вытряхнул тлеющий табак из пенковой трубки.

Мотор захрипел, кашлянул и, наконец, заглох. Инспектор Вилли Коль спрятал желтеющую трубку в карман и раздраженно посмотрел на машину. Командиры СС и следователи гестапо разъезжали на «БМВ» и «мерседесах», а инспекторам крипо, то есть уголовной полиции, даже старшим вроде Коля, полагались автомобили концерна «Ауто унион». Логотип концерна – четыре перекрещивающихся кольца, символизирующие материнские компании: «Ауди», «ДКВ», «Хорьх» и «Вандерер». Разумеется, Колю предоставили двухлетнюю «ДКВ», авто скромнейшей из четырех марок. Машина, нужно отдать ей должное, ездила на бензине, но чувствовалось, что изначально компания производила паровые двигатели.

Конрад Янссен, как и многие инспекторы-кандидаты, гладко брился и шляпу не носил. Он слез с водительского сиденья, застегнул двубортный пиджак из зеленого шелка, достал из багажника портфель и фотоаппарат «лейку».

Коль похлопал себя по карманам, проверяя, взял ли блокнот и конверты для вещдоков, и зашагал к полицейским.

– Хайль Гитлер, инспектор! – поприветствовал старший из троицы.

Прозвучало довольно фамильярно. Коль не узнал его и стал гадать, встречались ли они раньше. Шупо, городские патрульные, порой помогают инспекторам, но структурно не находятся в подчинении у крипо. Коль пересекался с ними лишь периодически. Он поднял в ответ руку наподобие партийного салюта, затем спросил:

– Где труп?

– Здесь, герр инспектор, в Дрезденском проулке.

Двое полицейских помладше стояли чуть ли не по стойке смирно. Не охрана, а сама осторожность! Шупо отлично ловит нарушителей правил дорожного движения и карманников, блестяще сдерживает толпу, когда Гитлер едет по широкому бульвару Унтер-ден-Линден, а вот сегодняшнее убийство требовало проницательности. Если убийца – вор, следовало бдительно караулить место преступления, а если это дело рук члена СА или СС, следовало поскорее исчезнуть и забыть увиденное.

– Расскажите, что вам известно, – потребовал Коль у старшего.

– Конечно, герр инспектор, только рассказывать почти нечего. В тиргартенский участок поступил звонок, и я сразу примчался сюда. Первым оказался.

– Кто звонил? – Спрашивая, Коль шагнул в проулок, обернулся и нетерпеливо махнул рукой: за мной, мол, скорее.

– Женщина. Не представилась. Сказала, что слышала здесь выстрел.

– Когда это было?

– Около полудня, герр инспектор.

– А когда вы сюда прибыли?

– Как только мой командир сообщил мне о звонке.

– Когда вы сюда прибыли? – повторил Коль.

– В двадцать минут первого. Или в половине первого.

Полицейский жестом показал на узкое ответвление проулка, заводящее в тупик.

На мостовой навзничь лежал тучный мужчина лет за сорок. Смерть, вне сомнений, наступила от выстрела в висок, погибший потерял много крови. Волосы взъерошены, карманы вывернуты… Убили его в этом самом месте: форма кровавых пятен исключала иные варианты.

– Поищите свидетелей, особенно в начале и в конце проулка, – велел инспектор молодым патрульным. – И в окрестных домах. – Он кивнул на два примыкающих кирпичных здания, но тут же отметил, что они без окон. – И в кафе, которое мы проезжали. «Бирхаус», так оно называется.

– Так точно, герр инспектор! – Полицейские резво сорвались с места.

– Убитого обыскали?

– Нет, – ответил старший и тотчас уточнил: – Разумеется, мы удостоверились, что он не еврей.

– Так, значит, обыскали?

– Я просто расстегнул ему брюки. Потом, как видите, снова застегнул.

«Интересно, придавший убийствам обрезанных меньшую важность в курсе, что порой по медицинским показаниям такую операцию делают и арийским младенцам?» – подумал Коль.

Инспектор порылся в карманах убитого, но удостоверения личности не обнаружил. Он вообще ничего не обнаружил. Любопытно.

– Вы ничего не забрали? Документы убитого видели? А личные вещи?

– Нет, герр инспектор.

Тяжело дыша, Коль опустился на колени, внимательно осмотрел труп и
Страница 17 из 26

выяснил, что ладони у убитого без мозолей. Заговорил он, обращаясь наполовину к себе, наполовину к Конраду Янссену:

– Руки мягкие, ногти и волосы аккуратно подстрижены, на коже следы талька… Вряд ли он занимался физическим трудом. Чернила на ладонях есть, но немного, значит он не типографский работник. Так пачкаются при письме – убитый вел корреспонденцию или заполнял гроссбухи. Он не журналист: следов грифеля на руках я не вижу…

Коль говорил уверенно: с тех пор как к власти пришли национал-социалисты, он расследовал дюжину убийств журналистов. Ни одно из них не велось как полагается, ни одно не было раскрыто.

– …человек свободной профессии, бизнесмен, госслужащий, правительственный…

– Герр инспектор, под ногтями тоже чисто.

Коль кивнул и ощупал ноги убитого.

– Занимался интеллектуальным трудом, однако мускулист. Посмотрите, как туфли сносил! От одного взгляда на них у меня самого ноги ноют! Думаю, прогулки он любил или походы.

– Пообедает рано – и гулять.

– Скорее всего. Вот зубочистка, возможно, что убитого.

Коль поднял ее и понюхал. Чесночный запах. Он наклонился к губам убитого и уловил тот же запах.

– Да, верно.

Он убрал зубочистку в коричневый конверт и запечатал его.

– Так его ограбили? – спросил Янссен.

– Не исключено, – медленно проговорил Коль. – Но мне так не кажется. Вор забрал у жертвы абсолютно все? Ни на шее, ни на ухе пороховых ожогов нет. Значит, стреляли с расстояния. Грабитель подошел бы ближе и оказался бы лицом к лицу с жертвой. Этому человеку стреляли в висок сзади. – Лизнув огрызок карандаша, Коль записал эти наблюдения в мятый блокнот. – Да-да, я в курсе, что иные грабители сидят в засаде, стреляют в жертву, потом грабят, но ведь большинство воров действуют иначе.

Члены СА, СС и гестапо тоже действуют иначе – стреляют в упор в переднюю часть мозга или в заднюю.

– Чем же убитый занимался в проулке? – задумчиво спросил инспектор-кандидат, разглядывая мостовую, словно ответ лежал среди булыжников.

– Янссен, этот вопрос нас пока не интересует. Дрезденским проулком пользуются многие: это быстрый и короткий путь со Шпенерштрассе к Кальвинштрассе. Может, убитый и замышлял нечто противозаконное, но об этом нам расскажут другие улики. Маршрут не в счет.

Коль снова осмотрел рану на голове, потом стену, значительная часть которой была забрызгана кровью.

– Ах! – радостно воскликнул инспектор.

Он нашел пулю на том самом месте, где кирпичная стена упиралась в булыжник. Пуля лишь слегка деформировалась, и Коль сразу ее узнал: девятимиллиметровая. Получается, стреляли из автоматического пистолета, который выбрасывает стреляные латунные гильзы.

– Пожалуйста, обыщите мостовую, буквально каждый сантиметр, – велел Коль старшему полицейскому. – Нужна латунная гильза.

– Есть, герр инспектор!

Коль достал из кармана жилета монокль и, прищурившись, осмотрел находку.

– Пуля в отличном состоянии. Это радует. Интересно, что в штаб-квартире, в «Алексе», удастся выжать из следов от полей нарезов и их граней? Они довольно четкие.

– Значит, у убийцы новый пистолет? – предположил Янссен и уточнил: – Или старый, но редко используется.

– Отлично, прямо с языка у меня сняли.

Коль спрятал пулю в другой коричневый конверт, запечатал и сделал запись в блокноте. Янссен снова оглядел труп.

– Раз его не ограбили, то зачем их вывернули? – спросил он. – Карманы.

– Я и не говорю, что его вообще не грабили. Я просто не уверен, что ограбление было основным мотивом… Вот как… Пожалуйста, расстегните ему пиджак.

Янссен повиновался.

– Видите нитки?

– Где?

– Вот здесь! – показал Коль.

– Да, герр инспектор.

– Бирку срезали. На других его вещах то же самое?

– Опознание, – кивнув, проговорил инспектор-кандидат. – Убийца не хотел, чтобы мы установили личность его жертвы.

– На обуви бирки есть?

Янссен разул убитого и проверил туфли.

– Нет, герр инспектор.

Коль рассмотрел их, потом ощупал пиджак убитого.

– Костюм сшит… из эрзац-ткани.

Инспектор едва не сказал «из гитлеровской», мол, материал искусственный, из древесных волокон. Многие шутили: порвешь костюм – полей и выставь под солнце, дыра мигом зарастет. Фюрер объявил, что сделает страну независимой от иностранного импорта. Эластик, маргарин, бензин, моторное масло, резина, ткань – все изготавливалось из заменителей, доступных в Германии. Вот только, как и везде, с заменителями возникла проблема – они сильно уступали по качеству, и люди пренебрежительно называли их гитлеровскими товарами. Прозвище это на людях употреблять не следовало: донесут, не ровен час.

Суть открытия заключалась в том, что убитый, вероятно, немец. У большинства иностранцев имелась валюта и, как следствие, высокая покупательная способность. По своей воле никто из них не приобретет дешевую одежду вроде этой.

Так зачем убийце препятствовать опознанию жертвы? Эрзац-ткань свидетельствовала, что ничего особенного он собой не представлял. С другой стороны, мало зарабатывали и высокие чиновники национал-социалистической партии. Те, кто получал неплохо, часто носили эрзац-одежду из верности фюреру. Неужели мотив убийства – партийная работа жертвы или его служба в правительстве?

– Интересно, – проговорил Коль, тяжело поднимаясь. – Киллер стреляет в жертву в людной части города. Он понимает, что выстрел могут услышать, но рискует быть застигнутым ради того, чтобы срезать бирки с одежды жертвы. Для меня это дополнительный повод выяснить, кто этот несчастный господин. Янссен, снимите у него отпечатки пальцев, а то когда еще коронер постарается.

– Есть, герр инспектор!

Янссен достал из портфеля принадлежности и взялся за дело.

Коль всмотрелся в булыжную мостовую.

– Я говорю «киллер» и «убийца», то есть в единственном числе, хотя их могла быть добрая дюжина. На мостовой я следов не вижу.

На открытом месте пыльный ветер Берлина запечатлел бы хореографию случившегося на земле, а тут закрытый проулок.

– Герр инспектор! – позвал старший полицейский. – Я обыскал проулок полностью, но гильзу не нашел.

Коля это известие встревожило, Янссен заметил, как он изменился в лице.

– Получается, убийца не только срезал бирки с одежды жертвы, но и гильзу разыскать потрудился, – проговорил инспектор.

– Итак, он профессионал.

– Янссен, когда строите дедуктивные выводы, не подменивайте достоверности собственными заключениями. В таких случаях вы подсознательно отсекаете другие варианты. Лучше предположите, что подозреваемый – человек аккуратный и педантичный. Может, он профессиональный преступник, может – нет. Может, блестящую вещицу утащили крысы или птицы. Может, школьник поднял ее и убежал, испугавшись мертвеца. Может, убийца – бедняк, который сдаст латунь на переработку.

– Да, герр инспектор, – закивал Янссен, словно запоминал слова Коля.

За недолгое время совместной работы инспектор узнал о Янссене две вещи: парень не умеет шутить, зато учится молниеносно. Второе качество стало находкой для нетерпеливого инспектора. Касательно первого, Колю хотелось, чтобы молодой напарник шутил почаще: для стража порядка юмор ценится на вес золота.

Янссен снял отпечатки пальцев, что удавалось ему мастерски.

– Теперь покройте
Страница 18 из 26

булыжник вокруг трупа дактилоскопическим порошком. Если обнаружатся отпечатки пальцев, сфотографируйте. Вдруг киллеру хватило ума срезать этикетки с одежды, а не касаться при этом земли он не догадался.

Добрых пять минут Янссен посыпал порошком булыжник вокруг трупа, потом объявил:

– Герр инспектор, кое-что есть. Посмотрите!

– Да, хорошие отпечатки. Сфотографируйте их.

Янссен сфотографировал следы, потом, отступив на шаг, сделал еще несколько снимков тела и места преступления. Инспектор медленно обошел труп, снова вытащил из кармана монокль и повесил себе на шею на зеленом шнуре, который сплела на Рождество дочка Ханна. Рассмотреть он решил булыжник у самого трупа.

– По-моему, тут чешуйки кожи. – Коль внимательно взглянул на них. – Сухие и старые. Коричневые. Для перчаток слишком жесткие. Скорее, от обуви или от ремня, от сумки или от портфеля, которые могли принадлежать как убийце, так и убитому.

Коль собрал чешуйки, высыпал в очередной коричневый конверт и запечатал его.

– Герр инспектор, у нас свидетель! – крикнул молодой шутцполицейский. – Только помогать не очень стремится.

Свидетель? Великолепно! Коль вернулся в начало проулка. Другой патрульный вел ему навстречу мужчину лет сорока в рабочей одежде. Левый глаз стеклянный, правая рука висит как плеть – этот мужчина пережил войну, но неведомое происшествие непоправимо искорежило ему тело. Таких, как он, четыре миллиона.

Полицейский подтолкнул рабочего к Колю.

– Достаточно, благодарю вас, – строго сказал патрульному инспектор и повернулся к свидетелю. – Предъявите удостоверение личности!

Мужчина протянул бумагу, Коль пробежал ее глазами. Имя и фамилию рабочего он забыл, едва вернув удостоверение, но даже быстрая проверка документов делает свидетелей невероятно покладистыми.

Хотя не каждого.

– Я хочу помочь, но уже рассказал все полицейскому. Видел я немного. – Свидетель замолчал.

– Хорошо, хорошо, расскажите о том, что вы видели, – нетерпеливо махнул пухлой рукой Коль.

– Да, герр инспектор. Я мыл подвальную лестницу в сорок восьмом доме. Вон там. – Мужчина показал на дом за проулком. – Как видите, я был ниже уровня тротуара. Мне показалось, я услышал хлопок в карбюраторе.

Коль аж крякнул. С тридцать третьего года только идиоты думают о хлопках в карбюраторе. Теперь все думают о пулях.

– Я решил, что ничего страшного, и стал мыть дальше. – В доказательство мужчина продемонстрировал влажные брюки и рубашку. – Минут через десять раздался свист.

– Свист? Свист полицейского?

– Нет, герр инспектор, свистели не в свисток, а сквозь зубы. Очень громко. Я поднял голову и увидел, как из проулка выходит мужчина. Свистел он, чтобы поймать такси. Машина притормозила напротив сорок восьмого дома, и я услышал, как тот человек просит отвезти его к ресторану «Летний сад».

«Свист, как странно, – подумал Коль. – Свистом подзывают собак и лошадей, а таксист мог оскорбиться. В Германии все профессии в почете. Так подозрительный тип – иностранец? Или просто грубиян?»

Он записал услышанное в блокнот и для проформы спросил:

– Номер такси?

– Не помню, герр инспектор, – был ожидаемый ответ.

– «Летний сад» – название расхожее. Который именно ресторан?

– Кажется, я слышал, что на Розенталерштрассе.

Коль кивнул, радуясь, что так много узнал уже на раннем этапе расследования.

– Так, быстро… Опишите того мужчину.

– Герр инспектор, я же стоял под лестницей. Того мужчину я видел со спины, когда он такси останавливал. Ростом он за два метра. Крупный, но не толстый. Еще у него акцент.

– Какой акцент? Как у жителя другого района Германии? Как у иностранца?

– Вроде как у южан. Хотя у меня брат в Мюнхене, и он говорит иначе.

– Значит, как у иностранца? Их тут сейчас много. Олимпиада же.

– Не знаю, герр инспектор. Я всю жизнь живу в Берлине. За границей бывал лишь раз. – Мужчина показал на безжизненную руку.

– Кожаная сумка у того человека была?

– По-моему, да.

– Вот откуда кожаные чешуйки, – сказал Коль Янссену, а у свидетеля спросил: – Лица вы не видели?

– Нет, герр инспектор, как и говорил.

Коль понизил голос:

– А если пообещаю не записывать ваше имя, чтобы больше никуда не вызывать, вспомните, как он выглядел?

– Честное слово, герр инспектор. Лица его я не видел.

– А возраст?

Свидетель покачал головой.

– Помню только, что он крупный, одет в легкий костюм… Боюсь, цвет я не разобрал… Ах да! У него была шляпа, как у министра авиации Геринга.

– Это какая?

– С узкими полями. Коричневая.

– Вот, ценная информация. – Коль оглядел уборщика с головы до ног. – Благодарю вас, можете идти.

– Хайль Гитлер! – с пафосом воскликнул мужчина и выбросил вперед руку. Вероятно, энтузиазм он хотел компенсировать тем, что салютовал левой рукой.

– Хайль! – рассеянно ответил инспектор, вернулся к трупу и вместе с Янссеном быстро собрал свои принадлежности. – К «Летнему саду», скорее!

Они зашагали обратно к машине. Вилли Коль смотрел себе под ноги и морщился. Даже баснословно дорогие кожаные ботинки и мягчайшая ягнячья шерсть почти не помогали его страдающим пальцам и сводам стоп. Булыжник – сущая пытка.

Шедший рядом Янссен внезапно сбавил шаг и шепнул:

– Гестапо!

Приунывший Коль поднял голову: к ним направлялся Петер Краусс в поношенном коричневом костюме и фетровой шляпе трилби в тон. Два его помощника, молодые люди, ровесники Янссена, держались поодаль.

Только не сейчас! В эту самую минуту подозреваемый может сидеть в ресторане, не догадываясь, что его выследили.

Краусс неторопливо шагал к инспекторам крипо. Министр пропаганды Геббельс постоянно направлял партийных фотографов снимать образцовых арийцев и их семьи, чтобы потом использовать в публикациях. Высокий стройный блондин Петер Краусс мог бы блистать на доброй сотне таких фото. Его, бывшего коллегу Коля, пригласили в гестапо благодаря опыту работы в отделе «1А» уголовной полиции, занимавшемся политическими преступлениями. Сразу после прихода к власти национал-социалистов отдел расформировали и превратили в гестапо. Как у многих пруссаков, в жилах Краусса текла скандинавская кровь с примесью славянской. Впрочем, в уголовной полиции болтали, что Краусс бросил их ради службы на Принц-Альбрехтштрассе лишь после того, как изменил имя: от Петра чересчур разило славянами.

Коль слышал, что Краусс – следователь методичный, хотя вместе им работать не доводилось. Инспектор вечно отказывался вести политические дела, а сейчас их крипо не поручали.

– Добрый день, Вилли! – поздоровался Краусс.

– Хайль! Петер, что привело тебя сюда?

Янссен кивнул, следователь гестапо ответил тем же и пояснил:

– Со мной связался по телефону наш босс.

«Неужели сам Генрих Гиммлер?» – подумал Коль.

Такое не исключалось. Ровно месяц назад Гиммлер взял все полицейские силы Германии под личный контроль и создал зипо, «полицию в штатском», объединяющую гестапо, крипо и знаменитую СД, разведывательное подразделение СС. Гиммлера только что назначили шефом немецкой полиции. Коль считал, что этот титул чересчур скромен для самого влиятельного правоохранителя на земле.

– Фюрер велел ему чистить город от скверны во время Олимпиады. Нам приказано расследовать все
Страница 19 из 26

серьезные преступления в окрестностях стадиона, Олимпийской деревни и центра города, а также следить, чтобы виновных оперативно задерживали. А тут убийство в двух шагах от Тиргартена! – Краусс потрясенно зацокал языком.

Коль, не таясь, взглянул на часы: ему нужно в «Летний сад», и поскорее!

– Петер, боюсь, мне пора.

Следователь гестапо присел на корточки и внимательно осмотрел труп:

– В городе столько иностранных журналистов… Сложно их отслеживать и контролировать.

– Да-да, но…

– Преступление нужно раскрыть прежде, чем о нем станет известно. – Краусс поднялся и медленно обошел труп. – Личность убитого установлена?

– Пока не установлена: при нем нет удостоверения. Петер, скажи, СС или СА тут никак не замешаны?

– Насколько я знаю, нет, – ответил Краусс и нахмурился. – А что?

– По пути сюда мы с Янссеном заметили куда больше патрулей, чем обычно. То и дело останавливают, документы проверяют. Нам ни о какой операции не сообщали.

– Ничего особенного, рядовой вопрос правопорядка, – пренебрежительно отмахнулся Краусс. – Немного усилили меры безопасности. Крипо волноваться не о чем.

Коль снова взглянул на часы:

– Петер, мне действительно пора.

– Убитого ограбили? – не унимался гестаповец.

– В карманах у него пусто, – нетерпеливо ответил Коль.

Краусс долго рассматривал труп, а Коль думал лишь о подозреваемом в «Летнем саду»: тот небось уже съел полпорции шницеля или колбасы.

– Нам пора возвращаться, – объявил Коль.

– Секунду! – Краусс все изучал труп, потом, не поднимая головы, изрек: – Не исключено, что убийца – иностранец.

– Иностранец? Так ведь… – начал Янссен, подняв брови.

Недовольный взгляд Коля заставил его замолчать.

– Так ведь что? – заинтересовался Краусс.

– Так ведь непонятно, откуда такое предположение, – быстро нашелся инспектор-кандидат.

– Глухой проулок, отсутствие удостоверения личности, хладнокровный расстрел… С опытом, инспектор-кандидат, вы научитесь интуитивно чувствовать совершивших подобные убийства.

– Какие «подобные»? – не удержавшись, уточнил Коль.

Человек, застреленный в глухом проулке, – в сегодняшнем Берлине такое уникальным не считалось.

Краусс не ответил.

– Думаю, это цыган или поляк. Агрессия у них в крови, да и поводов убивать невинных немцев хоть отбавляй. Или убийца – чех, с востока, конечно, не из Судетской области. Они вечно в спину стреляют.

«Как и штурмовики», – едва не добавил Коль, но вслух сказал:

– Тогда можно надеяться, что преступник окажется славянином.

Краусс не отреагировал на упоминание своих предков. Он снова взглянул на труп.

– Вилли, я наведу об этом справки. Прикажу помощникам связаться с нашими агентами в этом районе.

– Использовать партийных информаторов – мысль отличная! – сказал Коль. – Их же так много!

– В самом деле.

Янссен – вот молодец! – нетерпеливо глянул на часы и напомнил:

– Герр инспектор, мы на встречу опаздываем.

– Да-да, опаздываем. – Коль попятился в проулок, потом застыл и спросил Краусса: – Можно вопрос?

– Да, Вилли.

– Какую шляпу носит министр авиации Геринг?

– В каком смысле?

– Ну, Геринг… Какую шляпу он носит?

– Ой, не знаю! – удрученно ответил Краусс, словно хорошему гестаповцу следовало владеть такой информацией. – А что?

– Так, ничего.

– Хайль Гитлер!

– Хайль!

Коль и Янссен поспешили к «ДКВ».

– Отдайте пленку любому патрульному и велите скорее отвезти к нам в штаб-квартиру. Фотографии мне нужны немедленно, – тяжело дыша, распорядился Коль.

– Есть, герр инспектор.

Янссен отошел в сторону, передал пленку и указания шупо, затем нагнал инспектора.

– Когда приедет служба коронера, скажите, пусть поторопятся с отчетом о вскрытии! – крикнул Коль молодому шутцполицейскому. – Хочу знать, какими заболеваниями страдал наш приятель. Туберкулез и сифилис особенно интересны. Если есть, то на какой стадии. А также содержимое его желудка, татуировки, сломанные кости, послеоперационные рубцы.

– Есть, герр инспектор!

– Не забудьте сказать, что дело срочное.

В последнее время службе коронера доставалось столько работы, что порой труп забирали только через восемь-десять часов, а на вскрытие уходило по несколько дней.

Торопливо шагая к «ДКВ», Коль поморщился: ягнячья шерсть в ботинках сдвинулась.

– Как быстрее всего проехать к «Летнему саду»? Не важно, сами сообразим. – Инспектор огляделся по сторонам. – Вот он! – Коль показал на газетный киоск. – Янссен, скупите там все газеты.

– Есть, герр инспектор! Но зачем?

Коль упал на водительское сиденье «ДКВ» и нажал кнопку зажигания. Он запыхался, но в голосе явственно слышалось раздражение.

– Нам нужен портрет Геринга в шляпе. Зачем же еще?!

Глава 7

С хлипкой «Берлин журналь» в руках Пол стоял на углу и наблюдал за «Летним садом»: дамы в легких перчатках потягивали кофе, мужчины жадно пили пиво, вытирали усы, потом смахивали пену салфеткой. Немцы курили, наслаждаясь полуденным солнцем.

Пол Шуман замер и наблюдал, наблюдал, наблюдал.

Все не так, непонятно, непривычно…

Почти как в типографии, когда Пол готовил шрифт для набора – выбирал металлические буквы из наборной кассы «Калифорния» и складывал слова и предложения. «Аккуратнее с „p“ и „q“!» – вечно напоминал отец. Две буквы, зеркальные отражения друг друга, считались особенно коварными.

Сейчас Пол рассматривал публику «Летнего сада» с тем же тщанием. Он проглядел штурмовика, следившего за ним у Дрезденского проулка, и твердо решил не повторять столь непростительный для киллера промах.

За несколько минут Пол не почувствовал прямой угрозы, хотя кто знает? Посетители «Летнего сада» могли оказаться простыми обывателями, которые за едой и разговорами коротают жалкий субботний полдень и посторонними не интересуются, а могли – и подозрительными нацистами-фанатиками вроде Хайнслера, самоубийцы с «Манхэттена».

«Я люблю фюрера…»

Пол бросил газету в урну, пересек улицу и вошел в ресторан.

– Пожалуйста, мне столик на троих, – попросил он.

– Любой выбирайте! – отозвался издерганный метрдотель.

Пол занял столик внутри ресторана и, словно невзначай, огляделся. Никто не обращал на него внимания.

Вроде бы не обращал.

Мимо столика профланировал официант:

– Вы готовы сделать заказ?

– Принесите пиво.

– Какое именно? – уточнил официант и перечислил сорта, Шуману совершенно незнакомые.

– Самое первое. Большую порцию.

Официант отошел к стойке и принес высокий стакан с пивом. Пол жадно сделал глоток и понял: сладковатый фруктовый вкус напитка ему не нравится. Отодвинув стакан, он закурил (сигарету вытащил из пачки под столом, чтобы никто не заметил американское название).

В ресторан вошел Реджинальд Морган. Как ни в чем не бывало он огляделся по сторонам, заметил Пола и направился к нему.

– Дружище, как я рад видеть тебя снова! – воскликнул Морган по-немецки, пожал Полу руку, уселся напротив и вытер вспотевшее лицо носовым платком; в глазах плескалась тревога. – Едва успел. Только закончил, и шупо подъехали.

– Тебя кто-нибудь видел?

– Вряд ли. Из проулка я вышел с другой стороны.

– Здесь безопасно? – спросил Пол, оглядываясь. – Не стоит ли перебраться в другое место?

– Нет. В это время
Страница 20 из 26

суток неестественно убегать из ресторана, не поев. Мы же не в Нью-Йорке! Берлинцы к еде относятся трепетно. Здесь даже конторы на два часа закрываются, чтобы люди обедали без спешки. Завтракают они дважды! – Морган похлопал себя по животу. – Теперь ясно, почему я так радовался, что меня сюда отправили? Вон, – он протянул Полу толстую книгу, – видишь, я не забыл, что вернуть должен.

На обложке было написано «Mein Kampf», и Шуман перевел название как «Моя борьба». Автором значился Гитлер.

«Неужели он правда написал книгу?» – удивился Пол.

– Спасибо! Ты мог не торопиться.

Пол затушил сигарету в пепельнице, но едва она остыла, спрятал в карман, чтобы не оставлять следов, которые укажут на него.

Морган подался вперед, словно шепча сальную шутку:

– В книге сто марок. Еще адрес пансиона, в котором ты остановишься. Он к югу от Тиргартена, на Лютцовплац. Как добраться, я тоже написал.

– Комнаты на первом этаже?

– Твои комнаты? Не знаю, не спрашивал. Думаешь об отходном пути?

Если конкретно, то Пол думал о притоне Малоуна с заблокированными окнами и дверями и о торжественном знакомстве с вооруженными моряками.

– Ну, глянешь на пансион. Возникнут проблемы – подыщем другой. Хозяйка, кажется, ничего. Зовут Кэт Рихтер.

– Она нацистка?

– Не употребляй здесь это слово, – тихо посоветовал Морган. – Оно тебя выдаст. «Наци» – жаргонное баварское слово, означает «простак». Нужно говорить «нацо», но и это слово здесь почти не услышишь. Некоторые используют аббревиатуру НСДАП[20 - НСДАП (нем. NSDAP) – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.], некоторые говорят «партия». В таком случае слово произносится с почтением. Что касается фрейлейн Рихтер, у нее, видимо, политических пристрастий нет.

Морган кивнул на стакан с пивом и спросил:

– Не нравится?

– Моча молодого поросенка.

– Это пшеничное пиво, – засмеялся Морган, – его дети пьют. Зачем ты его заказал?

– У них тысяча сортов! Я ни одного не знаю.

– Я возьму для нас обоих, – пообещал Морган и сказал подоспевшему официанту: – Нам два пшоррских эля. Еще, пожалуйста, сосиски и хлеб. К ним капусту, маринованные огурчики и масло, если оно сегодня есть.

– Да, майн герр, – отозвался официант и унес стакан Пола.

– Кроме того, в книге советский паспорт с твоей фотографией и рубли, их примерно на тысячу долларов. В крайнем случае пробирайся к швейцарской границе. Немцы будут рады спровадить очередного русского и тебя выпустят. Рубли они не заберут, так как потом не смогут их обменять. А вот швейцарцев не смутит, что ты большевик. Они с удовольствием впустят тебя в страну: только деньги потрать! От границы поезжай в Цюрих и отправь сообщение в американское посольство. Гордон тебя вызволит. После случая в Дрезденском проулке нужно удвоить бдительность. Говорю, в городе творится странное. Патрулей на улице куда больше обычного. Штурмовикам я не очень удивляюсь: они только и делают, что маршируют и патрулируют. А вот СС и гестапо настораживают.

– СС? Кто они?

– Видел во дворике «Бирхауса» двоих в черной форме?

– Да.

– Создавали их для охраны Гитлера, а теперь это очередная личная армия. Большинство членов СС носят черное, хотя у некоторых серая форма. Гестапо – тайная полиция, ее служащие в штатском. Гестаповцев немного, но они весьма опасны и занимаются в основном политическими преступлениями. Хотя в Германии сейчас любое преступление политическое. Плюнешь на улице – ты оскорбил честь фюрера. Отправляйся в Моабитскую тюрьму или в концлагерь.

Принесли еду и пшоррский эль. Пол залпом выпил полстакана. Пиво оказалось густым, с насыщенным вкусом.

– Вот это я понимаю!

– Нравится? Когда приехал сюда, я понял, что американского пива могу больше не попробовать. Пивоварение – целая наука, ее годами постигают. Мастерство пивовара ценится, как университетский диплом. Пивоваренная столица Европы – Берлин, но самое лучшее пиво в баварском Мюнхене.

Пол ел жадно, хотя мысли занимали не пиво и не еда.

– Нужно торопиться! – шепнул он, зная, что для киллера каждый час, проведенный рядом с местом устранения, увеличивает риск поимки. – Мне необходимы оружие и информация.

– Мой товарищ появится с минуты на минуту, – кивнув, отозвался Морган. – Ему кое-что известно о человеке… в гости к которому ты приехал. Потом мы отправимся к ростовщику. У него есть хорошая винтовка.

– Винтовка? – нахмурился Пол.

– Ты не умеешь стрелять из винтовки?

– Умею, я в пехоте служил. Но работать предпочитаю на близком расстоянии.

– На близком? Тебе так проще?

– Дело не в простоте, а в эффективности.

– Поверь, Пол, подобраться к объекту вплотную и застрелить из пистолета если и возможно, то очень непросто. Вокруг столько коричневорубашечников, эсэсовцев и гестаповцев, что тебя наверняка поймают. Смерть твоя будет долгой и мучительной, гарантирую. Есть еще один повод использовать винтовку – объект нужно устранить прилюдно.

– Почему? – спросил Пол.

– По словам сенатора, в немецком правительстве каждому известно, сколь важную роль играет Эрнст в перевооружении. Его потенциальный преемник должен понимать: идти той же дорогой опасно для жизни. Если Эрнст погибнет незаметно, Гитлер выставит его жертвой несчастного случая или болезни.

– Тогда выполню заказ прилюдно и из винтовки. Но к ней нужно пристреляться и привыкнуть. Еще нужно выбрать подходящее место, заранее осмотреть его, разобраться с ветром, освещением, подъездными и отходными путями.

– Да, конечно. Ты же профессионал. Сделаешь все, что сочтешь нужным.

– После случившегося в Дрезденском проулке мне лучше спрятаться – забрать вещи из Олимпийской деревни и скорее перебраться в пансион. Комнаты уже готовы?

Морган заверил, что да.

Пол хлебнул пива, положил книгу Гитлера себе на колени, нашел в ней паспорт, деньги и адрес. Листок с информацией о пансионе вытащил, а книгу убрал в портфель. Выучив написанное наизусть, он «небрежно» уронил листок в лужицу пива на столе и смял в комок, который бросил в карман, где уже лежали окурки. Мусор выбросит потом.

Морган поднял брови.

«Мне говорили, что ты хорош».

Пол кивнул на книгу и шепотом спросил:

– «Моя борьба», книга Гитлера, о чем она?

– Кто-то назвал ее собранием ста шестидесяти тысяч грамматических ошибок. По идее, это философия Гитлера, на деле – непроходимая чушь. Но книгу лучше не выбрасывай, – с улыбкой посоветовал Морган. – Берлин – город дефицита, туалетной бумаги не достать.

Пол хохотнул и спросил:

– Этот твой информатор… Почему стоит ему доверять?

– В Германии доверие – штука любопытная. Риск настолько велик и вездесущ, что нельзя доверять человеку лишь потому, что он твой единомышленник. Брат моего информатора организовал политическую ячейку и был убит штурмовиками, отсюда единомыслие. Только на одно единомыслие я не полагаюсь, поэтому щедро плачу Максу. Как говорится, чей хлеб ешь, того и обычай тешь. Так вот, Макс съел немало моего хлеба. Тем более он в непростом положении, так как уже продал мне полезный, компрометирующий себя материал. Пожалуйста, яркий пример доверия по-немецки: либо подкупаешь, либо угрожаешь, а я предпочитаю то и другое вместе.

Дверь распахнулась, и Морган прищурился, увидев знакомого:

– Вот и он.

В
Страница 21 из 26

ресторан вошел худой мужчина в рабочем комбинезоне, с рюкзаком через плечо. Он огляделся по сторонам, щурясь, чтобы привыкнуть к полумраку. Морган помахал рукой, и мужчина подсел к ним. Он явно нервничал: то на Пола посмотрит, то на других посетителей, то на тени в коридорах, ведущих в уборную и на кухню, то снова на Пола.

«Кто такие „они“?» – «В Германии это все».

Сначала Макс сел за столик спиной к двери, потом пересел так, чтобы видеть остальную часть ресторана.

– Добрый день! – проговорил Морган.

– Хайль Гитлер!

– Хайль! – отозвался Пол.

– Мой друг просит звать его Максом, – представил ему товарища Морган. – Он, так сказать, работает на человека, в гости к которому ты приехал. В доме у него работает. Доставляет туда товар, знаком с экономкой и садовником. Макс и живет в том же городе, что и он, в Шарлоттенбурге, это к западу отсюда.

От еды и пива Макс отказался, но взял кофе, в который насыпал сахар, оставивший на поверхности серую пену, и принялся перемешивать свой напиток.

– Мне нужно знать все, что ты можешь о нем рассказать, – шепнул Пол.

– Да-да, я расскажу вам, – пообещал информатор, но затих и огляделся по сторонам.

Подозрительность его бросалась в глаза не меньше, чем бриолин, которым он пригладил редеющие волосы. Такое беспокойство казалось Полу неприятным и опасным. Макс вынул из рюкзака темно-зеленую папку и протянул ему. Пол откинулся на спинку стула, чтобы никто не разглядел содержимое папки, раскрыл ее и увидел с полдюжины мятых фотографий. С них смотрел мужчина в пиджачной паре, сшитой на заказ, – так одеваются добросовестные педанты. Круглая голова, короткие седые волосы – мужчине было за пятьдесят. Он носил очки в проволочной оправе.

– Это точно он? Не двойник?

– У него нет двойника, – ответил Макс, дрожащими руками поднес ко рту чашку с кофе и снова оглядел ресторан.

Просмотрев снимки, Пол хотел вернуть их Максу, чтобы тот уничтожил фото, когда доберется домой, но бедняга слишком нервничал. Шуман не исключал, что в панике Макс оставит их в трамвае или метро. Лучше положить папку в портфель, рядом с книгой Гитлера, и ликвидировать потом.

– Теперь расскажи мне о нем, – потребовал Шуман, подавшись вперед. – Все, что тебе известно.

Макс рассказал. Рейнхард Эрнст сохранил военные дух и дисциплину, хотя давно уволился со службы. Встает рано, работает допоздна, и так по шесть-семь дней в неделю. Он регулярно делает зарядку и отлично стреляет. С собой часто носит автоматический пистолет. Работает в рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе, куда ежедневно ездит один, лишь изредка с охраной. Водит «мерседес-кабриолет».

Пол обдумал услышанное.

– Он каждый день в этой канцелярии?

– Как правило, да. Хотя порой ездит на судостроительные верфи, а в последнее время и на заводы Круппа.

– Кто такой Крупп?

– На заводах его семьи производят оружие и бронетехнику.

– Когда мой знакомый ездит в канцелярию, где он ставит машину?

– Не знаю, я там не бывал.

– Можешь выяснить, где он будет в ближайшие несколько дней? Когда на работу поедет?

– Постараюсь… – Макс замолчал. – Не знаю, стоит ли… – И снова осекся.

– Что? – вскинулся Пол.

– Мне и о личной жизни полковника кое-что известно. Про его жену, невестку, внука. Об этом вам рассказывать? Или лучше не надо?

Касание льда…

– Надо, – ответил Пол. – Расскажи мне все.

Не жалея мотора маленькой «ДКВ», сотрудники крипо мчались к ресторану «Летний сад» на Розенталерштрассе.

– Герр инспектор, можно вопрос? – спросил Конрад Янссен.

– Какой?

– Инспектор Краусс надеется, что убийца – иностранец, а у нас есть доказательство, что наш подозреваемый – иностранец. Почему вы не сказали ему об этом?

– Прежде всего, наше доказательство лишь предполагает, что подозреваемый может быть иностранцем. Без особой убедительности. Мы просто выяснили, что тот человек говорил с акцентом и свистел, подзывая такси.

– Да, герр инспектор, но не стоило ли об этом рассказать? Возможности гестапо нам пригодились бы.

На жаре грузный Коль тяжело дышал и обливался потом. Он любил лето за шанс отдохнуть с семьей в Тиргартене или луна-парке, за пикники на озере Ванзее и на реке Хафель, но погода ему больше подходила осенняя.

Инспектор вытер пот со лба и ответил:

– Нет, Янссен, нам не следовало ни упоминать подозреваемого, ни просить помощи гестапо. Почему? Во-первых, потому, что с тех пор, как месяц назад их объединили, СС и гестапо из кожи вон лезут, чтобы лишить крипо независимости. Нам ее нужно сохранить во что бы то ни стало, а это значит, вести расследования самостоятельно. Во-вторых и в главных, «возможности» гестапо – это зачастую аресты всех, на кого падает хоть малейшее подозрение. Зачастую это аресты совершенно невинных, просто потому, что так удобно.

В штаб-квартире крипо было шестьсот камер. Изначально в них, как и в камерах любого полицейского участка, арестованных держали до суда или освобождения. Сейчас же в камерах, набитых до отказа, сидели обвиненные в непонятных политических преступлениях. Караулили их штурмовики, свирепые молодчики в коричневой форме с белыми нарукавниками. Те камеры считались перевалочным пунктом на пути в концлагерь или штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Или на кладбище.

– Нет, Янссен, мы – виртуозы высокого полицейского искусства, а не саксонские крестьяне, серпами вырезающие десятки горожан ради поисков одного виновного.

– Верно, майн герр.

– Помните об этом! – покачал головой инспектор. – Ах, насколько труднее нам работать в этой моральной трясине!

Подогнав «ДКВ» к обочине, Коль глянул на помощника:

– За то, что я сейчас наговорил, вы могли бы арестовать меня и отправить на год в Ораниенбург.

– Я никому не расскажу, герр инспектор.

Вилли Коль выключил зажигание. Они вылезли из машины и по широкому тротуару зашагали к «Летнему саду». Когда приблизились, инспектор уловил аромат хорошо промаринованного жаркого, которым славился ресторан. У него аж в животе заурчало.

Янссен нес с собой номер «Народного обозревателя», нацистской газеты, на первой странице которой красовался фотопортрет Геринга в стильной шляпе необычного для Берлина фасона. Подумав о шляпах, Коль глянул на помощника. Под июльским солнцем лицо светлокожего Янссена покраснело. Неужели молодежь не понимает, что головные уборы носят не просто так?

У ресторана Коль знаком велел Янссену сбавить шаг. Они остановились у фонарного столба и стали рассматривать «Летний сад». В этот час посетителей оказалось немного. Два эсэсовца расплачивались, готовясь уйти, что было только к лучшему, ведь по изложенным Янссену причинам Коль не желал распространяться о расследовании. Кроме эсэсовцев, в ресторане сидели только мужчина средних лет в ледерхозене и пенсионер.

Коль отметил плотные шторы, защищавшие их от взглядов изнутри. По его знаку они с Янссеном вошли на террасу. Каждого посетителя инспектор спросил, не видел ли тот в ресторане крупного мужчину в коричневой шляпе.

– Крупного мужчину? – переспросил пенсионер и кивнул. – Да, детектив. Я к нему не присматривался, но, думаю, внутрь он вошел минут двадцать назад.

– Он еще там?

– Я не заметил, чтобы он выходил.

Янссен замер, как почуявшая след
Страница 22 из 26

гончая.

– Герр инспектор, не стоит ли вызвать орпо?

Служащие орпо, или полиции порядка, носили форму, жили в казармах и, как свидетельствует название, поддерживали порядок ружьями, автоматическими карабинами и дубинками. Коль представил, какой переполох поднимут они своим появлением, особенно если подозреваемый вооружен, а в ресторане много посетителей.

– Думаю, не стоит, Янссен. У нас ловчее получится. Идите к черному ходу ресторана и ждите у двери. Если кто выйдет, хоть в шляпе, хоть без, задержите. Помните, наш подозреваемый вооружен. Действуйте скрытно.

– Есть, герр инспектор.

Молодой человек остановился и, отнюдь не скрытно махнув рукой, исчез за углом.

Коль как ни в чем не бывало зашагал дальше, потом замер, якобы изучая вывешенное меню. Сделал еще несколько шагов, остро чувствуя, как револьвер оттягивает карман. До прихода к власти национал-социалистов редкие детективы крипо носили оружие. Но пару лет назад министр внутренних дел Геринг расширил многочисленные силы правопорядка, приказав каждому полицейскому носить оружие и, к огромному изумлению Коля и его коллег по крипо, применять его без ограничений. Он даже издал указ, согласно которому не выстрелившему в подозреваемого объявляли выговор, а застрелившему невиновного – не объявляли.

Вилли Коль не использовал огнестрельное оружие с тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Однако, вспомнив пробитый череп погибшего в Дрезденском проулке, Коль обрадовался, что оружие при нем. Он поправил пиджак, убедился, что, если потребуется, мгновенно вытащит пистолет, сделал глубокий вдох и толкнул дверь в обеденный зал.

Коль вошел и замер в панике: в «Летнем саду» царил полумрак и он, привыкший к яркому свету, на миг ослеп.

«Вот дурак! – беззвучно отругал себя Коль. – Почему не подумал об этом?»

На лбу, можно сказать, написано «крипо», сейчас он идеальная мишень для вооруженного подозреваемого.

Инспектор шагнул вглубь зала и закрыл за собой дверь. Посетителей и персонал ресторана он видел, как сквозь вату. Кто-то стоял. Кто-то приближался к нему.

Встревоженный Коль отступил к двери, рука поползла к карману с револьвером.

– Вам столик, майн герр? Выбирайте любой.

Коль прищурился. Зрение понемногу возвращалось.

– Майн герр! – снова позвал официант.

– Нет, спасибо, я ищу кое-кого.

Наконец зрение инспектора пришло в норму.

В обеденном зале сидело не больше дюжины посетителей. Крупного мужчину в светлом костюме и коричневой шляпе Коль не заметил и отправился на кухню.

– Майн герр, вам нельзя…

Коль показал официанту удостоверение.

– Можно, майн герр, – пролепетал тот.

Через одурманивающе жаркую кухню Коль прошел к двери черного хода и распахнул ее.

– Янссен!

– Герр инспектор, отсюда никто не выходил.

Вместе с помощником Коль вернулся в обеденный зал и подозвал официанта:

– Как вас зовут?

– Йоган.

– Йоган, за последние двадцать минут вы не видели здесь мужчину в такой вот шляпе? – Коль кивнул Янссену, и тот показал фотографию Геринга.

– Видел, майн герр. Он и его спутники ушли пару минут назад. И что подозрительно – через боковую дверь.

Официант показал на пустой столик, и Коль раздосадованно вздохнул. Столик стоял у окна. Да, на нем висела плотная штора, но с боку на ней зияла крошечная прореха. Подозреваемый, вне сомнения, видел, как они с Янссеном опрашивают людей на террасе.

– Пойдемте, Янссен, скорее!

Через боковую дверь Коль и его помощник выбежали в чахлый садик, каких в городе десятки тысяч. Берлинцы любят цветущие растения, но земля такая дорогая, что сады разбивают даже на крохотных участках. Дорога из садика была лишь одна, вела она на Розенталерштрассе. Коль и Янссен выбрались на оживленную улицу, огляделись по сторонам, но подозреваемого не увидели.

Коль злился. Если бы Краусс не задержал, они, может, и успели бы перехватить подозреваемого в шляпе. Впрочем, куда больше инспектор злился на себя за небрежность на террасе «Летнего сада».

– В спешке первый блин у нас получился комом, – сказал он Янссену. – Но вдруг мы не испортим остальные?

Инспектор развернулся и зашагал к главному входу в «Летний сад».

Пол, Реджи Морган и тощий нервный тип по имени Макс стояли в липовой рощице футах в пятидесяти от ресторана по Розенталерштрассе.

У них на глазах мужчина в бежевом костюме и его молодой помощник выбежали в садик у ресторана, оглядели улицы, потом вернулись к главному входу.

– Не думаю, что они нас ищут, – проговорил Морган. – Быть такого не может.

– Кого-то они искали, – заметил Пол. – За боковую дверь они вылетели следом за нами. Это не совпадение.

– По-вашему, это гестапо или крипо? – дрожащим голосом уточнил Макс.

– Кто такие крипо? – спросил Пол.

– Уголовная полиция. Детективы в штатском.

– Эта пара точно из какой-то полиции, – уверенно заявил Пол.

Тех двоих он заподозрил, как только увидел у «Летнего сада». За столик у окна Пол сел намеренно, чтобы следить за улицей, и, конечно же, заметил, как толстяк в панаме и второй, тоньше и моложе, в зеленом костюме, расспрашивают посетителей на террасе. Потом молодой исчез, вероятно, отправился караулить черный ход, а полицейский в бежевом остановился у меню и изучал его неестественно долго.

Пол тогда вскочил, бросил на стол деньги – только бумажные купюры, на которых не отыщешь отпечатков пальцев, – и скомандовал:

– Уходим немедленно!

Вместе с Морганом и перепуганным Максом они через боковую дверь выбрались на улицу, у садика подождали, пока толстый коп не войдет в ресторан, и быстро спустились по Розенталерштрассе.

– Полиция, – пролепетал Макс, чуть не плача. – Нет, нет, нет!

Слишком много тут преследователей… Слишком много ищеек-охотников… Слишком много доносчиков.

«Я готов на все ради него и ради его партии».

Пол снова посмотрел в сторону «Летнего сада»: никто их не преследовал. Однако ему не терпелось услышать от Макса, где искать Эрнста, и вплотную заняться устранением.

– Мне нужно знать… – начал он, повернувшись туда, где стоял информатор, и осекся.

Макс исчез.

– Где он?

Теперь обернулся и Морган.

– Черт подери! – пробормотал он по-английски.

– Он нас предал?

– Вряд ли, ведь это чревато и его арестом, хотя… – Морган не договорил, глядя через плечо Пола. – Нет!

Пол обернулся и увидел Макса в паре кварталов от липовой рощицы. Его и еще нескольких человек остановили двое в черной форме. Макс их явно проглядел.

– Эсэсовцы устроили личный досмотр.

В ожидании допроса Макс нервно озирался. Вот он вытер лицо – вид у него был виноватый, как у подростка.

– Максу не о чем беспокоиться, – прошептал Пол. – Документы у него в порядке. Фотографии Эрнста он отдал нам. Если не запаникует, все кончится хорошо.

«Успокойся! – беззвучно велел Максу Пол. – Не оглядывайся…»

Макс улыбнулся и шагнул к эсэсовцу.

– У него все будет хорошо, – заверил Морган.

«Нет, не будет, – подумал Пол. – Макс сбежит».

В ту самую секунду мужчина развернулся и дал деру.

Эсэсовцы оттолкнули пару, которую опрашивали, и рванули за ним:

– Стой! Немедленно остановитесь!

– Нет! – прошептал Морган. – Ну зачем он так? Зачем? Почему?

«Потому что он испуганный свидетель», – подумал Пол.

Макс, куда тоньше эсэсовцев в
Страница 23 из 26

громоздкой форме, начал от них отрываться.

Вдруг у него получится? Вдруг он…

Выстрел эхом разнесся по улице, Макс рухнул на асфальт, на спине у него распустился кровавый цветок. Пол обернулся: третий эсэсовец вытащил пистолет и выстрелил с другой стороны улицы. Макс пополз к тротуару, но его быстро настигли первые два эсэсовца, запыхавшиеся от бега. Один из них выстрелил бедняге в голову и прижался к фонарному столбу, чтобы перевести дух.

– Идем! – шепнул Пол Моргану. – Скорее!

Они повернули обратно на Розенталерштрассе и зашагали на север вместе с другими пешеходами, без спешки удалявшимися от места стрельбы.

– Боже милостивый! – пробормотал Морган. – Я же месяцами его обрабатывал и помогал ему добывать сведения об Эрнсте. Что нам сейчас делать?

– Что бы мы ни придумали, действовать нужно быстро, пока кто-нибудь не связал его, – Пол глянул на труп Макса, – с Эрнстом.

Морган вздохнул и задумался:

– Из окружения Эрнста я больше никого не знаю… Зато у меня есть человек в Министерстве информации.

– У тебя есть агент прямо там?

– Национал-социалисты – параноики, но есть у них недостаток, паранойю компенсирующий. Это их эгоизм. Они внедрили множество агентов и даже не предполагают, что кто-то может внедриться к ним. Мой человек лишь секретарь, но что-нибудь да разузнает.

На оживленном перекрестке они остановились, и Пол сказал:

– Я заберу вещи из Олимпийской деревни и переберусь в пансион.

– Лавка ростовщика, у которого мы достанем винтовку, возле станции Ораниенбургер. Встретимся на площади Ноября 1923 года под большой статуей Гитлера. Допустим, в полпятого. У тебя карта есть?

– Раздобуду.

Мужчины пожали друг другу руки, глянули на обступивших несчастного и отправились каждый своей дорогой. Тем временем сирена снова завыла на чистых, аккуратных улицах города, заселенного вежливыми, улыбчивыми людьми. В том самом городе за два часа произошло как минимум два убийства.

Шуман понял, что бедняга Макс его не предал. Зато напрашивался другой, куда более тревожный вывод. Два копа или гестаповца шли по его следам, или по следам Моргана, или их обоих от Дрезденского проулка до «Летнего сада» и едва-едва их не поймали. В Нью-Йорке полиция так здорово не работает.

«Откуда, черт подери, взялись эти двое?» – недоумевал Пол.

– Йоган, как именно был одет тот мужчина в коричневой шляпе? – спросил Вилли Коль официанта.

– Он был в светло-сером костюме, белой рубашке и с зеленым галстуком, который показался мне аляповатым.

– Мужчина крупный?

– Очень, майн герр, но не толстый. Может, культурист?

– Еще какие-то отличительные черты?

– Больше я ничего не заметил.

– Он иностранец?

– Не знаю. По-немецки говорил безупречно. Если только с легким акцентом.

– Волосы у него какие?

– Не знаю. Скорее темные, чем светлые.

– Возраст?

– Не молод, но и не стар.

Коль вздохнул:

– Вы упомянули спутников?

– Да, майн герр. Тот человек пришел первым, затем к нему присоединился другой, тщедушнее, в черном или темно-сером костюме. Галстука я не заметил. За вторым подоспел третий. На вид чуть за тридцать. Судя по коричневому комбинезону, рабочий. Он появился позднее.

– У крупного мужчины был с собой портфель или чемодан?

– Да, коричневый портфель.

– Его спутники тоже говорили по-немецки?

– Да.

– Вы подслушали их разговор?

– Нет, герр инспектор.

– Лицо описать сможете? Лицо того мужчины в шляпе? – спросил Янссен.

Официант замялся:

– Его лица я не видел. Равно как и лиц его спутников.

– Вы подавали им еду и не увидели лиц? – удивился Коль.

– Не обратил внимания. В зале же полумрак. Да и здесь у нас столько людей… Глаза смотрят, но не видят, если вы меня понимаете.

Коль понимал, что это так, впрочем, понимал он и то, что с тех пор, как три года назад к власти пришел Гитлер, слепота превратилась в общенациональный недуг. Люди доносят на сограждан за преступления, которых не видели, а вот подробностей увиденных преступлений вспомнить не могут. Лишняя осведомленность грозит попаданием в «Алекс», штаб-квартиру крипо, или в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе и просмотром бесчисленных фотопортретов уголовников. Добровольно в такие места не рвется никто: сегодня ты свидетель, а завтра арестованный.

Встревоженный взгляд официанта метался по полу, на лбу выступил пот. Коль пожалел беднягу.

– Раз лицо описать не можете, поделитесь с нами другими наблюдениями, и мы обойдемся без поездки в полицейское управление. Вдруг вспомните что-то полезное?

Официант поднял голову: на душе у него явно полегчало.

– Я помогу вам, – пообещал инспектор. – Начнем с конкретики. Что он ел и пил?

– Вот об этом расскажу. Сначала тот мужчина заказал пшеничное пиво. Прежде он точно его не пробовал: пригубил и сразу отодвинул стакан. Зато до дна выпил пшоррский эль, который заказал его спутник.

– Хорошо, – отозвался Коль.

Никогда не знаешь, что в итоге принесут такие штрихи к портрету подозреваемого. Может, укажут на его родину, может, на что-то более определенное. В любом случае зафиксировать стоило, и Вилли Коль записал в замусоленном блокноте, лизнув кончик карандаша.

– А ел он что?

– Капусту с сосисками, к ним много хлеба и маргарина. Они заказали одно и то же. Здоровяк съел все, он явно проголодался. Его спутник – половину.

– А третий человек?

– Только кофе выпил.

– А номер один, назовем его Здоровяком, как он держал вилку?

– Вилку?

– Он отрезал кусок сосиски, перекладывал вилку в другую руку и ел отрезанное? Или он подносил вилку ко рту, не перекладывая в другую руку?

– Я… я не уверен, герр инспектор, но, думаю, вилку он перекладывал. Я говорю так, потому что он то и дело откладывал вилку, чтобы выпить пиво.

– Отлично, Йоган.

– Я рад оказать фюреру любую помощь.

– Да-да, конечно, – устало отозвался Коль.

Перекладывание вилки… В других странах это норма, в Германии – диковинка. Как и свист таксисту. Значит, выговор у него и впрямь иностранный.

– Он курил?

– По-моему, да.

– Трубку? Сигары? Сигареты?

– Вроде сигареты. Только я…

– Не разглядел фабричную марку.

– Не разглядел, герр инспектор.

Через зал Коль прошел к столику подозреваемого, внимательно рассмотрел его и стулья, стоящие вокруг. Ничего полезного. В пепельнице оказался пепел и ни одного окурка. Коль нахмурился.

Очередное доказательство того, что подозреваемый умен?

Коль опустился на корточки и зажег спичку над полом у стола.

– Ах, Янссен, взгляните! Такие же чешуйки коричневой кожи, как мы видели ранее. Это точно наш фигурант. В пыли характерные следы: вероятно, тут стоял его портфель.

– Интересно, что в нем? – проговорил Янссен.

– Нет, это нам неинтересно, – отозвался Коль, сгребая чешуйки в конверт. – Пока неинтересно. Сейчас важен сам портфель и связь, которую он устанавливает между этим человеком и Дрезденским проулком.

Коль поблагодарил официанта, с тоской взглянул на блюдо с венским шницелем и вышел из ресторана. Янссен следом.

– Давайте опросим местных: вдруг нашего господина кто-то видел. Вы займитесь противоположной стороной улицы, а я – цветочницами. – Коль невесело рассмеялся: берлинские цветочницы вежливостью не славились.

Его помощник достал носовой платок, вытер
Страница 24 из 26

лоб и тихонько вздохнул.

– Янссен, вы устали?

– Нет, герр инспектор, ничуть. – Молодой человек замялся, потом продолжил: – Просто порой мы стараемся без надежды на успех. Столько труда ради убитого толстяка!

Коль вытащил свою желтую трубку из кармана и нахмурился: его угораздило сунуть пистолет в один карман с трубкой, вот чаша и поцарапалась.

Он наполнил трубку табаком и сказал:

– Вы правы, Янссен: погибший был толстяком средних лет. Но ведь мы умные детективы и знаем о нем кое-что еще.

– Что именно, герр инспектор?

– Что он был чьим-то сыном.

– Ну… да, конечно.

– А может, и чьим-то братом. Может, чьим-то мужем и любовником. Если посчастливилось, то отцом сыновей и дочерей. Надеюсь, есть и бывшие возлюбленные, которые порой о нем вспоминают. В будущем у него могли появиться новые возлюбленные. Он мог подарить миру еще троих-четверых детей. – Инспектор чиркнул спичкой о коробок и раскурил трубку. – Если рассматривать случившееся с этой позиции, то мы расследуем не таинственное убийство толстяка. Нам досталась трагедия, паутиной охватывающая много жизней, географических точек, много лет. Печально, не правда ли? Теперь понимаете, почему наша работа важна?

– Да, герр инспектор.

Коль почувствовал, что молодой напарник действительно понял.

– Янссен, вам нужна шляпа! Касательно следующего задания я передумал. Вы займетесь тенистой стороной улицы. Да, вам придется опрашивать цветочниц! Они научат вас словечкам, которые и возле казарм штурмовиков не услышишь. Зато вернетесь к жене в нормальном состоянии, а не цвета молодой свеклы.

Глава 8

Пол Шуман шагал к людной площади, чтобы поймать такси. Периодически оборачивался. Закурил «Честерфилд», глянул на дома, магазины, прохожих: нет ли чего странного и непонятного.

Он скользнул в общественную уборную, оказавшуюся безупречно чистой, и укрылся в кабинке. Там затушил сигарету, бросил ее вместе с другими окурками и обрывками записки с адресом Кэт Рихтер в унитаз. Фотографии Эрнста он изорвал на десятки кусочков, кинул туда же и смыл.

На улице он постарался отрешиться от мыслей о печальной и столь нелепой гибели Макса и сосредоточиться на предстоящем деле. Он уже много лет не убивал выстрелом из винтовки. Из длинноствольного оружия он стрелял хорошо. Люди называют стволы уравнителями, но это не совсем так. Пистолет весит фунта три, ружье – более двенадцати фунтов. Чтобы как следует держать ствол, нужна сила. Крепкие руки Пола помогли ему стать лучшим стрелком батальона.

Тем не менее он объяснил Моргану, что сейчас предпочитает убирать объекты пистолетом. Подходит он вплотную, буквально в спину дышит, жертве не говорит ни слова, в глаза не заглядывает, не дает понять, что вот-вот случится. Бесшумно, насколько это возможно для крупного мужчины, появляется у жертвы за спиной и стреляет в голову, убивая мгновенно. Пол и не помышлял о садистских выходках в духе Багси Сигела или недавно погибшего Голландца Шульца, которые медленно избивали жертв до смерти, мучили, издевались. Для Пола киллерские будни не имеют отношения ни к злости, ни к радости, ни к извращенному удовольствию, ни к мести – он творит зло, дабы устранить еще большее зло.

За такое лицемерие Пол Шуман упорно и настойчиво платил. Убийства терзали его, смерти отравляли и калечили, ввергали в пучину вины и страданий. При каждом убийстве умирала частица его самого. Однажды в грязном вестсайдском баре пьяный Пол решил, что он антипод Христа: он умирает, чтобы умирали другие. Пол надеялся, что он пьян в дым и мысль не запомнится. Увы, она засела в сознании.

Впрочем, Полу казалось, что Морган прав насчет использования винтовки. Деймон Раньон однажды сказал, что победить может лишь готовый шагнуть за грань. Пол делал так нередко, хотя умел вовремя останавливаться. Суицидные наклонности у него отсутствовали. Пару раз он медлил с выполнением заказа, чувствуя, что расклад не в его пользу. Может, шесть к пяти еще куда ни шло, но если ситуация хуже? Пол никогда…

Грохот заставил его вздрогнуть. Что-то вылетело из окна книжного магазина и рухнуло на тротуар в нескольких ярдах от него. Стеллаж! За ним полетели книги. Пол заглянул внутрь и увидел немолодого мужчину, прижавшего ладонь к окровавленному лицу. Похоже, ему разбили щеку. Рыдающая женщина крепко держала его за руку. Оба были сильно испуганы. Вокруг них стояли четверо молодчиков в коричневой форме. Пол решил, что это штурмовики, коричневорубашечники.

Один из них держал книгу и орал на продавца:

– Такое дерьмо продавать нельзя! Это противозаконно! Это ваш билет в Ораниенбург!

– Это же Томас Манн! – возразил продавец. – Ничего против нашего фюрера он не пишет. Я…

Штурмовик ударил его раскрытой книгой по лицу.

– Это… – Еще один сильный удар. – Томас… – Снова удар, сломавший корешок книги… – Манн!

Издевательства разозлили Пола, только разве это его проблема? Привлекать к себе внимание таким образом он не мог и зашагал дальше. Но вдруг штурмовик схватил женщину за руку и вытолкнул ее за дверь. Бедняга налетела на Шумана и повалила на тротуар. Перепуганная до смерти, она его даже не заметила. Битое оконное стекло до крови порезало ей локти и колени.

Командир штурмовиков выволок на улицу мужчину и приказал спутникам:

– Громите магазин!

Троица начала переворачивать стеллажи и прилавки, срывать со стен картины, ломать крепкие стулья, швыряя их на пол. Командир глянул на Шумана, сильно ударил под дых продавца – тот со стоном перевернулся на живот, и его вырвало, – потом схватил женщину за волосы. Он хотел ударить ее по лицу, но Шуман машинально стиснул ему руку.

Командир развернулся, брызжа слюной на свое большое грубое лицо, и уставился Полу в глаза:

– Ты кто такой? Ты в курсе, кто я? Я Хуго Фельштедт из штурмового отряда Штадтшлосс. Александр! Штефан!

Пол легонько оттолкнул женщину в сторону. Та отстранилась и помогла встать продавцу-мужчине, который вытирал рот, беззвучно плача от боли и унижения.

Два штурмовика вышли из магазина.

– Это еще кто? – спросил один из них.

– Предъяви удостоверение личности! Немедленно! – крикнул Фельштедт.

Пол боксировал с самого детства, но уличных ссор избегал. Отец строго-настрого запрещал ему драться, если никто не следит за правилами. И в школьных дворах запрещал драться, и в подворотнях. «Сынок, ты меня слушаешь?» – «Да, папа, конечно!» – послушно отвечал Пол. Но иногда единственным вариантом было встретиться с Джейком Магуайром или Малышом Биллом Картером и как следует им наподдать. Почему выбора не оставалось именно в те разы, Пол объяснить не мог, но порой он просто не мог развернуться и уйти.

Хотя, наверное, в большинстве случаев уйти он мог, но откровенно не хотел.

Пол оценивающе взглянул на Фельштедта: тот напоминал лейтенанта Винсента Маниелли. Молодой, мускулистый, он явно предпочитал слово делу. Шуман перенес вес на носки, нашел точку опоры и нанес хук справа, почти незаметно ударив Фельштедта под дых.

Тот отпрянул, раскрыл рот, жадно глотая воздух, и застучал себя по груди, словно потерял сердце.

– Ты, свинья! – визгливо выкрикнул другой штурмовик и потянулся за пистолетом.

Рывок вперед – Пол схватил его за правую руку, столкнул ее с кобуры и левым прямым
Страница 25 из 26

ударил по лицу. В боксе нет ничего болезненней мощного удара в нос. Хрящ треснул, кровь хлынула на светло-коричневую форму, штурмовик жалобно взвыл и, обливаясь слезами, попятился к стене.

Хуго Фельштедт уже упал на колени и потерял интерес к своему сердцу: теперь он давился рвотой, сложившись пополам.

Третий штурмовик потянулся за пистолетом.

Пол двинулся к нему, стиснув кулаки, и негромко предупредил:

– Не смей!

Коричневорубашечник рванул прочь и понесся по улице с воплями:

– Я помощь приведу! Я помощь приведу!

Из магазина вышел четвертый штурмовик. Пол направился к нему, но тот закричал:

– Не трогай меня! Пожалуйста, не трогай!

Не сводя со штурмовика глаз, Пол опустился на колени, открыл портфель и начал перебирать бумаги в поисках пистолета.

На мгновение Шуман опустил взгляд, а штурмовик схватил осколки оконного стекла и швырнул в него. Пол пригнулся, но штурмовик бросился на него и ударил кастетом по щеке. Оглушенный, Шуман навзничь упал в заросший сорняками садик у магазина. Штурмовик наскочил на него, и они сцепились. Ни силой, ни умением драться коричневорубашечник не блистал, и через секунду Пол поднялся на ноги. Обозленный тем, что его застигли врасплох, он резко вывернул запястье обидчика и услышал треск.

– Ох! – прошелестел штурмовик, осел на асфальт и потерял сознание.

Фельштедт перекатился в положение сидя и вытер лицо, очистив его от рвоты.

Пол вытащил пистолет из его поясной кобуры и зашвырнул на крышу невысокого здания, стоявшего неподалеку.

– Бегите отсюда, скорее! – повернулся он к продавцу книг и женщине.

Пострадавшие молча смотрели на него.

– Ну, бегите! – нетерпеливо шепнул Пол.

В конце улицы раздался свист. Кто-то закричал.

– Бегите же!

Продавец снова вытер рот и в последний раз посмотрел на разбитый магазин. Женщина обняла его за плечи, и они поспешили прочь.

Шуман глянул на противоположный конец Розенталерштрассе: к ним спешило с полдюжины коричневорубашечников.

– Еврейская свинья! – пробормотал штурмовик со сломанным носом. – Ну, тебе крышка!

Пол схватил портфель, затолкал в него рассыпавшиеся бумаги и рванул в соседний переулок. Оглянулся – следом бежала целая ватага здоровяков. Черт подери, откуда они взялись? Из переулка Пол выскочил на улицу, где стояли жилые дома, рядом ручные тележки, кроме того, запущенного вида рестораны и магазины с аляповатыми вывесками. Пол оглядел шумную улицу.

Вон торговец поношенной одеждой… Пол выбрал момент и, когда торговец отвернулся, сорвал с кронштейна с мужскими вещами темно-зеленый пиджак, свернул его и поспешил в другой переулок, чтобы надеть.

За спиной закричали:

– Вон он! Это ведь он?.. Эй ты, остановись!

Слева на него показывали еще трое штурмовиков. Весть о случившемся у книжного магазина явно передавалась из уст в уста. Пол поспешил в проулок, длиннее и темнее первого. За спиной снова раздались крики. Потом грянул выстрел. Щелк – это пуля ударилась о кирпичную стену, неподалеку от его головы. Он оглянулся. К погоне присоединились еще трое или четверо в форме.

«В этой стране слишком много людей побежит лишь потому, что бежишь ты…»

Пол плюнул на стену и с трудом набрал воздуха в легкие. Секунду спустя он рванул из переулка на улицу куда оживленнее первой. Сделал глубокий вдох и растворился в толпе отправившихся в субботу по магазинам. Окинул улицу внимательным взглядом: от нее ответвлялись три или четыре проулка.

Который выбрать?

Судя по воплям за спиной, штурмовики уже свернули на эту улицу. Мешкать Пол не мог и выбрал ближайший к себе проулок.

Он прогадал! Проулок упирался в пять или шесть дверей, все как одна закрытых.

Шуман побежал обратно, но остановился. Теперь дюжина коричневорубашечников прочесывала толпу, постепенно приближаясь к тупиковому проулку. Большинство штурмовиков держали в руках пистолеты. Сопровождали их мальчишки, одетые так же, как юнцы с флагом, которых Шуман накануне встретил в Олимпийской деревне.

Успокоив дыхание, Пол плотно прижался к кирпичной стене.

«Ерунда полная!» – зло подумал он.

Шляпу, галстук и костюмный пиджак он запихал в портфель и натянул зеленый пиджак.

Портфель опустил на асфальт, вытащил пистолет и убедился, что он заряжен, а патрон в патроннике. Опершись на стену, удобно взял оружие и осторожно выглянул из проулка, целясь в вожака коричневорубашечников – в Фельштедта.

Штурмовикам так просто не сообразить, откуда стреляют. Пол надеялся, что они бросятся искать укрытие, а он прорвется сквозь ряды тележек, стоящих неподалеку. Рискованно… но коричневорубашечники вот-вот появятся в проулке. Был ли у него выбор?

Они уже ближе… Еще ближе…

Касание льда…

Шуман постепенно увеличивал давление на спусковой крючок и целился Фельштедту в центр груди: целик и мушка совместились там, где портупея накрывала штурмовику сердце.

– Не стреляй! – настойчиво шепнули на ухо.

Пол обернулся, направив пистолет на мужчину, беззвучно подошедшего сзади. На вид ему было чуть за сорок, ростом на пару дюймов ниже Пола, носил пушистые усы, а густые волосы, смазанные бриолином, убирал назад. Круглый живот его нависал над ремнем, костюм знал лучшие времена. В руках мужчина держал большую картонную коробку.

– Прицелься в другое место, – спокойно посоветовал толстяк.

Шуман пропустил эти слова мимо ушей.

– Кто вы такой?

– Побеседуем чуть позже. Сейчас у тебя есть заботы поважнее.

Он прошел мимо Пола и, глянув за угол, объявил:

– Двенадцать штурмовиков. Видно, сильно ты им досадил.

– Я избил трех таких молодчиков.

Толстый немец изумленно изогнул бровь:

– Уверяю тебя, если застрелишь одного-двух коричневорубашечников, за считаные минуты их сослуживцы набегут сюда сотнями. Они и тебя поймают, и в процессе убьют дюжину невинных. Я могу помочь тебе спастись.

Пол замялся.

– Если не примешь мою помощь, они тебя точно убьют. Строем ходить и убивать – вот и все умения штурмовиков.

– Поставьте коробки на асфальт, – велел Пол.

Мужчина послушался, тогда Шуман приподнял полы его пиджака и жестом велел повернуться спиной.

– Я не вооружен.

Шуман повторил безмолвную просьбу, на этот раз нетерпеливо.

Немец повернулся спиной. Пол похлопал его по карманам и брючинам. Оружия не нащупал.

– Я следил за тобой. Ты снял пиджак и шляпу – это хорошо. А то в своем кричащем галстуке ты выделялся из толпы, как девственница на Ноллендорфплац[21 - Ноллендорфплац издревле считается центром гей-жизни Берлина.]. Впрочем, тебя наверняка обыщут. Одежду надо выбросить. – Немец кивнул на портфель.

Топот бегущих приблизился. Пол отступил на шаг, обдумывая совет, который показался дельным. Шуман вытащил одежду из портфеля и двинулся к мусорному баку.

– Нет, только не сюда, – остановил его немец. – Хочешь избавиться от чего-то в Берлине – не думай о баках для пищевых отходов: охотники за объедками раскопают твой секрет. В мусоросборники тоже не кидай: в них регулярно роются агенты службы безопасности, в том числе секретные. Единственное надежное место – канализация. В канализационные коллекторы никто не заглядывает. По крайней мере, пока.

Пол приметил ближайшую водоприемную решетку и скрепя сердце запихал под нее одежду.

Прощай, зеленый «ирландский»
Страница 26 из 26

галстук!

– Хочу немного обогатить твой образ Сбежавшего от коричневорубашечников, – сказал немец и, достав из кармана пиджака несколько головных уборов, выбрал панаму из светлой холстины. – Надень ее!

Шуман надел.

– Теперь пистолет. От него надо избавиться. Твои сомнения понятны, только на деле особой пользы он тебе не принесет. Ни в одном пистолете не хватит пуль, чтобы перестрелять всех штурмовиков Берлина, а в слабеньком парабеллуме и подавно.

Бросить или нет?

Интуиция подсказывала, что и этот совет дельный. Шуман сел на корточки и опустил пистолет в решетку. Где-то глубоко-глубоко раздался плеск.

– Теперь за мной!

Толстый немец поднял коробку и, увидев, что Пол замялся, зашептал:

– А, ты гадаешь, можно ли мне довериться? Ты ведь совершенно меня не знаешь. Только, по-моему, вопрос сейчас звучит иначе: «Можно ли не довериться мне?» Выбор за тобой. Секунд десять у тебя есть. – Немец засмеялся. – Такая штука – жизнь, чем важнее решение, тем быстрее нужно его принять.

Немец шагнул к двери, отпер ее ключом и обернулся. Пол шел следом. Оба укрылись на складе, и немец запер дверь. В грязное оконце Пол увидел, как штурмовики влетают в проулок, оглядываются, спешат дальше.

Попал Шуман на склад, заставленный ящиками, коробками, пыльными винными бутылками.

Немец остановился, кивнув на коробку:

– Возьми ее. Используем как реквизит для нашей байки. Авось выручит.

– Одежду и пистолет я мог оставить у вас на складе! – раздраженно проговорил Пол. – Напрасно выбросил.

Толстяк выпятил нижнюю губу:

– Ну да, пожалуй. Только это не мой склад. Ну, бери коробку. Пожалуйста, нам надо спешить.

Шуман поставил портфель на коробку, поднял все вместе и двинулся за немцем. Они вышли в грязную переднюю, мужчина глянул в немытое окно и направился к двери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=24715327&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Адская кухня (англ. Hell’s Kitchen) – район в западной части Манхэттена, Нью-Йорк.

2

Кельвинатор – марка холодильников, ныне входит в бренд «Электролюкс».

3

«Stormy Weather» — песня Лины Хорн (1917–2010).

4

Элвин Каллам Йорк – участник Первой мировой войны, за проявленную храбрость награжденный медалью Почета.

5

«Пять семей» – пять самых крупных и влиятельных семей итало-американской мафии в Нью-Йорке: Бонанно, Гамбино, Дженовезе, Коломбо и Луккезе.

6

Ялмар Шахт – один из главных организаторов военной экономики нацистской Германии, президент Рейхсбанка, рейхсминистр экономики.

7

Вернер фон Бломберг – генерал-фельдмаршал, министр имперской обороны Германии в 1933–1938 гг.

8

Эрих Редер – немецкий гросс-адмирал, главнокомандующий кригсмарине (1935–1943).

9

Густав Крупп фон Болен – немецкий промышленник и финансовый магнат.

10

Гувервилль – поселок безработных, небольшое поселение из палаток и лачуг. Гувервилли появились в США в начале 1930-х гг.

11

«Эббетс-филд» – бейсбольный стадион в Бруклине.

12

«Янки-стэдиум» – бейсбольный стадион в Южном Бронксе.

13

Пожалуйста, сможете меня сфотографировать? (нем.)

14

Да, господин? (нем.)

15

Пожалуйста, ты полицейский? (нем.)

16

Альберт Шпеер – личный архитектор Гитлера, рейхсминистр вооружений и военной промышленности.

17

Оуни Мэдден – один из самых влиятельных гангстеров Нью-Йорка. Вырос в Адской кухне.

18

Песня Хорста Весселя, официальный марш СА, позднее официальный гимн Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Перевод Ю. Нестеренко.

19

Шупо (сокр. Schupo от Schutzpolizei, нем.) – патрульная, охранная полиция.

20

НСДАП (нем. NSDAP) – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

21

Ноллендорфплац издревле считается центром гей-жизни Берлина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.