Режим чтения
Скачать книгу

Самый безумный из маршрутов читать онлайн - Аспен Матис

Самый безумный из маршрутов

Аспен Матис

Travel Story. Книги для отдыха

После изнасилования во второй вечер в колледже, девятнадцатилетняя Аспен бросает учебу. Потрясенная тем, что ее учителя и родители не поверили ей и не защитили, она находит убежище в далекой первозданной природе. В отчаянии она принимает смелое решение: в одиночку пройти самый безумный из маршрутов – Маршрут Тихоокеанского Хребта.

Это откровенная история хрупкой американки написана, чтобы вдохновить девушек, найти силу в собственной слабости, преодолеть страхи и принять себя.

Откровенные признания, дерзкие поступки и неожиданные повороты сюжета делают эту реальную историю больше похожей на выдуманный роман, но, как мы все знаем, жизнь порой бывает намного интереснее вымысла.

Аспен Матис

Самый безумный из маршрутов

Aspen Matis

Girl in The Woods

© 2015 by Aspen Matis. All rights reserved. Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

© Павлов А.Н., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Посвящается всем девушкам, которым внушают, что они не смогут стать героинями собственных историй.

А также моему кумиру, писательнице Сьюзан Шапиро.

Пролог

18 июня, неизвестное место, Северная Высокая Сьерра, 1170-я миля

Я вышла из леса в поле, покрытое плотным снегом с блестящими льдинками. Чувствуя свою уязвимость, я осторожно ступила на неровную поверхность прошлогоднего снега, освещенного солнцем. Я старалась наступать только на блестящие края ямок, на дне которых лежал мягкий тающий снег. Если наступить туда, можно провалиться.

Я находилась в Высокой Сьерре. Я вышла на этот снежный участок гор из пустыни. Двумя месяцами раньше я стояла в тени бурого ржавого забора из гофрированного металла, который простирался вдоль мексиканской границы так далеко, насколько хватало моего взора. Пустыня приближалась и расходилась в стороны, как море, и между пыльными волнами я не видела никого. Свой путь я начинала с безмолвного места, оттуда, где Калифорния граничит с Мексикой. С собой у меня было пять полных бутылок воды, одиннадцать фунтов снаряжения и множество сладостей. Рюкзак у меня был крошечным, не больше ранца школьницы. То, что я взяла с собой, – это все, что у меня было.

Начав от пустынной границы Калифорнии с Мексикой, каждый день я преодолевала марафонскую дистанцию. Вчера я прошла 25 миль. Сегодня я прошла уже 17 миль. Мили проплывали под моими быстрыми ногами, как реки из пыльной гальки, веток на фоне неба, камней на камнях, змей, бабочек и землемеров, а также сухих листьев со сладким запахом вязкой черной земли. Я не встречала никого много дней. Но одиночество меня не пугало. Безлюдная пустошь казалась самым безопасным местом.

Снежное поле шло под уклон горы, и я начала бежать. Мои движения стали теперь неконтролируемыми, неосторожными, а пятки пробивали прозрачный лед. От тяжелых шагов по девственной поверхности разбегались трещины, как от удара молотка по лобовому стеклу; мои удары вновь и вновь сотрясали мир. Мне нравился лопающийся звук трескающейся поверхности, сам удар, проникающий вглубь еще на дюйм.

Затем я провалилась в снег, по самую шею.

Сердце замерло. Я попыталась высвободить руки, однако они не двигались. Жесткий снег царапал меня, боль отдавалась в руках и ногах. Мне нужно было выбраться из ямы размером с человека! Я извивалась. Я должна была бороться. Я попыталась освободиться, использовав всю свою силу. И внезапно, одним резким рывком, я высвободила руки. Они горели, оцарапанные снегом, и покраснели. На мне был лишь тонкий черный тренировочный костюм из спандекса и полипропиленовая футболка с короткими рукавами. Я ведь не собиралась застревать в снегу.

Я попыталась высвободиться полностью, но ноги были зажаты. Я не могла передвинуть ступни даже на дюйм. Я не чувствовала пяток. Я билась, но ничего не выходило. Тогда левым бедром я вжалась в снег; хотя оно горело, я продолжала все сильнее давить всем телом, пока от таяния снега яма не стала шире, а снег не превратился в мокрый лед. Когда яма расширилась, все мое тело горело; правая ступня была холодной, замерзшей, и в ней появилась острая боль. Я попыталась пошевелить пальцами ноги, чувствуя, как один трется о другой. Я знала, что могу легко потерять ногу. За какой-то миг горы из игровой площадки превратились в смертельную западню. При всем моем опыте выживания, накопленном за тысячу миль перехода – мимо греющихся на солнце гремучих змей, через которых я перешагивала, как через палки, мимо медведей со стеклянными глазами, – со всем стыдом и бременем моей тайны, после всего, что произошло, эта дурацкая, на вид безобидная груда снега могла стать местом моей гибели. Мое тело было лишь темной точкой среди бескрайней снежной пустыни. Мне было всего 19 лет.

Я яростно хотела жить.

Как гласит китайская пословица, путешествие длиной в тысячу миль начинается с первого шага. Это путешествие началось с насилия над моим телом, после чего у меня появилась безумная надежда. Я вошла в пустыню одна в поисках красоты и своей потерянной невинности и силы. Я сделала два с половиной миллиона шагов в этом направлении и очутилась здесь. Сейчас, находясь по шею в снежной яме в далеких горах, я чувствовала лишь одно – что я увязла.

Это история о том, как мое безрассудство стало моим спасением.

Часть I

Что я несла с собой

Глава 1

Город-сад

Первые свои восемнадцать с половиной лет я прожила в белом колониальном доме в идиллическом городе Ньютон, штат Массачусетс. Ньютон – это Город-сад, по статистике, самое безопасное место в Америке; за всю мою жизнь там было совершено лишь одно-единственное убийство. Это старый красивый город, в котором весенний свет покоится на мандариновых деревьях и клумбах из фиолетовых маргариток, на бархатцах, сахарных кленах и яблонях-кислицах возле белых кирпичных домов, обвитых скрюченными лианами голландского плюща.

Никогда меня не заставляли переезжать, менять уклад своей жизни, рвать связи с моими корнями. Мои родители были счастливы в браке, район процветал, а тротуары сверкали чистотой. Мама и отец окончили Гарвардскую школу права и стали бостонскими юристами. В деньгах мы не нуждались. У меня было два старших брата. Я была любимицей семьи. Никто, кого я любила, не умер.

Я была очень близка со своей матерью; люди, жившие по соседству, знали меня как маленькую девочку, которая всегда ходит со своей мамой. Мы гуляли по вечерам, несколько раз в неделю, мимо продуктового рынка и футбольного поля Малой Лиги, начальной школы Мэйсон Райс и гладкого, как стекло, озера, тихонько обходя окрестности, которые днем за секунды проезжали в нашем минивэне. Ночи в нашем пригороде были тихими и очень темными, в спокойном Кристальном озере, как в большом неподвижном черном глазу, отражались уличные фонари; мокрые скользкие листья собирались у бордюров и гнили. Все обращенные к воде дома излучали ласковый желтый свет. Мы шли рядом по бетонному тротуару, перешагивая через корни и беседуя – в основном обо мне. Я рассказывала маме, как прошел день, какое домашнее задание мне предстоит сделать, а также о будущих контрольных и планах, даже о колледже. Во время вечерних прогулок мы проходили от трех до семи миль, а переходя большие улицы,
Страница 2 из 25

держались за руки. Мне это очень нравилось.

Позже, когда мы уже были дома, приходил отец. Обычно я сидела одна за кухонным столом, съедая обед, который мама готовила специально для меня. Часто она готовила отдельный обед для каждого из нас – то, что мы хотели; днем она звонила нам, чтобы узнать о наших пожеланиях.

Отец не говорил со мной обо мне, как это делала мама. Иногда, когда мы вместе возвращались на машине домой, он просил меня: «Дэбби, расскажи мне что-нибудь замечательное». Я что-то рассказывала, и он объявлял маме или только мне одной: «Она гениальна».

Меня переполняла гордость, у меня кружилась голова, и я пьянела от надежности этой любви. По моему телу бегали мурашки, когда он называл меня «шедевром» и хвалил глупые рассказы, которые я писала. А иногда, по вечерам, я садилась в старое деревянное кухонное кресло и ждала, когда он придет домой; но когда он приходил, и я говорила: «Папа», он отвечал «Привет», проходил через комнату мимо меня и шел по лестнице наверх. Каждый шаг отдавался скрипом под его тяжестью. Я никогда не могла предугадать его настроение, но всегда надеялась, что оно будет хорошим, что он посмотрит на меня и поцелует, будет ждать ответного поцелуя и желать моей любви и саму меня.

Укрывшись за закрытой побеленной деревянной дверью своего домашнего кабинета, он писал. Когда я начала ходить в среднюю школу, он написал уже 13 больших книг, в самой толстой из которых было 2600 страниц. Иногда там, наверху, он играл на гитаре, акустическом гибсоне – прекрасном, пронизанном солнечным светом инструменте, заменившем тот, что украли из папиного «Доджа», когда ему был 21 год и он только что женился на маме.

Вечерами, когда отец бывал в хорошем настроении – а это случалось три-четыре раза в неделю, – он проводил час в своей комнате, занимаясь на тренажере, который мы называли Лыжной машиной. Я слышала, как работает машина – ква, ква, ква. Она была очень старой и шумной, деревянной, с двумя старыми лыжами, скользящими по металлическим полозьям. Когда отец тренировался, из акустических колонок в его комнате звучал Дилан, исполняющий «Ты уже большая девочка», а иногда Спрингстин. Это была музыка, которую он любил и которую не могла не полюбить я – так громко она была слышна в каждой комнате. Папа говорил мне, что у него есть все до единой песни, записанные Диланом. Я чувствовала, как общая любовь к Дилану сближает нас. Когда кто-нибудь спрашивал, какая музыка мне нравится больше всего, я отвечала: «Музыка поколения моего отца».

Я всегда отчаянно нуждалась в его одобрении. В старших классах я вошла в команду по классическим лыжам Южной средней школы Ньютона, но как только я начала показывать хорошие результаты в гонках, папа выбросил свою Лыжную машину, заменив ее беззвучной беговой дорожкой.

Гораздо больше внимания отец уделял моему брату Джейкобу, который был старше меня на пять лет, пользовался популярностью и был преданным игре бейсболистом. Отец не отличался спортивными способностями. Он был классическим ботаником – маленького роста, в очках с толстыми стеклами, вечно погруженный в себя. Мама всегда говорила: «Я занимаюсь Дебби, а у Брюса есть Джейкоб». Общаясь с Джейкобом, папа словно и сам становился одним из заводил и всеобщих любимцев – впервые в жизни. Отец весь светился от признания спортивных способностей мальчиков. Ему очень льстило, что его сын был спортивным и что его любили.

А моего большого брата Джейкоба трудно было не любить. Энергичный, необычайно красивый и скромный, своим спокойствием и великодушием он вызывал всеобщее доверие, и это привлекало к нему людей. Он был моим героем, и я слушалась его. Он дал мне много мудрых советов. Он сказал мне, что нужно всегда выбирать беспроигрышные варианты, и говорил: «Ты должна знать, что ты хочешь, и ты должна это получить». Для маленькой непоседы, какой я была, этот совет звучал очень весомо. Определись, чего ты хочешь. Получи это. Джейкоб точно знал, что хочет, и работал над тем, чтобы этого достичь. Он хотел быть игроком в бейсбол. Он работал над тем, чтобы увеличить скорость и набрать силу, ел постное мясо, хлеб и макароны из цельнозерновой муки, свежие овощи и фрукты – никакой вредной пищи и никаких деликатесов. Как монах. Учась в средней школе, он играл за университетскую команду все четыре года, а на последнем курсе был капитаном. Он внушал мне, что тяжелый труд окупается сторицей. Меня привлекало его несгибаемое упорство.

Мне нравилось, что мои одноклассники считали его удивительным. Когда я была в детском саду, а он в пятом классе, я каждый день встречала его на игровой площадке, когда наши классы проходили друг мимо друга. Иногда при всех он опускал руку и, проходя мимо, ударял своей ладошкой по моей. Я вспоминаю тот трепет, который испытывала от этого шлепка; я чувствовала защиту.

Когда Джейкобу было девять лет, мама стала разрешать ему одному ходить на поле Мэйсон Райс в Ньютонском центре. Его смелость пугала меня. Я испытывала прилив восхищения. В дни, когда у него была игра, мы с мамой приходили на поле, а Джейкоб с папой были уже там – отец пораньше уходил с работы; он приходил на все игры Джейкоба, и мы семьей наблюдали за его игрой.

Я размахивала плакатами с надписью «Вперед, Джейкоб!». Я рисовала на них № 4, его номер, фломастерами и украшала их разноцветными блестками. Иногда на плакатах красовалась надпись «Я люблю № 4». Иногда они уточняли: «Я люблю № 4 (это мой брат)».

Во время игры я ходила вокруг поля, срывая лютики, показывая всем матерям свои плакаты, а у самых красивых просила одолжить губную помаду. Мамочки всегда смеялись, вынимали помаду из своих сумочек и давали ее мне, и еще больше и сильнее смеялись, когда я намазывала ею свой крошечный рот.

Мама постоянно волновалась о моей самооценке. Она всегда боялась, что безобидные высказывания отца или братьев подорвут мою самооценку. Когда отец говорил: «Дебби, замолчи на минутку», и я замолкала, мама волновалась.

«Брюс, – говорила она, – позволь Дебби рассказать свою историю до конца». Она поворачивалась ко мне и говорила: «Это очень-очень хороший рассказ», не важно, о чем я говорила. Затем, в моем присутствии, она беседовала с отцом о моей неустойчивой самооценке: «Самооценка так важна для нее».

Моей маме выпало на долю расти в куда более суровых условиях. Она рассказывала мне о том, как ее мама, моя бабушка Белл, диктовала ей, сколько квадратиков туалетной бумаги следует использовать; бабушка была очень экономной, она говорила, что дети тратят слишком много зубной пасты, набирают неверный номер телефона, что они неблагодарны и разрушают ее жизнь.

Бабушка редко целовала своих девочек. Мама же целовала меня каждое утро, когда вставала, в конце каждого дня и когда забирала меня из школы или отвозила туда. Она была очень ласковой. Она всегда говорила «да», когда я спрашивала, может ли моя подруга остаться на ночь, могу ли я взять то, что мне нужно для творчества, могу ли я пойти с ней куда-то, например, собирать яблоки, кататься с горки на лыжах или купаться. Да, да, да, можно. Мы могли делать вместе все.

Мои родители были необычайно щедры. Они годами оплачивали балетную школу и частные уроки рисования, занятия керамикой и классическими лыжами, поддерживая всю мою «полезную»
Страница 3 из 25

деятельность, все, что я хотела. Когда мне было 16 лет, они сделали так, что мой старший брат Роберт «издал» мою первую «книгу» – иллюстрированную книгу для детей «В саду» с акварельными рисунками, которые я нарисовала на частных уроках рисования. Они напечатали две тысячи копий книги в твердых обложках. Они всегда поощряли мои занятия творчеством.

Мама говорила мне, что спасением от ее холодного детства стал колледж. Она бежала туда за две тысячи миль.

Она окончила Гарвард. Она защищала права брошенного ребенка в Верховном суде штата Массачусетс, писала статьи о прецедентной практике для юридических изданий и родила двух мальчиков, а затем меня. Я родилась, когда ей было 43 – на целых 20 лет больше бабушки, когда та стала ее матерью. Я была ее младшенькой, ее маленькой девочкой.

Мама звала меня Девочкой-Куколкой. Она сама одевала меня каждый день, собирая сначала в младшую, затем в среднюю, а потом и в старшую школу, – расправляла мои трусики, надевала их на мои вытянутые ноги и натягивала их вверх, говоря, чтобы я выгнула спину, застегивала на мне лифчик. Летом после четвертого класса в выездном лагере, впервые без нее, я не меняла одежду целый месяц и ни разу не причесывалась, так что к концу сезона мои кудри сбились в один клубок, похожий на сухое крысиное гнездо. До этого лета я никогда сама не мыла свои волосы и, столкнувшись со столь ничтожной задачей, впала в ступор. Мама поняла, что мне нельзя доверить заботу о себе, и сразу, как только я вернулась домой, принялась отмывать меня под душем, вместо того, чтобы заставить меня саму сделать это.

Когда я была ребенком, я составила список всего того, что не могла делать. Я лежала на животе на гладком деревянном полу своей спальни, опираясь на локти, и аккуратно выписывала:

– кататься на велосипеде

– вставить контактные линзы

– сделать так, чтобы мои волосы выглядели лучше

– навсегда сбросить десять фунтов веса

– быть симпатичной

– любимой

– проглотить таблетку. Хотя бы Тик-Так!!

Это было не то, что мне запрещалось делать – фактически, родители разрешали мне многое. Это было то, что, как я считала, я не смогу сделать, то, что в моем понимании было мне недоступно. Закончив составлять список, я бросила его в мусор, чтобы никто не увидел; но я помнила его наизусть.

Однажды, когда мне было 12 лет, я сочла себя достаточно смелой и сообщила маме, что собираюсь одна пройтись до Мэйсон Райс и обратно, но она сказала: «Я тоже иду».

Я была к этому готова и сказала: «А Джейкобу можно одному».

Она смущенно посмотрела на меня. Я уже слышала не раз, что веду себя неправильно и мне нельзя доверить заботу о себе. «У Джейкоба есть бейсбольная бита», – ответила она неловко и вышла из комнаты.

Я знала, что это не было истинной причиной, но смирилась.

Впервые я вышла одна в 13 лет и была очень напугана. Ветка хрустнула под моей туфлей, сердце жутко забилось. Я проходила по этим тротуарам с мамой тысячи раз, но сейчас надо мной витали все ее страхи.

Не говори с незнакомцами, быстро проходи мимо припаркованных машин, гляди в обе стороны. Во все стороны, всегда. Будь начеку. Чертовски много следовало помнить, чтобы быть в безопасности.

Минут через десять, примерно на полпути к Ньютонскому центру, я развернулась и побежала. Я прибежала к подъездной дорожке вся в поту, разгоряченная, у меня кружилась голова, но я чувствовала невероятное облегчение от того, что снова была дома.

Летом самым безопасным местом был Колорадо. Мамины родители, бабушка Белл и дедушка Мэл, жили в маленьком доме на ранчо в Колорадо Спрингс, и каждый август мы приезжали к ним на две недели. Дом был одноэтажным, весьма скромным, с экзотическим кроваво-красным декоративным ковриком на серебристо-оливковом ковре, весь забитый тысячами старых хрупких безделушек, золочеными часами и фарфоровыми птичками с крыльями, окрашенными в желтый цвет. На ранчо было великолепно, воздух был чистым и прозрачным и пах красной глиной. У нас с Джейкобом была уйма времени, чтобы бродить и играть в ковбоев и индейцев, Дэви Крокетта, снежного человека и в любые другие игры, которые мы хотели. Однажды, когда папа снимал на фотоаппарат, как жонглирует Джейкоб, бабушка повела меня на задний двор собирать листья мяты, которая росла в тени за домом. Она научила меня распознавать это растение. Мы мыли листья, делали шарики из ванильного мороженого и ели его со свежей мятой, уложенной сверху. Я дарила бабушке свои рисунки с изображением деревьев и возвышающихся над нами гор.

В конце каждого лета мы прощались, целуясь с бабушкой Белл и дедушкой Мэлом, уезжали из Колорадо Спрингс. Мерцающие золотые огни меркли, и над нами вырастали черные горы. Мама, папа, Джейкоб и я медленно подъезжали к горам, а затем шли пешком.

Мы проходили через осиновые леса вдоль высоких хребтов и спускались в долину к озерам. Тропинки были венами, а горный пейзаж – телом, необычайно красивым и юным. И это был наш дом, по меньшей мере, на семь чудных дней каждый год.

Отец ловил рыбу. Он стоял посреди ручья в тихом месте за стремниной и все бросал, бросал и бросал леску до тех пор, пока резкая поклевка не подсказывала ему, что у нас будет еда. Тогда он наматывал леску на катушку и говорил: «Отлично. Хорошая форель». Он брал ее посередине и ударял головой о камень. Я протягивала к ней свои теплые ладошки. Рыба еще извивалась и отчаянно билась. Трепыхалась, как подбитая птица.

Она опускалась в мякоть моих маленьких ладоней, мертвая.

За то время, пока я перепрыгивала с камня на камень и поднималась по тропинке, она совсем затихала, а ее глаза выкатывались. Я отдавала ее маме. В ожидании рыбы она уже накрошила ложкой крекеры. Не говоря ни слова о рыбе – так было всегда между нами, когда нам было холодно или слишком жарко, или нам что-нибудь было нужно, – она потрошила ее и обваливала в крошках крекеров.

А затем, под драгоценными камнями Млечного Пути, светившегося в чернеющем небе, она разогревала сковородку над крошечной печкой; масло при этом прыгало и шипело от жара. Я стояла рядом, вдыхая запах жира и остывший от гранитных скал воздух – очень холодный и насыщенный хвоей. Рыбу жарили до золотистого цвета, отец возвращался, а брат умирал с голоду. Он отжимался, лежа на земле.

Мы ели рыбу все вместе. Все наедались. У рыбы всегда была хрустящая корочка, которая легко отслаивалась, иногда из-под нее сочился белый жир. «Мы сами поймали эту еду», – думала я. Мы съедали ее всю – на тарелках оставались только полупрозрачные косточки, очень белые в лунном свете и тонкие, как высушенные вены.

Каждое скопление звезд выглядело, как городские огни в тумане. Слишком много светящихся точек, чтобы их когда-нибудь можно было хорошо разглядеть.

И я тогда думала: «Мы племя, которое собирает ягоды и ловит рыбу».

Наш костер светился языками пламени, они находили новую сосновую ветку и быстро пробегали по ней, как капли чернил в воде; сильный огонь красиво разрастался. Костер трещал и шипел. Обжигал мои белые щеки.

Мои самые лучшие воспоминания об отце связаны с одним из этих летних сезонов в Колорадо. Мне было восемь, может быть, девять лет. Он взял меня – только меня одну – в поездку по Колорадо Спрингс до самых скал. Я никогда раньше не оставалась с ним одна. Мы шли
Страница 4 из 25

пешком; он впереди, а я за ним.

Мы не разговаривали. Я представляла, что он Уильям Кларк, а я капитан Мериветер Льюис. Я смотрела документальный фильм о них в школе и прочитала несколько красиво иллюстрированных книг, и мне это понравилось. Они открывали новые места, которые до этого никто не видел. Они были профессиональными первооткрывателями, которые должны были изучать новые места по поручению президента; я тоже хотела стать исследователем, когда вырасту и мне придется выбирать профессию. Я сказала об этом папе. Он сказал: «Эврика! Не думаю, что кто-то видел это место, молодой Льюис».

Я торжественно кивнула: «Никто, Кларк. Только мы». Я приставила ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, и театрально медленно скосила глаза, посмотрела вниз на зеленые футбольные поля в парке, ромбовидную площадку для софтбола и жемчужно-золотистую дикую траву, блестевшую на мягкой полосе поля, освещенной ласковым солнцем. Над нами резко вздымалась красная скала, доходившая до нижних облаков; облака простирались до бесконечности, как мерцающий свет на зыбкой поверхности океана. «Как колоритно! – провозгласила я. – Я буду называть это место Ко-лор-адо!»

Мой отец Кларк громко хлопнул в ладоши: «Ты великолепна! Ты должна это записать, чтобы не забыть».

Я следовала за ним вверх и вниз по горам, объявляя о каждой новой победе, примечая оленью траву и тритонов; мы шли вверх до самых густых облаков, до самого верха Ко-лор-адо Спрингс. С самого верха я увидела вдали зеленое пятно. Зачарованная, я медленно произнесла: «Это райское место». Затем я воскликнула: «Папа, посмотри». Я указала, как могла, на изумрудное пятно, освещенное летним золотым светом.

Он прищурил глаза, приложив ладонь домиком к бровям. Его руки сильно загорели на солнце. «Это просто школа, колледж Колорадо».

Это название ни о чем мне не говорило, ни о хорошем, ни о плохом; я раньше никогда его не слышала. Он начал спускаться назад по пыльной бледно-красной скалистой тропе, а я спросила ему вслед: «Это как Гарвард?»

Но он продолжал идти. Он не отвечал, и мы двигались в молчании. Я спешила за ним вниз по красным скалам. Вскоре я его перегнала и опустилась на камни. «Не поранься, – раздался позади меня голос отца, спешащего ко мне, – пожалуйста».

Изумрудное пятно пропало из виду. Я не забуду его. Я помню, как видела его, похожее на зеленый драгоценный камень.

Когда пришло время задуматься о колледже, я подала заявление лишь в один, тот который выглядел как Эдем во время прогулки с отцом – колледж Колорадо.

Глава 2

Ужасные семена

Десять лет спустя мои родители прилетели из Бостона в Колорадо, чтобы помочь мне устроиться в общежитии.

Поступление в этот колледж стало сражением, которое я выиграла; отец считал, что я могла бы сделать выбор получше. Теперь, сидя на заднем сиденье арендованной машины, я очутилась в другом, бежевом мире Колорадо Спрингс. Вдоль первой линии зданий шли широкие мощеные тротуары, сплошной лентой тянувшиеся вдоль торговых зданий. Это был один огромный участок с чередующимися друг с другом ресторанами «Карлс Джуниор» и «Тако Белл», кредитными агентствами EZ и кофейнями «Старбакс». Улицы были прямыми и широкими. Казалось, что в моду вошло прикреплять американский флажок к антенне автомобиля. Этот незамысловатый красно-бело-синий город стал моим новым домом. При моих-то либеральных взглядах. Это вызывало у меня смех. Я поселилась в многоквартирном доме. Горы были снаружи, где-то за бетонными полями.

Колледж считался оазисом в городе. Студенческий городок был зеленым, затененным деревьями – либеральная творческая школа, ютящаяся среди массы консервативного военного города. За год до моего поступления, по данным «Принстон ревю», наш колледж занимал третье место по употреблению марихуаны в учебных заведениях; трава здесь пользовалась большим успехом, чем спиртное. Студенты были яркими творческими личностями; мы могли обучаться современным танцам и кинопроизводству; у нас были художественные галереи. Школа искусств являлась главной достопримечательностью. «Принстон ревю» характеризовала атмосферу здесь как «интеллектуальную и нейтральную во всех отношениях». Ничего плохого не должно было случиться.

Сидя в моей детской спальне, мама рассказывала мне историю о своих первых днях в колледже, пока я погружалась в сон, – правдивую историю. На второй день первого курса в многолюдной толпе студенческого зала она оказалась притиснутой к стене. Рядом с ней у стены оказался парень. Они посмотрели друг на друга, и он ей что-то сказал. «Это было не столь романтично, как в той сцене „Вестсайдской истории“, когда Мария и Тони увидели друг друга на спортивной площадке», – рассказывала она мне. Иногда она смеялась. «Вероятно, мы говорили о том, откуда приехали. Когда парень сказал, что он из Бронкса, я, вероятно, ответила, что моя мама тоже из Бронкса. Я не помню, танцевали ли мы. Я не помню, когда, да и было ли вообще наше официальное первое свидание», – некоторые моменты этой истории она не запомнила.

Но мама помнит, что они сидели рядом в университетской библиотеке, которая закрывалась в 11 часов вечера, хотя девушки первого курса обязаны были возвращаться в свои комнаты живыми и здоровыми к 10 часам. Мальчикам не позволялось посещать женское общежитие, хотя в определенные часы они могли находиться в общей гостиной. Мама жила в «Кэйпен Хаус» – старом викторианском здании вместе с двадцатью первокурсницами, которых опекала пожилая женщина, вдова профессора. После библиотеки мальчик провожал ее до общежития. Каждый вечер она записывалась о прибытии в журнале и делала отметку о времени прихода.

Мама печатала его работы, она стирала его одежду. Поздно вечером они вместе ходили есть пиццу, иногда ребрышки с рисом в ресторанчике «У Бобо» на Болл-сквер, который находился недалеко и работал допоздна. Иногда она приносила ему еду из столовой, так как его родители не могли позволить себе оплатить обеденную карту. В выходные дни девушки должны были отмечаться о приходе до полуночи. Мама и этот юноша проводили время на крыше библиотеки.

Как-то ночью они были там, наверху, над городом, когда внезапно все огни Бостона погасли. «Мы увидели, как целый освещенный город исчез», – рассказывала она, и во всем мире остались только они одни. Мальчиком был мой отец. Это было кульминацией истории.

На старой крыше библиотеки, в полной темноте, они занялись любовью.

На следующий день электричество было полностью отключено. «Несколько парней, как и папа, вынесли гитары», и они праздновали это событие в темноте.

Они поженились в вечер перед выпуском.

Мама с энтузиазмом вычистила мою спальную комнату. Она встала на колени и скребла квадраты бледного линолеума. Комната уже была убрана силами колледжа и пахла полиэтиленовой упаковкой от нового матраца и хлоркой, но мама все равно вымыла все заново. Я просто стояла и тупо смотрела на нее. Она наклонилась, и отец попытался, но тщетно, обхватить ее ягодицы – она не давала – и пробормотал что-то нежное, назвав ее «Артур Пэт», так они зашифровали одно из своих прозвищ – «абсолютно плохая». Она сновала вокруг нас, мыла у наших ног и стерилизовала все вокруг.

Я мигала глазами, как в летаргическом сне, и вяло
Страница 5 из 25

сказала: «Моя комната уже чистая, мама. Можешь прекратить мыть». «Но ведь у тебя аллергия», – ответила она и продолжила шоркать пол, проявляя заботу обо мне, как она делала всегда.

Я понимала, что спорить с ней бесполезно – она всегда оставалась глухой к подобным моим протестам.

В шестнадцать лет я заявила, что с этого момента намерена одеваться сама.

Она сделала паузу. Она сказала: «Ты будешь опаздывать в школу». Я не могла опаздывать.

Когда она все же пыталась одеть меня, я вся тряслась. Я говорила: «Прекрати. Я сама». Я говорила: «Отвали. Мне нужна какая-то свобода». Я сопротивлялась.

Ее поведение не менялось. На следующее утро она стала одевать меня, когда я еще спала. Я просыпалась. Я могла что-то говорить, но она меня не слушала.

Мои слова уходили в пустоту.

В наших спорах мы действовали по одному сценарию. Я что-то говорила, протестуя, она не отвечала. Я говорила: «Ты слышишь меня?» Она говорила: «Да». Она включала Национальное общественное радио, если мы были на кухне или в машине, или кран, и начинала чистить зубы. На следующий день она вела себя так же, как и всегда, – покупала «для меня» еды больше, чем я могла съесть, одевала меня перед школой, чтобы я не опоздала, свободно забегала и выбегала из ванной комнаты, когда я принимала душ.

Я кричала на нее, иногда я называла ее сукой. Однажды я попросила ее оставить меня в ванной одну. Она не слушала, и я в ярости оцарапала ее, как дикая кошка. Я ударила ее в грудь ладошкой.

В тот раз она закричала – и тоже назвала меня сукой. Она вышла из ванной комнаты, но на следующий день все повторилось, как будто она обо всем забыла.

Как-то, учась в средней школе, я осознала, что наши отношения – то, как она помогала мне одеваться, а я допускала это и позволяла это делать, – были необычными. Я поняла, что это ненормально. Никто из сверстников не нуждался в том, чтобы их одевали матери.

В разговорах я опускала этот факт. Я притворялась, лгала, что перед школой одевалась сама, компенсируя свою ложь упоминанием о том, что я сама надевала блузку, что, по большому счету, ничего не значило.

Я знала, что владею неприятным для меня секретом.

Я росла и верила, что мне нужна ее помощь. Что я не смогу без нее обойтись. Я сама себя в этом убедила. Такая позиция была величайшим моим позором.

Я начинала впадать в ярость и чувствовать к ней ненависть. Было желание оторваться от нее и доказать ей, а также всему миру и себе, что я сама что-то собой представляю.

Когда я наконец воспротивилась ее необходимости контролировать и «устраивать» все для меня, она сказала: «Я думала, что поступаю правильно».

Она была непреклонной и говорила, что я опоздаю в школу: «Тогда у тебя будут настоящие проблемы». Я чувствовала, что меня принижают. Я ненавидела то, что теряла контроль, и чувствовала бессилие.

Спорить было бесполезно, все попытки казались бессмысленными.

Мы с отцом сидели рядом на кровати, чтобы не мешать маме в маленькой комнате, и чувствовали свою бесполезность.

Отец листал брошюру о моем курсе и, казалось, был поглощен этим занятием. Он указал на смеющееся лицо профессора политологии и сказал, что знает его. Перед тем как поступить в Гарвард, он изучал труды французского политического деятеля Алексиса де Токвиля в кампусе Беркли Калифорнийского университета, с которым была связана та часть папиного прошлого, о которой я совсем ничего не знала. Я не знала, как можно было об этом спросить. Когда я наконец собралась это сделать, мама наклонилась, чтобы выбросить груду моей чистой одежды в большой черный мусорный мешок, и папа похлопал ее по заду – момент был упущен. Я просто улыбнулась и отвела глаза. Мне нравилось, что родители до сих пор так сильно любят друг друга.

Школа предоставила мне одноместную комнату в очень большом, недавно выстроенном общежитии, что стало для меня решающим фактором при выборе формы расселения. Я пролистала справочник о размещении, чтобы сделать правильный и разумный выбор. Поскольку я не могла жить вместе с кем-то – я никогда не жила в комнате с кем-нибудь, – это определило мой выбор.

За окном моей спальни чистая синева неба сгущалась, дневные краски темнели. Мама повесила мои осенние платья в шкаф, свернула мои шорты, блузки и нижнее белье и все это тщательно убрала с глаз. Я сидела на виниловом матрасе и смотрела, как она отделила груду маек и хлопковых трусов и засунула их в новый черный мусорный мешок.

«Мы что, взяли слишком много лишней одежды? – спросила я смущенно. – Ты заберешь мое белье домой?»

«Нет, – сказала она. – Мы перестираем эту чистую одежду вместе, чтобы ты научилась, как нужно стирать». Она направилась вниз в гостиную и позвала меня: «Тебе нужно знать, как пользоваться стиральной машиной и сушилкой».

«Мама, нет, все же чистое», – сказала я, следуя за ней, но меня не услышали.

Когда она все вновь перестирывала, я даже не пыталась помочь ей. Она не пускала меня. Я все время оказывалась у нее на пути. Я просто хотела, чтобы она ушла. Настало время, наконец, освободиться от нее.

Она вручила мне 400 долларов, мелочь и кредитную карточку, которую они с папой будут оплачивать. Она посмотрела на меня. Она сощурилась, но в то же время ее глаза казались широко открытыми.

«Что?» – сказала я.

Сушильная машина грохотала.

«Если мальчик пытается дать тебе шампанское, – сказала она медленно, как будто говорила с глупым ребенком, – он пытается тебя напоить». Она отчетливо произносила каждое слово; эта речь была подготовлена.

Я смотрела, как крутится сушильная машина. Мое белье вертелось, застревая в центре: белое, телесного цвета, темно-вишневое. Я ответила ей слишком громко, увязнув в ее бесконечной и безжалостной чрезмерной опеке: «Мам, ты сошла с ума. Никто не пьет шампанское. Такое не происходит. Ты сумасшедшая. Пожалуйста, не могла бы ты уйти».

Она дала мне еще одну пачку двадцаток, обняла меня и ушла.

Это был последний день августа, воскресенье 31-го, и на следующий день начинался новый учебный год. Я почувствовала себя свободной, как будто в падении. Я не знала ни одного человека в колледже Колорадо. Я была счастливо неизвестной, освобожденной от своего унизительного прошлого. Я чувствовала себя свободной от пут и вызывающе дерзкой. Я была полна решимости доказать родителям – и себе самой, – что могу сама позаботиться о себе, раз и навсегда. Я сама могла заботиться о себе. Они мне были не нужны. Наконец-то они увидят, что их беспокойство обо мне было ненужным. Сумерки поглотили городские кирпичные и каменные здания; извивающиеся лианы плюща охватывали камни, как черные, длинные, гигантские разрастающиеся пальцы.

Всего несколько дней назад я улетела в студенческий городок от границы Калифорнии и Орегона, от прогулки по дикой тропе через горы, которую я предприняла в одиночку, в попытке освободиться от опеки моей матери.

Я впервые узнала о тропе в 17 лет, когда в нашем семейном гараже, среди сдувшихся баскетбольных мячей и средств от насекомых, я наткнулась на ветхую и пожелтевшую книгу «Путешествие по Аляске» 1979 года издания, в мягкой обложке – классическое произведение Джона Мьюра. Когда я раскрыла ее, у меня позвоночник чуть не переломился. Я ощущала прилив симпатии к своим родителям, подумав о том, что они купили эту
Страница 6 из 25

великолепную старую книгу. Когда-то они испытывали стремление к чему-то далекому, порой большому. Это было посаженное, но заброшенное семя.

Несколько недель после того, как я обнаружила книгу в гараже, я перечитывала ее вновь и вновь, представляя себе, как Джон Мьюр пишет письма и эссе, описывая в них очарования от своего нового пристанища, настолько красивого, что даже состоятельные туристы стали приезжать туда, чтобы все это увидеть. Он был беглецом, пионером в области сохранения дикой природы во время возникновения и развития промышленного бума. Я хотела узнать Мьюра, встретиться с ним, разделить его радость. Ходить там, где ходил он. Быть свободной и испытывать наслаждение, которое испытывал он, когда открывал для себя Аляску, катился по снегу, в одиночку пересекал бесконечную снежную пустыню. Я хотела повторить его жизненный маршрут, идти по его следам, вместо того, чтобы следовать по пути, который для меня определила моя мать.

И тогда я поняла, что смогу это совершить. Путь его странствий был известен. Шириной два фута и длиной 211 миль эта непрерывная тропа начиналась от Хэппи Айлс в долине Йосемити, шла на юг через Высокую Сьерру в Калифорнии до вершины горы Уитни высотой 14 505 футов (4418 м), самой большой среди двенадцати гор Калифорнии, превышающих 14 футов. И эта великая тропа – лишь маленькая часть огромного пути, который идет от границы Мексики до Канады. Этот долгий маршрут называется Тропой Тихоокеанского хребта.

В то лето я солгала родителям, зная, что они никогда не отпустят меня одну, я сказала, что вместо летнего лагеря собираюсь в Калифорнию вместе с туристической группой старшекурсников, с которыми я познакомилась через электронную почту, и что сама уже проходила через горы Высокой Сьерры по тропе Джона Мьюра длиной 211 миль.

Узнав об этом, они всполошились, отец особенно почувствовал себя преданным. В то лето, когда мне исполнилось 18 лет, опять с их кредитной картой, я вернулась в Калифорнию и вновь прошла по тропе Джона Мьюра. На этот раз я не остановилась на северном конце тропы, а продолжила путь на север до тех пор, пока моя тропа не сошлась с более протяженной природной тропой – Тропой Тихоокеанского хребта. Я все шла и шла. Лето перед занятиями в колледже началось, и я спокойно отправилась в поход длиной в тысячу миль.

Эти летние каникулы стали временем моего великого бунта. Я счастливо проводила оставшиеся до занятий месяцы с новым ощущением своей независимости.

Мне было чертовски весело, я была необузданно свободной. Я мечтала взять академический отпуск на год, чтобы продолжить поход и пройти по тропе до самой Канады.

Я рассказала матери о своих намерениях, и она ответила «нет». Она сказала, что в этом случае я буду старше всех в колледже и что мне будет сложно догнать остальных. Я пропущу целый год и буду слишком старой.

Итак, я прошла тысячу миль и затем вернулась к учебе. Прямо из Медфорда в штате Орегон я прилетела в колледж Колорадо. Лесная свобода все еще жила во мне; я чувствовала возбуждение. Я надеялась, что это меня изменит, позволит посеянным зернам независимости укорениться в райской почве моего детства и прорасти, и тогда, наконец, этого уже нельзя будет отрицать.

Новые первокурсники болтались на дорожках студенческого городка. Я наблюдала за тем, как группки студентов перемещались от столовой к залу ознакомительного видеоинструктажа, с танцплощадки шли на лекцию по правилам безопасности в студгородке, без определенной цели и направления, без друзей. Их темные фигуры выглядели неуверенно, неуклюже. Я распрямилась. Я тоже шаталась, но в одиночку. Я никого не знала, и никто не знал, кто я такая. Я была просто ученицей Южной старшей школы Ньютона, приехавшей сюда. Не столько из-за гор и хорошей программы по английской литературе, сколько из-за анонимности, которая была мне здесь обеспечена, я выбрала колледж Колорадо, крошечную школу в двух тысячах миль от моего дома в Массачусетсе.

Теперь, наконец-то в колледже, я была спокойной, умиротворенной и одинокой. Я очутилась здесь внезапно и уже чувствовала себя совершенно потерянной. Каждый вечер я долго гуляла одна по дорожкам студенческого городка. Я всегда оставалась чертовой одиночкой. Я никогда ни с кем не могла поладить. Мне нужен был парень, с которым мы могли бы держаться за руки. В тот день был мой второй вечер в колледже. Я подумала о своей маме, которая в толчее оказалась прижатой к отцу. Со мной вряд ли могло такое случиться, думала я, конечно, нет.

Моя новая комната была в порядке, футболки и свитера были свернуты, летние платья висели в ряд в шкафу – отличная работа моей мамы. На следующий день с утра начнутся занятия. Я сидела на синем матрасе кровати, обернутом в полиэтилен, открывая картонную коробку с книгами, когда меня напугал резкий сигнал тревоги. Я замерла на кровати – уаа-уаа-уаа, – сердце мое учащенно забилось. Это была пожарная тревога. Я всегда терялась в чрезвычайных ситуациях. Оставайся на месте, подумала я – и осталась сидеть. Иди, подумала я. Снаружи воздух был горячим и совершенно неподвижным. Колонна пожарных машин включила мигалки с серебристыми и красными огнями, отчего менялся цвет поля и лица первокурсников.

Ребята бегали на улице между пожарными спринклерами. Вращающиеся красные и серебристые огни пожарных машин высвечивали грязь, а вода от спринклеров окатила меня. Я заметила девушку, которая смотрела на меня. Она была миленькой. У нее была бледная кожа, которая в лунном свете казалась прозрачно-лунно-голубой. Присмотревшись, я увидела, что у нее были веснушки, галактики веснушек, я увидела в них целые миры. Она направилась ко мне. Я замерла. Я даже закрыла глаза.

«Привет, – сказала она. – Ты в Слокуме?»

Слокумом называлось мое общежитие. Я раскрыла глаза: «Да».

Она сказала, что ее зовут Кэтрин. Мужской голос эхом раздавался из мегафона. Я не понимала, что он говорит.

Я сообщила ей, что меня зовут Дебби. Я сказала: «Я ничего не слышу, что он нам говорит, а ты?»

Не помню, сказала ли она, что слышит. Я помню, как она спросила меня, нормальные ли у меня соседи по комнате. Я сказала, что живу одна. Она сказала, что тоже одна, и назвала нас «одинокими сестрами». Кажется, мы даже обнялись.

В тот блаженный час я пробила стену, нашла своего первого друга – веснушчато-фарфоровая Кэтрин вошла в мою комнату, а за ней – худощавый черноволосый парень с деревянными барабанными палочками в заднем кармане джинсов, который также оказался моим соседом, а за ним – более плотный рыжеволосый парень, которого я раньше никогда не видела. Кэтрин их практически не знала; на самом деле никто из нас еще хорошо не знал друг друга, хотя она знала парня, сообщившего ей, что он знаком с рыжим и что тот клевый парень. Рыжий держался очень уверенно. Он был красив, как задавала – с поднятым воротником и в шортах цвета хаки. Как в Лиге Плюща. Его рыжие волосы были как проволока, а губы – пухлыми и сочными. Его звали Джуниором. Второго парня звали Зак. Все мы были первокурсниками, новичками здесь.

У кого-то оказался диск с фильмом «Клуб „Завтрак“». Я не помню, почему мы решили посмотреть его в моей комнате. Это произошло слишком быстро. Я многих подробностей не помню – только те, которые меня впечатлили.

Я вспомнила,
Страница 7 из 25

как видела себя в высоком зеркале, висевшем на белой деревянной двери в моей комнате. Свет в комнате беспорядочно менялся: бледно-голубой, бледно-желтый. Пояс на моих розовых шортах был высоким, и мне было жарко. Ребята из «Клуба „Завтрак“» разговаривали и смеялись – они отражались в части зеркала, истонченные, в искаженном, перевернутом слева направо виде. Героиня наносила на губы темную помаду, тюбик которой держался у нее между грудями, ребята курили травку и общались, они стали большими друзьями и влюбленными.

Джуниор скрутил косячок. Я затянулась, затем еще раз. Я старалась вдыхать неглубоко. Я не хотела полностью потерять над собой контроль. В комнате по-прежнему пахло хлоркой. Мы все вчетвером сидели на моей кровати, не снимая обуви, грязной от пожаротушения. Это был мой второй вечер в чертовом колледже, и я впала в эйфорию. Я во второй раз в жизни курила травку. В зеркале мои шорты казались крошечными; они смотрелись хорошо. Моя помада была темной, как кровь. Джуниор сказал мне что-то, но я не услышала.

Мне было интересно узнать, что он сказал, но я подумала, что глупо переспрашивать, и не стала этого делать. Кэтрин и мой сосед передавали косячок; их сознание не помутилось. На бесформенном косячке выделялось бордовое пятно от помады.

Джуниор положил руку на внутреннюю часть моего бедра. Я заметила, что его руки были толстыми и очень бледными.

Я подумала: «Что я делаю здесь? На окраине Колорадо, с помадой на губах, затягиваясь травкой?»

Еще я думала: «Что я делаю здесь? Что я делаю здесь? Кто я?» Я хотела быть хорошей девочкой, даже в Колорадо, где меня никто не знал. Быть красивой. Жить красиво. Я намазала губы бордовой помадой.

Упоминание моей матери о шампанском, то, о чем она сказала мне раньше, казалось теперь еще более странным. Я вновь подумала о том, что никто не пьет шампанское, и решила, что она совершенно сумасшедшая.

Кто-то барабанил карандашом по резиновой подошве ботинка, а скромная девушка в фильме поцеловала парня – это была свобода, – а затем фильм внезапно прервался, и в комнате стало темнее, а затем вдруг ослепительно-светло.

Худой парень встал и вышел с Кэтрин в тихую гостиную. Я пошла вслед за ними и обняла девушку, а затем парня – он покраснел – и вернулась назад. Я была рада, что Джуниор остался. Он мне нравился. Я хотела, чтобы он захотел меня поцеловать. Моя толстая дверь захлопнулась.

Я села на блестящий линолеум пола, не зная, где лучше разместиться. Джуниор все еще сидел на моей кровати. Моя новая кровать была грязной от нашей обуви, на ней лежали куски грязи. Джуниор раскрошил один из них в пыль, сжав в ладони. Мы сидели молча, и я чувствовала, как у меня тихо бьется жилка в ключице, которую я сломала в детстве. Я немного возбудилась, мы были вместе, одни. Когда оставшийся парень повернулся ко мне, его рыжие волосы вызвали у меня улыбку; я радостно его поцеловала. Он казался веселым и спокойным. Он опустил свою руку мне на бедро. Я застыла. Внезапно я испугалась. Я сказала: «Спасибо, что пришел. Вскоре увидимся, да? Хорошо?»

Он сжал мою ногу рукой, – сжал до боли, – но я освободилась и встала. Я стояла на кровати, готовая прыгнуть! – он встал на колени, а я сказала: «Пока! Я собираюсь спать». Я была возбуждена. Я была напугана.

Но он не ушел. Казалось, что он совсем меня не слышал, и ему было все равно, что я говорила.

Он попытался засунуть руку мне в шорты. Я сказала ему: «Успокойся». Он не успокоился. Я пошла на компромисс; я не хотела, чтобы он трогал меня под шортами, и сказала, что вместо этого он может заняться моей грудью – везде выше моих коротких розовых шортов он мог целовать меня. Я хотела дать ему немного, после чего он мог бы уйти, не получив все, – сделать так, чтобы парень не рассердился и не стал опасным. Он взял то, что я ему предложила, а затем вновь принялся за пояс шортов. Я чувствовала себя виноватой в том, что возбудила его, но я попросила его встать и уйти. Он уже не казался мне привлекательным.

Он, не расстегивая, стянул мои шорты вниз, ниже бедер. Ткань вонзилась мне в тело. Я услышала, как пластмассовая пуговица ударилась о линолеумный пол моей комнаты. Звук крючка был пугающим. Я сказала: «Остановись». Он ничего не слышал, и это сводило меня с ума. Я помню, как закрылась руками, оцепеневшая, как мертвая деревяшка. Я только прошептала: «Прекрати», хотя хотела закричать. Все это время он смотрел на мое тело и ни разу не взглянул на лицо, а его пустые глаза были голодными и совсем меня не видели. Я не была личностью, только телом. Я могла говорить что угодно – он все равно меня не слышал. Он никак не отвечал, не останавливался и ничего не говорил.

Я доверяла ему, думала, что он остановится, если я скажу: «Подожди». Думала, что он встанет и уйдет после слова «Конец» – после того, как парень и девушка в фильме поцеловались и экран стал темным.

Вместо этого он овладел мною. Кусочек неба в моем треснутом окне стал черным, плотным, как бомба.

После всего, что произошло, я спросила, не хочет ли он остаться. Чтобы поспать. Я отчаянно хотела почувствовать, что я этого хотела, что раз это случилось, значит – случилось. Я просила, чтобы он остался.

Он сказал мне, что я «долбаная дура» – потому что попросила его об этом. Это были единственные слова, которые он сказал мне после того, как Кэтрин ушла. Он знал, что сделал. Моя просьба напугала его. Но он был доволен. Моя иррациональная просьба позже затмит все, и это избавит его от исключения из колледжа, обвинений и стыда.

Я одна чувствовала стыд.

За шесть недель из девушки я превратилась в жертву изнасилования. Когда я встретила Джуниора, я не была девственницей, у меня был секс с мужчиной лишь раз – в городке у туристской тропы перед тем, как я покинула горы Калифорнии и отправилась на учебу.

За несколько недель до вылета в Колорадо я приняла решение расстаться с девственностью, и я это сделала. Я хотела сделать это до учебы в колледже, не хотела быть той странной девушкой, у которой не было секса.

Я выпила четыре банки рома с колой. Мужчину звали Тайлер. У него была бритая голова, а на мускулистой шее – черная татуировка в виде шмеля и номера 66. Тогда я еще не знала, что это была бандитская татуировка. Мы встретились с ним в баре забегаловки, где я неумело играла сама с собой в пул. Мы разговорились, он наклонялся ко мне, и оказалось, что мы оба остановились в одном «Мотеле 6» на пути через этот городок на юге Калифорнии. Он прошел 850 миль по Тропе Тихоокеанского хребта, оставив свое гангстерское прошлое во Флориде в надежде определить, какая работа ему больше подходит. Я почувствовала в нем стремление к чему-то лучшему. Удивительно, но тогда мне в голову пришла пьяная мысль: у нас было много общего.

«Ты чертовски сексуальна», – сказал он, и мне польстило, что он меня заметил, я подумала, что я в его вкусе. Мы шли по дороге, возвращаясь вместе в мотель. Он не брал меня за руку, но положил свою ладонь на мой зад, держал ее там, похлопывая, когда я шла, и иногда толкая, когда я замедляла ход.

В ту ночь он раздел меня быстро и грубо, бросая части моей одежды на кровать, на коврик и на бежевую плитку пола в ванной комнате его номера в мотеле. Мы занялись сексом на холодном линолеуме. В комнате мотеля было еще трое парней, они спали. Когда я застонала, он
Страница 8 из 25

подумал, что это от наслаждения, закрыл мне рот ладонью, сказал, чтобы я замолчала, и повторяющимися толчками прижимал меня к холодной спинке унитаза, пока не увидел кровь. Он выругался: «Черт. Стоп». А я сказала: «Нет, у меня это в первый раз», и он прекратил свои толчки, остановился.

Он сказал: «Что, правда?»

Я подумала, что мне следовало рассказать ему об этом раньше, почувствовала свою вину и прошептала: «Прости, прости». Я не сказала, что откладывала это, говоря «нет» в течение многих лет в ожидании своей любви – то есть ждала, когда скажу кому-то «Я люблю тебя», чтобы не сожалеть об этом позже.

Он спросил, не хочу ли я продолжить. Я сказала: «Да, пока ты не кончишь», потому что так нужно было сделать, я так считала.

Я никогда не была холодной. Я любила стихи Кэй Райан, одиночество и снег. Мне нравились полевые цветы и дикая природа, мне нравилось быстро бегать. Зиму я любила больше, чем лето. Любила музыку ушедших дней моего отца. Глупо, конечно, но я нерационально считала, что могу преодолеть свой страх и допустить, чтобы мне причинили боль, овладели мной и запятнали на всю жизнь: иначе, если бы я оставалась девственницей, это могло преследовать меня во время пребывания в колледже. О том, что я думала, всем, конечно, было наплевать – совершенно.

Это странное убеждение дало мне возможность плюнуть на все и расслабиться.

Когда я свернулась калачиком на кровати в ту вторую ночь в колледже, я подумала: неужели секс с Тайлером стал причиной того, что Джуниор проник в меня. Я была слишком пьяна, чтобы сказать Тайлеру «нет»; я бы могла его остановить. Он не вынуждал меня. Я просто не хотела оставаться прежней девушкой – невинной, ребенком. И так произошло, что стремительно, после нескольких лет ожидания, постоянных слов «подожди», я доверилась незнакомцу. Без любви. Ужасная история. «Мотель 6». Моя кровь. Я никогда-никогда больше не буду незапятнанной. Я гнила, я прогнила, чувствовала себя больной, затуманенной и сумасшедшей.

Может быть, если бы я не пожертвовала свою невинность Тайлеру, я могла бы заставить Джуниора уйти. Что было бы, если вместо повиновения, а затем нерешительности я проявила строгость и возмущение, успокоила бы его член. Неужели секс с Тайлером лишил меня не только невинности, но и разума, моих мыслей, способности сказать «нет» и проявить решительность? Было бы глупо отрицать, что, если бы я не занялась сексом с Тайлером, я не осталась бы наедине с парнем, которого не знаю. Если бы не было первого секса, не было бы и изнасилования. Я бы никогда не позволила Джуниору остаться.

Я хотела быть чистой и чувствовать себя в безопасности, контролируя свою сексуальность. Я связывала безопасность с девственностью. Если бы я не старалась быть такой крутой, оставаясь ночью наедине с парнем и наркотиками, ничего бы такого не случилось.

После того как парень ушел в ту ночь, я натянула на себя те же трусы и спала в них, а утром обнаружила два темно-красных пятна крови на белой хлопковой ткани, что было единственным свидетельством моего изнасилования, моего полного физиологического изменения. Внизу все было тихо, еще было рано и темно, и в кабинке просторной женской ванной комнаты я отмывала пятна руками под ярким флуоресцентным светом, при этом лицо и руки мои горели. Я оцепенела. Солнце взошло. Прошло два, три часа, небо просветлело и стало голубым. В комнату входили и выходили другие девушки, они смеялись, чистили зубы. Я присела на унитаз в своей кабинке с нижним бельем в руках, глядя на пятна крови. Я не могла смыть эти две ужасные отметки, стоявшие перед моими закрытыми глазами.

Это было знаком.

Мои родители повстречались друг с другом на второй вечер в колледже.

Во второй вечер в колледже меня изнасиловали.

На следующий день я увидела его на большом зеленом поле, где фотографировали наших первокурсников. Нас там было человек пятьсот, но я видела только его. Я сказала: «Привет». Он не взглянул на меня, ничего не сказал и ушел, как глухонемой, как унылый пес. Я рассказала Кэтрин о том, что произошло, когда она ушла, а Джуниор остался. Она нежно обняла меня. Она спросила, не хотела бы я, чтобы ее старший приятель побил Джуниора. Я отказалась.

Мне никто не говорил, как следует вести себя при изнасиловании. Нереально было выговорить это простое слово «изнасилование».

Я не позвонила родителям.

Через две недели, которые прошли как в тумане, я обратилась к консультанту колледжа по вопросам изнасилования.

Она была уверена, что сможет помочь мне. Она угостила меня синим леденцом, который я положила под язык, и сказала: «Присядь, дорогая». Приемная была опрятной, но без окон. И я помню, что у нее было три коробки салфеток «Клинекс», стоявших в ряд на маленьком столе возле моего стула. Я запомнила ее скромное свадебное кольцо, ее полные губы и глаза цвета шоколада. Она была красива. Я рассказала ей все. Она посоветовала мне дать ход делу для рассмотрения властями колледжа. Она заявила, что было уже поздно засвидетельствовать факт изнасилования и что полиция не сможет мне помочь. Но у нас будет «обвинение». Джуниор будет исключен.

Она напечатала на машинке все, что я рассказала о том вечере, и дала мне салфетку персикового цвета, чтобы я утерла слезы.

Я скрестила руки на груди и упала в ее плюшевое «гостевое» кресло.

Глава 3

Кровь на дорогах

У меня не было доказательств того, что Джуниор изнасиловал меня. Я должна была давать показания на внутренних слушаниях колледжа Колорадо в бежевом конференц-зале за длинным складным пластиковым столом, в присутствии консультанта по изнасилованиям, посредника и посредника-стажера (она наблюдала). Посредник заявила: «Ты курила с ним наркотики, и никто не видел, что произошло».

Конечно же, когда все произошло, свидетелей с нами не было. У меня не было свидетельств. Физических признаков моего изнасилования не осталось. Мое тело уже очистилось от них. Это было необратимой реальностью.

Я подтвердила, что все так и было: «Мы немного покурили, но я старалась не затягиваться».

Она сделала какую-то запись. Она, не отрываясь, смотрела в свой блокнот. «Марихуана является галлюциногеном», – сказала она тихо.

Вывод: изнасилование произошло в моем воображении.

Это было полным абсурдом. Я была готова это выкрикнуть, но не смогла ничего произнести. Будто ком застрял у меня в горле. Консультант по изнасилованиям передала мне показания Джуниора.

В своих показаниях Джуниор подробно описал, как я сказала, что он может заняться моей грудью. Я вся дрожала; горло мое сжалось, щеки горели. Хотя Джуниор солгал, упустив некоторые подробности, все остальное было правдой. Мне трудно было дышать. Я почувствовала себя ужасно виноватой, в ужасе от того, что просила его так сделать, поскольку считала, что, если я ему предложу это, он не сделает большего. И я буду в безопасности. Сейчас, при свете дня, в трезвом сознании, я понимала, что это ничего не значит. Я нутром почувствовала, что сделала что-то совершенно непростительное. Я предложила ему: «Ты можешь трахнуть меня в грудь». Конечно, это не могло быть изнасилованием.

Но Джуниор не сообщил о том, что у нас был секс по согласию. Он написал, что я попросила его положить свою голову мне на грудь, и он так и сделал. Затем я захотела, чтобы он трахнул
Страница 9 из 25

меня в грудь. Он написал, что это предложение показалось ему довольно странным, но он сделал это для меня. До этого его никто не просил об этом. Он это сделал. Затем он ушел. У нас не было сексуального контакта. Я, вероятно, хотела, а он – нет. Вместо этого он оставил меня в моей новой комнате, одну и в безопасности. Это была самая удивительная часть того, что он написал. Я не могла этого понять. Он просто написал, что у нас совсем не было секса.

Заговорила посредник. Она сказала, что, по ее мнению, события той ночи, все то, что случилось, было «не ясно». Пока она говорила, я тихо напевала слова из песни «Ты уже большая девочка» из альбома Боба Дилана «Кровь на дорогах»: «О, я знаю, где найти тебя, о-о, в чужой комнате, вот чем я должен платить, ведь ты уже большая девочка». Я поняла, что она считала Джуниора невиновным в изнасиловании. Это означало, что я была виновна во лжи. Я напрягла скулы и мелкие мускулы за глазами. Я увидела, как в воздухе зависла пыль. Я не видела своих рук. Я не могла пошевелиться. Я не знала, что мне следует делать. Я не думала, что вообще можно что-то еще сделать. Я свернулась в позе эмбриона на кровати, на которой он меня изнасиловал. Коробка с книгами, привезенными из дома, лежала в нескольких футах от моего обмякшего тела, все еще не распакованная. Я не могла плакать. Я нажала МАМА на телефоне и стала слушать гудки, тяжело дыша. Я расскажу ей. Я должна.

Я совершенно не думала о том, как может опечалиться и прийти в ужас моя мама, узнав, что ее Девочке-Куколке причинили боль, я размышляла о том, что в ее глазах подтвердила все ее опасения насчет меня. И от этого я чувствовала себя опустошенной.

Она считала, что я не в состоянии позаботиться о себе, и в моих глазах изнасилование это, естественно, подтверждало. Я считала, что в одну секунду изнасилование стерло все мои достижения и доказало, что мама была права насчет меня. Я страдала не только из-за стыда от произошедшего, но и от стыда за то, что не смогла доказать даже себе, что была состоявшейся и независимой личностью.

Я рассказала ей только: «Я ему сказала „Успокойся“, а затем – „Прекрати“. Я словно одеревенела». Я не сказала ни слова о марихуане. Я не сказала о траханье в грудь.

Пока я говорила, она не произнесла ни слова. Я представила ее в нашем доме в Ньютоне. Ей было 62, она была еще весьма энергичной, а ее волосы были цвета серой плачущей горлицы. Я пережидала ее молчание. Я боялась, что новость о том, что ее девочка была изнасилована, напугает ее. Я боялась, что это убьет ее. Прошло несколько секунд молчания. Наконец она заговорила.

«Ты должна поговорить об этом с консультантом, – сказала она решительно. – Моя мама знает психолога на Вебер-стрит». Она сказала, что сейчас же найдет для меня информацию.

«Сейчас же», – теперь замолчала я.

«Дебби?»

«В этом нет необходимости, – сказала я. – Я уже кое с кем говорила в колледже».

Ее тон переменился, я это почувствовала по ее дыханию – почти бесшумному и, как обычно, легкому. Я ждала, когда она скажет что-нибудь еще. Мне не нужна была ее практическая поддержка, мне нужно было утешение. Наконец она вновь заговорила: «Ты хорошо пообедала?» Я почувствовала себя так, будто получила пощечину. Я быстро захлопнула крышку телефона.

Я не могла поверить, что она задала такой странный, неуместный вопрос. Я пожалела о том, что все ей рассказала. Я хотела бы отмотать время назад, чтобы не делать этого. Воздух в моей комнате был затхлым, пах грязными носками и засохшей менструальной кровью. Но сейчас у меня не было месячных. Телефон мой зажегся – МАМА, – но я не ответила. Мне нужно было выйти наружу, убраться отсюда подальше.

Я забрела в магазин повседневных товаров «Коноко» и купила фунтовый пакет розовых арбузных леденцов «Джолли Ранчерс». Я сосала их один за другим на пути к реке. Река была гладкой и черной, она красиво изгибалась к северу в сторону Денвера. Я представила себе, что, не останавливаясь, иду на север, до самого Денвера, ложась поспать, когда устану, в тихих кустах у реки, никем не замечаемая – в моем безумном воображении я чувствовала освобождение. Белые осины и желтая земляная тропа пропадали: их поглощала ночь.

Я ожидала, что мама опечалится, что ей будет больно, что для нее это будет потрясением. Ее безразличие было совсем не тем, чего я ожидала. Оно шокировало меня так же сильно, как и само изнасилование.

Я подумала о своем брате Джейкобе, хотела получить от него совет.

Когда я начинала учебу в средней школе, неуверенная и испуганная, я спросила Джейкоба, что будет, если я никому не понравлюсь. Он сказал, что мне надо записаться в несколько кружков, чтобы попробовать что-нибудь новое и узнать как можно больше. Когда я переживала, что в новой школе мне будет очень трудно, Джейкоб меня успокоил: он также сказал, что я буду одной из самых умных ребят в Оук Хилл. Там будут такие же дети. У меня будет все хорошо.

От этого я почувствовала себя лучше. Я почувствовала сильное облегчение. Джейкоб был прав. Я доверяла своему брату.

На этот раз Джейкоб тоже должен знать, что мне делать.

Спустя четыре недели после изнасилования Джейкоб вылетел в Колорадо Спрингс; я не могла его дождаться. В последний раз, когда мы с ним разговаривали, мы поссорились, и я нервничала – отношения между нами охладели, но я надеялась, что все это осталось в прошлом. Он был мне нужен. Я не сказала ему, что произошло со мной на вторую ночь моего пребывания в колледже. Он оставался в счастливом неведении. И я знала, что он прилетел в Колорадо не из-за меня, а чтобы участвовать в выборной кампании в пользу Обамы – был конец сентября 2008 года, а Колорадо был «колеблющимся штатом». Осень была свободным временем Джейкоба – период после завершения бейсбольного сезона и до начала весенних тренировок в феврале. Но я верила, что он выбрал Колорадо Спрингс из-за меня.

Я обдумывала, как я ему все расскажу, пока мы будем ехать в старом нежно-голубом «Кадиллаке» моих дедушки и бабушки среди золотистых дрожащих осин до самых гор цвета утреннего неба. Я сообщу ему плохие новости. Очень плохие новости. Он будет слушать, а ветер будет шуршать в осинах с необычайно белыми стволами, красиво будет опускаться первый осенний снег, а автомобиль занесет на льду, и он врежется в мягкий сугроб. Белоснежные хлопья будут собираться в сугробы возле бесцветных осиновых стволов. Дороги с замерзшей желтой почвой будут расходиться в разные стороны и пересекаться, образуя непредсказуемую и беспорядочную дорожную систему.

Я представила, как он будет слушать, как он опечалится, как будет разбито его сердце и он скажет: «Мне жаль. Я люблю тебя. Это ничего не меняет». Он стиснет мои плечи и погладит меня по спине, и мы будем сидеть в тишине, в уютном тепле стоящей машины, а снежные хлопья будут лететь на ветру. Мой большой брат даст мне почувствовать себя вновь защищенной.

Но все произошло не так. Он приехал, когда меня не было дома; я была в пешем ознакомительном походе по каньонам Юты с небольшой группой первокурсников, членов Клуба отдыха на природе. Он остановился на ранчо моих бабушки и дедушки, в трех милях от студенческого городка, провел там две ночи, и вечером, когда я вернулась, встретил меня на лужайке. На мне был рюкзак, а все вещи были грязными от пыли пустыни.
Страница 10 из 25

Он обнял меня, а я прижалась к нему. Он был здесь, чтобы агитировать за Обаму. Но он нужен был здесь для меня. Я чувствовала себя в большей безопасности, зная, что он рядом. На зеленой лужайке, вся запыленная и утомленная, под желтыми придорожными фонарями я на минуту почувствовала себя лучше, так хорошо, как будто все налаживалось, как будто Джейкоб мог все уладить.

Я рассказала ему все в «Кадиллаке» нежно-голубого цвета. Мы были не в осиновом лесу, а в студенческом городке колледжа Колорадо. Мы говорили о том, где будем ужинать – в ресторане техасско-мексиканской кухни «Хосе Малдунс» или обойдемся бутербродами. Он спокойно слушал. Машина была припаркована с южной стороны кампуса, возле общежития первокурсников. Вдали, на месте дорожной аварии, машина «Скорой помощи» мигала красными и ярко-синими огнями. Мы сидели в машине с тихо работающей печкой вдали от этого; мы не слышали звука сирен и не знали – или нам было все равно, – что кому-то была нужна помощь.

«Могу я тебе что-то рассказать?» – спросила я, зная, что начала неправильно. Мой голос был обыденным, несоответствующим. Джейкоб выглядел раздраженным в тот вечер, он был голоден, и мы не говорили ни о чем важном. Я уже сожалела, что начала этот разговор таким образом. Но я не могла не сказать.

Он подождал: «Я слушаю».

«Меня изнасиловали во второй вечер в колледже», – быстро проговорила я, настолько быстро, что не была уверена в том, что он услышал.

«Как? – сказал он. Его лицо становилось то красным, то синим от переливающихся огней „Скорой помощи“. – Как это?»

Глаза мои наполнились слезами. Я не знала, что надо было говорить дальше.

«Мне жаль, – сказал брат. – Но как это случилось?»

Я не хотела рассказывать обо всем. Я не знала, как можно было рассказать.

Джейкоб спросил, не разыгрываю ли я его. Я прошептала: «Нет». Я плакала, но не знала, видит ли брат. Он не глядел на меня. Он смотрел через ветровое стекло в темноту, может быть, на машину «Скорой помощи», которая все еще оставалась на месте, так долго мигая своими огнями.

«Ты кричала?» – спросил он. Он не мог понять, как это произошло, как я это допустила, как кто-то мог изнасиловать меня, как я могла остаться наедине с тем, кто мог меня изнасиловать.

Я молчала. Я чувствовала, что была стерта, замазана, как досадная опечатка, мой рот как будто забило снегом.

Тогда он спросил: «Хочешь, чтобы я побил его?»

Единственное, что я могла ответить, выговорить, было «нет».

Я почти не видела Джейкоба в последующие шесть недель его пребывания в Колорадо Спрингс. Он был очень занят, хотя и старался уделить мне время. Я старалась избегать его. Я была все еще рассержена – мне было ненавистно то, что он дал мне понять, когда я рассказала об изнасиловании: что я должна была защищаться. Но перед его отъездом мы погуляли вечером по студенческому городку колледжа Колорадо.

Когда мы шли по зеленой лужайке, я чувствовала себя непривлекательной и толстой – я почти ощущала вину за свою внешность. Волосы мои представляли собой запутанный клубок из темной массы завитков, и на мне были спортивные брюки, которые я не снимала уже несколько дней, может быть, неделю. Я призналась ему, что чувствовала себя непривлекательной со средней школы. Я сказала, что выгляжу совершенно уродливо после изнасилования.

Он сказал, что мне следует закрыть на это глаза. «Дебби, ты была классным ребенком», – сказал он. Он рассказал, что его подружка видела мою фотографию и сказала, что я очень мила: «Ты и сейчас такая».

Я скосила глаза на брата. Я никогда не пользовалась косметикой, постоянно носила очки.

Мальчики в старшей Южной школе Ньютона никогда не обращали на меня внимания. Они не ухаживали за мной. Они не оказывали мне особых знаков внимания, не открывали передо мной двери и не поднимали оброненный мною карандаши, как делали это для более популярных и красивых девочек. «На самом деле я всегда была уродиной».

Джейкоб сказал мне, что я совершенно не права: «Ты просто не проявляешь все свои возможности».

Такими «возможностями» были, очевидно, контактные линзы, хорошая прическа и, может быть, тушь для ресниц или что-то подобное. «То, чем пользуются девушки, – сказал он. – Например, губная помада».

«Например, губная помада», – повторила я. Я это сделала.

Это я могла сделать.

Но я не могла вставить контактные линзы. Я не могла этого сделать. Никто не увидит того, что видел Джейкоб: втайне я была милой. Это было то, о чем знал только Джейкоб, и он мне об этом сказал, а я слушала и улыбалась, но не верила, что это было так.

«Ты красивая», – сказал он.

Он был любезным и убедительным. Но это меня не тронуло.

Я сказала, что он как будто изменился – он казался мне ниже ростом.

Он хотел быть крупным человеком, а я в своем горе уязвила его самолюбие, принизила его.

Оставшиеся шесть недель в Колорадо Спрингс Джейкоб ночевал в доме моих дедушки и бабушки, в детской нашей мамы. Он стал управляющим в штабе Обамы в Маниту Спрингс. Я почти не видела его. Он был очень занят.

Когда Обама одержал победу, Джейкобу нужно было пойти на общий банкет всех его сторонников. Меня не пригласили. Потом он уехал, отправившись обратно на восток. У него были профессиональные бейсбольные игры в то лето под ярким освещением перед ликующими толпами болельщиков. Я не посетила ни одну его игру. Джуниору позволили оставаться в кампусе. Через несколько недель примерного поведения колледж выселил его из комнаты большого общежития в другом конце кампуса – они не объяснили почему; его переместили в мое общежитие, в одиночный номер на этаж выше моего. Иногда я встречала его на лестнице. Я видела его в общей гостиной. Он жил в комнате рядом с Кэтрин, которая стала моим единственным другом. Я видела его, когда шла на занятия, за завтраком или в середине дня, когда я возвращалась в свою комнату, чтобы оставить учебные принадлежности и прилечь. Казалось, что он меня совсем не замечал.

Консультант колледжа по изнасилованиям помогла мне найти новое жилье. Я в этом «остро нуждалась». Мне позвонили из службы по размещению студентов колледжа. «У нас больше не осталось одноместных комнат», – услышала я резкое контральто. Мне нужно было выбирать между трехместной комнатой – с тремя девушками в двухместной комнате – или своей комнатой за пределами студенческого городка, подальше от него.

«Полагаю, тот, что подальше», – сказала я.

Она сказала: «Отлично! Очень хорошо. Хорошо». Затем она повесила трубку.

Таким образом, Джуниор остался в кампусе, в здании, где жила я. Я затолкала все свои платья в плотные мешки для мусора, засунула их туда, как будто это был хлам, вместе с вешалками и всем остальным. Меня быстро переселили в гостиницу колледжа Колорадо. Это было место за пределами колледжа для студентов, которые при размещении вытянули несчастливый билет, или для ребят, которым не то чтобы не повезло, они просто хотели жить одни. Студенты называли ее Дворец из шлакобетонных блоков. Я сама перенесла по одному свои мусорные мешки в новую комнату. На третьем мешке, на полпути между двумя комнатами, руки мои задрожали. Я волочила его еще минуту, затем остановилась, присела на широкий тротуар с этим своим растянувшимся мусорным мешком. На мне были спортивные брюки, которые я не стирала
Страница 11 из 25

несколько месяцев, запятнанная желтая фуфайка с выцветшей надписью «Colonials» – названием прежней бейсбольной команды моего брата, написанным курсивом.

Когда я перетаскивала свои вещи в новое место, я увидела нескольких человек в зале, но ни одной девушки. Мальчики – там и здесь. Как оказалось, почти все комнаты в этом здании были заняты молодыми парнями. Моим соседом оказался тощий отшельник, который измазал искусственной кровью окно своей комнаты, выходящее в зал. Я надеялась, что больше его не увижу.

Моя новая комната стала моей пещерой среди пещер странных незнакомых студентов: везде было темно и сыро, как в мотеле, скрывающемся в темноте. Белая краска отслаивалась от деревянной крышки унитаза, обнажая выцветшую голую древесину; оставшаяся краска, еще державшаяся на крышке, потрескалась. Она отслаивалась от деревянной поверхности, вздымалась и имела желчно-желтый цвет по краям трещин. Я почувствовала себя такой же грязной, как и это чертовски унылое место.

В спальной комнате лежал ковер с коротким серо-голубым ворсом грубого плетения, частично из искусственного материала, уплотненный у шлакобетонных стен резиновыми накладками черного как смоль цвета. Я лежала на спине на узкой кровати и часами глядела на голый потолок и побеленные шлакобетонные стены. Я размышляла, почему я здесь оказалась, почему я переехала в гостиницу колледжа Колорадо. Я чувствовала себя брошенной, наказанной за то, что я совершила. Меня обманули – это страшное место на самом деле было недалеко от моего прежнего общежития. Оно было за дорогой, за бензозаправочной станцией «Коноко», и всегда скрыто в тени. Здесь не было безопаснее. Я совсем не чувствовала себя безопаснее.

Я лежала там, сердитая и напуганная, понимая наконец, что колледж мне не поможет. Консультант по изнасилованиям не помогла. Родители не могли помочь. Я должна помочь себе сама. Я должна покинуть это место.

Больше всего я думала о матери. Я чувствовала, что она бросила меня.

В своей темной комнате я набрала номер горячей линии Национальной сети по случаям изнасилования, жестокости и инцеста. Раздались гудки, и сразу ответила женщина, не назвавшая своего имени. Горячая линия была анонимной; голос мог принадлежать любой женщине из любого места. Я тоже могла быть никем. Она не будет знать. Поэтому я рассказала ей о травке, моем мимолетном влечении к Джуниору, о его толстых розовых пальцах, о трахании в грудь – обо всем. Я призналась в том, что до изнасилования он мне нравился.

Когда я это говорила, сердце мое колотилось. Поведение мое, должно быть, было ужасным, так могла подумать она. Мама была права – я не умела себя правильно вести. Я сказала ему, что он может трахнуть меня в грудь; все, что было выше моих шортов, я позволила ему целовать. Как я могла хотеть этого? Как я могла довериться насильнику? Как-то смогла. Я воспринимала женщину на горячей линии как священника.

Она несколько часов оставалась на линии, пока я говорила. Она слушала и, пока я плакала, шептала: «Я здесь». Ее незримое присутствие ослабило сильную боль, сковавшую мой желудок. Она сказала мне, что я не виновата в изнасиловании, что я не должна стыдиться и что – это прозвучало очень просто – причина крылась не во мне. Виновными в изнасиловании могут быть только насильники. Виновными в изнасиловании могут быть только насильники. Виновными в изнасиловании могут быть только насильники. Это было правдой. Но мне это было неочевидно. А услышать это от кого-то еще, от профессионала, того, кто может это знать, помогло мне поверить в то, что скоро и я сама поверю в это.

Лопатки у меня на спине распрямились. Я чувствовала, что была ночь, и я заблудилась, но в конце концов нашла дорогу из леса. И что скоро будет рассвет. Он всегда наступает.

Я была невиновной, я была невиновной, я была невиновной.

Начался летний семестр. Я записалась на новые курсы. Это был новый семестр, новый год. Скоро мне исполнится 19 лет. Я постараюсь это отпраздновать. Меня начнут замечать.

На занятиях я занималась теми предметами, которыми хотела. К счастью, они были интересными. Все было не так ужасно. Я сильно старалась быть благодарной и чувствовать облегчение. Я была счастлива. Я вновь была в школе, свободная. Со мной было все в порядке. Все хорошо.

Мои проблемы были решаемыми, незначительными: изучать интересные предметы с умными людьми, сдавать экзамены. Каждое утро чистить зубы и повторять это по вечерам. Не забывать поесть. Спать, когда хочется. Я приходила в класс каждое утро, точно вовремя, готовая к обсуждению. Я читала учебники, смотрела нужные фильмы. Все было регламентировано и понятно, легко.

Я звонила маме и рассказывала ей, как хорошо я училась, как контролировала себя и со всем управлялась.

Она, казалось, проявляла радость, но из-за ее расспросов я выходила из себя. Она объясняла, как мне следует распределять время, чтобы вовремя завершить работу.

Стало теплее, и блестящие от мороза стены оттаивали и становились темными от старой зимней грязи. Я старалась быть радостной. Только я чувствовала себя утомленной и замерзшей.

Весна заблестела буйством кинематографических красок, и я послушно изучала теорию кино, но потом возненавидела эти занятия. Фильмы и критические статьи не захватывали мое воображение. Больнично-белые стены моей спальни угнетали меня. Я могла просматривать фильмы в своей комнате на ноутбуке, но я не могла спрятаться за ними. Мне были нужны другие истории. Мне нужны были истории о побеге.

Я раскрыла перочинный нож. Отец отдал его мне, когда мне исполнилось десять лет. Тогда я была девочкой-скаутом. Лезвие было грязным, липким от серой грязи, хотя я им почти не пользовалась. Я опустилась на колени; стены комнаты сразу стали чисто-белыми и тусклыми. Я открыла ножом коробку с книгами, которые привезла из дома, подписанную «Книги Дебби – личные». Коробка была заполнена приключенческими книгами, которые моя мама мне когда-то читала. И тогда я увидела потертую коричневую обложку книги, засунутой в самый дальний уголок коробки. Это были «Путешествия по Аляске».

У меня перехватило дыхание, когда в темной комнате своей спальни я извлекла ее из той далекой жизни, которую я представляла себе, обнаружив эту книгу, и из той свободы, которую я почувствовала на тропе Мьюра всего лишь несколько месяцев тому назад. Я выглянула в окно и увидела бензозаправочную станцию «Коноко», закрывавшую вид на деревья. Вокруг меня не было признаков природы. Я приехала в этот колледж в надежде быть ближе к природе, рядом с моими любимыми местами для кемпинга, рядом с моими самыми счастливыми воспоминаниями, но ничего этого здесь не было.

Я снова раскрыла «Путешествия по Аляске».

Мне было хорошо, я с нетерпением вновь взяла эту книгу в руки и перечитывала ее всю ночь при свете прикроватного светильника. Мьюр писал: «Идите в лес, ибо там – отдохновение. Нигде нельзя так отдохнуть, как в густом зеленом лесу. Засыпайте, позабыв обо всем плохом».

Рассвело. В тот день я почувствовала себя лучше и в полной безопасности, у меня появилась надежда. Я вспомнила наши семейные походы через осиновые леса вдоль высоких скал, спуски к озерам в долине. Тропы были венами, горный пейзаж – телом, невероятно красивым и юным. Наша семья
Страница 12 из 25

гармонично вписывалась в лес. Я хотела вернуться туда. К моему дикому племени.

В то утро, в приподнятом настроении, только что закончив перечитывать старый экземпляр «Путешествий по Аляске», я позвонила отцу. Я сказала ему, что у меня была эта книга. Я спросила его, откуда она появилась и что она значила для него и мамы. Может быть, много лет назад, когда они приобрели эту книгу, они бы поняли мое желание бродить среди дикой природы.

Он спросил: «Она у тебя?» Он переспросил: «Мьюр?» А потом сказал, что никогда ее не читал и не знал, что она у них была. Он даже никогда не слышал о ней.

Меня всегда, с самого детства, влекли путешествия, я словно слышала их зов. Я вновь вспомнила о летней радости от свободы – быть одной в горах.

Мьюр обещал: «В созданной богом дикой природе кроется надежда мира – великая, чистая, нетронутая и неподкупная природная сила. Истертое ярмо цивилизации спадет, и раны исцелятся».

Понемногу я стала представлять, как иду по Тропе Тихоокеанского хребта, непрерывной тропе длиной 2650 миль от Мексики до Канады, проходящей по дикой местности через всю Америку. Тропа Тихоокеанского хребта. В ту грустную зиму я думала только о ней. Я думала о словах Гете: «Когда человек целиком посвящает себя чему-то, то весь ход Вселенной меняется, чтобы помочь ему».

Мьюр шептал: «Иди спокойно, одна; ничто не причинит тебе вреда».

Я ответила «да». Да! Я пойду.

Глава 4

Что я несла с собой

Тропа Тихоокеанского хребта идет от Мексики до Канады, пересекая Калифорнию, Орегон и штат Вашингтон. Человек среднего роста с обычной походкой должен сделать шесть миллионов шагов, чтобы пройти весь путь. Он проходит через 26 национальных лесов, семь национальных парков и три национальных памятника, при этом местность постоянно меняется.

Уроки начинались в восемь утра и продолжались до полудня, и каждый день, один за другим, я шла мимо своих слоняющихся сверстников в комнату своего мотеля, к ноутбуку, чтобы почитать в сети информацию о Тропе Тихоокеанского хребта.

Я узнала, что лучшим временем для перехода через пустыню была зима. Но тогда я пришла бы к подножию Высокой Сьерры весной, слишком рано. Если я войду в Сьерру раньше времени – до середины июня, – горы будут скрыты непроходимыми заносами скопившегося зимнего снега. Идти от Мексики нужно было весной, чтобы к середине июня оказаться в Сьерра-Неваде. Но передвигаться при этом следует быстро – к октябрю путь через штат Вашингтон скроют новые снегопады, сосны пригнутся и будут ломаться под тяжестью снега. Каждый год в конце сентября – начале октября путешественники, которые не успели пересечь границу с Канадой, из-за снега вынуждены прекращать путешествие.

Это означало, что в моем распоряжении было 22 недели, чтобы пешком преодолеть 2650 миль. Пять месяцев. В среднем я должна проходить 25 миль в день. Но, конечно, мне придется столкнуться со штормовой погодой; я должна учитывать, что в Сьеррах и Каскадных горах в течение нескольких дней я смогу передвигаться только со скоростью десять или пятнадцать миль в сутки. Получалось, что на менее сложных участках маршрута мне нужно будет проходить в день 35 миль. Климатическое окно казалось невероятно узким.

Я набрала в Гугле: «Пройти всю Тропу Тихоокеанского хребта. Где начать?» и, к своему великому изумлению, нашла ответ. В отдаленной пустыне, прямо на Тропе Тихоокеанского хребта, примерно в 20 милях к северу от мексиканской границы находится сборочный лагерь для путешественников. Он называется «Старт». Это большой ежегодный лагерь, в котором следили за тающим снегом. Там собирались люди, намеревающиеся отправиться в путешествие по этому маршруту. Я была не одна.

Группа собиралась всегда в конце апреля, в палаточном лагере в сухом месте в пустыне, которое называется «Окружной парк озера Морена». Я просмотрела фотографии, запечатлевшие ряды маленьких палаток оливково-зеленого цвета, красные холодильники с банками пива, разогреваемые на гриле гамбургеры, картофельный салат, заполнявший оловянные миски для запекания на столах для пикника, покрытых клетчатыми красно-белыми клеенками. Вокруг сновали мужчины в выгоревших на солнце рубашках; они заправлялись «горючим» и обнимались, надеясь совершить то же самое путешествие, которое предвиделось мне в этом проклятом мотеле с голыми стенами.

Все это казалось замечательным – невероятным – идеальным: большой лагерь, провожающий людей, намеревающихся совершить то же самое, что и я.

Я читала послания дикой природы – от людей, которых хотела найти и к которым собиралась присоединиться в походе на север. Из удушающего пространства своей промозглой тусклой комнаты, где единственным источником света был мой ноутбук, я убегала в пустыню Мохаве: огромную и продуваемую ветрами, окаменевшую.

У участников похода по Тропе Тихоокеанского хребта существовал свой язык. Я хотела хорошо им овладеть. Если вы намереваетесь полностью пройти весь путь за один раз, вас будут звать «дальноходом». Они принимают помощь от «ангелов тропы», добрых местных людей, проживающих в крошечных городках на маршруте.

Каждый новый «дальноход» на время пути получает прозвище, но вы не можете давать себе новое имя сами. Его нужно заслужить, а присвоить его вам должен другой «дальноход» или «ангел тропы».

Обычно прозвище дают, исходя из каких-то определяющих особенностей или глупостей, которые вы умудрились совершить. Такова была традиция. Я прочитала об одном мужчине, который ощипал своего гуся и набил перьями собственноручно сшитый спальный мешок. Стежки были слишком редкими и расходились. Поэтому каждое утро он вставал, весь покрытый мелким гусиным пухом. Его прозвали «Трахаль Цыплят».

Я наткнулась на оживленную онлайн-дискуссию, где туристы и «диванные „дальноходы“» активно обсуждали все, что касается Тропы Тихоокеанского хребта. Кажется, наиболее упоминаемым гуру в области снаряжения был человек по имени Рэй Жардин, прадедушка ультразвуковой теории. Его главный тезис: чем легче, тем лучше; бери лишь то, что необходимо.

В социальной сети Фэйсбук я вступила в группу «Класс Тропы Тихоокеанского хребта (ТТХ) 2009».

Через Фэйсбук я подружилась с людьми, которые проходили весь маршрут – «ТТХ Класс 2008» и «ТТХ Класс 2007» – и отсылала им вопрос за вопросом по мере возникновения. Десятки путешественников дали мне множество полезных советов. Я всегда отвечала, всегда благодарила – и действительно была благодарна. Я спрашивала: «Что мне понадобится для фильтрации воды из ручья – насос?» (Ничего. Вода на маршруте очень чистая.) «Безопасно ли идти по маршруту одной?» Мужчина с ником Никогда-Никогда ответил публично: Одному идти безопасно. Позже он нашел меня в «Фейсбуке» и попросил меня стать его другом. Я приняла его предложение.

Он прошел большой и сложный участок маршрута по Континентальному водоразделу, который также идет от Мексики до Канады, но через штаты в середине страны, а теперь он планировал полностью пройти ТТХ. Мы радостно беседовали о дальних походах. Меня очаровали истории, которые он рассказывал.

Мы стали созваниваться. В реальной жизни он был фанатичным фотографом, а еще поваром на линии приготовления гамбургеров. Ему было около 25 лет, и он жил в прибрежном
Страница 13 из 25

городке в Нью-Джерси. Мы говорили о нашей жизни, о наших мечтах, о том, почему мы не остались там, где жили, почему дикая природа лучше. В глубине души мы оба были людьми гор. ТТХ был крупным маршрутом в стороне от нашей жизни, это место существовало, и Никогда-Никогда знал тропу.

Наши разговоры превратились в секс по телефону. Я притворялась, что на мне надето сексуальное белье; на самом деле я не считала, что оно мне идет. Он спрашивал, чем я занимаюсь. Я имитировала дыханием оргазмы, рассказывала ему, как я касаюсь клитора; мне нужна была свобода, горы, красивые закаты и костер, мне нужен был весь мир, и я хотела быть необузданным ребенком.

Мне нравилось осознавать, что я веду себя как дикарка.

Наедине в своей комнате в мотеле я просматривала фотографии из его профиля, отвечала ему, пока темнота сгущалась вокруг моей нетронутой кровати, цикады замолкали, а уличные фонари гасли; иногда я не ложилась до самого рассвета. В День святого Валентина мне по почте пришла огромная коробка шоколадных конфет «Годива» в виде красного плюшевого сердца, надписанной его настоящим именем: Филипп. Затем он прислал две репродукции высокой печати с изображением пейзажей, которые мне понравились, когда я смотрела их онлайн, уже вставленные в рамки. Он сам делал фотографии. Я послала ему прозрачные стеклянные шарики, которые «изготовила», прокалив в печи, и сразу положив на лед; внутри они треснули, а снаружи остались неповрежденными.

Он прекратил общение. Он назвал нашу переписку «слишком похожей на американские горки», чтобы его сердце могло выдержать – и меня поразило, как легко я это восприняла. Я не плакала, я даже не чувствовала, что кого-то потеряла. По правде говоря, я почувствовала облегчение. Я ему рассказывала о других парнях, которым я нравилась, но которые на самом деле не существовали. Я выдумала их, потому что мысли о том, что однажды мне придется встретиться с этим мужчиной в реальной жизни, стали меня пугать. Я начала беспокоиться о том, что он будет ждать от меня при встрече наяву.

Я хотела начать все заново по прибытии в лагерь «Старт», быть новой и неизвестной девушкой. Я была рада столкнуться с субкультурой со своим языком, яркой, далекой, экзотической и соблазнительно отличающейся от окраин Колорадо.

Тропа Тихоокеанского хребта. Я вновь набрала ее в поисковике. Вновь появились простые черно-белые чертежи с красными пометками, и я вновь выбрала эту простую тропу, точное изображение путешествия, которое я себе представляла. Это было незабываемо: ломаная ярко-красная линия, пересекающая разные оттенки серого. В своих одиноких ночных мечтах я слышала шум шагов в тенистом лесу на тропе, идущей над голыми скалами мимо редких красно-рубиновых птиц с нестройными мелодиями их щебетания, которые звучали как музыка из мрачных сказок. Я представляла, как они садятся на мою раскрытую ладонь, а в их песнях было зашифрованное для меня послание.

Я была племенем из одного человека, я жила в лагере ковбоев, тело мое было свободно во время перехода по грязной тропе или ночевок в лютиковом поле, блестевших золотом под луной цвета снежного сугроба; луна была невероятно огромной и близкой.

Небо в моем запятнанном окне, выходящем в коридор, просветлело. Все дни смешались, пока наконец я не написала в своем дневнике: «Это последняя пятница в колледже Колорадо».

Держа в руках горячую кружку с дымящимся мятным чаем, я вышла наружу в тех же спортивных брюках и фуфайке, которые были на мне вчера. Я пошла по новому выпавшему снегу в своих кроссовках, чувствуя себя счастливой впервые после приезда в колледж. Я приняла решение: я пройду по всей Тропе Тихоокеанского хребта. Я покончила с этим, я освободилась от колледжа Колорадо.

Я чувствовала, что семена чего-то настоящего дали во мне крепкие ростки, и я ощутила прилив энергии. Я буду жить в лесу, без дома, и пойду с моими спутниками-пилигримами, выбравшими добровольное изгнание. Я стану бродягой.

Терять мне было нечего.

Мне нужно было во многом разобраться и сделать это быстро.

Я решила, что пойду на север от мексиканской границы за три дня до сбора в лагере «Старт»; я смогу пройти 20 миль от границы до лагеря «Старт» с запасом времени.

Мне нужно было решить, что я возьму с собой на пять месяцев, насколько тяжелой будет моя поклажа. Суровая действительность заключалась в том, что для быстрого передвижения и попадания в узкое погодное окно рюкзак должен быть очень легким.

«Дальноходы» должны нести базовый груз – все несъедобное в полностью забитом рюкзаке – плюс вес всей пищи и воды. Количество воды за спиной может меняться от нуля (там, где протекает много ручьев) до галлона – восьми фунтов! – в пустыне. Я подсчитала, что в день мне понадобится не больше двух фунтов пищи, может быть, унция или еще меньше. Поэтому начальным весом груза на каждом отрезке маршрута должен быть базовый вес плюс два фунта еды на каждый день и вес воды на этот день. Тяжесть дополнительного веса быстро делает пеший поход болезненным, и, в некоторых случаях, можно повредить связки и сухожилия. Поэтому каждая унция, каждый грамм груза, который вы несете, должен быть остро необходимым.

Возникает вопрос: что является необходимым?

В списке, составленном теми, кто прошел по маршруту, было указано, что не следует брать с собой; хотя я считала, что именно все это и было мне нужно.

Не надевайте походные ботинки. Если вы пойдете в тяжелых кожаных ботинках, каждый по три фунта весом, у вас появятся мозоли. «Дальноходы» носят модифицированные кроссовки, каждый из которых весит один фунт.

Вам не нужны лишние продукты, лишняя вода, лишняя одежда для лишнего тепла – ничего лишнего. Вам не нужно мыло или дезодорант.

Все, что вы несете с собой, должно быть необходимым ежедневно. Возьмите сверхлегкий спальный мешок; знайте, что иногда по ночам вам будет холодно, но свитер оставьте дома. Если вы замерзнете, вы сможете залезть в свой спальник. Никакой смены одежды, ни одного куска мыла (которое загрязняет ручьи) – каждый будет иметь свой естественный запах.

Единственное, что стоит взять не для ежедневного пользования – плотный мусорный мешок с прорезью для головы. Это ваш «плащ от дождя».

Не берите печку или котелок – замороженная еда для приготовления на маршруте отвратительна и не настолько питательна и калорийна, как орехи, сыр и черный шоколад.

Не берите с собой головную лампу, или фонарь, или батарейки. Вам даже не понадобятся нож или аптечка.

Вам не понадобятся карты и компас. Маршрут будет понятным.

Это меня озадачило.

Мне оставалось лишь поверить в это.

Я сомневалась, что смогу выжить в лесу без всех этих очень нужных вещей. Мне казался слишком решительным такой шаг – оставить вещи, которые я всегда считала необходимыми.

Однако бросить колледж ради того, чтобы отправиться в поход, уже стало большим решительным шагом, и ничто из того, чему я раньше доверяла и во что верила, уже больше не казалось правильным.

Впрочем, остался тот, кому я продолжала верить. Он пришел ко мне, и я сразу почувствовала себя безопаснее.

Джон Мьюр.

Я бросилась назад к Мьюру, его книгам и картам его маршрутов. Я обнаружила, что, когда Мьюр перепрыгнул через городской забор и дошел до подножия гор, у него с собой было
Страница 14 из 25

только одеяло, буханка хлеба и небольшое «количество чая». У него это звучало легко. Ясно и просто. Это казалось невероятным, невероятно освобождающим. Я почувствовала прилив чрезвычайной легкости, желание отбросить все ненужные вещи, идти налегке, быть легче. Меня увлек минималистский подход Джона Мьюра к подготовке к путешествию, его мистическая вера: доверься горам, и они тебе помогут.

Во мне было пять футов четыре дюйма роста при весе 120 фунтов. Чтобы иметь возможность свободно идти, я должна нести около 24 фунтов. Это был весь груз, который я могла пронести до Канады. Это означало, что мой базовый вес должен составлять одиннадцать фунтов. В действительности, если бы у меня была ноша намного тяжелее, чем у Мьюра, я бы с этим не справилась.

Я и дикая природа, и всего одиннадцать фунтов снаряжения.

С таким малым количеством вещей, от которых я зависела, этот поход должен научить меня, как заботиться о себе. Я должна была научиться ставить палатку и спать в собственноручно сделанном укрытии. Каждое холодное утро я буду одеваться сама. Не будет никого, кто бы сделал это для меня. Я надеялась, что благодаря всему этому я сброшу жир, набранный после изнасилования. Я надеялась узнать, почему моя мать не могла меня услышать. Когда я была в отчаянии, я так нуждалась в ее мудрости и любви. Я хотела, чтобы тропа привела меня к ответам, которые бы вернули мне все священное, уничтожили мое смущение и мой стыд.

Уже сейчас эта мало исхоженная гигантская тропа через западную заповедную часть моей страны сулила обещание, что мне удастся убежать от себя; освобождение должно было произвести во мне огромные перемены. Этот поход будет моим спасением. Он должен стать им. Весной шли дожди. Просыпаясь по утрам в своем Шлакобетонном Дворце, я видела безопасное синее небо, а к обеду каждый день небо покрывалось облаками и темнело. Потом оно начинало ронять крупные капли дождя. Они шлепали два или три часа в день, а на третьи сутки дневного дождя я пришла с занятий и увидела, что ковер в коридоре был наполовину в воде, которая вытекала из-под моей запертой двери. Я открыла ее, и поток хлынул в коридор. Лампа отражалась в ковре как луна.

Я позвонила матери.

Под дождем я рассказала ей, что мою комнату затопило, – я вопила так, что слышала себя, все громче и громче; пустите меня под металлический козырек бензозаправочной станции. Хорошо. Да, мамочка, приезжай.

Она сказала, что любит меня и все это время скучала по мне, и, конечно же, приедет ко мне. Она возьмет билет до Колорадо на ближайший рейс.

Затем, перекрикивая ливень, я сказала ей то, о чем думала тысячи раз, но что лишь теперь ясно казалось мне единственно верным:

«Я бросаю колледж, мама. Я отправляюсь в путешествие по Тропе Тихоокеанского хребта, хорошо, пока!» Я повесила трубку, не дожидаясь ответа.

Я бежала под теплым дождем, огромные капли разбивались, разбивались об меня, били по мне, все сильнее, смешиваясь с бегущими слезами, полностью перекрывая их.

Из убежища студенческого городка я позвонила отцу, чтобы рассказать, что меня не вдохновляют школа и холод в Колорадо, даже в апреле. Здесь все еще было как в декабре. Я сказала ему, что мне нужно физическое задание, что-то конкретное. Я никогда не рассказывала ему об изнасиловании, но предполагала, что он все знает. Я думала, что мама рассказала ему. Я спокойно сообщила ему, что бросаю учебу. Я оставляла колледж, чтобы пройти от Мексики до Канады и побыть одной.

Отец сглотнул и громко выдохнул; я ждала. Он вновь сглотнул, и внезапно стали отчетливо слышны все звуки вокруг. Студенческий городок был совершенно пуст – бильярдный стол был готов к игре, цветные шары сложены в аккуратный треугольник, ожидая, когда их разобьют, – и я почувствовала, что сжимаюсь. «Ты действительно собираешься это сделать? – наконец произнес он. – Дебби, скажи мне, чего ты ждешь, что должно произойти?»

Чего я ожидала? Я должна была сделать дело. Во мне произошли тысячи трансформаций, которые я ненавидела. Я сразу подумала о своем теле. Я хотела очистить его, подтянуться, поменяться: вернуться к тому, чем я когда-то была. Я хотела пройти через дикие просторы Америки – великие и свежие, нетронутые и неизмененные – и стать сильной.

Я хотела поразить свою маму. Повергнуть ее в ужас, что удовлетворило бы меня. Я чувствовала себя грубо-вызывающей. Я спрячу свою зависимость от нее, целиком, полностью и совершенно убегу от нее.

Все же я хотела оживить связь с ней. Я хотела, чтобы она вновь увидела во мне свою девочку-куколку, снова красивую, любимую. Нетронутую, незапятнанную, без чувства стыда. Я вспомнила лучшие моменты своего детства. Единственной обратной дорогой к этому была тропа.

Капли дождя перестали падать. Я вышла через стеклянные двери студенческого здания – кто-то распахнул их – на открытую лужайку. Возле главного кирпичного здания пустынные розы раскрывали свои нежнейшие, шелковистые розовые бутоны, капли дождя блестели на их закрученных лепестках, словно драгоценные камни под лучами восходящего солнца. Плющ, обвивающий кирпичи, стал ярко-зеленым.

Буйство весны меня опечалило. Это было время, когда я занималась как сумасшедшая, на «отлично» сдавала задания, красиво завершая первый год с самыми высокими оценками. Я почувствовала, что у меня украли все достижения, которые я могла заслужить, всю дружбу и любовь, которые я могла встретить.

В ответ я сказала отцу лишь одно: «Я ожидаю, что в конце концов найду счастье».

Дул порывистый холодный ветер, и крошечные розы роняли капли дождя. Я ждала, в какой момент нашего разговора ливень наконец-то прекратится. К моему изумлению, он ответил, что довезет меня до мексиканской границы.

Затем мы попрощались, сказав, что любим друг друга.

В ту ночь я спала на диване в общей комнате большого старого общежития для первокурсников, где меня изнасиловали, чувствуя себя в безопасности, поскольку мое время здесь закончилось.

Меня разбудил телефонный звонок. Это была мама, она уже ко мне приехала. Она прилетела прямым рейсом в крошечный аэропорт Колорадо Спрингс и приехала в кампус до того, как я проснулась. Ей понадобилось всего 20 часов, чтобы прилететь ко мне после моего звонка. «Куколка, Деб-Деб, с добрым утром», – ворковала она.

Я была готова сказать, что я бросаю колледж.

У моих родителей, юристов, было четыре ученые степени на двоих. Мой самый старший брат Роберт учился на юридическом факультете. Джейкоб окончил колледж, став лучшим американским спортсменом года, и его быстро приняли в бейсбольную команду «Нью-Йорк Метс». Я подумала о том, что мои родители и оба моих брата не только ходили в школу, но и добились больших успехов, в то время как я не могла окончить даже первый год обучения в колледже. Я не собиралась заканчивать. Я бросала первый курс за пять недель до его окончания. Я стала неудачей семьи, ее разочарованием. Я испоганила наследие всей семьи.

Мама будет против. Как была бы любая другая мать. Я знала, что мне придется сопротивляться ей. В этот раз мне придется победить ее.

Когда я рассказала ей о своих планах лично, мы находились в обеденном зале столовой со «шведским столом» и молча ели. На ее яркой тарелке лежала зелень и свекла из местного салатного бара. Она хотела взять то же и
Страница 15 из 25

мне, но я отказалась. Я поглощала картофель фри с кетчупом и шоколадное пирожное со свежеприготовленным мороженым сверху. Она глядела на меня. Она никогда не видела, чтобы я так питалась.

Я поправилась на десять фунтов. Она это видела. И сказала об этом. Она сказала: «Ты сбросишь этот вес на маршруте и даже больше. Так что можешь есть все, что хочешь».

Я посмотрела на нее. Итак, она разрешала мне пойти в поход. Это казалось невероятным, замечательным.

Она вновь, вновь и вновь повторяла, что я сброшу вес.

На следующий день мы упаковывали вещи. В моей пострадавшей комнате мама делала то одно, то другое, сушила книги и скребла кружку, с ожесточением все чистила. Приводила вещи в порядок.

В тусклом сером свете прихожей я посмотрела на свои вещи: одежда, пластиковый телефон с откидывающейся крышкой и зарядное устройство, ноутбук, вся моя обувь. Мои вещи полностью загромоздили прихожую.

Я оставила свою комнату и все свои вещи, взяв с собой только конфеты, губную помаду и саму себя.

Через год я узнаю, что причиной потопа в моей комнате был не дождь – он стал просто совпадением. Вода, заполнившая всю комнату, была не дождевой, а канализационной. Должно быть, лопнула канализационная труба.

Мама отвезла меня в магазин товаров для туризма REI на окраине Колорадо Спрингс, где загрузила полную тележку тяжелыми небьющимися бутылками с водой «Налджин», варежками, флисовыми шляпами, которые она хотела мне купить, – я все это выгрузила обратно. Во время пеших походов с семьей лишь половина моих вещей помещалась в мой рюкзак. Мои родители несли гигантские рюкзаки, каждый весом не меньше 50 фунтов, и сгибались под их тяжестью. После этого отец надорвал себе спину. В этот поход я ничего из этого не возьму. Я все выгрузила.

Мама напряглась в испуге. Ее глаза широко раскрылись, стали огромными и растерянными. «Это же бутылки с водой, Дебби, – сказала она. – Тебе же понадобится вода?»

«Нет, черт возьми, – сказала я. – Просто нет». Я рассказала ей, что «дальноходы» берут с собой бутылки «Гейторейд». Бутылки «Налджин» слишком тяжелые. Я настояла, чтобы в качестве рюкзака мы приобрели нейлоновый ранец неоново-зеленого цвета.

Конечно, она не поняла. Она вновь заполнила тележку всем тем, что я выгрузила, и все это купила, хотя я твердо сказала ей, что не возьму ничего с собой.

Мы остановились в доме на ранчо дедушки и бабушки, и мама приготовила мне еду; она вычистила все мои вещи, которые приходили в негодность. Мне нужен был билет в одну сторону до Лос-Анджелеса. Она его мне купила. Она взяла на себя всю заботу обо мне. При этом она ни разу не спросила о моих чувствах и переживаниях, не повлияло ли изнасилование на мою голову и на мою самооценку, не появилась ли у меня в голове мертвая зона. Я сосредоточенно смотрела на капли дождя, стучавшие по ржавой колонне, на свои промокшие серые шнурки.

Я спала в полуподвальном помещении старого дома; там было холодно, пахло скипидаром и глиной и сквозило, как в убежище от урагана. Ветер стучал в высокие стекла грязного окна твердыми сухими остатками пустынных растений. Тысячи растений, мята на заднем дворе разрослась, как волшебная трава. Земля во дворе пахла сыростью и сладостью красных скал, красной глины, пыли, грозы и детства. Это была моя последняя ночь в Колорадо.

Мама отвезла меня в аэропорт и сказала: «Папа будет ждать тебя на выходе». Он взял несколько дней отпуска, чтобы довезти меня до Мексики. Это будет путешествие отца и дочери по дороге до границы.

Я не спросила ее, почему она не сказала мне ничего утешительного несколько месяцев назад, когда я сообщила ей: «Мама, это изнасилование».

Я приземлилась в Лос-Анджелесе с маленьким ранцем, заполненным походным снаряжением, пачками мюсли, шоколадом, сыром, сверхлегкой палаткой, спальным мешком и спальным ковриком. Лицо у меня покраснело от плача на воздухе, высохшие слезы стянули кожу лица. Поклажа громоздилась на мне, кидая меня из стороны в сторону. Я качалась под ее тяжестью.

Отец встречал меня на выходе, как и обещал. Он показался мне меньше ростом, стоял, наклонившись вперед, сгорбившись, а затем сел неестественно прямо, как будто ему отдали приказ не сопротивляться. У него были стройные ноги и плотный выпуклый живот, курчавая шапка жирных черных волос. Серые глаза и полные губы. Рассматривая его, я заметила, что у него были мои губы и такие же тонкие пальцы, как у меня. Я увидела в нем себя, но как далеко я была от него.

В машине мы много не разговаривали. Мы говорили о моей грусти, но только не об «изнасиловании».

Мы остановились в Сан-Диего. Город находился в стороне от нашего пути, но папа посчитал, что хорошо было бы взглянуть на воду. Множество серферов. Я вспоминаю солнце – красное в центре и золотисто-белое по краям.

Пловцы плескались в воде. Их маленькие головы погружались, поднимались и вновь погружались, как черные тени на фоне большого красного солнца. Казалось, что вода покрыта разноцветными шариками: черными, розовыми и серебристыми, как в игровых шоу.

Мы вышли из машины и прошли не меньше полумили по бетонному пирсу, вдающемуся в океан. Мы протиснулись через промежуток в ограждении в виде цепи, проигнорировав надпись «Стоп. Не ходить во время сильного прилива». Был ли сейчас сильный прилив? Мы не были в этом уверены. Ширина пирса была не менее 20 футов, ровный бетон был как тротуар в океане. Бог знает, как далеко он простирался.

Мы просто шли по нему.

Мы заметили, как вода поднимается все выше и выше и как сокращается расстояние от нас до черной поверхности воды. Но мы продолжали идти. Ровный, широкий бетон исчез. Казалось, что мы шли по воде.

Когда вода стала плескаться у наших лодыжек, мы повернули назад.

Мы чувствовали глубину поднимающегося океана под ногами. Бетон уже был невидим, его можно было лишь чувствовать. Сделав один большой шаг, я ощутила, что ступаю прямо по острой кромке – я подняла ногу и убрала ее с края. Я снова оказалась на пирсе, промокшая. Сердце мое сильно билось. Пляж находился в пяти минутах бега. Если бы я ступила мимо, я бы могла утонуть.

Отец замер, остановился рядом, дал мне руку и пошел рядом со мной, пробираясь через воду. Мы почти плыли.

На оставшемся отрезке пути я часто нащупывала резиновой подошвой бетонную кромку, убеждаясь раз за разом, что она там была. Мы в молчании вернулись на сушу, ощутив прилив адреналина, чувствуя, как океан хватает нас за икры.

На ужин в ту ночь мы с папой отправились в итальянский ресторан у подножия больших каменных лестниц. Было странно, но мы находились в подвале. Папа выложил мне условия моего похода. Он объяснил, что мама приобрела для меня телефон спутниковой связи, чтобы мы могли общаться. Мне пришлось наклоняться, чтобы слышать его. Он сказал, что телефон будет работать в пустыне, на удаленных ледниках, в Африке – везде, – и мама будет отправлять сообщения на почту в Уорнер Спрингс, в пустыне Анза-Боррего – первом городке, через который проходит ТТХ. Это обошлось родителям в 1500 долларов, поэтому я должна держать телефон в водонепроницаемом пакете. Я должна была звонить родителям и докладывать им о координатах GPS каждый вечер, несмотря ни на что.

Это было их единственным требованием. Они заплатят за мое снаряжение, будут присылать мне новые
Страница 16 из 25

кроссовки на почту в отдаленных местах вместе с походной пищей и продолжат оплачивать кредитную карту, которую вручили мне для учебы в колледже. Все, что мне нужно было сделать, – это звонить ей. Могу ли я это для них сделать? Конечно, могу, папа.

До этой поездки я никогда не ночевала в одной комнате с отцом, и я ощутила его отчаяние, как отчаянно он хотел обезопасить меня, быть моим хранителем, но это уже не было его делом. Он собирался оставить меня в пустыне. Это единственное, что ему оставалось сделать.

Я знала, что ему было больно оставлять меня у мексиканской границы. Мне было все равно.

Утренний свет осветил мое лицо словно прожектор, когда я лежала на кровати в гостинице. Я заморгала, просыпаясь. В горячем свете плавала пыль; волосы у меня были влажными от пота. Даже при шумно работающем кондиционере. Снаружи должно было быть пекло. Я чувствовала себя неважно, вяло и осторожно перевернулась на кровати, чтобы найти силы сесть. Я почувствовала, что лишилась энергии. Пустыня простирается от мексиканской границы до южного предела гор Высокой Сьерры на 702 пересохшие выжженные солнцем мили. Она пыльная и обширная. Я была не в состоянии пересечь ее. Но я все же села. А затем поднялась.

Папа все еще спал, глубоко дыша открытым ртом. Расстегнутый рюкзак лежал, ожидая, когда я заполню его одиннадцатью фунтами поклажи. Папа еще храпел, когда я разделась догола в ванной комнате нашего номера. Тело мое было слишком мягким. Я стала ненавидеть его. Пора было надевать одежду, в которой я пойду по маршруту.

Я влезла в розовые хлопковые шорты «Соффи». Я не носила нижнее белье. Я прекратила надевать его восемь месяцев назад, в то утро, когда Джуниор изнасиловал меня. Он стянул его с меня, и на следующее утро, вся разбитая в своей маленькой комнате, я сбросила его сама. С того времени я его не носила.

Я натянула носки, кроссовки и зашнуровала их. Я застегнула лифчик. Я ненавидела спортивные топики, они плющили грудь, я сразу чувствовала себя в них стиснутой и толстой, поэтому я собиралась идти в поход в том, в чем я чувствовала себя лучше – в новом бюстгальтере с проволокой, который я нашла в магазине в Колорадо Спрингс, на Виктория-стрит. Он был из сиреневого сатина с крошечной белой шелковой вставкой у передней застежки. В нем я чувствовала себя более привлекательной. Затем я натянула черную, наполовину хлопковую, наполовину синтетическую футболку с длинными рукавами, закрыв лифчик. Надела бейсбольную кепку старой команды Джейкоба. Среди моих вещей была фотография Джейкоба на бейсбольном поле, его статный профиль. Это была единственная фотография, которую я взяла с собой.

Наконец я надела прописанные мне солнечные очки. Я носила очки с третьего класса, каждый год их стекла становились все толще и искажали мои огромные детские глаза. Когда я надела очки, комплименты, которые мама говорила насчет моих глаз, стали редкими. Папа иногда говорил, любовно подтрунивая надо мной: «Давай-ка посмотрим, как ты выглядишь в своих контактных линзах». Я снимала очки, а он говорил: «Выглядит хорошо!» Я стояла, неловко держа в руках очки, не надевая их, неуклюже ходила, наталкиваясь на разные вещи, и каждый раз, через минуту, мне приходилось надевать их вновь.

Иногда он говорил мне: «Мужчины редко обращают внимание на девушек в очках». Это были строки из стихотворения Дороти Паркер, но я думала, что их написала моя бабушка, мама отца, потому что ее звали Дороти Паркер, хотя это было лишь совпадением.

Я росла с пониманием, что очки – непривлекательная вещь.

Я понимала: если я буду носить контактные линзы, я буду выглядеть лучше. Я боялась, что, если я не научусь дотрагиваться до своих глаз, я никогда не смогу надеть их.

Сейчас вместо этого я глядела на себя через темные линзы. Я буду носить только одну пар очков, с затемненными стеклами, поэтому никто не узнает, что их мне выписал врач.

У меня было ощущение, что чего-то не хватает. Я выглядела как девушка, которая собиралась на футбольный матч, а не в пеший поход через всю страну.

Как будто я не собиралась совершить одиночный переход длиной 2650 миль по диким горам. Единственными предметами одежды, которые я брала с собой, но не надела сейчас, были черные леггинсы из спандекса и шерстяная шапка, облицованная флисовой тканью.

Одевшись во все необходимое, я встала коленями на ковер молочного цвета и перебросила песни из своего тяжелого ноутбука в айпод. Песни были легкими. Я переписывала любимые альбомы, один за другим: «Ред хот чилли пепперс», Бен Фолдс, Спрингстин но, в основном Боб Дилан. Альбомы загружались быстро – более тысячи песен. Песни совсем ничего не весили. Я могла взять с собой все, которые мне нравились.

Я добавила «Миссисипи», «Мунлайт», «Харрикейн». Я добавила песню «Изнасилование на свидании» группы «Саблайм», в которой насильника постоянно насилуют в тюрьме за то, что он сделал, – судья «знал, что в нем полно дерьма» – песня была современным вариантом баллады.

Я напевала про себя. Я старалась не слушать мягкий храп отца.

Вещей, которые я собиралась взять с собой, было очень мало. Загрузка моего рюкзака заняла всего 4 минуты.

На границе Тихуана – Калифорния отец заполнил мои пустые бутылки «Гейторейд» водой из большой емкости, которую он купил в Сан-Диего. Бутылки были литровыми, и у меня их было пять штук, поскольку воздух в пустыне был сухим и горячим, и воды будет не хватать. Я сидела на багажнике минивэна и ела холодную пиццу, оставшуюся с прошлого вечера после итальянского ресторана в подвале. Я откусывала большие куски, пока папа заполнял все мои бутылки водой.

Он обнял меня. Я тоже прижалась к нему, неуклюже нагнувшись. Сейчас он должен меня оставить. А я останусь на месте. Именно этого я хотела. Пришло время.

Отец завел арендованный автомобиль. Он поехал по грязной дороге на север, прочь; машина подняла облако пыли, и он исчез из виду. Я была у границы Мексики, одна, сама по себе, а небо было безграничным и ясным, и неестественно синим, красные солнечные блики мешали видеть, и мне приходилось напрягать глаза.

Большой монумент из песчаника указывал на южную конечную точку Тропы Тихоокеанского хребта. Тропа оказалась не из лучших, шириной всего три фута. Она извивалась среди пыли, шла по песчаному холму и скрывалась из виду. Это было начало чего-то бесконечного. Я ступила на нее.

Вместо того чтобы идти, я побежала. На север по пыльному пути. Я была не в лучшей форме и знала, что мое быстрое передвижение не может долго продлиться, но я стремилась идти на север быстро, дойти до чего-то, поэтому я бежала быстро, затем медленно, затем снова быстро – ужасно неуверенно, – как напуганный ребенок, бежавший из дома, ставшего вдруг ненавистным.

На дороге встречались ржавые дорожные знаки. Многочисленные насекомые и рептилии грелись на солнце. Я почувствовала себя первооткрывателем маленькой неизвестной страны: пыльные холмы были словно волны в открытом океане.

Самые поразительные виды возникали рядами, как окна в мою жизнь. Казалось, что все стало необычайно ярким, как будто я окончательно проснулась. Освещенная солнцем пустыня, изрезанная полоса гор вдали. Дорога, по которой я шла, представляла собой сухую землю, покрытую сетью трещин, как треснувшее, но еще
Страница 17 из 25

державшееся оконное стекло. Тронь его – и оно рассыплется в пыль.

Бутылки, которые отец заполнил водой, были тяжелыми и еще холодными от автомобильного кондиционера. Я остановилась, отвернула крышку одной бутылки, сделала глоток, вытерла свои полные девичьи губы, наклонила бутылку и вылила воду в пыль. Падающая на сухую почву струя блестела на солнце как серебряная лента. Земля была настолько сухой и плотной, что не могла впитать в себя воду. Она лежала каплями, которые затем собрались в лужицу в маленьком углублении, и блестела, как солнечное блюдце. Я вылила вторую бутылку, затем еще одну, пока от пяти литров не осталось только два.

Я сделала так, потому что знала: первым источником воды на маршруте будет Хаусер Крик, маленький ручей на шестнадцатой миле пути. Было 1.30 дня, солнце стояло высоко, воздух был сухим, а земля сухой и белой, как мел. Итак, мне нужно было пройти 16 миль по пустыне до Хаусер Крик. Теперь у меня не было выбора. Я должна была это сделать, чтобы не умереть.

Я побежала быстрее. Сама мысль добежать до Канады от Мексики была смешной. Я отправилась в путешествие, чтобы разрешить проблему, у которой не было решения. Быть грязной с засаленными волосами, подгоревшей на солнце, с ноющими ногами и руками и испытывать всякие лишения было бы забавно на время выходных, но теперь это становилось образом жизни. Я избрала жизнь бездомного на пять месяцев, жизнь в палатке, в грязи и одиночестве. Я не могла уйти от изнасилования, от бездушных вопросов брата, от долгой глухоты матери. Моя сверхлюбящая мать обернулась стеной. Моей легкой дорогой стала Тропа Тихоокеанского хребта. Мои мягкие розовые ножки станут бесчувственными, мои ноги загрубеют, они не будут ощущать мягкости при ходьбе.

Я могла идти в прекрасное место, где никто меня не знает, и начать все сначала. Я могла что-то чувствовать, даже если это были ноющие ноги, покрытые волдырями. Я хотела пройти весь великий путь, этот путь, от начала до конца. Дорога раскрывалась перед моими ногами.

Я буду идти до тех пор, пока она не скроется в тумане и зелени северного Вашингтона, до самого конца. Я пройду через всю страну. Я пройду дорогу, избавившись от своей полноты, печали, от года, когда меня изнасиловали. ТТХ уведет меня в другой мир, через печаль, которую я ощущала, от нее.

Глава 5

Угрозы пустыни

Солнечные блики мешали смотреть. Пустыня была белой, словно свет, и безграничной. Небо было бескрайним. Не было птиц. Ни одного дымчатого клочка облака. Тем не менее меня преследовала дурацкая мысль, что за мной кто-то наблюдает.

На изгибах пересекающихся дорог, петляющих среди кустов и стволов колючей юкки, трепетали на смертельной жаре, поглощая солнечные лучи, пустые пакеты от чипсов и бутылки из-под газированной воды, обертки от конфет, еще не полностью выцветшие на солнце. Этот мусор был свежим. Я думала, что буду здесь совершенно одна, однако было очевидно, что какие-то люди проходили это место, и не так давно. Затем я увидела возле кактуса две пары самодельных обмоток для ног, изготовленных из старых разрезанных ковриков. Они должны были скрыть на пыльной почве отпечатки ног нелегальных мигрантов, пересекающих границу. Подобно необъяснимой тени на стене спальной комнаты, этот мусор вызывал в воображении невидимые опасные образы. Как моя отлетевшая пластмассовая пуговица. Ощущение чьего-то присутствия. Пройдя дальше по белой как кость тропе, я заметила медленно двигающуюся фигуру мужчины. Он тяжело дышал, приближаясь ко мне – нет, это был мальчик. На вид ему было лет четырнадцать. Его каштановые волосы бились о шею; он согнулся, чтобы лучше видеть меня. Я остановилась и стояла, не шевелясь, также стараясь лучше его разглядеть. Он смотрел на меня, а затем послал воздушный поцелуй и свернул с дороги в колючие заросли и пыль открытой пустыни. С ним никого не было. У него не было никакой ноши.

Мы находились примерно в семи милях к северу от границы, и мне было интересно, знает ли он, куда направляется. Моя длинная пыльная тропа была прямой и простиралась прямо в открытую пустыню. Установленный маршрут был довольно устрашающим. Мальчик теперь казался меньше, опять как коричневая точка. Я очень надеялась, что мальчик дойдет, куда ему нужно.

Я посмотрела на дорогу, на бледную пыль, поднимающуюся в бесконечном солнечном сиянии. Путь не кончался. Я прошла еще мимо обмоток из ковриков, выброшенных, как пластмассовые маски после маскарада. Я чувствовала опасность. Я была уверена, что рядом со мной были люди, но я их не видела. Я миновала квадратный желтый знак с надписью «?Cuidado! No exponga su vida a los elementos. ?No vale la pena!»

Перевода на английский язык не было, но я поняла, что там было написано: «Внимание! Не подвергайте свою жизнь опасности. Это не стоит того!»

Там также было нарисовано солнце, кактус, гремучая змея и перечеркнутые волны воды – воды нет. Такими были угрозы пустыни, а люди, сталкивающиеся с ними, иногда умирали на пути к жизни в этой стране. Тогда я вспомнила об историях, которые когда-нибудь мне придется рассказать своим детям: как я бросила колледж, будучи изнасилованной. Ушла в добровольное изгнание, пересекая пустыню. Я ощутила внутренний жар от мысли, что могу навсегда остаться изгоем после всего этого.

Одинокое облако плыло в небе, как воздушный шар, солнце сверкало. В тени я рассмотрела сухие холмы более отчетливо. Я могла войти в этот чудесный мир, где меня никто не знал, и начать все заново. Тропа раскрывалась у меня под ногами, и я шла по ней, начинала бежать все быстрее, вдыхая запах пыли, чувствуя солнечный жар на высохших щеках, ногах, они горели, горели.

Я вонзила зубы в зеленое яблоко, затем заметила, что чуть не наступила на гремучую змею, прошла рядом с ней; змея лежала поперек дороги, как тень от ветки, длиной не меньше трех футов. Ее коричнево-бежевая мозаичная кожа ярко и отчетливо выделялась в пыли. Я вся сжалась.

Змея бросилась с невероятной скоростью по выбеленной до цвета костей земле к дегтярным кустам с жесткими листьями, она громко шуршала и трещала. Эти звуки были более угрожающими, чем любой звук, производимый людьми. Я пробежала обратно на юг несколько ярдов; все было нормально. Минуту я стояла, тяжело дыша, затем снова пошла на север, шла, глядя под свои быстрые ноги.

Я снова впилась зубами в яблоко, дышала и жевала – это была моя последняя свежая пища; все остальное было переработанной, соленой или эрзацем. Я даже пожалела, что так быстро съела фрукт.

Дорога впереди была опасной, я не могла этого отрицать. Я пошла по тропе, переступив через другую змею, не зная, какую именно. Она была кожистой и пыльной; я переступила; я не слышала, как она гремит. Затаив дыхание, я переступила еще через одну. Я ее почти не заметила. Еще одна. Змеям не было конца, а их укусы были бы смертельными. Не многие знают, что зеленая гремучая змея мохаве, ямкоголовая ядовитая змея, обычный житель пустынь юго-запада Соединенных Штатов, обладает сильнейшим ядом, оказывающим болезненное нейротоксическое действие. Шанс выжить – хороший, при оказании медицинской помощи в первые минуты после укуса, и вероятный при оказании помощи в течение часа. Но по истечении этого времени быстро развиваются серьезные симптомы: нарушение зрения, затруднение глотания и
Страница 18 из 25

речи. Ослабление скелетных мышц приводит к затруднению дыхания, нарушению дыхательной функции. В городах смертность редка – существующее противоядие довольно эффективно, – но без медицинского вмешательства укус зеленой змеи мохаве является смертельным. Для меня такой укус означал смерть.

В этой горной пустыне с путешественниками может произойти много ужасного. Я вспомнила кое-что неприятное о горячих источниках недалеко отсюда, о них я читала: горячие ямы с блестящей черной водой – дно в них илистое и настолько мягкое, что ноги скользят. Дно мягкое от гладких водорослей. Они покрывают камни, и усталые путники поскальзываются на камнях, поднимая облако осадочной породы, чистая черная вода в яме становится мутной. В этих горячих источниках обитает Naegleria fowleri, амеба, которая проникает в центральную нервную систему человека через нос, пробирается по нервным волокнам до основания черепа и попадает в мозг. С помощью «уникального отсасывающего аппарата» она поедает клетки мозга. Такие заболевания не часты, но почти всегда заканчиваются смертью; 98 процентов инфицированных умирают за полмесяца. У двух процентов, переживших невидимое нападение, повреждается мозг и вся нервная система. Их вкусовые рецепторы мутируют, и пища приобретает отталкивающий запах. Их рвет, у них кружится голова от запаха печеного хлеба или жареного бекона – любого запаха. Они становятся неуверенными, у них появляются галлюцинации и частые приступы. Их тела продолжают жить бесконтрольно. Таким образом, прогноз неутешительный. И нет средства для лечения. N. fowleri обнаруживается после вскрытия. Вакцины не существует.

Изнасилование лишило меня контроля над телом, но, по крайней мере, его можно пережить. Оставались и другие опасности, которых не так уж просто было избежать.

Болезнь Лайма, заражение через воду, обезвоживание. Это обычные угрозы. Постоянную опасность представляет Giardia, микроскопический паразит, который плавает в воде, загрязненной коровьими лепешками или крысиным пометом – или экскрементами любых других животных. Туристам приходится пить воду из ручьев, горных озер и родников; фактически у них нет выбора, однако источники воды, загрязненные Giardia, могут вызывать у путешественников кишечные заболевания – желудочные колики, тошноту, изнуряющее обезвоживание с головокружением, что выводит путников из строя. Лечение от Giardia предусматривает применение антибиотиков, которые можно найти только в городах – поэтому каким-то образом заболевшему необходимо попасть в город.

На Тропе Тихоокеанского хребта мне будут встречаться только маленькие горные поселения, где я смогу принимать душ и мыться примерно раз в неделю. Я буду идти и потеть; я буду вонять. Рюкзак впитает в себя пот со спины и будет пахнуть хуже спортивной сумки. Моя коричневая синтетическая футболка выцветет, покроется соленой коркой, а подмышки станут черными. Я буду нести на себе бактерии. Целое сообщество независимых болезней, путешествующих на мне автостопом. Любой может справиться с этим, если вести себя правильно. Я молилась частицам кружащейся пыли, первой яркой звезде, которую увидела в эту ночь в пустыне: не надо никакой атаксии, никаких бактерий, которые поедают мозг и клетки тела. Я молилась: веди себя правильно. Веди себя правильно.

Однако когда я смотрела на пустынную пыльную дорогу, греющиеся на солнце змеи и бактерии не казались мне опасными. По прошествии времени странно думать о том, что наибольшую опасность таили самые обычные вещи, и как легко было погибнуть. Лишь около пятисот человек приезжают каждую весну на маршрут и отправляются в путь от Мексики до Канады, и менее половины из них – немногим более двухсот – проходят по всей тропе. За всю историю планеты было меньше людей, прошедших всю Тропу Тихоокеанского хребта от Мексики до Канады, чем тех, кто взобрался на вершину Эвереста. И каждый год, без исключения, несколько путников погибают.

Три часа я шла быстро без остановки. Сама по себе ходьба оказалась поразительно легкой; дорога плавно спускалась и поднималась, ровная пыльная тропа шла через поля хрупкой травы, колючих кустарников и серых кактусов. Одиночные голубые горы были бледными, почти призрачными на фоне неба в западной части горизонта.

Теперь я перешагивала через греющихся на солнце змей, как будто это были простые ветки. Меня забавляло, как быстро я привыкла к ним, и я не знала, была ли я храброй или безрассудной.

В какой-то момент тропа стала зеленой. Сухая трава и восковые растения исчезли. Надо мной колыхался навес из деревьев, я слышала звук струящейся воды и увидела человека – мужчину. В первом порыве я хотела свернуть с пути, беззвучно и незаметно обойти его. Но затем я подумала, что это было неразумно. Абсолютно неоправданно. Большинство людей, которые пытаются пройти всю ТТХ, – мужчины. Это было еще одной угрозой, которую я не могла игнорировать и о которой в действительности всегда знала. Я должна была поверить, что этот мужчина не причинит мне вреда. Это то, на что я решилась пойти. Если бы мужчины представляли самую большую опасность на маршруте, я бы вскоре была мертва, как высохшее на солнце дерево.

Мужчина стоял, прислонившись к большому белому камню, и пил воду из «Налджин», а не из «Гейторейд», которая была легче. Я была обескуражена, увидев, насколько большим был его рюкзак. Мой был маленьким, словно школьный ранец девочки. Глядя на огромную разницу в размере, я стала сомневаться в достаточности своего груза; я во всем сомневалась.

Мужчина кивнул мне.

Я остановилась. На вид ему было лет 25, он был очень высоким и плотным, а его рюкзак выглядел как второе его тело.

«Вы „дальноход“?» – спросила я. Я хотела, чтобы он рассказал мне о всех вещах, которые нес. На самом деле я хотела подтверждения от попутчика, что я несу нужные вещи и что я смогу пройти маршрут. В той комнате мотеля с отцом я больше внимания уделяла составлению плейлиста, чем вещам, которые должна была упаковать, чтобы выжить. И теперь, когда я стояла посреди пустыни в начале маршрута перед мужчиной с огромным рюкзаком, мое чрезмерное внимание к музыке отца показалось мне заблуждением. Может быть, мне нужно было захватить побольше вещей.

Мужчина, прищурив глаза, посмотрел на меня: «Привет. Левое Поле».

Я почти сразу сообразила, что он назвал мне свое прозвище. «Вы – Левое Поле? – спросила я, также прищурив глаза. Даже в тени свет был чрезвычайно ярким. Откуда такое прозвище?»

«От А.Т., потому что я здесь случайно. И иногда сворачиваю на левое поле, поэтому…»

Значит, он уже прошел по Аппалачской тропе. Он, вероятно, знал, что делает.

«Когда вы закончите свой путь?» – спросил он.

«Что?»

«Когда вы планируете завершить маршрут?»

Я нашла такой вопрос странным, ведь я действительно не знала, когда. «О-о. В конце августа. Примерно в это время. Занятия в колледже начинаются в конце августа, и мне надо управиться к этому времени».

Чтобы действительно успеть к концу августа, мне придется ежедневно покрывать в среднем двадцать с лишним миль и не делать передышку ни на один день. Я на самом деле верила, что завершу поход в конце августа, но я лгала себе. Я была ненормальной. Правда заключалась в том, что я не знала. Тогда я не думала о жизни после
Страница 19 из 25

похода; жизнь после похода казалась больше желанием, чем планом.

«Тогда мы не увидимся, – сказал он. – Я не закончу раньше октября, наверное».

Я зачерпнула воду из маленького ручья пустой бутылкой, и мы попрощались. Я продолжила путь, а он остался. Он ничего не сказал о моем крошечном рюкзаке, а я так и не спросила о вещах, которые он нес, и нужно ли мне было их взять.

Я снова побежала. Вверх, к вершине холма, затем вниз по его другому склону. Я бежала быстро и вскоре снова оказалась в пустыне. Тени больше не было. Так же быстро, как я вошла в этот неожиданный маленький оазис с шумным ручьем, я покинула его. Шагая по пыльной дороге, я напевала про себя песни и думала, что со мной все нормально. И с Левым Полем все нормально.

Левое Поле я больше не встречала.

Солнце уже опустилось, когда я наконец сделала первый привал, прекратила шагать и села посреди дороги, там, где не было ничего острого. Только мягкая пыль. Небо было бескрайним, чистым покрывалом, и я почувствовала прилив энергии, я совсем не устала и чувствовала, что у меня все в порядке. Я допила последнюю воду. Я не хотела есть, но хотела лайм или зеленое яблоко, какой-нибудь фруктовый сок. Мой язык был странно шершавым. Вкусовые рецепторы выступили и стали как гусиная кожа. Хотя я и выпила достаточно воды из ручейка, мне нужно было восполнить запас в Хаусер Крик на 16-й миле и напиться на ночь.

Первые сумерки опустились внезапно, как полная темнота после вспышки молнии. Небо было ясным целый день, но, шагая по песку, я ощущала запах дождя, чувствовала наэлектризованность в волосах и пальцах. Я очень хотела пить, меня преследовал запах воды, я хотела ее. Земля вдруг стала мягче, почва больше не была твердой, маленькие красные сухие листья лежали тут и там, как хрупкие ладони. Появились островки по-настоящему зеленой травы, какую можно видеть на неистоптанных краях бейсбольного поля. Затем я увидела ряд темных влажных камней. Я почувствовала огромную радость. Это был Хаусер Крик. Я вышла на маршрут в 1:30 дня, мне нужно было пройти 16 миль, и я прошла эти 16 миль до наступления первого вечера. Я сделала так, что всю дорогу мне нужно было стремиться к воде. Я выполнила свою амбиционную задачу на день. Теперь мне оставалось утром пройти лишь четыре мили до озера Морена – до пункта «Старт», – и я очень этим гордилась.

Я разбила палатку на берегу Хаусер Крик среди палаток и навесов других незнакомых мне туристов. Некоторые палатки освещались изнутри фонарями золотистого света. Это был небольшой лагерь новых «дальноходов», полных надежд преодолеть маршрут, но я не чувствовала необходимости знакомиться с ними. Каждый из них хотел совершить то же, что и я, но теперь, когда я могла пообщаться с ними вживую, мне этого не хотелось. В черной скученности на каменной плите группа путешественников тихо беседовала, разражаясь взрывами смеха. Я не присоединилась к ним.

В одиночестве я забралась в палатку. Лежа на гладком прохладном нейлоновом полу палатки, я осознала, что вообразила, будто в основном буду одна. Дикая пустыня казалась мне самым безопасным местом, потому что там не было людей, а люди меня обидели. Тем не менее я была здесь, это был первый ночлег девочки в палатке на маршруте – среди палаток смеющихся незнакомцев. Я знала, что пройти маршрут пытались в основном мужчины, но я не была уверена, следует ли мне ожидать, что я буду оставаться одна, или повстречаю мужчину, или буду окружена группами суетящихся парней, мигрирующих вместе со мной на север. Когда я спала на кровати в Шлакобетонном Дворце, я представляла себе, что Тропа Тихоокеанского хребта обеспечит мне одиночество, но сейчас я более трезво ощутила вездесущность мужчин, которые были той единственной угрозой, что я не могла не учитывать. Я буду в дикой природе не одна, а в обществе попутчиков – пилигримов пустыни. Девушка среди своенравных мужчин.

Я поужинала в палатке крекерами «Уит Синс» и мини-батончиками «Сникерс», понимая, жуя, что мне не следует питаться в месте ночлега, поскольку запахи пищи привлекают к себе диких животных. У меня не было сил почистить зубы, я просто лежала, ощущая спиной прохладный пол палатки. Я подумала, что в эту ночь мне не понадобится спальный мешок. Воздух был теплым. Моя спина расслабилась на земле, покрытой нейлоном, и я жаждала вкусной насыщенной пищи – пломбирного мороженого, стакана холодного шоколадного молока. После изнасилования я жила только на нездоровой пище. Семь юношеских лет поедания куриных грудок и брокколи сейчас показались бессмысленными. Монашескими. Совершенно изнуряющими. Я лежала плашмя на спине, тяжело дышала и жевала фруктовые конфеты «Старберстс», разворачивала одну за другой арбузные «Джолли ранчерс», острые «Атомик файерболлс». Соленые чипсы «Лэйс». Это была нездоровая еда, которую я любила в детстве, но редко ею питалась. Теперь я могла позволить себе все. Моя палатка была безопасной.

Я вытащила рюкзак и порылась среди вещей. Всего одиннадцать фунтов и три унции. Джон Мьюр писал: «Я шел один, мое снаряжение состояло из пары одеял и некоторого количества хлеба и кофе».

Я была поражена новым открытием: мне требовалось так мало. Но из всех не взятых вещей – трусиков, аптечки, запасных батареек, теплой кофты, одной смены одежды, дезодоранта или мыла, даже карты – мне понадобилось захватить губную помаду и новый ажурный лифчик.

Мне нужны были конфеты. Мне нужно было ощущать себя женщиной, быть привлекательной даже здесь, в этом новом мире, где я никого не знала. Особенно здесь. Мне нужны были конфеты из моего детства, все сладости, которые я себе так долго запрещала.

Одиннадцать фунтов и три унции – это было все, что нужно для выживания, и, глядя на все вещи в палатке, которая принадлежала только мне, я знала, что справлюсь. Я пережила Джуниора и не сомневалась, что переживу и это. Я не боялась, что погибну на пути. Я несла очень мало вещей, но здесь была дикая природа, безопасная игровая площадка из летних сезонов моего детства. Я была сильной и разумной, уверенной в том, что одиннадцати фунтов вещей, которые я несла, будет достаточно для моего выживания.

Я нашла сотовый телефон на дне рюкзака. Я хотела позвонить матери и рассказать ей, что у меня есть вода и кров. И что я была в безопасности. Но сигнала не было, а спутниковый телефон, который она отправила по почте, находился в Уорнер Спрингс, в пяти днях перехода. Я почувствовала себя виноватой; она будет очень беспокоиться и не сможет заснуть этой ночью. Если связи не будет завтра, ей будет очень тревожно. Я свернулась калачиком в палатке. Я представила, как она пытается заснуть далеко в Ньютоне.

Я вытащила свой спальный мешок с наполнителем и залезла внутрь. Я отметила для себя: ночью в пустыне холодно.

Но заснуть я не могла. Мне стало холодно. Я пошарила рукой по холодному полу палатки, нащупывая айпод и надеясь, что старые слова любимых песен передадут мне некоторое тепло. Я представила себе каменистый берег, поездки с мамой на Мыс в конце лета, запах солнцезащитного крема, выброшенных на берег крабов и соленого воздуха. В произвольном порядке звучали Дилан, Спрингстин, старые добрые песни Аврил. Мой плейлист на Тропе Тихоокеанского хребта. В отчаянии я записала все вместе – трек
Страница 20 из 25

побега.

Глава 6

Неприкаянные призраки

День 2. Пустыня, Калифорния, 16-38-я мили

Я проснулась в первое утро, дрожа от холода. Мне было неприятно холодно, несмотря на то, что я свернулась внутри спального мешка, надев всю свою одежду – на самом юге пустыни. Я знала, что температура будет не намного выше в дальнейшем. Я надеялась, что не буду так мерзнуть каждую ночь. Я раскрыла глаза и увидела бледный зеленый свет: это был потолок моей маленькой палатки. Я покрылась гусиной кожей, ногти на руках были сиреневого цвета, воздух был чистым с запахом полыни и пыли, было настолько тихо, что я услышала звон.

Я вышла под бледное небо и в тишине собрала палатку. Алюминиевые стойки палатки блестели на утреннем свете – мороз схватил их. Даже в такой близи от Мексики ночь была по-настоящему холодной. Перед тем как вытянуть стойки, я обвязала руки банданой, чтобы защититься от мороза. Стойки красиво блестели; холодный металл обжигал. Я засунула руки под рубашку и прижала ледяные пальцы к животу. Я втянула в себя воздух, с металлическим лязганьем быстро сложила стержни и засунула их в рюкзак. Я упаковала одиннадцать фунтов вещей в маленький ранец цвета яркого зеленого лайма.

Я отправилась в путь, когда все еще спали.

Солнце выглянуло из-за дальних гор; теперь оно было мутно-бежевого цвета, как штамп на молочном небе, напоминая старую открытку из прошлых лет. Плечи мои чувствовали жар даже через тонкую хлопковую футболку – солнце светило нещадно. Дни и ночи были разными существами.

Я пробегала по следам людей, которые прошли по дороге вчера; следы хорошо сохранились: шахматные отпечатки кроссовок «Найк», следы рисунка в горошек, закручивающегося спиралью. Они отпечатались в пыли, сверкали кристаллами льда и блестели в лучах восходящего солнца. Сильный ветер мог замести их, но было тихо. Все следы направлялись точно на север. Калифорнийская пустыня простирается на тысячу засушенных, пыльных миль, а ТТХ проходит через семьсот из них. Было замечательно думать, что я принадлежу разрозненной группе, идущей по одному пути.

Я приближалась к долгожданному и грезившемуся в мечтах лагерю «Старт», сборочному пункту всей этой разобщенной массы людей, месту встречи кочевников. Следуя по бесконечной тропе из следов, слыша легкий хруст от разрушения кристаллов льда под моими ногами, я глубоко вдыхала воздух и чувствовала трепет, представляя, как я мигрирую на север через всю Америку. Может быть, среди этих следов затерялись следы друга, любимого человека, с которым можно было бы пересечь эту гигантскую пустыню, одноплеменника. Это были следы моих попутчиков, американских исследователей, выбравших добровольное изгнание.

Я почувствовала прилив сильного желания. Я почувствовала надежду. Над оставленной позади дорогой клубился поднятый мной столб пыли, висевшей в воздухе как сплошное солнце, как струя реактивного двигателя. Впереди, еще невидимое, было долгожданное озеро Морена. Завтра начнет работать сборочный лагерь «Старт», и у меня будет шанс повторить мой первый день в колледже.

Это было ужасно.

Калифорнийская пустыня была нескончаема, и мне уже было одиноко. Примерно через час бега под уклон я достигла озера Морена, места сбора. Но я была настолько быстра и организованна, что достигла территории лагеря на 36 часов раньше срока. Ничего больше не оставалось, только ждать.

Самого озера я не видела, был только указатель с надписью «Озеро Морена» – шелушившаяся краской доска, приколоченная к высохшему дереву. Влажная лужайка светилась золотом в спокойной утренней прохладе, пятна желтой травы и бледной земли покрывала роса. Тут и там стояли старые деревянные столы для пикника, но на них ничего не было; возле каждого пустого стола были установлены железные решетки для барбекю. Места в лагере были помечены двухфутовыми колышками из серого дерева: 1, 2, 66. Всего 86. Это было то самое место, но никого еще не было. Я была первой. Это был своего рода пустой рай; без яблок, чтобы сорвать.

Я стояла на территории лагеря «Старт», надеясь почувствовать воодушевление – чудесное и всеобъемлющее; вместо этого у меня кружилась голова, и я сильно перегрелась. Я чувствовала себя очень неуютно в своем бледном пухлом теле. Я ощутила возвращение в детство, к летним каникулам, полным колких шуток и неприязни. Больше всего это было похоже на первый день в выездном лагере, мой первый день вдали от мамы. Она упаковала для меня футболки, хлопковые шорты, носки, панамы и бейсбольные кепки, но я никогда раньше не одевалась сама. Летом перед первым классом мама купила мне десять одинаковых зелено-голубых тренировочных костюмов, и в тот школьный год я меняла их каждый день, потому что, как она говорила, они «работают». Она надевала их на меня перед сном, потому что они также работали, и на сон; и мои утренние сборы перед школой отнимали совсем немного времени. Я страшилась ежедневных замечаний своих одноклассниц: «Ты была в этом вчера».

А затем: «Почему ты носишь это каждый день? Ну, честно. Скажи нам!!»

Я не могла сказать: «Потому что это работает». Я говорила, что не знаю. Дети вовсе не издевались надо мной, но я была чувствительной и ощущала себя другой. Как будто я была этим неоновым спортивным костюмом. Как будто я никогда не вырасту из него и буду носить эти десять комплектов всю свою жизнь.

К счастью, наверное, благодаря Джейкобу, меня сильно не дразнили. Наши отношения гарантировали мне пощаду. Но когда я впервые приехала в летний лагерь, со мной не было рядом брата, который мог меня защитить.

Когда я оказалась в лагере одна, выбор одежды казался мне непосильной задачей. Я почувствовала себя совершенно не способной к этому, пытаясь собрать комплект, который бы «работал».

Я выбрала: высокие белые носки, розовые шорты из джинсовой ткани с высоким поясом и футболку с Гарри Поттером, тоже розовую. Трусов не было. Никто трусов не видит, поэтому они были мне не нужны. По утрам, прежде чем выйти, я все проверяла перед высоким зеркалом ванной комнаты: футболка не сильно обхватывала мой мягкий живот; плотные шорты скрывали мои бедра. Я надевала одно и то же каждый день в течение месяца.

Каждый день появлялось новое пятно от травы, штрих от маркера и брызги от краски или сока.

Каждый день я чувствовала, что мое отражение в зеркале становится все хуже и хуже, уродливее.

Девочки спрашивали, «касалась ли я себя», и не важно, что я говорила, да или нет, они смотрели друг на друга и хихикали. Я чувствовала себя ужасно. Однажды в комнате, когда они все думали, что я сплю, я лежала на своей кушетке и слушала, как девочки – все они, а также дежурная 23-летняя вожатая – обсуждали мои слишком высокие белые носки, мои «дедушкины шорты», то, как отвратительно я выгляжу. Они все решили, что у меня не должно быть друзей.

Всю ночь мне слышались их презрительные голоса, их высокий резкий тон, их тихие высокие ноты, гармонировавшие с их осуждением. Я чувствовала себя преданной вожатой – взрослым человеком. Мне хотелось умереть – или стать королевой.

В последний день моего месячного пребывания в лагере, когда солнце было высоко, а трава еще не высохла от ночного дождя, моя мама наконец-то приехала, чтобы меня забрать. Я почувствовала облегчение, но вместе с тем – ее
Страница 21 из 25

замешательство, когда она меня увидела. Она увидела, что я не могу ухаживать за собой. Я пряталась от нее в ванной комнате при обеденном зале; я держала под краном щетку для волос щетиной вверх, очищала футболку с Гарри Поттером перед зеркалом умывальника и готовилась расчесать волосы. Волосы у меня сбились в клубок – я всегда принимала душ, но не расчесывала волосы, – а моя розовая футболка, лежавшая крошечной кучкой на полу ванной комнаты, была в пятнах и немного пахла. Я прижала щетку к копне волос, больше напоминавших крысиное гнездо, и потянула. Я напрягла свою маленькую шею. Щетка не двигалась.

Когда я вернулась домой, мама снова начала меня одевать.

В доме моего детства не было зеркала во весь рост, а в комнате родителей вообще не было зеркала. Как-то раз я заметила, что у нас нет высокого зеркала, а мама с гордостью сказала, что мы не из тех людей, кто это замечает, и что мы никогда об этом не сожалели. Она говорила это за нас обеих.

Она поведала мне, что женщины, пользующиеся косметикой, ведут себя неверно. Использование косметики стало бы вызовом, бунтом. Я не рискнула. Я росла с чувством вины из-за желания быть привлекательной.

За все время учебы в средней школе я ни разу не брила ноги и не пользовалась дезодорантом. Девочки стали задавать вопросы о волосах на моих ногах. Однажды, учась в восьмом классе, я обнаружила в своем шкафчике дезодорант с припиской детским почерком, но без подписи. В записке говорилось, что от меня пахнет. Это было правдой. И причинило мне боль. Но и после всего этого я не стала ежедневно пользоваться дезодорантом, вместо этого я пассивно воспринимала шепчущую критику все свои подростковые годы. Основы гигиены были для меня ужасным вызовом. Все, что моя мама не делала для меня, я тоже не делала для себя.

Я покраснела, запаниковала. За несколько месяцев заточения в Шлакобетонном Дворце лагерь «Старт» стал для меня местом, куда я могла сбежать и быть самой собой – и нравиться. Однако, наконец ступив на золотистое поле в лагере «Старт», я испугалась, что выгляжу безвкусно в своих розовых шортах; они были древними. Я подумала, что, должно быть, выгляжу ужасно: неуместно и бестактно, ошеломляюще краснеющей и непривлекательной. Я ощутила присутствие сразу всех своих проблем.

Растущее беспокойство парализовало меня.

Я побрела в бетонные туалетные комнаты: «Для мужчин». «Для женщин». Затем я увидела других людей: пожилого мужчину и изможденного парня возле фонтана с водой, женщину в спортивном топике, растягивающую мышцы рук.

Я вошла в открытую дверь женского туалета, там было прохладно и пусто. И совершенно темно. Глаза постепенно привыкли к отсутствию света. Я уже пыталась переделать себя в путешествии, но все, что я сделала, – отстранилась от настоящей жизни. Я рассказала Левому Полю, что собираюсь вернуться на учебу. Больше это не казалось правдой. Я бросила первый курс за четыре недели до его окончания. Сейчас я была просто девушкой, недоучкой, уходящей от жизни в пустыню. Мне хотелось плакать, раз и навсегда избавиться от бесконечного отвращения к себе – перемениться.

Глядя в отражение над раковиной, я испугалась, что поняла всю правду: я не изменюсь в лагере «Старт». Само по себе новое место не может совершенно внезапно наполнить меня новым сознанием. Побег в пустыню не переделал меня в достойную привлекательную женщину, какой я стремилась быть. Я была наконец здесь, на Тропе Тихоокеанского хребта, и я внезапно осознала, как неуютно я чувствую себя в своем теле. Я чувствовала себя неуклюжей в Ньютоне, и в колледже; и здесь, на маршруте, я оставалась прежней. Это место меня не изменит. Никакое место не сможет изменить.

Через затемненные солнечные очки, прописанные врачом, я увидела себя: полная грязная девушка. Я была уродлива, с плохой осанкой и толстыми стеклами очков. Я была толстой, вьющиеся волосы лежали в беспорядке. Я чувствовала свою непривлекательность, всегда чувствовала. Меня дразнили за слишком-большие-для-моего-лица губы, за неправильные носки; у меня никогда не было одежды, в которой я бы чувствовала себя хорошо, не только красивой, но и приятной для кожи одежды. Я не привлекала мальчиков в старшей школе, как не смогла заполучить внимание отца. Я была невидимкой. Я всегда была незаметной.

Завтра нахлынет толпа с незнакомыми лицами, и необходимость изменить себя среди новых людей, в новом крошечном сообществе, казалась очень важной; я вспомнила о лагере и колледже Колорадо, о моих безрезультатных начинаниях, а здесь люди быстро обнаружат, что я была старомодной, давно отвергнутой, ущербной, нелюбимой, и я решила с бешено бьющимся сердцем: «нет». Я больше не хотела в летний лагерь или в колледж Колорадо. Теперь, стоя на территории сборочного лагеря «Старт», я увидела большое незанятое пространство, мои ставки казались непомерно высокими, давление огромным, и все, что произойдет, станет величайшим вечером в моей жизни или ужасным мгновенным падением.

И вновь, вдали от матери, мне нужна была красота. Я хотела быть девушкой, которая ею обладает. Я хотела целиком властвовать над своим телом, как это делают танцоры – полностью, грациозно и целенаправленно. Я хотела обладать способностью быстро касаться кончиком пальца своего глаза – раз, два, как это делают другие, как может каждый. А я не могла. Я была никчемной. Я не могла. Я стояла в туалетной комнате лагеря, прищурив глаза, и видела только то, что я была невзрачной, несовременной, непривлекательной – изнасилованной, – сильно разбитой и одинокой. Было немного сложно рассмотреть что-то в тусклой ванной комнате через солнечные очки. В попытке переосмыслить свою жизнь я поняла, что обрекла себя на то, что на протяжении всего маршрута буду глядеть через темные стекла. В зеркале я видела только толстую девушку, приговоренную всю жизнь прятаться за очками, настолько толстыми, что никто не сможет увидеть ее красоту.

Джейкоб сказал мне, что я могу пользоваться косметикой, сделать прическу, – и я согласилась. Но никогда не делала. Я чувствовала свою беспомощность – я не могу сделать себя привлекательной.

Пройдут месяцы, останется позади более тысячи миль необузданной независимости, прежде чем я начну видеть, как действительно преображаются мои лицо и тело – мои широкие бедра и узкая талия, грудь третьего размера; мои глаза: медово-карие и такие же большие на моем лице, какими они были в два года. Огромные, скрываемые темными ресницами. Моя кожа оливковая. Теплая и гладкая.

Я сама по себе, без матери.

Сама, как я хотела.

Тогда я, к сожалению, еще не знала, что в скором времени мои губы из слишком больших и толстых превратятся в моем восприятии в самую привлекательную мою особенность.

Своему отражению я сказала: «Я девушка, которая носит очки». Я выключила кран и попыталась выпрямиться. Красная, еще с мокрыми руками, я вышла наружу на солнце и увидела мужчину и мальчика, которые говорили друг с другом; их голоса тихо звучали в ярком бесконечном свете. Все произошло быстро. Я увидела, что мальчик улыбается мне. Я подошла к ним. «Привет», – сказала я громко. Подойдя ближе, я увидела, что мальчик в действительности не был мальчиком, так же как и я не была больше девочкой. Ему было, вероятно, лет двадцать, просто он был
Страница 22 из 25

очень худым. У него были высокие скулы, мужественные, привлекательные черты лица. Он был красив. «Откуда вы, парни?» – спросила я; мое лицо вспыхнуло. Я не могла определить, откуда они.

«Я приехал сюда из Швейцарии», – сказал молодой. Он все еще улыбался во весь рот, глядя мне в лицо. «Я рад, что приехал сюда, чтобы совершить пеший поход. Да».

«Из окрестностей Лос-Анджелеса, а здесь только для старта», – ответил старший. Значит, они не были вместе. Для себя я взяла на заметку: люди, которых встречаешь вместе на ТТХ, вероятнее всего, не вместе, просто они идут в одном темпе.

«И вы здесь тоже? В походе?» – в свою очередь спросил меня молодой. Его щеки были впалыми, как у голодного подростка. Я смотрела на его голые руки, на их изящные движения. Этот мальчик был спортивным, он достойно и уверенно задавал вопросы. Он был здесь также для того, чтобы начать идти по маршруту на север.

«О да, – сказала я. Я смотрела на его кроссовки. „Дальноход“», – я сжала губы, чтобы они казались тоньше.

Молодой улыбнулся; я кивнула и направилась назад, туда, где оставила свои вещи, пытаясь сбежать. Он последовал за мной, не спрашивая разрешения, к столу для пикника, где я остановилась.

Он сказал, что его зовут Даниэлем.

Я сказала, здорово, я наблюдала за ним. За его легкой походкой. Легкость в его теле была так красива! «Дикий Ребенок», – представилась я, нерешительно, нарушая правила присуждения прозвищ. Я стремилась к новой идентичности, к новому смелому имени, которое бы меня характеризовало, – я не любила ту, кем была в действительности. Предполагалось, что мы будем давать прозвища друг другу на маршруте, но я никому бы не доверила дать себе определение. Я не хотела оставаться Дебби Паркер.

Даниэль сказал, что хочет начать сразу, не останавливаясь в ожидании общего сбора. Будет слишком много суеты. Он просто хотел идти. Старший из мужчин отошел, и юноша разговаривал со мной один на один. Он пристально посмотрел на меня. Я почувствовала его взгляд и ощутила неловкость. Я почувствовала себя ужасно незащищенной. Я посмотрела вниз, в другую сторону на мертвую дрожащую траву.

У него был сильный и странный акцент, но мне он понравился. Мне нравилась его мальчишеская усмешка, эти уверенные загорелые руки. Его походка – та красивая легкость, которой я ужасно завидовала. Его улыбка была неотразимой.

Когда он наконец отвел взгляд и подпрыгнул, чтобы усесться на стол для пикника, я поняла, что его слова о том, что он не хочет задерживаться в лагере, на самом деле были вопросом, обращенным ко мне, и исходящее от него приглашение не казалось агрессивным или пугающим. Я доверяла его улыбке.

И вот так, каким-то образом, в один момент он полностью убедил меня в том, что его пристальный взгляд не сканировал меня с целью обнаружить нечто плохое или найти способ причинить мне вред. Этот изгиб его губ вовсе не был хищным. Оказалось, что он беззастенчиво рассматривал меня как девушку, которая ему понравилась. Он просто хотел идти вместе со мной. Он только что встретил меня и уже заинтересовался. Я почувствовала некоторое возбуждение в своей беспокойной душе. Он был классным, притягательным и, что удивительно, он как будто верил, что я была такой же. С ума сойти! Он смотрел на меня, от чего мое сердце сильно забилось. Я поплыла. Я хотела, чтобы он смотрел на меня дольше, хотела, чтобы дольше продлилось это чувство.

Этот юноша, его интерес ко мне были посланным богом самым подходящим и лучшим антидотом моих социальных страхов. Его простота действовала на меня успокаивающе.

Я напомнила себе, что я пришла в лагерь «Старт», чтобы найти друзей, найти кого-то хорошего, с кем могла бы пройти по пути; а теперь здесь был тот, кто хотел подружиться и идти вместе со мной. И я была здесь, чтобы идти, а не чтобы прийти и ждать. Наконец, лагерь «Старт» может быть шумным и опасным.

Я действительно в это верила.

Но главной причиной, почему я решилась отправиться в путь с этим красивым швейцарским парнем, которого я совсем не знала, была вовсе не необходимость в попутчике или желание пройти сразу больше миль, и даже не боязнь подвергнуться групповому изнасилованию грубыми мужчинами. Идти вместе с Даниэлем означало избежать лагеря «Старт» и, таким образом, избавиться от сильного напряжения. Я чувствовала, что мое пребывание в лагере в первый день его работы может навредить мне так же, как первый день в колледже. И следующий день, когда я погрузилась в бездну. Я вновь испытала то, с чем была вынуждена столкнуться, впервые очутившись на этой зеленой лужайке, на новом месте, заполненном людьми, которых я никогда не встречала: одного лишь пребывания здесь недостаточно для того, чтобы я переменилась.

Я боялась, что разрушу и это новое начинание.

Если я пойду с Даниэлем, то избегу риска вновь оступиться завтра.

Я посмотрела ему в глаза. Я дала свое согласие.

Я шла впереди, Даниэль – рядом позади. Мы дошли до конца поля, прошли невысокие холмы и оказались на равнине. Неяркая трава и смолистые кусты обрамляли дорогу. Я чувствовала себя свободной и немного напуганной. Мы обменялись вопросами – лучше спрашивать, чем отвечать. Даниэль, чем ты занимаешься в Швейцарии? Я участвовал в соревнованиях горных велосипедистов. Что ты делала в Колорадо? Я училась писать. Я училась в колледже.

Сколько тебе лет?

Двадцать. Но через три месяца исполнится двадцать один.

Сколько тебе лет?

Девятнадцать.

Да, он так и думал, что мне девятнадцать.

Я еще не знала, что мне от него нужно – чтобы он стал другом или кем-то, кто бы хорошо ко мне относился, чтобы он ограждал меня от мужчин или был просто другом на маршруте. Я не знала, почему я с ним разговаривала; он был еще одним посторонним человеком моего возраста.

Завтра почти тысяча человек – продавцы снаряжения, пешие туристы, целеустремленные «дальноходы», «ангелы маршрута» – заполнят это тихое место. Начиная с зимы, я предавалась мечтам о большом костре, поглощающем ветви деревьев, о веселье, о барбекю под звездным небом и предпоходном товариществе. Там будут жарить на гриле хот-доги и бургеры, смеяться при свете костров в темнеющем и остывающем вечернем воздухе пустыни. Встречи, беседы, поиски будущих близких друзей, своего будущего.

А я ушла с Даниэлем.

Я шла с Даниэлем по открытой пустыне, низкие кусты и земля были повсюду, мое сердце билось в груди. Я заметила, что Даниэль нес не очень легкую поклажу, его высокий рюкзак был плотным, сильно набитым. Я поняла, что его базовый вес был фунтов 30, хотя его походка была пружинящей и быстрой, более легкой, чем моя.

Растительность у дороги стала выше и ярче; дорога шла на подъем. Мы подходили к подножию гор Лагуна, к пикам высотой 6000 футов, покрытым снегом. Эти новые растения были кустистыми, жесткими на вид, как стальные губки. Я глубоко вдыхала и выдыхала воздух, вдыхала и выдыхала, стараясь не издавать громких звуков. Мы шли быстро. Я шагала живо, переходила на бег на некоторых участках, чтобы догнать его, получала наслаждение от своих быстрых шагов.

Он красиво раскачивал руками при ходьбе. Я ощущала пульсацию крови на подушечке большого пальца, я улыбалась, хотя мне было грустно; меня волновала и пугала открытая пустыня, я была невероятно уязвимой, открытой для доброты Даниэля или его зла, и
Страница 23 из 25

желала, чтобы каждое облачко пыли под его ногами было для него хорошим.

Пройдя около четырех милей, преодолев четыреста футов подъема в гору, мы остановились на отдых у Коттонвуд Крик – небольшого тихого ручейка. Растительность там была выше и гуще; это был один из маленьких оазисов, образовавшихся благодаря воде. Путешественники быстро проходили через них и снова шли по пустыне.

В этом месте нас нагнал другой мужчина, Эдисон. Эдисон рассказал нам, что видел, как мы уходили вместе от озера Морена, и все утро шел за нами. Мы выглядели «не такими гомиками», как остальные. «Ох, – сказал он, сбросив свой рюкзак и сел на землю. – Как дела, недоумки?»

«Привет, – сказал Даниэль. Опять его широкая улыбка. – Вода хорошая».

Эдисон приподнял брови, глядя на меня, и облизал потрескавшиеся губы: «Как дела?» Он расстегнул молнию своего рюкзака, вытащил бумажный стаканчик шоколадного крема «Бетти Крокер» и начал его есть ложкой. «Это дерьмо самое классное по калорийности, – сказал он. – Лучшее из того, что можно взять с собой».

Пока мы шли, он говорил. Эдисону было 20 лет. Он жил в маленьком городе штата Теннесси. Он работал на консервном заводе на Аляске, но до этого жил в Колорадо, работал оператором на горнолыжном подъемнике, и это ему больше нравилось. Весело – и больше горячих девчонок.

Я сказала, что ходила в школу в Колорадо. Или хожу в школу.

Даниэль сказал, что он тоже катается на лыжах.

«О нет, мужик, – сказал Эдисон. Он игнорировал меня, обращаясь к Даниэлю. – Я сноубордист». Его свисающие прямые волосы били по шее при каждом шаге; он все время выпячивал голову вперед, вперед, вперед, как доисторическая птица. Примитивная птица.

Они говорили часами. Я молчала. У Эдисона была шутка: «Почему маленьким черномазым не разрешают прыгать на кровати?» Я внезапно очнулась. И испугалась.

«Почему?» – спросила я. Даниэль не спрашивал. Я не была уверена, что он знал, о чем спрашивать.

«Потому что они прилипнут к потолку», – захихикал он.

Даниэль засмеялся, хотя я не думаю, что он понял; я надеялась, что он не понял.

У Даниэля тоже была шутка: «Один гей говорит другому: „Мне придется с тобой расстаться“. Другой спрашивает: почему? Первый говорит: „Когда мы начинали трахаться, твоя дырка была размером с десятицентовую монету, а сейчас это уже четвертак“.»

Ни Эриксон, ни я не засмеялись. «Хм», – сказала я.

Даниэль шел первым в нашей связке, он обернулся, улыбнулся нам и кивнул.

«Думаю, что-то было утеряно при переводе», – сказала я.

Мы шли по краю длинного каньона, Даниэль – впереди, Эдисон – замыкающим. Низко над землей черным пятном пролетел вертолет, опустился еще ниже и скрылся из виду, но звук был громким и близким. Эдисон болтал о сноубординге в Колорадо, о том, что делает девчонок «горячими». Какие имена были «горячими», а какие – нет. Кейли – «горячее» имя. Эмили – нет. Тара – «горячее». Ребекка – нет.

Я не стала спрашивать про свое имя.

Небо было темным с низкими облаками, и впервые после Мексики не было солнца. Оно просвечивало через яркие облака. Звук вертолетов был громким, это были двухвинтовые машины. Они пролетали на малой высоте. Мы шли быстро, все трое. Даниэль высоко поднял ногу над гремучей змеей и сказал: «Здесь змея». Я переступила через нее. Через мгновение мы услышали громкий треск змеи. Эдисон перепрыгнул через змею и побежал к нам. Мы с Даниэлем оторвались от него на 30 футов и ждали.

«Что случилось?» – спросил Даниэль.

«Я пнул эту тварь», – сказал Эдисон.

Я посмотрела на Даниэля, взмолившись про себя, чтобы он возненавидел глупость Эдисона – было полным идиотизмом подвергаться такому большому и бессмысленному риску.

Он рисковал своей жизнью без причины. Он был абсолютно непредсказуемым и, значит, небезопасным; я была напугана, он мне надоел. Он меня достал.

Небо нависло над нами как тень, я открыла рот и вымолвила одно слово, а затем повторила: «Идиот. Ты идиот».

«А ты тупая долбаная дура», – сказал он. Он скалился.

Я ничего не ответила Эдисону, но решила заночевать где-нибудь подальше от него.

Спустя месяц вертолет морской пехоты AH-1W «Супер кобра» потерпит крушение на этом самом месте в пустыне, и два человека погибнут. Обломки разметает, они шрапнелью ударят по каньону, а среди белой травы и стволов юкки останутся неразорвавшиеся ракеты. Правительство Соединенных Штатов закроет этот участок пути, десять опасных миль.

Под облачным полем мы дошли до края каньонов, входили в них и выходили, проходя по глубоким руслам, большинство из которых высохло. Бурые пересохшие хребты спускались к зеленым расщелинам; зелеными были заросли ядовитого дуба. Тропа была хорошей, ровной. Мы шли, глубоко погрузившись в свои мысли, по ровному участку, не поднимаясь к сухим отрогам и не спускаясь к зарослям, источающим яд. Я благодарила тропу за этот удобный маршрут.

Даниэль обратился непосредственно ко мне. Он спросил меня о колледже. Он хотел узнать, была ли я «счастливой девочкой». Его вопросы были общими и не совсем последовательными, но я почувствовала, что именно он хочет выяснить: может ли эта девушка стать моей?

Это меня абсолютно шокировало. Даниэль был спортсменом, казался общительным и изящным, но когда говорила я, он слушал и улыбался. Он старался понравиться мне. Мне было интересно, почему он не видел странную, толстую, грязную неряху; может быть, ограниченное знание языка мешало ему это высказать. А может быть, он был просто счастлив и дружелюбно относился ко всем. Но я видела, как ему не нравится Эдисон. Он напрягал плечи, деликатно заставлял его замолчать, склонялся ко мне. Глупо, конечно, но мне показалось, что я ему понравилась.

Мы говорили о Техасе. Он прожил там один год в рамках студенческой программы по обмену. Я там никогда не была. Ему там не нравилось. Он хотел узнать, какие места в Соединенных Штатах мне нравятся. Я ответила. «Йеллоустон, – сказала я. – В Бостоне хорошо». Я раскрыла было рот, чтобы произнести: «Колорадо», но быстро опомнилась и плотно сжала губы.

«Хорошо», – говорил он после каждого названия.

В какой-то момент на этих зеленых ядовитых милях Даниэль стал мне очень нравиться. Во мне было нечто такое, что он рассмотрел, что захотел. Он хотел идти со мной, проводить со мной время, он даже хотел поцеловать меня.

А я чувствовала себя счастливой. По мере того, как мили расступались перед нами, моя ненависть и боязнь Эдисона затихли. Он пытался растормошить меня дружелюбными вопросами: какую еду я люблю больше всего? Какие конфеты мне совершенно не нравятся? Я не отвечала ему. Я игнорировала его, и, несмотря на всю его беззаботность, он казался жалким. Чем меньше я смотрела в его сторону, тем больше ему нужна была моя поддержка.

Тем не менее я подумала, что все-таки могу заночевать в одном с ним месте.

Мы остановились на 38-й миле Тихоокеанской тропы – я прошла в тот день 22 мили. Я не устала. Я была измучена. Мы установили палатки под облачным небом, и я забралась в свою: «Спокойной ночи, ребята».

День 3. Пустыня, Калифорния, 38-53-я мили

На следующее утро меня разбудил голос Даниэля, низкий и нежный. Его силуэт выделялся на боковине моей палатки. Он сказал: «Дикий Ребенок, уже утро. А? Ты уже проснулась, готова идти дальше?»

Моя рука лежала на животе, и я прижала ее
Страница 24 из 25

сильнее; глаза у меня были закрыты. «Ага, спасибо, – ответила я. Мой утренний голос был как у подростка. – Встаю».

Снаружи небо было синим, солнце уже высоко стояло над горизонтом. Было восемь часов утра.

Мы шли молча в то утро – я не знала, о чем говорить, – и мне было интересно, что Даниэль и Эдисон думают обо мне, понравилась ли я им? Чувствуют они мое раздражение и пустоту или нет?

Местность в то утро была необычной, странной для этой южной широты. Мы перешли через ручей, вошли в первый на маршруте лес: пихты и сосны. Мы шли через лес, где была густая тень и другая темная земля, а затем вышли из леса. На 42-й миле мы вышли на асфальтированную дорогу, первую на нашем пути, и дошли до длинного деревянного здания приюта «Лагуна маунтин лодж».

Мы оставили рюкзаки на ступенях. Внутри был магазин с продажей кока-колы и мороженого. Я купила пинту ванильного мороженого и стаканчик взбитых сливок, чтобы съесть в драгоценной тени крыльца. Когда я оплачивала на кассе сладости, я заметила книгу с привлекательным названием «Альпинизм. Свобода гор».

Древний, одетый в твидовый костюм испаноговорящий продавец, работавший за кассой этого крошечного магазина, увидел, что я разглядываю книгу, и сказал мне: «Это библия для таких, как вы, ребят». Книга была потрепанная, в твердой обложке, с немного потертыми и закруглившимися углами. Я полистала ее, задумчиво ковыряя ложкой мороженое, начала читать и задержала свое внимание на странице, которая показалась мне важной. На ней ясно, просто и со знанием дела была перечислена «большая десятка» предметов, без которых не могут обойтись путешественники:

Карта

Компас

Солнечные очки и солнцезащитный крем

Запас продовольствия

Запас воды

Одежда

Головной светильник/фонарь

Аптечка

Жидкость для разведения костра

Нож

Список казался разумным, у меня сковало грудь, я сглотнула, ощущая холод от мороженого в горле. Кассир сказал мне что-то еще, но я не услышала.

«Что?» – переспросила я.

«Вы не похожи на большинство пеших туристов, которые идут по всему маршруту».

Вместо того чтобы узнать у него, почему, я ощутила горячий прилив страха, захлопнула книгу и вышла, убежала от списка и человека, не закончив читать.

Он крикнул мне вслед, что мне надо было бы взять с собой ружье.

Мы обсуждали девушек, прежний опыт. Секс. Казалось, что было нужно, даже необходимо выяснить этот вопрос между нами. Где все мы были.

Даниэль сказал, что у него «была любовь», он даже сказал ей: «Люблю тебя». Впрочем, он смог сказать о ней немногое. «У нее большое сердце». «У ее сестер много детей».

У Эдисона никогда не было подружки, но он подцеплял «до фига».

«Для секса?» – спросила я.

Я не помню, что он ответил, но запомнила, что усомнилась в том, что у него было много девушек. Я догадалась, что он был девственником.

Когда мы сделали привал через несколько часов, Даниэль вытащил фотографию из бумажника. «То она», – сказал он. Он передал фотографию Эдисону.

На ней была черная девушка с кожей цвета кофе, лет семнадцати. Симпатичная.

«У нее большое сердце», – сказал Даниэль.

Эдисон похлопал пальцем по заду девушки на фотографии и бросил ее Даниэлю. «Ты имеешь в виду – большая задница? Восхитительная попка».

Я подняла фотографию с земли, с того места, куда она упала, посмотрела на темные глаза и безупречные зубы девушки. Это был снимок, сделанный в старшей школе, в неестественной позе. Ее кожа была безупречной, светилась, словно чистое небо.

«Ты спал с ней?» – спросил Эдисон. Его голос был тихим, почти благоговейным, такого тона до этого я от него не слышала.

«Я никогда это не делал», – сказал Даниэль.

К северу от здания с вывеской «Гора Лагуна», где размещался магазин, кафе и почта, маршрут проходит высоко по неровному хребту гор Лагуна. Внизу, на расстоянии мили лежит пустыня Анза-Боррего, пустошь бежевого цвета, безводная и жаркая. Пятью тысячами футов ниже воздух колеблется, искажается жарой. Пустые бесплодные земли подвергаются эрозии, постепенно выравниваются; почва, на которой не растут кустарники, раскаляется так, что до нее больно дотрагиваться. Пыльная дымка висит в небе как смог, смягчает изгибы дюн, идущих рябью к горизонту. Бежевый цвет на голубом фоне. Все дальше и дальше. Сегодня мы не будем спускаться в бежевую преисподнюю Анза-Боррего; еще 32 мили мы будем идти на высоте, минуя острую кромку горного хребта, и любоваться лунными красотами пустыни сверху. Я почувствовала облегчение от того, что пока мы будем оставаться в прохладе, на высоте и в большей безопасности. На такой высоте дубы и калифорнийские кедры растут группами, и мы то выходили на жаркое солнце, то попадали в тень, наслаждаясь островками прохлады. Перенося резкие вспышки жары. Я увидела летящую божью коровку, ощутив вибрацию этого крошечного красного существа своей раскачивающейся рукой. Божьим коровкам можно загадывать желание; я загадала: я не должна пострадать.

Мы набрали воды в 160 метрах восточнее тропы в Оазис Спрингс; вода была холодная и очень вкусная. Я хотела бы, чтобы вся вода была такой вкусной. Я все глотала и глотала воду. Я почувствовала себя родившейся заново. Я выпила два литра и вновь наполнила бутылки. Мы прошли мимо сосен Ламберта, сосен Жеффрея с огромными красными стволами. Они пахли ирисками. Бурые облака грязнили небо, как выхлопные газы, и затемняли солнце. Одно облако сияло на фоне солнца. Как чистое золото. Пока мы шли, я слушала свой айпод: «Ред хот чили пепперс», восемь песен одна за другой. Я была спокойна. Еще полна энергии. Далеко в путешествии с группой.

В тот вечер мы сделали привал немного раньше – мы прошли в этот день лишь 14,4 мили, – потому что все трое чрезвычайно устали. Мы все хотели сделать остановку. Это была первая ночь после выхода из лагеря «Старт», который мы официально пропустили; и мы прошли довольно далеко на север – 32,7 мили. На меня нахлынуло чувство сожаления. В тот вечер под бурым небом мы установили свои палатки на сухой траве в исходной точке Тропы первопроходцев и наполнили бутылки «Гейторейд» водой из бетонного резервуара, установленного под дубом. На резервуаре не было крышки, туда мог попасть дождь и грызуны. На прикрепленной к нему металлической табличке была надпись: «Воду не пить, только для лошадей».

Я склонилась над ним и увидела в воде плавающую дохлую мышь. Я ничего не сказала. Нам придется пить эту воду. Сделать новый запас воды мы сможем только через 24,9 мили.

Моя мама преувеличивала многие опасности – выдуманные угрозы. И я знала: желатин для конфет «Старберстс», произведенный из коровьих копыт, никогда не вызовет у меня коровьего бешенства. Бешеные коровы не представляли для меня угрозы. И я подумала, что большинства опасностей на самом деле не существовало.

Люди умирают от заражения, от мутирующих злокачественных родинок, от пневмонии (она начинается как обычный грипп) и от коровьего бешенства. Дети на велосипедах попадают под машины. Она не боялась нападения диких медведей или инопланетного вторжения. Все, чего она боялась, было теоретически возможным. Ужасным. Однако, по статистике, это было столь же маловероятно, как то, что брошенная монета встанет на узкое ребро.

Шансов в десять тысяч раз меньше, чем быть изнасилованной.

Я глотнула
Страница 25 из 25

загрязненной воды. Мы сидели за столом с несколькими «дальноходами», которых только что встретили, разговаривали, медленно попивая воду, как будто маленькие глотки могли снизить риск заболевания; неожиданно начался дождь. Он пошел внезапно и очень сильно, в воздухе запахло пылью. Даниэль посмотрел на серо-голубое небо, потом на меня и сказал: «В мою палатку, а?»

Не говоря ни слова, мы с Эдисоном пошли за ним в его хорошо приспособленную к дождю палатку.

Мы сбросили свои пахнущие кроссовки и сложили их в крошечном тамбуре палатки. Я пробралась внутрь: «Здесь хорошо».

Мы сидели в сухой палатке под оглушающим звуком дождя, глупо шутили, спрашивая друг друга о самом личном. Но что мы на самом деле знали друг о друге? Знала ли я о настоящих планах Даниэля, о том, как он добрался до южной исходной точки Тихоокеанской тропы? Было много, о чем я еще не знала.

А я рассказывала мужчинам полуправду. «Мы с Джейкобом очень близки. Другой мой брат, Роджер, мэр Ньютона», – сказала я им. Правда заключалась в том, что Роберт лишь участвовал в выборах, а Джейкоб когда-то был моим лучшим другом.

Могу сказать, что к этому времени я узнала, что Даниэль был спортсменом, одним из лучших горнолыжников в Швейцарии, пока не получил травму, о которой он не рассказывал. Я знала, что один год он прожил в Анахайме, в штате Техас, в рамках программы по обмену студентами. Именно там он встретил ту девушку с фотографии. Я знала, что ему не нравились толстые.

«Я толстая», – сказала я, когда мы вернулись к столу под открытым небом.

«Нет, – я увидела, как напряглись мышцы на его скулах. – Нет. Ты не толстая».

Я шутила, пыталась шутить, а его серьезный ответ удивил меня. Но потом я почувствовала себя хорошо. Он знал, кем я была и кем я не была. Я не была толстой. Я чувствовала, что нравлюсь ему.

Теперь в его освещенной оранжевой палатке, когда мое скрюченное тело было лишь в нескольких дюймах от него, я почувствовала, что он опять смотрит на меня, так же внимательно и решительно, как раньше на золотистом поле. Смотрит откровенно, радостно. Странно было оказаться так близко к нему в маленьком убежище палатки; в эти дни на пустынных просторах наши тела все время находились бесконечно далеко друг от друга, но теперь, скрючившись вместе в маленькой палатке, мы ощущали тепло рук и ног друг друга. Я чувствовала запах его пота и солнцезащитного крема. Я ощущала на себе его взгляд, даже когда он беседовал с Эдисоном. Лицо Эдисона было невидимым, его имя ничего не значило. Я чувствовала только взгляд Даниэля.

Я смотрела вверх, притворялась, что изучаю мелкую сетку тамбура палатки, у меня слегка кружилась голова, и я старалась, чтобы мое лицо не покраснело.

Затем я почувствовала его кожу. Это было неожиданно, он просто и легко прикоснулся к моей руке. Он болтал с Эдисоном, касаясь меня, и я вся горела. Эдисон для меня исчез совершенно. Его бедро приблизилось ко мне; теперь мы легко полностью касались друг друга. Наконец я на него взглянула и почувствовала, как меж нашими руками пробежал электрический заряд.

Я смело назвала его Ледяной Шапкой, вместо настоящего имени.

Он оставался серьезным.

«Ты – Ледяная Шапка. Нравится?» – мне хотелось быть той, кто даст ему прозвище на время маршрута.

Он был очень серьезным. «Мне да», – наконец сказал он. Он медленно кивнул.

«Отлично, да», – тоже сказала я.

Снаружи сухие растения пустыни виделись темными, поглощенными вечером и дрожащими под дождем; они постепенно намокали. Я слушала, как капли стучат по палатке, чувствуя легкую вибрацию голосов, теплое дыхание Ледяной Шапки, тепло тела, твердое бедро юноши возле меня, отчего я приходила в возбуждение.

Теперь я всегда буду называть его Ледяной Шапкой – это имя подходило ему, так как он носил белую кепку, а еще потому, что он жил в покрытых снежными шапками горах Швейцарии, а еще потому, что он был спокойным, сильным и милым. Парнем, который участвовал в соревнованиях, пока не получил тяжелую травму. Ледяная Шапка. Это станет его прозвищем на время пути, таким он будет для меня.

Ветер давил на палатку – мы слышали скрип деревьев, а через отверстие между входным полотнищем и полом палатки видели, как качается обломившаяся ветка – мы пожелали друг другу доброй ночи. Я выбралась наружу и побежала к своей палатке.

Я лежала тихо в своей палатке. Я почувствовала, что промокла, когда бежала к себе; мне было холодно, я ощущала сырость и была на взводе. Мои соски были холодными и твердыми. Я прижала ладонь к бедру, засунув пальцы под эластичный пояс шортов. Я вспоминала, как Даниэль глядел на меня на золотистом поле в лагере «Старт». В палатке его рука легко обхватывала мою талию. Это прикосновение очень возбудило меня. Я вновь и вновь мысленно воспроизводила быстрое касание его пальцев. Я ощутила прилив адреналина, представив, что он меня целует. Лежа в сухой палатке под оглушительным дождем, я представила, как Даниэль – Ледяная Шапка – стремительно спускается по склону горы; я чувствовала прилив адреналина и радости.

Я увидела, как он падает.

Я почувствовала боль сострадания и думала, мог ли он уберечься от падения перед тем, как идти на маршрут? Я размышляла о наших общих угрозах; все опасности мы будем преодолевать вместе.

Посреди ночи голос Ледяной Шапки разбудил меня. Дождь прекратился. Я чувствовала холод ветра через палатку; он сообщил мне, что все проснулись и встали. И собрались в палатке Вертолета. Вертолета и Спасителя. Они были братьями.

Мы все будем курить травку.

Я просунула ноги в кроссовки, включила головную лампу и вошла в темноту, следуя за светом фонаря Ледяной Шапки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aspen-matis/samyy-bezumnyy-iz-marshrutov/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.