Режим чтения
Скачать книгу

Сгинувшие читать онлайн - Бентли Литтл

Сгинувшие

Бентли Литтл

Стивен Кинг поражен…

По Калифорнии пронеслась череда странных и страшных вспышек насилия. Весьма уважаемые и богатые люди один за другим внезапно бросились убивать всех, кто попадал им под руку, начиная со своих семей. При этом они оставляли на местах преступления странные надписи на неизвестном языке, расшифровать которые не сумели лучшие лингвисты страны. Репортер газеты «Лос-Анджелес таймс» Брайан Хоуэлс понял, что в руки ему сама собой упала сенсация. Он рьяно принялся за журналистское расследование – и постепенно стал сводить воедино разрозненные факты, указывавшие на то, что истоки нынешнего насилия кроются в далеких временах золотой лихорадки в Калифорнии. А также на то, что убийцы эти – не совсем люди. Точнее, совсем не люди…

Бентли Литтл

Сгинувшие

© Перевод на русский язык. Петухов А.С., 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Глава 1

Ну что ж, еще один великолепный день в земном раю.

Правда, великолепным его можно назвать лишь с большой натяжкой. Небо белесое от смога, а не традиционно ярко-голубое, и за пределами кондиционированного мирка его «Лексуса» температура далека от комфортной. Да и раем окружающую действительность назвать сложно. Всего в нескольких кварталах вниз по Сансет?[1 - Бульвар Сансет – одна из главных улиц Лос-Анджелеса.] никому не нужные отбросы человеческого материала, давно забывшие свои мечты о славе, работали продавцами в музыкальных магазинах, торговали телом на улицах или приторговывали наркотиками в отчаянной попытке свести концы с концами.

А вот в мире Виктора Лоури все было отлично. В этом мире осторожные туристы с обычной смесью бравады и напряженности шагали по Родео-драйв?[2 - Улица протяженностью две мили в Беверли-Хиллз, Калифорния, пересекается с бульваром Сансет.]; они знали, что являются чужаками в этом городе, но были готовы мгновенно броситься на защиту своего права быть здесь. Голливудские матроны выплывали из ворот своих домов, направляясь на многочасовые ланчи с подругами, а молоденькие жены сильных мира медленно прохаживались по извилистым дорожкам, толкая перед собой навороченные, сделанные на заказ прогулочные детские коляски.

Виктор летел мимо них, пренебрегая ограничением скорости. Он несся вниз по холму в сторону Уилшира?[3 - Бульвар Уилшир – одна из главных улиц Лос-Анджелеса. Здесь расположены знаменитые небоскребы, построенные после 1956 г.] и своего офиса. Стереосистема в машине работала на полную мощность. Когда он повернул налево у Ла Бреа?[4 - Ранчо Ла Бреа – район битумных озер на территории Лос-Анджелеса.], то заметил, что на всех уличных фонарях висят баннеры, сообщающие об открытии очередной выставки в Музее искусств округа Лос-Анджелес. Его родители финансировали этот музей и входили в состав его попечителей, так что ребенком он бывал здесь практически каждую неделю. Однако это не привило ему любви к прекрасному, и он не появлялся в музее много лет, из-за чего испытывал чувство вины, однако недостаточно сильное, чтобы попытаться что-то изменить в своей жизни. Виктора интересовала поп-культура, а не элитарное искусство, и жизнь, по его мнению, была слишком коротка, чтобы тратить время на то, что его совершенно не интересовало… даже если это и производило впечатление на других.

Например, на его папашу.

Виктор резко свернул в подземный паркинг, махнул электронным ключом, чтобы открыть ворота, и въехал на площадку, где было написано его имя. Собственный офис ему был абсолютно не нужен, но его папаша, по-видимому, хотел, чтобы Виктор делал вид, что является самодостаточным бизнесменом и обладает собственными талантами и навыками, а не просто плывет по жизни в кильватере своей семьи.

Виктор вошел в лифт и нажал кнопку пятнадцатого этажа.

Его старик был одним из тех, кто твердо верит в необходимость позитивного взгляда на жизнь. Он не мог согласиться с тем, что все его состояние появилось скорее в результате простого везения, и продолжал истово верить, что это результат его деловых качеств и целенаправленной работы. Именно поэтому отец и назвал своего сына Виктором. Он хотел дать ему имя, которое бы что-то значило, которое заставляло бы сына к чему-то стремиться, и хотя самому Виктору имя не нравилось, это все-таки было человеческое имя – в отличие от Чемпиона или некоторых других вариантов, которые тоже приходили в голову его отцу, но слишком отдавали скаковой конюшней.

Офис же был той морковкой, которая должна была завлечь мальчика на путь целенаправленной работы и эффективности. У него даже была собственная секретарша – Рона. И хотя Виктор никак не мог понять всей прелести деловой жизни, но чувствовал себя обязанным разыгрывать роль полностью поглощенного делом и высоко мотивированного сына и исполнять необходимые при этом ритуальные движения. Потому что, если он не будет этого делать, Рона окажется безработной, так же как и несколько программистов, которые работали на него, сидя по домам, и за которых он отвечал. А Виктор не хотел, чтобы это давило ему на подсознание.

Так что медленно, но верно, несмотря на все его сопротивление, идея папаши стала постепенно засасывать его.

И Виктор сильно негодовал по этому поводу.

Лифт остановился на пятнадцатом этаже. Молодой человек прошел по ковру через холл мимо дверей ипотечной компании, специализировавшейся на управлении недвижимостью, и открыл ничем не примечательную дверь, за которой располагался его офис. Рона что-то набирала на компьютере и, когда он вошел, подняла голову:

– Доброе утро, мистер Ло… то есть Виктор, – быстро поправила она себя.

– Вот так-то лучше, – улыбнулся он.

– Простите, но я еще не привыкла к неформальному обращению.

– Работа на моего папашу еще не тому научит.

– Вы сегодня на месте весь день? – Рона протянула ему пачку писем.

– До ланча, – ответил Виктор.

Он прошел мимо ее стола к себе в кабинет, притворившись, что просматривает почту. Рона Виктору нравилась, но он никак не мог избавиться от подозрения, что в ее работу входит шпионить за ним и докладывать обо всем его папаше. Именно поэтому, проработав вместе шесть месяцев, они все еще держались на расстоянии, и именно поэтому он старался проводить как можно больше времени вне офиса. Несколько раз он был на грани того, чтобы рассказать ей, что все знает, – отец предупредил его, что она будет уволена с позором, несмотря на всю ее преданность и старательность, в том случае, если он не оправдает его надежд. Останавливало Виктора ощущение, что она немедленно все донесет старику, который непременно скормит ей какую-нибудь душеспасительную ложь, после чего его отношения с отцом и секретаршей станут еще более напряженными.

Виктор бросил письма на стол и подошел к окну – по бульвару Уилшир двигался нескончаемый поток машин. Не надо было сегодня появляться в офисе. Надо было позвонить Роне, сказать, что у него дела в городе, и провести день ничего не делая и наслаждаясь жизнью.

Хотя у него еще оставалась для этого куча времени после ланча.

Виктор плюхнулся в кресло, включил компьютер и, ожидая, пока тот подключится к сети, несколько раз повернулся в кресле вокруг своей оси. Ему действительно нечем было заняться, но
Страница 2 из 24

если он свяжется со своими программистами, даст указание Роне разослать напоминания клиентам и ответит на электронную почту, можно будет сказать, что день прожит не зря. Так что после ланча он без зазрения совести сможет слинять из офиса.

Виктор вошел в почту. Обычный спам и внутриофисная переписка – ничего интересного. Из всего этого, как нарыв, выделялось письмо, посланное его папашей сегодня утром. Он открыл его, чувствуя холодный комок у себя в животе. Каждый раз, когда отец присылал ему письма, оказывалось, что это некие «предложения», являвшиеся не чем иным, как очередной порцией критики его работы, приправленной мягким напоминанием о том, что он не настолько хорош и успешен, как хотелось бы его отцу.

На этот раз все оказалось не так.

Вместо текста на мониторе появился файл с потоковым видео?[5 - Технология, позволяющая просматривать изображение по мере поступления данных прямо из сети без предварительной загрузки.], и узел в животе Виктора затянулся еще туже – его ужас рос по мере того, как он наблюдал за происходившим на экране. Крупный план оскаленной собачьей морды, данный в таком ракурсе, что было ясно, что голова собаки отрезана и помещена на что-то, по виду напоминавшее свадебный торт. Камера медленно вращалась, давая панораму помещения, и в кадр попало не только безжизненное тело собаки, лежащее на кровати, застеленной белоснежными простынями, но и изуродованные трупы жениха и невесты на полу спальни, лица которых были засунуты в собачьи миски. На экране медленно появилась надпись – белые буквы на черном фоне: «Вот где все началось».

Неожиданно на экране появились два обнаженных старика – мужчина-азиат и темнокожая женщина, скорее всего латиноамериканка, которые находились в помещении, похожем на пустой гараж, и, как ненормальные, танцевали на заляпанном маслом цементном полу. На их лицах блуждала улыбка лунатиков, хотя сами лица были изуродованы болью.

У мужчины были отрублены детородные органы.

У женщины – отрезаны груди.

Из страшных ран обильно текла кровь, и она, смешиваясь с высохшим маслом на полу гаража, превращалась в тошнотворную липкую лужу, которую они месили босыми ногами. В гараже стояла мертвая тишина, и из-за этого нелепый танец двух стариков наводил страх – отсутствие звуков придавало происходящему какое-то документальное правдоподобие, которое звук наверняка ослабил бы.

Движения танцующих становились все быстрее и нелепее, как будто скорость съемки увеличивалась; вся сцена вращалась, теряя четкость, пока на экране не появилось крупное изображение желтого клыка. Камера отодвинулась, и вновь появилась оскалившаяся голова мертвого пса.

Виктор, полностью лишившийся присутствия духа, смотрел на опустевший экран. Ему приходилось видеть еще более страшные сцены в фильмах ужасов, но непосредственность изображения и понимание, что это – реальность, что это – запись реальных событий, а не постановочный эпизод, приводили его в замешательство.

И еще тот факт, что видео прислал ему отец.

Вот это-то и бросало его в дрожь.

Правда, в последнее время старик несколько раз говорил, что, может быть, вложит кое-какие деньги в кинокартину. Будучи преданным поклонником кинематографа, Виктор мог только приветствовать эту идею. Он хорошо знал, что в Голливуде существует традиция периодически обращаться к состоятельным бизнесменам с целью выдоить из них несколько спонсорских миллионов долларов и обещать при этом доход от проката и другие заманчивые сделки, в случае если изначально бесперспективный проект будет претворен в жизнь. И к его отцу тоже несколько раз обращались киношники, ищущие частных инвесторов, но ни один из предлагавшихся проектов так и не увидел свет. Правда, в последнее время из-за все чаще возникающих на студиях финансовых проблем поисками инвесторов занялись и известные режиссеры, пытаясь самостоятельно найти деньги на воплощение своих идей. Виктор сам встречался от имени отца с добрым десятком достаточно известных в мире кино людей и рекомендовал отцу рискнуть.

Может быть, подумал он, один из этих режиссеров прислал отцу образец своей продукции и теперь старик хочет узнать его мнение?

Но почему тогда нет сопроводительного письма?

Все это выглядит очень странно.

Еще хуже было то, что собака показалась Виктору знакомой. Да и спальня, если подумать, тоже. Так же, как и гараж. Он точно видел их раньше, но, убей бог, не мог вспомнить где. Виктор изо всех сил напрягал память, но тщетно.

Просмотрев видео еще раз, он вновь испытал ощущение чего-то до боли знакомого, но так и не вспомнил, где он все это видел.

После второго просмотра чертово видео оставило еще более жуткое впечатление.

Виктор за все время работы так и не разобрался во внутренней телефонной системе, поэтому позвонил Роне и попросил соединить его с отцом.

Через мгновение она постучала, затем в дверях показалась ее голова:

– Прошу прощения, но его нет на месте.

– А с кем ты говорила? С Тайлером? Или с Жанин?

– Он сегодня еще не появлялся, – покачала головой девушка. – И никто не знает, где он.

Виктор вернулся в мыслях к электронному письму. В голове у него мелькнула смутная мысль, что отец мог попасть в беду, но он тут же от нее отказался. Том Лоури мог выкрутиться из любой ситуации или откупиться, а если б у него возникли проблемы со здоровьем, то он в то же мгновение оказался бы в лучшей палате лучшего медицинского учреждения в городе.

А что, если он завел любовницу?

При этой мысли Виктор улыбнулся. Он никак не мог представить своего папашу-пуританина в такой ситуации. Ему даже трудно было представить его в постели с матерью.

– Попробуй еще раз позже, – велел он. – Мне надо с ним кое о чем переговорить.

– Хорошо, – кивнула Рона.

Но к ланчу, когда он собрался уезжать, отец так нигде и не проявился. Виктор съел пару хот-догов в своей любимой палатке на Фермерском рынке?[6 - Рынок на углу Третьей улицы и Фэйрфакс-авеню является старейшим и самым популярным в Лос-Анджелесе. Открыт в 1934 г.], а потом отправился в «Амоэба»?[7 - «Амоэба мьзик» – крупный и очень известный музыкальный магазин в Лос-Анджелесе.] за новыми дисками. Там он встретил нескольких друзей и провел остаток дня в их компании, постепенно забыл о видео и больше не думал об отце.

Вечером в «Уилтерне»?[8 - Театр в Лос-Анджелесе, открыт в 1931 г.] шел ретроконцерт дуэта Джо Джексона и Тодда Рандгрена?[9 - Английский (Джексон) и американский (Рандгрен) рокмузыканты.], а на разогреве для любителей был струнный квартет «Этель» – и Виктору удалось купить билеты с рук после того, как он заехал за Шарлин. На прошлой неделе они не очень хорошо расстались после громкой публичной ссоры в «Скай бар»?[10 - Модный бар на бульваре Сансет в Лос-Анджелесе.], но сейчас она, по-видимому, об этом забыла, или ей настолько хотелось окунуться в ночную жизнь, что она была готова наступить на горло собственной песне. Так что после пары коктейлей в баре напротив театра жизнь наладилась.

Сам концерт был великолепен – артисты продемонстрировали виртуозность и разнообразие музыкальных стилей, что всегда вызывало у Виктора ностальгию по эклектике семидесятых.

Правда, в то время его еще не было на свете.

Виктор хотел бы родиться лет на двадцать раньше,
Страница 3 из 24

тогда в семидесятые он был бы тинейджером или молодым человеком. Ему очень не хватало в жизни артистических амбиций, свойственных тому времени – он знал о них только из третьих рук, – но и этого было достаточно, чтобы прицельно интересоваться музыкой и кинематографом того времени. Ведь даже сейчас критики не уставали повторять, что в то время искусство вышло далеко за рамки обыденного, и это привлекало Виктора гораздо больше, чем самодовольная заурядность, в которой он вырос. В кинематографе Фрэнсис Форд Коппола, не удовлетворенный успехом «Крестного отца», достиг совсем уже заоблачных высот с гораздо более амбициозным фильмом «Апокалипсис сегодня». А Вуди Аллен, оттолкнувшись от лент «Энни Холл» и «Манхэттен», создал действительно дерзкое произведение – «Воспоминания о звездной пыли». Среди поп-групп в те времена гремели «Эмерсон, Лейк и Палмер»?[11 - Британская рок-группа, исполнявшая прогрессив-рок. Считается одной из первых «супергрупп».] и «Ренессанс»?[12 - Британская прогрессив-рок-группа. Своеобразный и узнаваемый стиль этой группы не позволяет однозначно заключить ее в узкие жанровые рамки.], которые строили свою музыку по симфоническим канонам и отправлялись в турне с собственными симфоническими оркестрами. Даже такие рокеры, как «Кисс», одновременно выпустили сольные альбомы, в которых отдали должное каждый своей музе.

И куда же делись все эти стремления и прорывы? Почему сейчас все стараются держаться строго в рамках своих жалких способностей?

И почему он ведет себя так же?

Такие мысли всегда посещали его после концертов, которые действительно ему понравились. Все кончалось тем, что он в очередной раз пытался соединить несоединимое: реальность и идеал, действительность и мечту.

Виктор заставил себя отбросить эти мысли и сосредоточиться на музыке.

После концерта он отвез Шарлин домой и быстро и жестко овладел ею прямо на полу гостиной, кончив ей в зад, чего она, он это хорошо знал, не переваривала.

– Негодяй! – взвизгнула Шарлин и дала ему пощечину, потом выбралась из-под него и бросилась в ванную, держа руку горстью в промежности.

Виктор улыбнулся. Он действительно расслаблялся, делая с женщинами то, что им активно не нравилось. Если он когда-нибудь обратится к мозгоправу, то обязательно обсудит с ним это. Чувствовал он себя просто превосходно и, натянув брюки, через дверь громко попрощался с Шарлин, не дожидаясь, пока та выйдет из ванной. Сейчас он не хотел ее видеть – и не был уверен, что такое желание появится у него в будущем.

Было уже за полночь. В Беверли-Хиллз рано ложатся спать, тротуары пустеют к восьми вечера, и ночная жизнь перемещается за высокие стены и крепкие ворота, так что машина Виктора была единственной на дороге. К его большому удивлению, ворота у дома родителей были широко распахнуты. Он притормозил на случай, если кто-то из предков собирался выехать на улицу, но подъездная аллея была пуста, а «Мерседес» и «Ягуар» были припаркованы на своих обычных местах перед гаражом. Окна ярко сверкали, так что можно было предположить, что в доме горят все лампы. Шторы нигде задернуты не были.

Все это выглядело странно.

Виктор нажал на кнопку, чтобы закрыть ворота, и припарковался возле фонтана.

Дверь в дом была открыта.

Виктор выключил двигатель. Он не сразу заметил открытую дверь и теперь, вылезая из машины, смотрел мимо подъезда, пытаясь увидеть, что происходит за окнами первого этажа. Подойдя ко входу, молодой человек стал подниматься по ступенькам, пока не остановился наверху. Ему бы сразу набрать номер «911», но Виктор побоялся выглядеть полным идиотом в глазах полицейских, если окажется, что в доме ничего не произошло. Поэтому он заглянул в холл.

– Пап?! – крикнул он.

– Я здесь, Вик!

В голове у него зазвучали тревожные колокола. Этот игривый, почти поющий голос не имел ничего общего с обычным громоподобным громыхающим тоном отца; кроме того, насколько он помнил, отец в жизни не называл его «Вик».

Виктор подумал об утреннем письме. Потоковое видео.

Неожиданно он вспомнил, где раньше видел собаку. И спальню. И гараж. С тех пор прошло много лет, но теперь он точно вспомнил, что принадлежали они Дженсонам, их ближайшим соседям.

Вот где все началось.

– Вик!

Это какая-то игра. Это должна быть какая-то игра. Или шутка.

– Что? – крикнул он в ответ.

– Иди сюда!

«911», звучало у него в мозгу. Надо набрать «911».

Виктор прошел через холл, миновал столовую, гостиную и дальше, в сторону восточного зала. В доме горели все лампы, и это было еще одним признаком беды. Его мать была помешана на экономии электричества, и если они не принимали гостей, она ни за что не оставила бы включенный свет в пустых комнатах. Особенно глубокой ночью, когда его родители обычно видели уже десятый сон.

Тут Виктору пришло в голову, что в доме стоит абсолютная тишина. С включенными лампами Лиззи и Джонни, два померанских шпица его матери, устроили бы настоящий концерт.

Может быть, ма уехала и забрала их с собой?

Хотя нет – «Мерседес» стоял на своем месте.

– Вик!

Отец был в музыкальном салоне, и Виктор прошел через холл к двери помещения. Подходя, он слегка притормозил, решив не входить сразу, а сначала разведать обстановку – так, на всякий случай.

Это оказалось мудрым решением.

Комната походила на скотобойню. Кровь покрывала мебель, пол, стены и даже потолок, на котором отдельные кровавые мазки напомнили Виктору картины на выставке, куда родители однажды притащили его, когда ему было десять. Трупы забитых померанцев были распластаны, внутренности вывалены и втоптаны в когда-то белоснежный ковер; миниатюрные головы расколоты, а куски покрытых шерстью тушек разбросаны по всей комнате. Его ма, или то, что от нее осталось, лежала на скамье около пианино, при этом ее выпотрошенное тело напоминало остатки тряпичной куклы. Кожа с лица была содрана и разложена на пальме, стоявшей рядом в кадке.

Вот где все началось.

В комнате находились еще какие-то тела, но Виктор не мог разобрать, кто это был или мог быть. На розовом от крови ковре переплелось слишком много ног и рук. Бойня, по всей видимости, продолжалась долго – может быть, весь день, – и Виктор в ужасе смотрел на ее результаты.

Ничего подобного он не видел даже в самых крутых фильмах про расчлененку – его оцепеневший мозг отказывался функционировать при виде этого кошмара. Запах в комнате был просто ужасен – отвратительная вонь, с которой ему никогда раньше не приходилось сталкиваться. Его не стошнило тут же прямо на туфли только потому, что в плане чувств и ощущений он впал в оцепенение.

Но это было еще не самое худшее.

Самое худшее оказалось в дальнем конце комнаты.

Там стоял его отец.

Виктор не отрываясь смотрел на него. Старик был полностью обнажен, голая грудь покрыта пятнами крови, да и все волосатое тело покрывала розовая патина, на которой виднелись его же собственные отпечатки пальцев; руки были бордовыми от засохшей крови, и поэтому казалось, что с них содрали кожу. Держа мачете, с улыбкой полного идиота на лице, отец переступал с одной окровавленной ноги на другую. Доказательством его крайнего возбуждения был твердый эрегированный член, который покачивался при каждом движении.

Вот только…

Что-то было не так.
Страница 4 из 24

Совсем не так. Взгляд Виктора был прикован к нижней части туловища отца, где под еще не засохшей кровью кожа живота была белой и слизистой, как у червя. По бокам живота росли густые жесткие волосы, а под внушительных размеров возбужденным членом, там, где должны были находиться яички, торчал какой-то округлый отросток кости, похожий на рог носорога, но с мягким кончиком. Виктор попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь раньше отца обнаженным. Он бы наверняка запомнил такую необычную ситуацию, нечто столь исключительное, если только это не появилось совсем недавно в результате какой-то странной болезни или попытки неудачной пластической операции.

Нет. Только подумав об этих причинах, Виктор сразу понял, что дело совсем не в этом. Просто отец таким родился. Вне всякого сомнения, это – врожденное уродство. Виктор автоматически перевел взгляд на поникшее тело матери. Она с самого начала знала, что у нее такой муж.

Как же она родила от него ребенка, зная, что младенец может унаследовать гены отца?

Слава богу, что он похож на мать.

Отец все еще переступал с ноги на ногу, но при этом он еще и продвигался в его сторону с выставленным вперед мачете и дьявольским блеском в глазах.

– Привет, Вик, – сказал он своим поющим голосом. – Привет, Вик.

И хотя Виктор не знал, была ли у отца деформация тела с самого рождения, он хорошо понимал, что психопатом отец никогда не был. Это что-то новенькое… Молодой человек отступил назад, медленно вытягивая из кармана мобильный телефон и стараясь не делать резких движений. Интересно, подумал он, откуда взялось это безумие; оно что, копилось постепенно или свалилось на отца нежданно-негаданно как снег на голову? В последние несколько дней отец вел себя как обычно. Отвлекшись на мгновение, чтобы взглянуть на клавиатуру телефона, Виктор услышал шлепанье мокрых ног и периферическим зрением заметил размытое красное пятно.

– Привет, Вик…

Оскалившийся отец, с мачете в поднятых руках, стоял совсем рядом.

Виктор сделал попытку бежать.

И тогда его отец бросился на него.

* * *

Том Лоури не хотел оставлять свою берлогу, но после того, как прошло два дня и две ночи, а к нему так никто и не заглянул – то есть не появилось новых жертв, – он решил выйти из комнаты и из дома.

Результат превзошел все ожидания!

На лужайке он обнаружил воробья, которого тут же раздавил в руках, ощущая, как его внутренности просачиваются у него между пальцами. Затем побежал через разросшиеся кусты до границы своего участка и, не выпуская мачете из рук, перебрался через ограду, которая отделяла их участок от участка Аккадов. Пройдя по периметру этого участка, он заглянул на участок, который располагался дальше по холму. Здесь на него набросилась сторожевая собака, и Том одним ударом мачете снес ей голову, наслаждаясь видом крови, хлеставшей из страшной разверстой раны. Прежде чем кто-то вышел из дома, Лоури перебрался на следующий участок, где попил воды из ванночки для птиц, а заодно проглотил с десяток комаров. Ветки хлестали его по ягодицам, шипы кустов царапали его возбужденный член, но он продолжал бежать вниз по холму от дома к дому. Таким образом, прячась в густой тени и намеренно двигаясь в направлении ярких огней улицы, Лоури добрался до бульвара Сансет.

Туда, где были люди.

Полиция наконец схватила его, когда он кромсал девушку на парковке около ресторана «Гамбургеры Гамлета»?[13 - Известное заведение, открытое на бульваре Сансет в 1950 г. и пользующееся большой популярностью среди богемы Лос-Анджелеса.].

Глава 2

Брайан Хоуэлс не был дома почти десять лет, и когда ехал по Сентрал-Вэлли?[14 - Другое название – Калифорнийская долина.], больше всего его поразило, что долина почти не изменилась, тогда как Южную Калифорнию узнать было нельзя. Более того, Брайану показалось, что долина стала даже меньше. Здесь не было никаких признаков типовых домов и кондоминиумов, построенных в испанском стиле и выкрашенных в розовые и персиковые тона, тянущихся на десятки миль; здесь не было ни новых полей для гольфа, ни бульваров для прогулок на свежем воздухе. Только грязные олеандры и эвкалипты, выстроившиеся вдоль приходящих в упадок автострад, да попадающиеся время от времени скопления ресторанов, парковок для грузового транспорта и промышленных зданий, имеющих отношение к сельскому хозяйству. В тот год, когда он покидал родные пенаты, все это активно использовалось, а сейчас было брошено на произвол судьбы. Казалось, что и так немногочисленное население значительно сократилось – фермерские хозяйства разорялись, а молодежь уезжала в города на юге.

Брайана все это мало трогало. Для него было что-то успокаивающее в месте, которое оставалось надежным и неизменным и которое не росло постоянно и не менялось в угоду фальшивому божеству под названием Прогресс. Пыльные вымирающие фермерские поселки вселяли в него странную уверенность, и он радовался, что решил посетить город своего детства.

Брайан проехал мимо облезлого рекламного щита с информацией о местном дилерском центре Форда. Он жил в округе Ориндж?[15 - Третий по численности населения округ в Калифорнии после округов Лос-Анджелес и Сан-Диего.] с момента окончания колледжа, и хотя мать приезжала к нему несколько раз, праздники они проводили в доме его сестры Джиллиан в Сан-Диего, то есть Брайан не был в Бейкерсфилде с того самого времени, когда тем летом получил стипендию и покинул городишко после окончания средней школы. В какой-то степени столь долгое отсутствие было связано с большой загрузкой по работе. У Брайана было два выходных в неделю, но они редко выпадали подряд, к тому же ему всегда приходилось быть наготове. Не говоря уже о том, что на его раздолбанной машине вряд ли можно выбраться за пределы Южной Калифорнии. Но теперь, проработав три года в «Реджистер» и имея две престижные журналистские премии, Брайан получил приглашение работать в «Лос-Анджелес таймс». У него появилась свободная неделя между увольнением из «Реджистер» и выходом на работу в «Лос-Анджелес таймс», и он спонтанно решил взять напрокат машину, поехать к матери и провести с нею несколько дней. Когда он позвонил сестре и сказал об этом, та тоже вызвалась приехать со всем своим семейством. Брайан вежливо дал ей понять, что хочет побыть с матерью один. Он чувствовал, что ему это необходимо.

И все потому, что, если по правде, в Бейкерсфилде он не показывался не только из-за загруженности по работе. Просто это оправдание выглядело вполне реальным, и ему было легче думать, что это и есть единственная причина, но на самом деле именно он всегда настаивал на том, чтобы семья собиралась в доме Джиллиан, именно он приглашал мать к себе всякий раз, когда она пыталась заманить его в родной дом, и это он создавал для нее такую атмосферу у себя дома, что она не могла дождаться, когда сможет вернуться к себе.

Он что, избегает собственной матери? Или своего родного города? Или и то и другое? У Брайана не было ответов на эти вопросы. Но он был настроен выяснить это – и решить проблему раз и навсегда.

Бейкерсфилд, как обычно, был затянут смогом. Очертания бетонных мостиков, перекинутых через осевшее шоссе, были размыты в этой белесой дымке. «В Бейкерсфилде погода бывает двух типов, –
Страница 5 из 24

шутила обычно его сестра, – или смог, или туман». И в этом было свое рациональное зерно, так что, съехав с главного шоссе и повернув направо, Брайан включил кондиционер, потому что из-за смога у него начали слезиться глаза.

Мать все еще жила в их старом доме. Поле на углу улицы теперь превратилось в участок под застройку, птичья ферма старины Мёрфи на другой стороне дороги исчезла, и ее место занял тупик с комплексом нераспроданных коммерческих зданий. В Южной Калифорнии (или в ЮКал, как должен был говорить Брайан, став сотрудником «Таймс») тот факт, что он родился и вырос в Бейкерсфилде, вызывал уважение. Связь города с именами Бака Оуэнса и Мерла Хаггарда?[16 - Известные американские исполнители в стиле кантри.], которые являлись настоящими иконами для людей, не слушающих музыку кантри, придавала Брайану вес в псевдокультурной среде. Хотя, по правде говоря, городишко был грязноват, и жили здесь представители низов среднего класса – в оштукатуренных и разрисованных граффити домах с заросшими сорняками дворами, обнесенными изгородями из шлакоблоков. Центр представлял собой беспорядочное нагромождение деловых зданий, среди которых попадались грязные бензозаправки и заведения быстрого питания. Брайан отчетливо вспомнил, почему в молодости ему так не терпелось уехать отсюда.

И тем не менее ему было приятно снова увидеть мать и рассказать ей за лимонадом в гостиной обо всех событиях, о которых он лишь вскользь упоминал по телефону. В дом заглядывали подруги матери, которые знали Брайана с младенчества и которых она сама пригласила по такому случаю, строго-настрого наказав им делать вид, что их визит – дело совершенно случайное. Брайан не возражал. Это создавало некий барьер между ним и матерью. Ему нужно было время, чтобы подготовиться к серьезному разговору, который, он это хорошо понимал, был неизбежен.

Вечером, после того как Брайан пригласил мать на обед (она настояла, чтобы это было кафе «Дэннис», потому что ей нравилось, как там готовят куриный рубленый бифштекс в кляре, хотя он изо всех сил старался заманить ее в «Суплантэйшн»?[17 - Сеть ресторанов со шведским столом.] или куда-нибудь в другое место, где подавали бы блюда, хотя бы отдаленно напоминающие здоровую пищу), они возвращались домой мимо баптистской церкви, куда мать таскала его, когда он был ребенком. Как и всё в городе, церковь выглядела обветшалой, как будто ее давно не красили и не ремонтировали. Выглядело это угнетающе. Брайану никогда не нравились церкви, и особенно эта церковь, где его часто меняющиеся подростковые прически были предметом постоянных насмешек и издевательских замечаний со стороны закомплексованного пастора; тем не менее жалкий вид здания вогнал его в меланхолию. Интересно, подумал Брайан, ходит ли еще мать в эту церковь? Он не хотел говорить об этом, ибо знал, что разговор кончится спором и продолжительной лекцией, но, когда они за церковной парковкой повернули налево, мать вдруг сказала:

– Отец Чарльз недавно вспоминал тебя.

– Да что ты? – Голос Брайана прозвучал равнодушно.

– Он знает, что ты писатель, и надеется, что ты поможешь нам составлять письма. Совет школы запрещает учителям-естественникам говорить на уроках о креационизме?[18 - Теологическая и мировоззренческая концепция, согласно которой все сущее рассматривается как непосредственно созданное Творцом, или Богом.] или о теории разумного замысла?[19 - Одно из направлений креационизма, в рамках которого утверждается, что Вселенная и жизнь были созданы неким «разумным творцом», при этом имя Бога не упоминается.]. Мы пытаемся это изменить.

– Ма…

– Не волнуйся. Я уже сказала ему, что это тебе не интересно.

– Тогда всё в порядке.

– Но это же очень важно!

– Ты абсолютно права. В школе надо преподавать религию, а всякую ерунду и противоречия, к ней относящиеся, вроде естественных наук, пусть в голову своим чадам вдалбливают родители дома.

– Не кощунствуй…

– Да я и не думал, ма, – вздохнул Брайан.

– Я не для того тебя растила, чтобы…

– Давай закончим этот разговор, хорошо?.. Прости.

Она бормотала что-то себе под нос всю оставшуюся дорогу, но Брайан намеренно не прислушивался, чтобы не попасться на крючок. Его мать всегда была верующей женщиной, но «религиозной дури» в ней не было. Как обстоят дела сейчас, Брайан не знал. Он хорошо помнил, как, будучи подростком, услышал от матери шокировавшее его заявление, что она не верит в эволюцию. Брайан спросил, почему же тогда – если она права – у тех, кто живет ближе к экватору, более темная кожа, чем у тех, кто живет ближе к полюсам. Ведь теоретически все люди произошли от Адама – или от Ноя, если быть более точным, – так не значит ли это, что они приспособились к окружающей среде – то есть эволюционировали? Тогда мать рассмеялась и ответила, что пути Господни неисповедимы.

Брайан был не уверен, что сейчас она ответила бы так же. Нынче мать выглядела более серьезной и уверенной в себе. Теперь неверие в эволюцию было не просто выходящей за рамки общепринятого точкой зрения. Антинаучные взгляды и отрицание способности разума в познании становились обычными у значительной части населения страны.

Эта мысль только усилила его подавленность.

Брайан свернул на темную подъездную дорогу. Он уже забыл, какими черными бывают ночи вдали от больших городов.

– Тебе надо установить фонарь с датчиком движения, чтобы он зажигался, когда ты возвращаешься домой.

– Но я не выхожу по ночам.

Они молча подошли к крыльцу. У Брайана было ощущение, что мать здорово разозлилась на него, и он удивился, как быстро испарилась их общая радость от встречи. Он попытался придумать, как исправить ситуацию, но в голову ничего не приходило, так что когда мать бросила сумочку на фигурный столик, стоящий у входа, Брайан молча прошел в гостиную и включил телевизор.

Проведя несколько минут на кухне, мать пришла к нему в гостиную.

Они сидели в креслах и смотрели новости.

Когда на экране появилась реклама нового микроавтобуса «Додж», мать заерзала в кресле и повернулась к Брайану.

– Я получила письмо от твоего отца, – произнесла она.

Брайан почувствовал себя, как если бы получил сильный удар в солнечное сплетение.

– Что?

– По крайней мере, я так думаю.

– Почему ты не сказала мне раньше? Почему ты молчала?

Брайан недоверчиво посмотрел на мать, а потом глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Никто в семье не слышал о его отце больше двадцати лет. Он не исчез, как человек, который выходит за пакетом молока и больше не возвращается, но и классическим расставанием его уход назвать было нельзя, потому что, хотя он и сообщил матери, что уходит, он не сказал куда. Словно бесследно растворился в воздухе. Ни писем, ни звонков, никаких других контактов с семьей.

До, как выясняется, сегодняшнего дня.

Мать сидела в кресле не шевелясь и смотрела новости. Репортер брал интервью у специалиста в области организации здравоохранения, который утверждал, что в Америке эпидемия ожирения. Брайан взял пульт и выключил телевизор.

– Ты что, так и не покажешь мне письмо?

– Не знаю, зачем тебе это нужно, – тяжело вздохнула мать. – Там нет ни обратного адреса и вообще ничего подобного… Никакой информации.

– Черт побери, ма!

– Ну хорошо,
Страница 6 из 24

хорошо. Сейчас принесу. – Она встала с кресла. – И не смей больше богохульствовать в моем доме. Понятно?

– Договорились.

Брайан пошел за ней в столовую, где она открыла ящик комода и достала из него измятый и много раз сложенный и чем-то измазанный листок бумаги. Он осторожно взял его у нее из рук, как будто это был бесценный предмет искусства. По краям на внешней стороне листа виднелись коричневатые мазки, которые вполне могли оказаться кровавыми отпечатками пальцев писавшего. Но внимание Брайана в первую очередь привлек сам текст. Потому что ряды знаков на бумаге не походили ни на один из алфавитов, которые ему доводилось видеть. Написанные простым карандашом, они выглядели как нечто среднее между примитивными иероглифами и детскими каракулями.

– Это и есть письмо? – Брайан поднял глаза на мать.

Она кивнула.

– А с чего ты решила, что оно от отца?

– Я узнаю его почерк.

– Почерк? – Брайан пошелестел бумагой. – Но это ведь… Это даже не… – Он покачал головой: – Это просто бессмысленные каракули.

– Это от твоего отца, – твердо повторила женщина.

Он уставился на грязный лист бумаги, в надежде уловить в этом хоть какой-то смысл и связать этот хаос с аккуратным, застегнутым на все пуговицы мужчиной, которого он знал в детстве. На комоде, среди семейных фотографий, стояло фото его гладко выбритого отца в костюме и галстуке – именно так он предпочитал одеваться, – который походил больше на бизнесмена пятидесятых, чем на оператора компьютера восьмидесятых.

Брайан прекрасно помнил тот день, когда видел отца последний раз. Он только что перешел в среднюю школу. Была среда, осень, и Брайан сидел на низкой стене из каменных блоков перед входом в школу. На коленях у него стояла большая коробка с кучей макетов страниц для школьной газеты. Отец опаздывал. Он должен был появиться час назад и отвезти Брайана в типографию, но так и не появился. В те дни мобильных телефонов еще не было, и Брайан не мог с ним связаться.

Поэтому он ждал.

И ждал.

Наконец на парковку въехала «Субару» его отца. Держа коробку в руках, Брайан спрыгнул со стены, схватил свой рюкзак и двинулся к припаркованной машине. Но вместо того, чтобы открыть пассажирскую дверь, его отец неожиданно выключил двигатель и подошел к Брайану, остановившемуся на обочине.

– Давай прогуляемся, – предложил он.

– Па, в типографии ждут эти макеты! Мы и так уже опаздываем! Если мы не поторопимся, то газета не выйдет!

– Не волнуйся. Мы успеем. Я договорюсь в типографии. Пойдем.

И они пошли мимо школьного здания в сторону огромного спортивного зала с куполом. Брайан ждал, что ему прочтут очередную лекцию или опять заведут разговор о сексе, но идущий рядом отец молчал и смотрел на здание школы. Они дошли до спортзала, повернули назад, и отец вдруг сказал:

– Ты молодец, Брайан. Хороший мальчик.

Прежде чем Брайан нашел, что ответить на столь странное заявление, отец обхватил его за плечи. Мальчик не помнил, чтобы такое случалось раньше, и чувствовал себя неловко.

Но самыми странными оказались следующие слова отца:

– Я люблю тебя, Брайан.

Теперь, по прошествии стольких лет, он понимал, что тогда отец с ним прощался, но в тот момент не осознавал, что происходит. Не зная, как реагировать – он находился в том возрасте, когда смущает само наличие родителей, – Брайан непроизвольно отодвинулся, молясь, чтобы такое проявление нежности не увидел никто из его друзей, не говоря уже о врагах. Они молча вернулись к машине, доехали до типографии, где передали макеты страниц, а потом отец довез его до дома Кенни, приятеля Брайана.

А когда он вернулся домой, отца уже не было.

Мать знала, что отец уйдет, и за это Брайан и его сестра злились на нее многие годы. Злились за то, что не посвящала их в семейные проблемы, за то, что не смогли попрощаться с отцом. Но со временем их гнев перешел туда, куда и должен был, – на отца, потому что оба поняли, что мать тоже была жертвой и что семью разрушил именно он – отец.

Брайан смотрел на грязный листок бумаги, пытаясь уловить связь между детскими каракулями и почерком взрослого человека.

– В чем письмо пришло? – спросил он мать. – Ты сохранила конверт?

– Это был чистый конверт. Обратного адреса не было, так что я его не сохранила.

– А что с почтовым штемпелем?

– Ну, я же не идиотка. Я пыталась его рассмотреть, но мне это не удалось. Там были только какие-то смазанные линии – я ничего не поняла. По правде говоря, он выглядел так же дико, как и письмо.

– Но ты уверена, что это от отца?

– Да, это от твоего отца, – кивнула она.

В этом не было никакого смысла. С листком в руке Брайан вышел в гостиную и позвонил сестре. Он повторил все, что сказала ему мать, а потом описал само письмо, не забыв упомянуть об отпечатках, которые вполне могли быть кровавыми. Джиллиан попросила передать трубку матери, после чего началась беседа на повышенных тонах, которая закончилась тем, что мать разрыдалась и швырнула ему телефонную трубку, а затем убежала к себе в спальню.

– Что ты ей сказала? – спросил Брайан у сестры.

– Правду, – ответила Джиллиан, глубоко вздохнув. – Так ты действительно думаешь, что письмо от отца?

– Я вообще не знаю, что это такое, – ответил Брайан, вздохнув. – Я же говорю – это самая странная чертовщина, какую я когда-либо видел. И если это от отца… – Тут он замолчал, так как не представлял, куда заведут его дальнейшие размышления, да и не хотел, чтобы они вообще куда-то привели…

Вскоре они закончили разговор, и Брайан пообещал сестре сделать утром копию письма и выслать ей курьерской почтой.

Он вернулся в столовую и остановился перед комодом, переводя взгляд с замурзанного листка бумаги на улыбающегося на фотографии мужчину в костюме и тщетно пытаясь найти в них что-то общее. В доме стояла тишина. Брайана заинтересовало, не плачет ли его мать до сих пор, и он решил было зайти к ней в спальню, но передумал. Она могла знать больше того, что говорила, и, возможно, если сейчас он оставит ее в покое, потом она будет более откровенной. Вернувшись в гостиную, Брайан сел и опять включил телевизор.

Позже мать спустилась в гостиную, но говорить об отце отказалась наотрез, а когда он попытался слегка надавить на нее, резко оборвала его и велела не совать свой нос в чужие дела.

Но это мое дело, хотел возразить Брайан. Речь идет о моем отце. Однако придется спустить все на тормозах. У него еще есть несколько дней. Так что времени на разговоры хватит.

Письмо он оставил у себя и убрал его в портфель, в котором привез с собой книги и какие-то бумаги.

В ту ночь Брайан спал в своей старой комнате, на своей старой кровати.

И ему снились сны.

В ночном кошмаре он шел по извилистой дороге, вымощенной желтым кирпичом, – совсем как Дороти из сказки «Волшебник страны Оз». Слева от него лежал Лос-Анджелес, справа – Бейкерсфилд, но он не мог попасть ни в один из этих городов, потому что дорога из желтого кирпича накрыта подобием прозрачного колпака, так что двигаться он мог только вперед. Ему казалось, что он идет по ней уже очень долго. Он знал, что в конце его ждет отец. Но когда дорога вышла на плоскую равнину и Брайан увидел ее конец, он остановился. Потому что в конце его ждал не Изумрудный город, а Черная гора, на склонах которой то тут,
Страница 7 из 24

то там виднелись огромные белые наросты.

Где-то в глубине горы послышалось низкое приглушенное ворчание.

И пронзительный крик его отца.

Глава 3

Арлин настолько устала от перелета, хотя и продремала добрую половину пути от Парижа, что в лимузине по дороге из аэропорта домой отключилась. Джеймсу пришлось осторожно разбудить ее. Когда они подъехали к подъезду, водитель несколько раз повторил ее имя в интерком, прежде чем она сообщила, что проснулась.

Как всегда, Стивена дома не оказалось – он работал даже по субботам, – и Арлин вошла в пустые, безмолвные апартаменты. Может быть, это и к лучшему. Сама мысль о встрече с мужем и о необходимости обсудить с ним детали поездки – а необходимость эта тут же возникнет – заставляла ее вспомнить, как она устала. Джеймс оставил багаж в прихожей, как ему и было сказано, так что Арлин заперла за ним дверь и постояла какое-то время, медленно приходя в себя. Ей надо выпить, пришла она к выводу и, оставив багаж полу в прихожей, пошла к бару и налила себе джина. Через несколько минут позвонил Стивен и пообещал быть к обеду. Она хорошо знала, что его «к обеду» может означать любое время между шестью и девятью вечера. Вдруг у него есть любовница? – лениво подумала Арлин. А ей-то какое дело? – была ее следующая мысль.

Распаковывать чемоданы не хотелось, но пришлось. Если б она послушала Стивена, таких проблем у нее не было бы. За нее это сделал бы слуга или горничная. Но сама мысль о прислуге, которая бы постоянно жила с ними, раздражала Арлин. У большинства ее знакомых такая прислуга была, и все говорили, что у них появилось намного больше времени, чтобы заниматься тем, что им интересно. Но это – ее дом, и мысль о необходимости делить его с чужими людьми выбивала Арлин из колеи.

Закончив разбирать чемоданы, она выпила еще.

День плавно перешел в вечер, а вечер – в ночь. Арлин стояла около восточного окна пентхауса и смотрела на подсвеченные силуэты зданий Нью-Йорка, напоминавшие прямоугольные рождественские ели, и на поток машин на Парк-авеню, которые походили на муравьев с фонариками, двигавшихся между деревьями.

Дальше от Марфы забраться было почти невозможно.

Последнее время она много думала об этом, сравнивая то, кем она была и кем стала. Арлин не понимала, почему ей приходят в голову такие мысли. Надо будет обсудить это с Анной во время их следующей встречи. Психоаналитик всегда говорила, что Арлин слишком далека от своего прошлого, что она живет только настоящим, как будто ее жизнь началась в тот момент, когда она встретила Стивена. На самом деле расстояние, которое она преодолела – в социальном, экономическом и эмоциональном плане, – было для нее, наверное, самым важным, было тем, что делало ее личностью. Ее бабушка сыграла крохотную роль в «Гиганте»?[20 - Американская эпическая драма, экранизация романа Э. Фербер.] – она была одной из статисток в сцене с барбекю, там, где приветствовали появление Элизабет Тейлор в Техасе. Для местечка под названием Марфа в этом не было ничего выдающегося – в фильме снялась половина населения городка, – но многие годы ее семья жила, осененная соприкосновением с великим искусством и славой, и сегодня она существовала с таким же поверхностным самоощущением, и ее жизнь теперь определялась ее отношениями со Стивеном.

Стивен.

Последнее время он ведет себя очень странно, и, возможно, именно поэтому, подумала Арлин, она и размышляет о жизни, вспоминая свое прошлое и думая о будущем. Даже перед ее поездкой Стивен вел себя так, что это можно было охарактеризовать только одним словом – подозрительно. И подозрительно не в обычном понимании этого слова, а очень странно. Скорее даже пугающе. Не так, как вел бы себя человек, изменивший жене, а скорее как человек, совершивший… убийство.

Эта мысль, не произнесенная вслух, но мелькнувшая в голове Арлин, принесла ей облегчение и ослабила эмоциональное напряжение.

Убийство.

Она не знала, откуда взялась эта мысль и почему она показалась ей такой верной, но то, что Арлин смогла точно обозначить свое подозрение, пусть даже и такое страшное, создало впечатление, что происходящее вокруг более управляемо, и она почувствовала почти облегчение.

А все потому, что она боялась, что случилось нечто еще более страшное, верно?

Арлин передернула плечами, отвернулась от окна и оказалась в полумраке темной квартиры. Что может быть страшнее убийства? Этого она не знала и не хотела знать, но не могла не признать, что уже несколько раз, находясь наедине с мужем, ощущала присутствие чего-то, что не понимала и не могла понять.

Так, может быть, именно из-за этого она и отправилась в Париж, подумала Арлин. И именно поэтому она была так благодарна Стивену за то, что он не встретил ее по возвращении?

Об этом тоже надо будет не забыть рассказать Анне. Психотерапевт наверняка будет долго распространяться на эту тему.

Стивен появился гораздо раньше, чем ожидала Арлин, – сразу после шести. А она еще и не начинала готовить обед. Стивен предложил пообедать в городе и, может быть, пригласить Кирка и встретиться с сыном прямо в ресторане, но Арлин не привлекла эта идея. Перелет был слишком утомительным, сказала она. И, кроме того, она устала от всех этих ресторанов.

– Я тоже, – рассмеялся Стивен.

После этого он устроился за столом, а она взялась шинковать овощи и готовить обед, параллельно рассказывая о поездке. Вскоре Арлин утомил разговор и бесконечные уточняющие вопросы мужа, которыми, казалось, он ни с того ни с сего решил запутать ее, чтобы уличить во лжи (он что, думает, что она завела интрижку на стороне?). Так что во время обеда она включила новостной канал.

– Мне не хватало американских новостей, – пояснила Арлин. – Хочется узнать, что происходит.

После обеда они вместе вымыли посуду, как делали это раньше: Арлин очищала тарелки, а Стивен ставил их в посудомоечную машину. Телевизор все еще был настроен на канал Си-эн-эн?[21 - Круглосуточный новостной телеканал.].

– А как насчет золотого душа? – прошептал в ухо Стивен, обнимая ее за талию и прижимая к себе.

Покачав головой, Арлин попыталась отстраниться:

– Нет.

– Не капризничай.

– Я устала… Да и настроения нет…

– Ну пожалуйста…

Наконец Арлин сдалась, как, впрочем, и всегда. Она стала пить воду до тех пор, пока ей не захотелось в туалет. Потом она встала над мужем, лежавшим в ванне, наклонилась вперед и стала мочиться на него, пока он не оказался полностью залитым ее мочой, а его член не стал твердым, как скала. Помимо воли она тоже почувствовала возбуждение и, когда он начал вылизывать ее влажную промежность, – кончила.

– Давай же, – велел Стивен. Арлин опустилась на его вздыбленный член, и после нескольких сильных толчков оба они одновременно достигли оргазма.

Потом, лежа в постели, Арлин водила кончиками пальцев по чешуйкам, которые покрывали его позвоночник. Она потирала густой, жесткий мех, росший у него на боках. Стивен всегда стеснялся этих аномалий, поэтому никогда не загорал и не купался на публике, но ей всегда нравилась уникальность его тела. Но при этом она, без сомнения, была рада, что Кирк не унаследовал генетических аномалий отца. Если же брать ее собственные ощущения, то тело Стивена заводило ее с полоборота. И даже сейчас, когда с ним
Страница 8 из 24

происходило что-то странное, эта сторона их жизни оставалась неизменной.

– Я рад, что ты вернулась, – сказал Стивен, и ей показалось, что в его словах есть глубокий подтекст.

– Я тоже, – солгала Арлин. – Тоже.

* * *

На улице было сыро и душно, так что Кирк почти весь день провел в своей квартире на Манхэттене, слушая диски, купленные накануне. Но к вечеру даже он устал от безделья. Мать только что вернулась из двухнедельной поездки в Париж, а он обещал забежать проведать ее, так что, приняв душ, Кирк надел не слишком вызывающую одежду и отправился в престижный жилой район, где жили родители. Он радовался предстоящей встрече с мамой, но ему неловко было признать, что он действительно скучал по ней. Маменькин сынок, обозвал он сам себя.

Отец, с другой стороны, какой-то чудной. Жутковатый, пришло в голову Кирку, и он задумался, когда это с ним произошло. Как и большинство успешных людей, его отец всегда был «со странностями», всегда чем-то отличался от других, но, принимая во внимание его место в обществе, Кирку это всегда казалось нормальным. А вот в последнее время ему стали действовать на нервы неожиданно ставший таким беспокойным взгляд и странные, неестественные телодвижения отца. В его присутствии он чувствовал себя не в своей тарелке. Когда они были все втроем, Кирк не обращал на это внимания, но в какой-то момент он понял, что ему не хочется оставаться со стариком один на один. И вот сейчас он впервые понял, что поэтому и не встречался с отцом, когда мать была в отъезде.

Правда, отец этого даже не заметил.

Или заметил – и теперь готовится отомстить?

Отомстить?

Что это пришло ему в голову?

Кирк был рад, что мать вернулась.

Он еще немного задержался у родителей, но, когда мать предложила остаться на обед, тут же воспользовался этим как возможностью смыться.

– Прости, – сказал он, – но у меня кое-что запланировано.

– Но ведь ты знал, что твоя мать возвращается, – сурово заметил его отец.

– Знал. Но, понимаешь…

– Новая девочка? – спросила мать, едва скрывая удовлетворение.

– Вроде того, – солгал Кирк.

Отец все еще хмурился, но мать похлопала его по руке.

– Иди, – сказала она, – и хорошенько повеселись.

– Обязательно, – пообещал Кирк.

На улице швейцар остановил для него такси, и Кирк отправился в «Нобу»?[22 - Роскошный ресторан японской кухни в Нью-Йорке, родоначальник международной сети одноименных ресторанов. Назван в честь японского шеф-повара Нобу Мацушиса.], чтобы проверить, нет ли там кого из друзей. В ресторане он увидел Говарда Стерна?[23 - Американский теле- и радиоведущий, юморист, писатель.] и еще несколько знаменитостей, но никого, кого знал бы лично. Так что он быстро выпил в баре и отправился в «Мантиссу», где внимательно осмотрел бар и сел недалеко от высокой темнокожей красотки, которая или была одна, или ждала своего друга, или ее покинули. Прежде чем Кирк решился с ней заговорить, друг вернулся из туалета, и они отправились на поиски свободного столика.

– Если уж выбирать, то только самое лучшее, – услышал Кирк знакомый голос за спиной. Он повернулся и увидел широко улыбающегося Вэйлона Дженнингса Брайанта, который салютовал ему бутылкой дорогого импортного пива. – Такую я ни за что не выгнал бы, даже если б она грызла крекеры у меня в постели.

– Я вовсе не… – покраснел Кирк.

– Не надо оправдываться, – сказал его друг. – Считай это комплиментом. Что мне в тебе нравится, так это наглость, дерзость и…

– Смелость?

– Вот перед ними я никогда не склонюсь, как бы ты ни умолял?[24 - Шутка, основанная на игре слов. В английском языке слово balls может значить и смелость, и название мужских яичек.].

Кирк рассмеялся. Из всех его друзей у Вэйлона было самое тонкое чувство юмора – по крайней мере, оно было ближе всего к его собственному. («Чувство юмора абсолютно необходимо, – говорил обычно Вэйлон, – особенно если родители при рождении дали тебе совершенно идиотское имя».) Кирк наклонился и посмотрел на значок, прикрепленный к лацкану пиджака его друга.

– Ч.Б.Д.В.? – прочитал он вслух. – И что это значит?

– Что Будет Делать Вит?

– Вит?

– Вит Биссел?[25 - Американский хара?ктерный актер.].

Кирк покачал головой, демонстрируя свою полную дремучесть.

– Звезда «Тоннеля времени»?[26 - Научно-фантастический сериал 1966–1967 гг. о путешествиях во времени.]. Сыграл, наверное, в миллионе картин категории «В»?[27 - Малобюджетная коммерческая категория фильмов без высоких художественных достоинств.]. Ты бы его сразу узнал, если б увидел. В пантеоне величайших уступает только Ларри Ховису?[28 - Певец и актер, прославившийся своей ролью в сериале «Герои Хогана».].

Эта осведомленность была еще одной чертой, которая нравилась Кирку в Вэйлоне. Он знал всяких занимательных фактов массовой культуры больше самого Кирка.

Так они и стояли и болтали у бара, а помещение между тем заполнялось посетителями. Кирк взглянул на часы – было уже больше семи.

– Я проголодался, – сказал он. – Составишь мне компанию?

– Конечно, но только не здесь. Последний раз я траванулся гребешками. И после этого зарекся.

– Но…

– Пить – да, но есть – ни за что. Давай шевелись.

Они так и не решили, куда пойти, и поэтому оказались в новом ресторане со средиземноморской кухней, принадлежавшем шеф-повару, у которого была собственная программа на канале о вкусной и здоровой пище.

За центральным столиком в окружении своих знаменитых друзей сидела Гвинет Пэлтроу?[29 - Американская актриса и певица, обладательница премий «Оскар», «Золотой глобус» и «Эмми».] и не выпускала сигарету изо рта.

– Как думаешь, почему так много актеров курит? – спросил Кирк, проходя мимо.

– У большинства из них не слишком хорошее образование, – пожал плечами Вэйлон. – Поэтому они не такие ушлые и информированные, как остальное население страны. Именно по этой причине многие из них идут в политику от республиканцев.

– Рональд Рейган, – мгновенно среагировал Кирк.

– Арнольд Шварценеггер, – парировал Вэйлон.

– Фред Томпсон.

– Фред Гранди.

– Санни Боно.

Они продолжили соревнование, хотя имена давались все с большим трудом, пока наконец Кирк не сдался.

– Ты победил, – признал он.

– Как, впрочем, и всегда, – оскалился Вэйлон.

Они не заказали столик заранее, а свободных мест не было, но им повезло, потому что за столиком у стены сидела Тина со своим новым женихом Брэдом.

Тина подозвала их, и Кирк сообщил о их затруднении.

– Так присаживайтесь к нам, – настойчиво предложила Тина.

Кирк и Вэйлон вопросительно посмотрели на Брэда. Они не знали его так же хорошо, как Тину, и не хотели мешать, если речь шла о романтическом ужине на двоих.

Брэд улыбнулся и показал на пустые стулья.

– Наши гости нас кинули, – сказал он. – Так что присоединяйтесь.

Пока Кирк и Вэйлон усаживались, Тина все покачивала головой.

– Эйприл и Орландо. Мы заказали столик неделю назад, а они позвонили пять минут назад – мы как раз только сели – и сообщили, что не придут. Ужасно невежливо с их стороны.

– Наверняка поссорились, – заметил Брэд.

– Ничего нового, – рассмеялся Вэйлон. – Каждый раз, когда я с ними где-нибудь встречаюсь, они или не разговаривают друг с другом, или непрерывно целуются взасос, как накурившиеся подростки.

– На них
Страница 9 из 24

ни в чем нельзя положиться, – согласился Кирк.

– А вы обращали внимание, как у него прыгают глаза, когда он злится? – Тина подалась вперед. – Стоит Эйприл сказать что-то, что его бесит, и у него начинают прыгать глаза, хотя он продолжает улыбаться и разговаривать. Они прыгают вверх-вниз, вверх-вниз, и очень быстро. Как будто предупреждают, что сейчас врежет.

– Верно, – согласился Брэд. – После того как Тина мне это сказала, я понаблюдал. Глаза действительно прыгают.

– Ничего себе! Теперь я понимаю, почему вы не расстроились, когда они не появились, – пошутил Вэйлон.

– Орландо вообще какой-то странный. – Брэд сделал глоток воды и жестом подозвал официанта.

– Я все жду, когда в утреннем выпуске газеты прочитаю заметку «Муж убивает жену, а потом себя», – призналась Тина.

Брэд и Вэйлон рассмеялись.

– Вы думаете, я шучу, а я серьезно.

По телу Кирка пробежала волна мурашек. То, что Тина ощущала, глядя на Орландо, до мелочей совпадало с ощущениями Кирка в присутствии своего отца, – с той лишь разницей, что до настоящего момента он не мог это описать. Он понял, что с недавнего времени его беспокоит не только то, что отец стал странным и жутковатым, но и то, что он чувствовал в нем какую-то скрытую беспощадность. Это было какое-то подсознательное понимание того, что под маской внешне безмятежного мужчины, каким выглядел его отец, скрывается бездна жестокости и беспощадности.

– Так зачем же мы их пригласили? – спросил Брэд.

– Потому что они – пара, – пояснила Тина. – Одна из немногих постоянных пар среди наших знакомых. – Здесь она бросила осуждающий взгляд сначала на Вэйлона, а потом на Кирка.

– Просто так сложилось, – пожал плечами Кирк.

– Как сказал однажды Брюс Хорнсби?[30 - Американский певец, композитор и поэт-песенник.], – кивнул Вэйлон.

– А как ты думаешь, Нику Хорнби?[31 - Английский писатель, который в своих книгах часто затрагивает тему современной поп-культуры.] нравится Брюс Хорнсби?

– Сомневаюсь. Брюсу Хорнсби не хватает определенной доли небрежности в его музыке, а Ник Хорнби просто невыносимый сноб.

– Ты что, встречался с ним? – удивленно спросил Кирк.

– Нет. Но точно знаю.

Беседа вертелась вокруг слухов и всяких банальностей, что случалось каждый раз, когда Кирк, Вэйлон и Тина оказывались в одном месте, но мурашки у Кирка так и не прошли. Он все еще видел перед собой гипнотизирующие глаза отца и его неестественно неподвижную позу…

муж убивает жену, потом себя

…и Кирка не оставляло ощущение, что вот-вот случится что-то страшное.

Глава 4

Все пять лет работы в качестве социального работника в Сан-Франциско Кэрри Дэниелс серьезно трудилась над своим профессиональным имиджем. Она придумала себе универсальное выражение лица, полное заботы и сочувствия, которое подходило практически для любой ситуации. И что еще более важно, она старалась всегда быть непредвзятой и не показывать своим клиентам ни осуждения, ни разочарования.

И вот сейчас все ее достижения подвергались серьезному испытанию.

Потому что она никогда не видела никого, кто был бы похож на Хуана Оливейру. Мальчик сидел на полу единственной спальни крохотной квартирки среди кучи изорванных в клочья газет и сломанных игрушек и больше всего напоминал маленького зверька. Сидя в гостиной, Кэрри видела сквозь дверной проем, как он наблюдает за ней, и не могла, хотя и очень старалась, не смотреть на него.

Вместо лица у ребенка была морда ламы.

Это явно было какое-то генетическое отклонение – хотя Кэрри только что стала куратором этой семьи и встречалась с ней впервые, поэтому не знала никаких подробностей и пока не чувствовала себя вправе что-либо уточнять. Когда она появилась, мальчик где-то прятался – он или стеснялся чужих, или был слишком диким, чтобы с ними общаться. Но постепенно он выбрался из тени в темной спальне и стал с любопытством рассматривать Кэрри. Одет он был как обычный мальчик, без подгузника, лохмотьев и тому подобного, и, несмотря на всякую мерзость, покрывавшую грязный пол в спальне, его передвижение не было ничем ограничено – он не был привязан, не сидел в манеже или в клетке. Хотя больше всего Кэрри поразил не разительный контраст между обычным детским телом и уродливостью его лица, а то, что его мать, казалось, не обращала на это никакого внимания и считала это нормальным.

А как он смотрел на Кэрри своими темными задумчивыми глазами жвачного животного!

Ребенок напугал ее. Разговаривая с его матерью, Кэрри судорожно пыталась понять, как такое могло случиться с маленьким человеком и как обычная с виду женщина могла родить на свет божий такого… монстра. Кэрри ненавидела себя за то, что ей на ум пришло это слово, но именно оно возникло в голове. Ее учили, как вести себя с людьми, злоупотребляющими алкоголем и наркотиками, с развратителями, с бедняками, с людьми, подверженными всем социальным болезням, характерным для низших слоев населения, – но как вести себя с людьми с такими физическими недостатками, Кэрри не знала.

Она старалась не смотреть на ребенка.

И тем не менее продолжала украдкой поглядывать в затемненную спальню.

Мать ребенка, Розалия, была красивой женщиной – высокой, стройной, с идеальными чертами лица и гладкой, безукоризненной кожей. Если б не обноски, в которые она была одета, то легко сошла бы за модель или актрису. Ее английский оставлял желать лучшего, но говорила она таким мягким и ясным голосом, с таким мелодичным акцентом, что ее собеседник забывал о синтаксических ошибках. Помогая женщине заполнить необходимые формы, Кэрри не переставала размышлять, как такая красотка могла превратиться в незамужнюю работницу швейной фабрики, живущую в переполненном многоквартирном доме.

Хуан.

Ну конечно. Это было единственное логическое объяснение. Скорее всего, Розалия с кем-то встречалась и забеременела, а когда отец увидел родившегося уродца, то предпочел слинять. В документах женщины об этом ничего не говорилось, но это был один из наиболее вероятных вариантов, и хотя Кэрри в последние годы и выработала иммунитет против любых эмоций, она ощутила и к матери, и к сыну сочувствие, которое не испытывала к другим своим клиентам.

Она продолжала разговаривать с Розалией, стараясь не смотреть на Хуана, и разглядывала то лицо женщины, то пачку форм у нее на коленях. Кэрри не позволяла себе смотреть на дверь, хотя этого ей сейчас хотелось больше всего на свете.

Розалии отказали во врачебном обслуживании в лечебном учреждении округа, и она обратилась в социальную службу. А Кэрри послали объяснить ей, что ее и без того ничтожная медицинская страховка была урезана губернатором, который хотел компенсировать своим состоятельным спонсорам потери от изменения налогового законодательства. И вот последние двадцать минут Кэрри внимательно изучала файл Розалии, выписывая из него дополнительную информацию и понапрасну пытаясь найти лазейки, которые помогли бы возобновить страховку несчастной женщины или включить ее в другую программу. Размышляя над ситуацией, Кэрри подумала, не позволит ли… состояние Хуана… включить их в какую-нибудь программу помощи инвалидам детства. Надо будет изучить эту возможность в офисе.

А может быть, можно как-то тактично поднять этот
Страница 10 из 24

вопрос сейчас и расспросить о… деформации лица Хуана? Или о его немощи? Увечье? Дефекте? Расстройстве здоровья?

Она даже не знала, как это назвать.

Нет, пока не время, решила Кэрри. Лучше даже не упоминать о такой возможности, пока она не убедится, что это реально. Не стоит давать женщине несбыточную надежду.

И она не хотела говорить с Розалией о ее сыне. Пока не хотела. Она просто не готова к этому разговору.

Вернувшись в офис, Кэрри спросила у Санчеса, своего начальника, что он знает о мальчике.

– Я знал, что рано или поздно это случится, – тяжело вздохнул лысый мужчина.

– И… – напомнила ему Кэрри, когда, казалось, продолжение уже не последует.

Санчес откинулся на спинку стула и впервые посмотрел женщине прямо в глаза:

– Ну хорошо. Сам я слышал это не от Розалии, а от третьих лиц. Линда Ли, которой принадлежит этот многоквартирный дом, рассказала, что Розалия хотела заработать на поездку в Америку и участвовала в Мексике в шоу мулов, или, правильнее сказать, в номере с ламами. Она совокуплялась с этими животными на глазах у публики и забеременела от одного из них.

– Но это невозможно! – взорвалась Кэрри. Она почувствовала, что краснеет. Ее охватило бешенство из-за того, что Санчес повторял такую глупость. – Во-первых, я не верю, что Розалия вообще могла пойти на такое! – Кэрри подумала о мелодичном, мягком голосе женщины и ее изысканной красоте. – Знаю, что видела ее в первый раз, но, поговорив с человеком, можно многое о нем узнать, особенно если это человек… если он способен… на нечто похожее. – Кэрри с отвращением покачала головой. – И во-вторых, это вообще невозможно. С точки зрения физиологии. Тот, кто сказал вам такое, – просто лжец.

– Сама подумай, что более вероятно: генетическое нарушение, которое превращает лицо человека в морду ламы, или генетическое нарушение, при котором человеческая яйцеклетка оплодотворяется спермой ламы? – пожал плечами Санчес. – Выбирай сама. А я не знаю, и меня это мало волнует. Для меня главное – чтобы мы предоставили им нужную помощь. Они за ней не обращались, потому что знают настолько мало, что не представляют, что им положено по закону. Это как раз такая семья, которой мы обязаны помогать, и мы должны наставить их на путь истинный. И, может быть, в один прекрасный день они вырвутся из нищеты.

– Вы правы, – согласилась Кэрри. – Абсолютно правы.

– Ну вот и договорились, – и Санчес вернулся к своим бумагам.

– Вот только…

Санчес опять поднял на Кэрри глаза.

– Вот только я чувствую себя такой беспомощной. Ведь, что бы мы ни делали и сколько бы денег на это ни потратили, мальчик все равно останется… таким, какой он есть.

– Верно. И жизнь надо тоже иногда воспринимать такой, какая она есть.

– Но…

– Я все знаю.

Кэрри посмотрела на папку, которую держала в руках. В ней были важные факты, касающиеся Хуана Оливейры, которые ни в малейшей степени не объясняли самого факта существования мальчика.

– И какова будет жизнь этого ребенка, как вы думаете? – спросила она.

– Не слишком солнечная, – признал Санчес. Голос его был добрее, чем обычно, и звучал почти мягко. – Именно поэтому не стоит зацикливаться на этом.

Но Кэрри так не могла.

Мальчик-лама стал являться ей во сне.

В одном из ярких ночных кошмаров Кэрри видела себя в квартире Оливейры, где она встречается с Розалией. Она сидит на рваном дерматиновом диване напротив женщины, и в квартире неожиданно гаснет свет. За окном ночь, и, скорее всего, отключение энергии происходит во всем районе, потому что уличные фонари, мигнув, гаснут и окна стоящего напротив дома чернеют. Розалия испуганно стонет, как будто в страхе за свою жизнь, и произносит что-то непонятное по-испански, а потом, почти без паузы, два быстрых слова по-английски: он идет. Кэрри не знает, что это значит, но покрывается мурашками, и ее охватывает паника. Откуда-то из полной темноты раздается тихий дребезжащий смех – зловещий и кошмарный звук, который заставляет ее вспомнить всех монстров из фильмов ужасов. Глаза Кэрри постепенно привыкают к темноте. В небе луна, и в ее неверном свете она видит, как Хуан выбирается из спальни в гостиную – прямо к ней. Мальчик гол и двигается на четвереньках, а его голова ламы раскачивается из стороны в сторону. Он приближается к Кэрри, продолжая негромко смеяться. Розалия молится по-испански, и Кэрри, несмотря на языковой барьер, понимает, что та в отчаянии. Хуан открывает рот, и Кэрри видит клыки…

В этом месте она всегда просыпалась.

В другом кошмаре социальная служба получает вызов из полиции. Розалия умерла от голода, а Хуан выжил, но только потому, что ел ее ноги. Кэрри, будучи его куратором, должна принять решение, что делать с ребенком. И она решает, что существо гораздо ближе к животному, чем к человеку, и его надо поместить в зоопарк или продать в цирк.

Ей вообще не следовало бы думать обо всем этом, но она думала – и была смущена своей примитивной реакцией на мальчика. С одной стороны, Кэрри хотела помочь ему, хотела обеспечить ему нормальное детство и дать пропуск в безоблачную жизнь. Но это была ее рациональная реакция. А с другой стороны, эмоционально она его просто боялась. Кэрри не могла поверить, что такой человек…

существо

…мог существовать, так что она с трудом мирилась с этим фактом. Независимо от того, как сильно она старалась, ей так и не удалось совместить свои знания биологии с мальчиком, который жил в квартире. Неужели за этими глазами животного скрывается человеческий мозг? Он что, просто похож на ламу или часть его существа действительно лама?

Да кто же он, в конце концов?

Кэрри изучила ситуацию. Розалия и Хуан действительно могли рассчитывать на приличную страховку, если Розалия согласится признать своего сына неполноценным, так что в четверг Кэрри вернулась в многоквартирный дом, чтобы обсудить это с Розалией. Как и в первый ее приход, в спальне было темно, и так же, как и в первый раз, она сначала не увидела Хуана. Она сидела на том же рваном диване и медленно и подробно объясняла Розалии сложившуюся ситуацию, чтобы быть уверенной, что женщина ее поняла. Против своего желания, время от времени Кэрри бросала взгляд на спальню.

– Нет, – твердо произнесла Розалия со своим сильным акцентом. – Хуан не есть неполноценный! Он делать все, что другие мальчики!

– Я все понимаю, – терпеливо возразила ей Кэрри, – но Хуан другой, и если вы позволите записать его как неполноценного…

– Нет! – теперь Розалия кричала. – Он не есть неполноценный.

– Я все понимаю, но…

– Я говорить НЕТ!

Розалия разрыдалась, и Кэрри пришлось отступить. Она вдруг почувствовала не свойственное ей разочарование, и ей захотелось самой заполнить все необходимые формы, а потом сказать Розалии, что все решилось само собой, и больше не уговаривать женщину и не убеждать ее, что это будет правильно (Кэрри хорошо понимала, что такой поступок будет трудно назвать этичным). Она исподтишка взглянула на дверь спальни. Хуан выбрался из своей норы и опять сидел среди разорванных газет, пристально глядя на нее. Что это? Неужели в этих глазах животного мелькнуло понимание? Кэрри не могла сказать точно, но она вспомнила свои ночные кошмары и подумала, куда ей деваться, если он вдруг на четвереньках двинется в ее
Страница 11 из 24

сторону.

– Просто подумайте над моим предложением, – сказала она Розалии, собирая бумаги. – Я не вижу другой возможности для вас с Хуаном получить медицинскую страховку. Кроме того, в этом случае, если с Хуаном что-то случится – несчастный случай или…

– Нет, – твердо произнесла Розалия, вытирая слезы.

– Хорошо, хорошо. – Кэрри глубоко вздохнула. – Если я вам понадоблюсь, у вас есть моя карточка…

Розалия утвердительно кивнула.

– Позвоните, если вам понадобится помощь или просто захочется поговорить.

– Спасибо. – Голос Розалии опять стал мягким, а с лица исчезли последние следы волнения.

Кэрри встала, собираясь уходить, и бросила последний взгляд на мальчика в спальне. Хуан встал и пытался что-то вытащить из переднего кармана штанов. В это мгновение он был похож на обыкновенного ребенка, на лице у которого была маска. А потом он поднял на нее глаза, и Кэрри увидела его настороженные заостренные уши и то, как его слишком большие глаза остановились на ней. Длинный тонкий розовый язык просунулся между мелких зубов и облизал темноватые губы. От увиденного она окаменела. Под таким углом его лицо мало походило на морду ламы. Оно больше походило на морду волка-мутанта или другого животного, названия которого она никак не могла вспомнить.

Настоящий монстр, подумала она – и тут же постаралась прогнать эту мысль.

Возвращаясь в офис, Кэрри зашла в «Севен-Илевен»?[32 - Одна из крупнейших в мире сетей розничной торговли, представлена в 18 странах мира.], чтобы купить «Биг Галп»?[33 - «Большой глоток» (англ. «Big gulp»). Любой напиток в этой сети продается в стакане объемом 1 литр.]. День выдался жаркий, в машине кондиционера не было, и после вонючего спертого воздуха квартиры Оливейры Кэрри чувствовала необходимость выпить чего-то сладкого и холодного, чтобы прополоскать рот.

Она никогда не читала таблоидов. Даже стоя в очереди в кассу в продуктовом магазине, Кэрри обычно смотрела на обложки женских журналов с их бесконечными советами, как получить больше удовольствия от секса, а не тратила свое время на возмутительную бессмыслицу, которая печаталась в «Инкуаэрер», «Стар» и других подобных изданиях. Хотя сегодня Кэрри, стоя в очереди за косматым мужчиной, который покупал лотерейные билеты и пиво, почему-то не обратила внимания на «Космополитен», а прочитала заголовок на первой странице «Уикли глоуб»: ПРОСТИТУТКА РОДИЛА МАЛЬЧИКА-НОСОРОГА!

Под заголовком была крупнозернистая фотография броско одетой женщины, держащей за руку лысого ребенка, у которого вместо носа был какой-то нарост, действительно походящий на рог.

У Кэрри сердце ушло в пятки. Больше всего на нее произвела впечатление зернистость фотографии, которая придавала ей правдоподобность. Поддельные фотографии теперь были гораздо четче. Она вспомнила, как несколько лет назад видела фотографию, идеально четкую и композиционно выстроенную, на которой президент жал руку представителю внеземной цивилизации. А вот «крупное зерно» и бездарность самой фотографии в композиционном отношении делали ее похожей на фото, сделанное скрытой камерой, при использовании которой композиционные изыски были просто невозможны, и поэтому Кэрри сразу поверила в ее достоверность.

Конечно, она тут же подумала о Хуане. Между ним и мальчиком-носорогом не было никакого физического сходства, и в то же время очевидные параллели игнорировать было невозможно. Наконец мужчина, стоявший перед ней, стер защитный слой с выигрышных комбинаций своих лотерейных билетов, взял пакет с пивом и удалился, произнеся сквозь зубы: «Дерьмо!» Действуя под влиянием момента, Кэрри схватила таблоид и бросила его на ленту кассы рядом со своим напитком. Сев в машину, она открыла газету и стала листать страницы, пока не добралась до заметки про мальчика-носорога. Рядом с ней помещались еще два фото – одно идентичное тому, что было на первой странице, а второе было сделано через несколько секунд после первого. Сама заметка была очень короткой и не содержала никакой заслуживающей внимания информации. Проститутка, если она действительно ею была, называлась только по имени – Холли. Был также указан город, в котором она жила. Как ни странно, это оказался Сан-Франциско.

Простое совпадение?

Кэрри начала в этом сомневаться.

«Уикли глоуб» был национальным таблоидом, который печатался в Миннеаполисе, но в выходных данных газеты были указаны адрес и телефон западного филиала. Добравшись до офиса, Кэрри позвонила по указанному номеру и попросила телефонистку соединить ее с Кентом Дэниелсом, автором заметки.

– Прошу прощения, – мелодичным голосом ответила телефонистка, – но, в соответствии с политикой нашего издания, мы не сообщаем телефонные номера наших авторов.

– А я и не прошу его домашний номер. Просто соедините меня или с ним, или с его голосовой почтой.

– Все авторы «Уикли глоуб» – фрилансеры?[34 - Свободный работник, частный специалист, который работает удаленно, иногда сразу в нескольких местах.], – сообщила женщина. – Так что у мистера Дэниелса нет здесь ни стола, ни телефона.

– Но мне необходимо с ним связаться! – Кэрри почувствовала, как ее охватывает разочарование. Она замолчала, а потом продолжила: – Я прочитала его статью о мальчике-носороге. – Больше она не стала ничего говорить, предоставив телефонистке самой додуматься, что она может звонить, чтобы дать репортеру наводку для еще одной захватывающей истории.

– Мне очень жаль, – повторила телефонистка, – но политика нашего издания…

– Ладно, проехали, – устало произнесла Кэрри и повесила трубку. Она все еще до конца не верила, что мальчик-носорог реально существует, но возможная связь с Хуаном, какой бы зыбкой она ни казалась, заставляла Кэрри идти дальше.

На мгновение она задумалась. Многие проститутки пользуются поддержкой социальных служб, особенно если у них есть дети. Можно размножить фото и посмотреть, узнает ли кто-нибудь женщину; или еще проще – поспрашивать у коллег и выяснить, есть ли у них под опекой какие-нибудь «Холли». А если это не сработает, то у службы социальной опеки масса контактов с полицией. Обе службы работают в очень тесном контакте. У нее у самой прекрасные отношения с сержантом полиции, который совсем недавно направил к ней жертву домашнего насилия. Не может быть, чтобы никто ничего не знал об этой женщине с ребенком, если они действительно существуют.

И она почти сразу же попала в точку.

Йен Нгуен консультировала Холли несколько лет назад. Она тоже прочитала статью и принесла таблоид, чтобы показать Санчесу. Кэрри успела перехватить ее прежде, чем она вошла в кабинет к начальству.

– Надо поговорить, – сказала Кэрри.

Настоящее имя Холли было Элейн Питерс, и она действительно была проституткой, которая несколько лет назад работала в парке. Когда Йен с ней общалась, Холли была беременна, но потом она однажды позвонила Йен, сказала, что сделала аборт, нашла себе новую работу и больше не нуждается в помощи государства. Йен заподозрила, что за всем этим может стоять сутенер Холли, и даже сделала несколько попыток встретиться с женщиной, но все ее попытки не имели успеха, и Йен сдалась, с головой погрузившись в нескончаемый поток дел Социальной службы.

Кэрри объяснила,
Страница 12 из 24

почему ее так заинтересовала Холли, рассказала коллеге о Розалии и Хуане и добавила, что хотела бы встретиться с Холли, если это возможно.

Йен всегда действовала по правилам. Поэтому она сначала пошла к Санчесу, показала ему таблоид и объяснила ситуацию. Начальник дал ей разрешение встретиться с Холли еще раз и разрешил Кэрри присутствовать на встрече.

– Речь идет не о Хуане, – сказал он Кэрри, – но я понимаю твое любопытство. Должен признаться, что мне самому интересно. Так что не забывай меня информировать.

– Обязательно, – пообещала женщина.

Номер телефона, указанный в деле Холли, уже давно не работал. Йен искала, используя как настоящее имя Холли, так и различные комбинации этого имени с уличными кличками и прозвищами, но так ничего и не добилась. Она была готова подождать, обсудить этот случай с другими работниками и завтра вернуться к нему, может быть, зайти с другой стороны, но Кэрри не терпелось, и Йен согласилась поехать с ней по последнему известному адресу Холли.

Санчес не только дал им двухчасовую «увольнительную», но и предложил воспользоваться офисным транспортом, чем потряс женщин до глубины души. Кэрри быстренько сбегала в туалет, пока Йен распечатывала маршрут до места назначения, и они отправились сразу же, как только договорились с коллегами, что те возьмут на себя самые срочные звонки.

Йен села за руль. От их офиса до того места, куда они направлялись, было около двадцати минут езды, и их путь проходил по самым неблагополучным районам города – Кэрри благодарила Бога, что она едет не одна, а с коллегой. Даже проработав в службе пять лет, она не любила посещать такие районы одна.

А этот район был очень неблагополучным.

Она знала это еще до того, как они выехали из офиса, – и вскоре получила подтверждение, когда две полицейские машины промчались мимо них в нескольких кварталах от последнего известного адреса Холли. Они ехали с включенными сиренами и проблесковыми маячками. Обе с визгом тормозов остановились как вкопанные посередине улицы, и из них выскочили полицейские с оружием в руках.

Йен быстро свернула на другую улицу.

– Может, лучше вернемся? – предложила она. – А сюда мы можем приехать и завтра.

Предложение было вполне логичным. Да и какую роль может сыграть один день в бесконечном течении времени? Тем не менее Кэрри ощущала очень сильную, почти непреодолимую потребность двигаться вперед.

– Как близко мы от дома Холли?

– Осталось два-три квартала.

– Достаточно далеко. Мы же можем подъехать с другой улицы или с тыла и держаться подальше от этой улицы?

– Но нет никакой гарантии, что она все еще там живет. Или что окажется дома.

Кэрри молча подняла таблоид с фотографией.

– Хорошо, ты права, – вздохнула Йен, – мне ведь тоже хочется узнать.

Они припарковались у трехэтажного многоквартирного дома, рядом с граффити, которое походило на список кличек местных бандюков: Коротышка, Здоровяк, Папаша, Купидон… На тротуаре рядом со стеной дома в позе зародыша лежал тощий афроамериканец, и только по подергиванию его ног можно было понять, что он еще жив. Издалека доносились звуки полицейских сирен, а чуть ближе – пистолетных выстрелов.

Прежде чем открыть дверь машины, Йен потянулась к своей сумочке.

– У тебя с собой перцовый баллончик?

Кэрри кивнула.

– Тогда вылезаем.

Йен заперла машину, и вооруженные таким образом женщины направились мимо мужчины, лежащего в судорогах, за угол здания и вошли в подъезд. Внутри здание выглядело, если это возможно, еще хуже, чем его фасад. Вдали от глаз публики любители граффити покрыли каждый свободный дюйм стен непристойностями и картинками. В темном коридоре стоял стойкий застарелый запах мочи и рвоты. Пол был сплошь покрыт слоем разбитого бутылочного стекла, использованных шприцев и лопнувших пакетов.

– Холли живет выше, – сказала Йен, медленно поднимаясь по ступеням лестницы и держа баллончик с перечным газом прямо перед собой. – На втором этаже. Вот по этой лестнице.

Сердце Кэрри учащенно забилось. Ей совершенно не хотелось подниматься по темной незнакомой лестнице, и логика подсказывала ей, что лучше всего развернуться и уносить ноги подобру-поздорову. Но в том движении души, которое заставило ее добраться сюда, изначально не было никакой логики, и маловразумительное желание найти мальчика-носорога оказалось сильнее здравого смысла.

Она вспомнила свой сон об отключении электричества, мысленно услышала тихий дребезжащий смех Хуана и два английских слова, которые прошептала Розалия, – он идет. Внезапно ее охватила паника, схожая с той, что она испытала в ночном кошмаре, но Кэрри только крепче сжала в руках баллончик, и они с Йен продолжали идти в направлении лестничной площадки. Женщины синхронно поднялись по ступеням. На площадке царил полумрак. В нос ударил сильный и тошнотворный запах экскрементов. Давясь от вони, Кэрри попыталась дышать ртом и внимательно следила за тем, куда ступает, хотя в темноте с трудом различала ступеньки.

До второго этажа они добрались без приключений.

Коридор оказался темным, в здании стояла тишина.

Абсолютная тишина.

Вначале Кэрри не обратила на это никакого внимания, но привычные звуки, которые обычно слышны в заселенных зданиях – детский плач, разговоры, радио и телевизоры, – отсутствовали начисто. Вместо них весь многоквартирный дом, казалось, был погружен в неестественное безмолвие. Они находились внутри здания, в котором были десятки комнат, – и тем не менее чувствовали себя в абсолютной изоляции.

Он идет.

Было смутное ощущение, что кто-то или что-то приближается, и если в здании были какие-то люди, кроме них, то все они сидели в страхе за закрытыми дверями, отчаянно стараясь ничем себя не обнаружить. Атмосфера сгущающейся угрозы. У Кэрри возникло ничем не объяснимое чувство, что приближается что-то огромное, и от этого пульс ее участился и сердце сжалось от ужаса. Она осмотрела холл, и неожиданно к ней пришла странная убежденность, что если они укроются за одной из выходящих в него дверей, то окажутся в безопасности.

Он идет.

Она посмотрела на Йен. Казалось, что женщину мало волнует их собственная безопасность или, по крайней мере, она не ощущает приближение этой невидимой угрозы, и Кэрри заставила себя сделать глубокий вдох и постаралась успокоиться. Она никак не относила себя к поддающимся внушению людям, но что-то связанное с Хуаном, с мальчиком-носорогом и возникшими здесь ощущениями привело к сильному нервному напряжению, и она стала значительно более восприимчива к призрачным опасностям, чем обычно.

– Номер два-десять, – произнесла Йен негромким голосом, однако звук многократно усилился из-за окружающей тишины. Видимо, она это заметила, потому что следующие слова – «это как раз здесь, слева» – она уже прошептала.

Если у этой тишины имелась какая-то изначальная точка, от которой она распространялась по всему зданию, то находилась эта точка именно в квартире № 210. Кэрри не знала, откуда это пришло ей в голову, но она была в этом уверена, когда остановилась перед входом в квартиру. У входной двери обе, пребывая в крайнем возбуждении, на мгновение замерли и посмотрели друг на друга.

Йен шагнула к двери и постучала.

Они подождали несколько
Страница 13 из 24

секунд, но им никто не ответил.

– Может быть, ее нет дома, – предположила Кэрри. – Торчит где-нибудь на улице…

– Или совсем одурела от наркотиков, – с надеждой предположила Йен.

Но в это никто из них не поверил, и когда Йен надавила на ручку незапертой двери, с которой сыпалась краска, Кэрри мысленно приготовилась к тому, что может увидеть за дверью.

И правильно сделала.

В комнате был полный разгром. Кофейный столик расколот на две части, зеркало разбито, стулья сломаны, экран телевизора разнесен вдребезги, а детская кроватка раздавлена перевернутым на нее диваном. Единственное окно в крохотной кухоньке было плотно закрыто, и в воздухе стояла удушающая вонь, ужасный гнилостный запах, который был много хуже запаха гниющего мяса или забродивших человеческих экскрементов, но каким-то удивительным образом напоминал одновременно и то и другое. Все пространство было залито кровью.

Давящаяся Йен прикрывала рукой рот и нос, а Кэрри уже успела достать мобильный и набрать «911». Она говорила диспетчеру, кто они такие, как нашли адрес квартиры Холли, и не переставала оглядывать комнату, пытаясь обнаружить труп и улики, о которых надо сообщить полиции. Ее удивило собственное спокойствие, хотя в этом не было ничего удивительного. В критической ситуации она действовала на автопилоте. На первый план выходила профессиональная подготовка, и Кэрри могла справиться с любой нестандартной ситуацией. И только после того, как все завершалось, она наконец понимала все значение произошедшего и превращалась в кучу дрожащей желеобразной протоплазмы.

Диспетчер сообщил, что полиция уже выехала, и попросил оставаться на линии, но Кэрри отключилась. Все еще прикрывая рот и нос рукой, Йен осторожно двигалась к двери в спальню, Кэрри пошла за ней. Возможно, что каждым своим шагом они уничтожали какие-то улики, но если Холли и ее сын были все еще живы, то они просто обязаны попытаться им помочь. Наконец они подошли к открытой двери.

Спальня выглядела еще хуже, чем гостиная.

Именно здесь и лежали тела.

Вся кровать была покрыта кровью и перьями. Простыни порваны, а подушки и матрас вспороты, как будто кто-то искал спрятанные ценности. Кэрри знала, что о ценностях не может быть и речи. Так же как интуиция толкала ее найти Холли именно сегодня, та же интуиция подсказывала, что все содеянное в этой квартире было сделано с единственной целью: скрыть настоящий мотив преступления – убийства шлюхи и ее сына.

Обнаженное тело Холли с раскинутыми в стороны руками и ногами свесилось с кровати. На матрасе, пропитанном кровью, лежали вывалившиеся из вспоротого живота внутренности. Остатки зубов были красного цвета, один глаз затек, а второй был широко открыт, отчего труп имел жуткий безумный вид.

Кэрри уставилась на свисающую с постели руку Холли, к указательному пальцу которой, покрытому свернувшейся кровью, прилипло белое перышко. Картина напоминала зловещую иллюстрацию к детской книге страшных сказок «Антология страшных историй». Эту книгу Кэрри на день рождения подарил ее дядюшка, и она пришла в ужас от иллюстрации на обложке. Ее охватил такой страх, что она спрятала книгу в шкаф, чтобы не видеть ее корешок, когда ложилась спать.

Йен прошла около кровати, и перышко, затрепетав в потоке воздуха, опустилось в лужу крови и мгновенно окрасилось в кроваво-красный цвет.

Им обеим было понятно, что Холли давно мертва, и тем не менее Йен дотронулась до сонной артерии женщины, чтобы проверить пульс. Она встретилась глазами с Кэрри, покачала головой и мимикой показала, что все кончено.

Кэрри посмотрела налево, куда избегала смотреть с того момента, как они вошли в спальню. Заметка в «Уикли глоуб» не соврала. Мальчик-носорог действительно существовал. И именно в прошедшем времени. Потому что некто отрезал ребенку голову и отбросил крохотное истерзанное тельце к стене, где оно и лежало у шкафа, переломившись под невероятным углом. Голову же этот некто водрузил на комод, откуда она смотрела невидящими глазами из-под полуприкрытых век на грубом, сером лице.

Кэрри почувствовала, что ее сейчас стошнит. Она не представляла, что и почему здесь произошло, но нечеловеческая жестокость этих двух убийств и те усилия, которые преступник потратил на то, чтобы замаскировать их истинную причину, говорили о том, что это совсем не простое убийство.

А вдруг Розалии и Хуану тоже угрожает опасность? – подумала Кэрри.

Раздался вой приближающихся сирен. Она не знала, были ли это те же самые полицейские, что участвовали в перестрелке на улице, или же приехал новый наряд. Но это не важно. В любом случае помощь на подходе. Она почувствовала колоссальное облегчение и впервые полностью осознала охвативший ее ужас. Автопилот отключился, чувство долга постепенно сходило на нет, так что уже ничего не сдерживало этот кошмар и не могло помешать эмоциональному осмыслению произошедшего. У Кэрри начали мелко дрожать руки.

– Давай подождем в холле, – предложила Йен дрожащим голосом. – С меня достаточно.

Кэрри кивнула, и они осторожно вышли из квартиры тем же путем, что вошли, стараясь не нарушить картину места преступления.

Место преступления?

Умом Кэрри понимала, что это так и есть, но термин показался ей слишком обыденным и прозаичным. То, что здесь произошло, было гораздо серьезнее, чем просто преступление, и называть его так значило умалять его значение. Произошедшее было гораздо глубже, сложнее и ужаснее, и Кэрри не чувствовала себя в безопасности, пока не кончился опрос и они с Йен не покинули здание, этот проблемный квартал и не вернулись в офис.

Глава 5

Том Лоури все еще оставался главной новостью. Даже через неделю после его смерти распад его личности, достойный отдельного эпоса, занимал первые страницы газет в Лос-Анджелесе, и Брайану отчаянно хотелось поучаствовать в расследовании на своем уровне. Хотя он никому этого не говорил, он мог посмотреть на всю историю под необычным углом зрения – каракули, найденные в журнале Лоури и на покрытых кровью стенах его спальни, были точь-в-точь такими же, как в письме его отца. Брайан не понимал, что можно выжать из этого совпадения, но здесь была какая-то связь, и его репортерский инстинкт подсказывал ему… нет, настаивал на том, чтобы Брайан занялся расследованием этой серии убийств.

Однако он занимал еще слишком незначительное место по редакционной табели о рангах. Несмотря на его награды и на то, что его пригласили на работу в редакцию «Таймс», были и другие репортеры, более именитые и с большим количеством наград, чем у него, и, что гораздо важнее, занимавшие более высокое положение в редакции. Брайану надо было доказать, на что он способен, прежде чем какой-либо редактор доверил бы ему такой лакомый кусок, как дело Лоури.

А сейчас он ждал, что скажет редактор по трем предложенным им самим эпизодам, и сидел в комнате отдыха в компании спортивного колумниста, парочки очеркистов и помощника редактора. Все они читали разные полосы сегодняшнего номера газеты. В помещение зашел Том Спраг, репортер, писавший об увеселительных мероприятиях, налил себе чашку кофе из кофе-машины и сел за столом рядом с Брайаном.

– Итак, – обратился он ко всем сидевшим в комнате, – какой, по-вашему, комикс с Чарли
Страница 14 из 24

Брауном?[35 - Герой серии комиксов под общим названием «Горошинки». Впервые появился на страницах газеты в 1950 г.] самый лучший? Я провожу небольшое исследование.

– Для чего? – спросил колумнист Майк Даскин.

– Для статьи, которую собираюсь написать. И кончай свои штучки-дрючки. Отвечай на вопрос. А нет, так не больно-то и хотелось.

– Хорошо, хорошо, – рассмеялся Майк и на секунду задумался. – Мне кажется, «Тыква-рекордсмен».

– А почему?

– Не знаю. Наверное, потому, что он самый смешной, да и текст там хорош.

– А мне больше нравится «Рождество», – подал голос Стив Эрнандес.

– Не выношу «Рождество», – заметил Макс Бэнкс. – Чарли Браун – просто гребаный нытик.

Все рассмеялись, кроме Теда, который выглядел несколько задетым.

– И совсем не нытик, – попытался он оправдаться. – Он просто сильно расстроен, потому что Рождество перестало быть семейным праздником.

– Нет, он лузер и нытик. Ты посмотри на сам комикс, приятель. Сначала Чарли Браун ноет, потому что никто не прислал ему рождественскую открытку и он никому не нужен. Для того чтобы хоть немного развеселить Чарли, Люси назначает его режиссером рождественского представления, хотя он для этого совершенно не подходит. И у него начинается настоящая мания величия – он требует, чтобы все слушались только его, режиссера. Когда другие дети его игнорируют и начинают веселый танец, Чарли взрывается, бросает микрофон на пол и бьется головой о деревянный подлокотник кресла. Чтобы успокоить его, Люси посылает Чарли за елкой, причем точно описывает дерево, которое лучше всего подойдет к их пьесе. Чарли Браун совершенно плюет на ее инструкции, полагая, что он знает все лучше ее, и покупает не то дерево. Все над ним смеются, а он рыдает и жалуется, что не понимает истинного смысла Рождества. Линус объясняет ему значение Рождества, и вот когда все уже успокаиваются и общее примирение не за горами, Чарли Браун вдруг отказывается извиниться перед другими детьми и стать частью их компании, берет свою елку и уходит. По дороге домой он крадет один из орнаментов Снупи, чтобы украсить свою елку. Когда же выясняется, что украшение слишком тяжело для маленького деревца и елочка под ним изгибается, Чарли все бросает и с плачем убегает. Так что теперь другие дети должны украсить для него елку. И только когда он видит, как здорово у них получилось, он соглашается праздновать с ними. То есть как я и сказал: настоящий лузер и нытик.

– Вот именно, – вставил Майк. – А потом, сам подумай, что это за рождественская пьеса, в которой соединены истории Иисуса Христа и конкурс красоты на звание королевы Рождества? Что за ерунда?

– Да пошел ты… – Тед встал и взял свою чашку с кофе. – Опрос закончен.

Все рассмеялись.

– Настоящий Чарли Браун, – сказал Майк, кивая на спину удаляющегося Теда.

Брайан улыбнулся. Он закусывал молочной плюшкой, запивая ее совсем маленькой порцией негазированной «Кока-колы», которые купил в автомате. Своим соученикам в колледже в Бри?[36 - Город в округе Ориндж, штат Калифорния.] Брайан говорил, что это настоящий завтрак чемпионов – «Кока-кола» и плюшки были обязательной частью его дневного рациона. Правда, он, наверное, стареет – сейчас эта комбинация вызывает у него боль в желудке, поэтому Брайан жалел, что не купил что-то другое.

Вернувшись на рабочее место, он открыл на экране компьютера неопубликованные фото усадьбы Лоури и достал ксерокопию письма отца. Брайан не мог объяснить сам себе, почему держит все это в секрете и почему никому об этом не рассказывает, но объяснять это только желанием победить в журналистской гонке становилось все труднее и труднее.

Потому что все могут подумать, что его отец имеет какое-то отношение к кровавой бойне.

Уже лучше, но не идеально.

Потому что он сам думает, что его отец имеет какое-то отношение к кровавой бойне.

В точку.

Брайан, наверное, в сотый раз уставился на ксерокс со смазанными отпечатками пальцев и нечитаемыми каракулями. Для него все выглядело так, как будто ребенок с повреждениями мозга пытался скопировать египетские иероглифы в ограниченное время. Брайан никак не мог связать своего отца, каким он его помнил, с этими хаотичными нечитаемыми каракулями. А уж мысль о том, что его отец хоть как-то связан с кровавой бойней, устроенной Томом Лоури, вообще не укладывалась у него в голове. Но, несмотря на изначальный скепсис, он был уверен, что мать права, и сам больше не сомневался, что письмо написал отец.

Брайан рассматривал фото на экране, уделяя особое внимание кривым символам, нацарапанным кровью на стенах дома Лоури. Все с самого начала решили, что эти надписи ничего не значат, что это просто результаты свободного самовыражения душевнобольного. Но Брайан знал, что это не так. Это был язык. Однако он не представлял себе, что это за язык, и начинать надо именно с этого. Перво-наперво ему надо найти лингвиста и показать ему письмо, журнал и знаки, начертанные кровью на стенах в доме Лоури.

– Брайан?

Он повернулся на вращающемся стуле и увидел, что к нему заглянул Уилсон Сент-Джон, один из ведущих репортеров «Таймс» по финансовым вопросам. Редактор назначил Уилсона куратором Брайана, чтобы тому в первые дни было легче освоиться в непростой атмосфере редакции. Единственным поводом для этого назначения было то, что их рабочие столы стояли недалеко друг от друга, но Брайан сразу почувствовал, что, хотя они представляли собой странную парочку, их взгляды на жизнь во многом совпадали, особенно в том, что касалось журналистики. Они понравились друг другу практически с первого взгляда, несмотря на разницу в возрасте.

– Привет, Уилсон! – воскликнул Брайан. – Как наше ничего?

– Хочу попросить тебя о небольшом одолжении. Можешь на секунду подойти к моему столу?

– Конечно, минуточку. – Брайан перевернул ксерокопию письма отца и уменьшил до минимума отвратительные изображения на экране компьютера – он не хотел, чтобы репортеры, которые занимались делом Лоури, подумали, что он хочет отобрать у них эту историю. Затем подошел к рабочему месту Уилсона, которое находилось через два стола от его собственного. Уилсон отодвинул стул, и они встали рядом у аккуратного стола Уилсона.

Тот нажал кнопку динамика на настольном телефоне и набрал какой-то номер.

– Послушай, что мне наговорили на автоответчик.

Он нажал еще одну кнопку, и до Брайана донесся глубокий мужской голос; речь была неторопливой, тщательно модулированной: «Я трахаю ее уже больше суток, а у меня все стоит. Эрекция не проходит».

– Я думаю, что это Билл Девайн, генеральный директор «Оклатекс ойл», – негромко произнес Уилсон, оглянувшись по сторонам.

– Что?

– Я сейчас работаю над статьей о слиянии его компании с «Бритиш петролеум», – кивнул репортер, – и общался с ним раз десять. Почти уверен, что это его голос.

– И когда вы это получили?

– Ночью, около полуночи. В одиннадцать пятьдесят семь, если быть точным. – Уилсон нажал на кнопку воспроизведения, и они прослушали сообщение еще раз.

– Это звучит слишком уж странно, – сказал Брайан, посмотрев на коллегу и качая головой.

– И это еще мягко сказано… – Уилсон помолчал. – А ты сейчас занят?

– Да нет. А в чем дело?

– У меня через час интервью с Девайном. У него в офисе
Страница 15 из 24

в «Сенчури Сити»?[37 - Район в Лос-Анджелесе, построенный на бывшей территории киностудии «Двадцатый век Фокс».]. Хочешь поехать со мной?

– С удовольствием.

– Честно говоря, я боюсь ехать один. Я бы взял с собой фотографа, но это статья про финансы, так что Джимми мне этого не позволит. А вот твое присутствие вполне можно оправдать. Ты можешь, например, сделать заметку о том… как… ну, в общем, придумаешь что-нибудь. Я поговорю с Джимми и выясню, как он к этому отнесется.

Уилсон отправился в кабинет редактора, а Брайан остался ждать. На столе старшего коллеги он увидел рядом с компьютером, сразу же за старомодной подставкой для карандашей, в которой карандаши были расставлены по цветам, фото семьи Уилсона: пожилая женщина приятной наружности и совершенно потрясающей красоты молодая девушка лет девятнадцати. Брайан перевел глаза на телефон и подумал о сообщении, которое только что прослушал.

«Я трахаю ее уже больше суток, а у меня все стоит. Эрекция не проходит».

Слова звучали механически, как будто их произносил робот, и от этого все казалось еще ужаснее. Уилсон прав, «странно» – слишком мягко сказано. Чем больше Брайан думал о тексте и о его невероятном источнике, тем больше понимал, насколько все это абсурдно.

Улыбающийся Уилсон вышел из кабинета редактора.

– Ты будешь писать о влиянии этого слияния на филантропическую деятельность Билла Девайна в Лос-Анджелесе. – Он поднял руку. – Я знаю, что это слишком общо, поэтому давай поторопимся и исчезнем, прежде чем Джимми передумает.

Они поехали на машине Уилсона – белый «Кадиллак», седан-двухлетка, – и по дороге куратор изложил Брайану детали слияния с «БП» и свои впечатления о Девайне. Репортер уже встречался с ним два раза и говорил по телефону раз пять за последние несколько лет, занимаясь подготовкой различных материалов. По его словам, гендиректор был очень умен, невероятно сконцентрирован на своей деятельности и блестяще разбирался в ее деталях. Как и большинство людей его положения, он настороженно относился к прессе, от представителей которой порядком устал.

Именно поэтому послание так взволновало Уилсона.

– Может быть, он просто сломался под давлением обстоятельств, – предположил тот. – Он вполне может встретить меня в офисе с клоунским носом или с кухонной лопаткой в одной руке и искусственным членом в другой.

– Или с пистолетом, – негромко добавил Брайан.

– Вот именно.

Так как в машине их было двое, они могли воспользоваться выделенной полосой?[38 - Полосы, по которым в час пик могут передвигаться только машины с не менее чем двумя пассажирами. Используются для уменьшения количества транспорта на дорогах, снижения загрязнения воздуха и т. д.] и прибыли на встречу на десять минут раньше. Вместо того чтобы дождаться назначенного времени, журналисты решили сразу же подняться в офис «Оклатекс ойл», который располагался на верхнем этаже.

– Я сильно сомневаюсь, что Девайн вообще на месте, – сказал Уилсон, входя в лифт. – Думаю, что он звонил из дома.

– Так, может быть, стоило сначала позвонить и узнать, на месте ли он?

– Ни в коем случае, – уверенно произнес старший коллега, нажимая на кнопку пятнадцатого этажа. – Если он на месте, то мог бы отказать мне во встрече – такое уже случалось. А я не хочу давать ему такую возможность. – Тут Уилсон улыбнулся: – И, кроме того, вдруг мы увидим что-то, достойное… публикации?

Двери лифта распахнулись. Они увидели композицию из металлических букв: «ОКЛАТЕКС ОЙЛ». Брайан ожидал увидеть коридор, но вместо него перед ним раскинулось большое открытое пространство, современно и дорого обставленное, которое, казалось, занимало весь этаж. Зеленые растения и лампы верхнего освещения придавали помещению объем и воздушность. Случайным образом выступающие сегменты изогнутой стены делили его на секции, а вот кабинок и модульных рабочих станций, так же как и отдельных кабинетов, нигде не было.

Уилсон уже бывал здесь и знал, куда идти. Брайан шел за ним мимо скульптурной композиции «Оклатекс ойл» к женщине, сидевшей за столом в центре помещения и печатавшей на компьютере. Стол был огромный, без ящиков и, как оказалось, сделан из плексигласа.

– Добрый день, – поздоровался Уилсон. – Уилсон Сент-Джонс. У меня назначена встреча с мистером Девайном.

На лице женщины появилось извиняющееся, но отнюдь не испуганное выражение.

– Ах, это вы, мистер Сент-Джонс, – произнесла она. – Мне очень жаль. Я должна была вам позвонить. Мистер Девайн не сможет встретиться с вами сегодня. Это целиком моя ошибка. Если хотите, я могу назначить встречу на другое время. Посмотреть его расписание?

Говорила она слишком быстро, и мужчины это заметили.

– А мистер Девайн объяснил, почему встреча не состоится? – поинтересовался Уилсон, взглянув на Брайана.

– Боюсь, что я не вправе говорить об этом, – осторожно сказала женщина.

– Ну хорошо, а можете вы сказать, был ли мистер Девайн сегодня в офисе?

– Прошу прощения, мистер Сент-Джонс, но мистер Девайн – очень серьезный и занятой человек, поэтому он не желает, чтобы информация о его передвижениях становилась достоянием общественности. Думаю, вы меня понимаете. Давайте я посмотрю его ежедневник и запишу вас…

Пока женщина говорила, Брайан осматривался. Он изучил лампы на потолке, пальму в кадке рядом со столом секретарши… И тут его взгляд наткнулся на грязный листок бумаги, который лежал на пачке писем рядом с компьютером. Сердце Брайана учащенно забилось. Письмо лежало вверх ногами, но Брайан узнал каракули. Неожиданно у него пересохло во рту.

Секретарша поняла, куда он смотрит, и тут же перевернула бумагу. Она покраснела от смущения и отвернулась, избегая встретиться с ним глазами, и сосредоточилась на Уилсоне. Сердце Брайана стучало так громко, что он испугался, что его услышит кто-нибудь еще.

– Откуда… – Он нервно откашлялся. – Откуда у вас это письмо?

Секретарша, притворившись, что не слышит, предложила Уилсону назначить встречу на следующий понедельник.

– Очень жаль, – ответил он, – но материал я должен сдать сегодня…

Брайан сделал шажок вперед.

Секретарша практически выпрыгнула из своего кресла. Она вытянула руку, пытаясь закрыть лист бумаги, лежавший на стопке других бумаг, и случайно столкнула все бумаги на пол. Прежде чем верхний листок оказался погребен под кучей бумаг, Брайан увидел на нем темно-коричневые пятна…

кровавые отпечатки пальцев

…и то, что показалось ему чем-то средним между иероглифами и детскими каракулями, написанными простым карандашом.

Совсем как в письме его отца.

– Прошу вас, уходите, – потребовала женщина, уставившись на него. – Я очень занята. – У нее был злой взгляд, но голос звучал испуганно, и Брайан понял, что она ничего не знает, так же как и они с Уилсоном.

Ему очень хотелось расспросить женщину о том, что ей действительно известно, а потом обойти вокруг стола, схватить письмо и забрать его с собой. Но вместо этого он двинулся вслед за Уилсоном, и они, попрощавшись, покинули офис, выйдя тем же путем, что и вошли, спустились на лифте и вышли из здания. На парковке журналисты направились к своей машине.

– Если б мы были настоящими репортерами, – сказал Уилсон, – то немедленно рванули бы домой к
Страница 16 из 24

Девайну и посмотрели бы, что там происходит.

– А ты знаешь, где он живет? – уточнил Брайан.

– Нет, – признался Уилсон, – но это не так уж трудно выяснить.

Брайан посмотрел на него:

– Так что, настоящие мы репортеры или нет?

– Джимми нам не разрешит, – улыбнулся Сент-Джонс. – Мы здесь все работаем на него, так что я не знаю, как тебе, а мне сегодня надо сдать статью о слиянии.

У Брайана срок сдачи материала еще не подошел, но он был на испытательном сроке, поэтому сразу же представил себе, как это будет выглядеть, если остаток дня он проведет, бегая по городу безо всяких видимых результатов. А все получится именно так, и не иначе. У него еще не было прочного положения, чтобы можно было позволить себе заняться поисками неизвестно чего в надежде, что из этого что-то да получится.

– Надо возвращаться, – предложил Уилсон. – Кто знает, может быть, что-то произойдет и мы сможем взглянуть на все на это под другим углом.

О письме Брайан ничего не сказал. И теперь не знал почему. Отчасти это было частнособственническое отношение к информации, отчасти – смущение из-за того, что его отец может иметь какое-то отношение ко всему происходящему. А отчасти… что-то третье.

По пути в «Таймс» они в основном молчали. Уилсон наверняка обдумывал свою статью и то, как можно обойти в ней отсутствие последнего интервью с Биллом Девайном. А Брайан думал о письме. Язык, на котором оно было написано, вызывал аналогию с неожиданно появившимся вирусом, поражавшим всех, кто вступал с ним в контакт. Интересно, что это все значит? И была ли здесь замешана секретарша? Могла ли она прочесть это письмо, знала ли эти буквы, могла ли общаться на этом языке? Или, как и его мать, была лишь сбитым с толку получателем письма и пыталась понять, что, черт возьми, происходит? И ждет ли Билла Девайна тот же конец, что и Тома Лоури, забившего насмерть своих близких в припадке какого-то кровавого умопомрачения?

А его отец?

Обдумать надо было слишком многое, а этого совсем не хотелось. Брайан посмотрел было через боковое стекло машины, но опять уперся взглядом прямо перед собой в бардачок.

Потому что стена, идущая вдоль шоссе, была покрыта граффити, а ему вовсе не улыбалось еще раз увидеть эти непонятные нацарапанные символы.

Вернувшись в офис, Брайан и Уилсон разделились. Брайан отправился в туалет, а Уилсон – в кабинет редактора, чтобы объяснить Джимми ситуацию. Но так продолжалось всего несколько минут. Брайан только уселся за стол и хотел проверить электронную почту, как из-за угла показалась голова Уилсона.

– Зайди, – только и сказал он. Серьезность и краткость, с которыми он это произнес, говорили о том, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и он прошел за репортером к его столу.

– Мне пришло новое послание, – сказал Уилсон. – От Билла Девайна. – Ничего больше не сказав, он протянул трубку Брайану и нажал кнопку на консоли.

У Брайана внутри все похолодело, когда он услышал знакомый глубокий голос с модуляциями робота:

– Мой багровый член стерся и сочится кровью. Но он стоит. Эрекция не проходит.

Глава 6

Ночью Кирка разбудили громыхающие удары в дверь его квартиры. Шум был настолько громкий и неожиданный, что буквально вырвал его из объятий сна. Потеряв ориентацию, он на мгновение подумал, что монстр из его ночных кошмаров прорвался в реальный мир и теперь явился за ним. Потом он понял, что это за звук, выбрался из постели и, накинув халат на пижаму, поторопился к двери.

Он посмотрел в глазок, кто пришел в такое время.

Это был его отец.

Сердце Кирка замерло. В хорошо освещенном коридоре стоял отец в смокинге, как будто заехал к нему по дороге домой с какого-то гала-шоу. Он был спокоен, руки опущены, и ничто не говорило о том, что всего несколько мгновений назад отец, как умалишенный, колотил в дверь.

Тут Кирк вспомнил, что Тина сказала об Орландо в ресторане средиземноморской кухни – уверена, в одно прекрасное утро проснусь и прочитаю о нем в газете: «Мужчина убил жену и себя…» – и опять согласился, что подобное описание идеально подходит к его отцу. Даже больше, чем к Орландо. Потому что Орландо был просто похотливым, недоразвитым и немного взбалмошным юнцом. А вот его отец странный совсем в другом смысле – в более примитивном – и, без сомнения, абсолютно непредсказуемый. Если б Кирк принадлежал к людям, которые верят в пришельцев и прочую ерунду, он заподозрил бы, что в его отца вселился пришелец, так сильно он изменился за последнее время.

Но дело было не в этом. Дело было в том, что изменения были гораздо более значительны, и признаки их существовали всегда.

Кирк долго смотрел в глазок на отца. Стало жутко от того, что он узнал выражение лица своего старика – этот обыденный, незамутненный и абсолютно пустой взгляд. Такой взгляд он замечал и у себя. В начале недели у него на несколько дней остановилась Диана, которая летела на очередной модный показ в Милан. Как и всегда, им было хорошо вместе. Между ними никогда ничего серьезного не было, но каждый раз, когда они занимались сексом, оба получали от этого удовольствие.

Но на вторую ночь с Дианой Кирку приснился странный сон, и в этом сне он жаждал крови. Во сне он был не вампиром, но жаждал ощутить вкус крови, и когда Диана во сне сообщила ему, что у нее начались ЭТИ дни, он сорвал с нее брюки и трусики, бросил ее на кровать и зарылся лицом ей в промежность, жадно слизывая теплую красную жидкость, которая сочилась из нежного отверстия между ног.

Он проснулся с эрекцией и такой сухостью во рту, что никак не мог откашляться.

Наяву у Дианы действительно начались ЭТИ дни, и, понимая, что это абсолютное сумасшествие, Кирк осторожно выбрался из постели, пошел в ванную и осмотрел там ведро для мусора, где и нашел тампон, завернутый в туалетную бумагу. Кирк вытащил его, развернул бумагу и осторожно дотронулся языком до красного пятнышка на тампоне. Давясь и ощущая с трудом сдерживаемую рвоту, он сплюнул в унитаз и тут же прополоскал рот «Листерином»?[39 - Популярная жидкость для полоскания зубов.], чтобы избавиться от тошнотворного привкуса во рту. Чувствуя отвращение к самому себе, он опять засунул все в ведро. Его не покидало чувство стыда, ужаса и отвращения.

И тем не менее…

И тем не менее жажду он так и не удовлетворил. Реальная кровь его остановила, но сама идея все еще представляла для него интерес.

Закрыв флакон с «Листерином», Кирк взглянул на себя в зеркало.

И увидел это пустое, абсолютно равнодушное выражение лица.

Утром он сделал так, чтобы Диана уехала, придумав какую-то причину, которая достаточно ее разозлила, чтобы собрать вещи, но не настолько, чтобы она никогда больше у него не появилась. После этого Кирк сжег все в мусоросжигателе, чтобы избежать соблазна.

С ним явно было что-то не так. Он не понимал, что именно, но чувствовал, что такое психиатру не под силу. Это не был результат детской травмы или гормональных нарушений. Казалось, что все гораздо сложнее и серьезнее. Это было нечто нечеловеческое и необъяснимое и возникло совсем недавно, одному Богу известно откуда. И стало его неотъемлемой частью.

То же самое можно сказать и об отце.

Только у него это все в десять раз хуже.

Отец поднял обе руки, чтобы снова начать молотить в дверь, но Кирк крикнул ему:
Страница 17 из 24

«Потерпи минуту, уже открываю!» Он медленно открыл щеколду, снял цепочку, повернул замок и открыл дверь, чувствуя, как его заполняет ужас, не зная, что произойдет в следующую секунду, и готовясь ко всему.

Отец ворвался в квартиру, и пустое выражение его лица сменилось страхом и смертельным беспокойством. Если б Кирк не видел его несколько секунд назад, он поклялся бы, что это выражение никогда не сходило с лица отца.

– Твоя мать в больнице! Я заехал за тобой, и мы едем к ней! У нее какое-то кровотечение, и ее сейчас будут оперировать. Собирайся и поторопись! Ты нужен своей матери!

Кирк не поверил. Не поверил ничему из того, что сказал отец. Не поверил тому, что у нее «какое-то кровотечение», что бы это ни значило. Не поверил, что мать в клинике и что отец собирается туда. Он вспомнил, как старик стоял в коридоре, спокойный, безмятежный и неподвижный, и его охватила дрожь, хотя в квартире было достаточно тепло. И тем не менее он оделся и пошел с отцом и потому, что боялся ослушаться его, и потому, что в животе образовался сосущий комок, и потому, что он понимал: с матерью что-то случилось и виной всему – отец.

Сейчас он чувствовал себя с отцом не в своей тарелке еще больше, чем обычно, и поэтому по Манхэттену они ехали в полном молчании. Отец сам вел машину. Это был настоящий шок. Кирк даже не знал, что отец умеет водить. И увидев это, он был просто обязан почувствовать опасность. Кирк знал, что у отца постоянный шофер, и что бы ни заставило великого и ужасного Стивена Стюарта сесть за руль посреди ночи, в этом не могло быть ничего хорошего. Кирк украдкой посматривал на отца, который не отрываясь смотрел прямо вперед с совершенно бесстрастным лицом. На белоснежной манишке под смокингом Кирк заметил темное пятнышко и, хотя в голубоватом свете приборов оно выглядело черным, подумал, что, может быть, пятно на самом деле красное.

А что, если это – кровь?

Кровь его матери.

Было ясно, что ни в какую больницу они не поедут. И как будто для того, чтобы он убедился в этом, отец вел машину в противоположном от больницы направлении. Конечно, Кирк мог ошибаться, но ему показалось, что отец направляется в сторону дома. Молодой человек смотрел в боковое стекло и жалел, что не захватил с собой оружия. Бросив взгляд налево, он опять наткнулся глазами на темное пятно на белоснежной манишке.

Кровь.

Кирк сжал кулаки, пытаясь понять, куда они едут и где его мать, а машина бесшумно катилась сквозь ночной город в неизвестном направлении.

* * *

Арлин лежала на деревянном полу, окровавленная, истерзанная и избитая. Она не могла двигаться – ноги были пригвождены к полу, сломанные руки бессильно лежали вдоль туловища. Еще никогда в жизни она не испытывала такой дикой боли – в какой-то момент даже потеряла сознание, – но сейчас вся оцепенела, организм не выдержал невероятной жестокости, и способность что-либо ощущать отключилась. Сексуальные требования Стивена становились все более извращенными и опасными, и тем не менее она оказалась совершенно не готова к тому, что произошло сегодня вечером, к той звериной жестокости, с которой муж набросился на нее.

И к его необъяснимой отчужденности и равнодушию.

Интересно, где он сейчас и намеревается ли вернуться домой? Она боялась, что он отправился к Кирку, что причинит зло ее сыну.

Какого черта она вернулась из Парижа? Надо было остаться там. Ведь где-то в глубине души Арлин понимала, что этим все и кончится – она отправилась в эту поездку именно из-за поселившегося в ней страха; правда, женщина все еще отказывалась признаться себе в этом. Да и, кроме того, она ведь вернулась к сыну. Она соскучилась по нему.

И помимо всего прочего, она за него боялась, хотя даже в мыслях не решалась себе в этом признаться.

Арлин подавилась – во рту у нее остался клок шерсти Стивена. Женщина быстро повернула голову набок, пытаясь выплюнуть его и боясь захлебнуться, если ее вырвет. Даже это едва заметное движение вызвало боль, которая молнией пронзила ее онемевшее было тело и прострелила до самого паха. Мочевой пузырь непроизвольно сработал.

В сотый раз Арлин попыталась придумать, как ей добраться до телефона. Если б только она держала мобильный при себе, а не в сумочке… Но это было невозможно – ведь муж напал на нее, когда она спала. Он буквально сорвал ее с постели и бросил на пол. С радостными воплями поливал ее лицо своей мочой, прыгал и топтался по ее рукам. Сопротивляться не было возможности, и хотя Арлин понимала, что повторяет извечную мантру изнасилованных женщин о том, что она жертва и что ее вины в произошедшем нет, это действительно было именно так, и ее эта цивилизованная банальность даже несколько успокаивала.

Внизу раздался шум.

Голоса.

Голос Стивена и чей-то еще.

Кирка?

Арлин постаралась позвать его, попыталась закричать, но из ее ободранного горла раздался только дребезжащий хрип. Сердце ее учащенно забилось, но от этого кровь стала лишь быстрее вытекать из ее измученного тела. Она чувствовала, как кровь сочится между ног, вытекает из порезов и укусов, покрывавших все тело, вытекает в унисон с пульсом, бьющимся у нее в голове. Арлин никогда не испытывала иллюзий насчет того, какая она мать. Она знала, что слишком эгоцентрична, чтобы стать хорошей родительницей. Но, несмотря на все свои ошибки, она искренне любила Кирка, и мысль о нем заставила ее немного приподнять голову – на дюйм, или два, или три, – а потом удариться головой об пол. Внутри у нее раздался оглушительный звук удара, но она сомневалась, что звук и в самом деле достаточно сильный, поэтому попыталась поднять голову еще раз, уже повыше, чтобы звук получился громче. Она должна предупредить Кирка, чтобы тот насторожился и, поняв, что она здесь, не позволил захватить себя врасплох.

Чтобы Стивену не удалось его убить.

Арлин знала, что муж собирался сделать именно это. Стивен оставил ее в живых, чтобы она увидела, как будет мучиться ее сын. Дело было не просто в сексуальном наслаждении. По крайней мере, не сейчас. Это было что-то совсем другое, и, хотя Арлин не могла уловить причину происходящего, она нисколько не сомневалась в том, чем все закончится. Она лишь надеялась как-то предупредить Кирка и молила Бога, чтобы он смог противостоять отцу.

Голоса приближались. На лестнице раздавались шаги – шаги, которые многократно усиливались паркетом на полу. И правда, это были голоса Стивена и Кирка. Арлин не могла разобрать слов, однако улавливала интонации и по неестественному рваному ритму их речи поняла, что оба были настороже и не доверяли друг другу.

Значит, надежда есть.

Через мгновение они показались в дверях, и она увидела, как на лице Кирка отразился ужас. Он повернулся и бросился на отца, но Стивен был к этому готов – и с дьявольской улыбкой ударил сына головой, а потом схватил его за детородный орган и со всей силой сжал его и крутанул. Это движение вызвало у Кирка первобытный вой ужаса и боли.

Не желая видеть дальнейшего, Арлин зажмурила глаза. На фоне криков Кирка выделялось знакомое довольное пыхтение Стивена. Она не видела, что происходит, но догадывалась, поэтому, когда истошные крики ее сына вдруг оборвались, она испытала дикое чувство облегчения. Из-под век у нее сочилась теплая жидкость, и Арлин никак не могла понять,
Страница 18 из 24

кровь это или слезы.

Вот как все кончается, подумала женщина. Все ее существо пронзила бесконечная печаль. Наконец-то все позади, и можно честно признаться себе, что печалится она не о сыне, а о себе самой. О всем том, что она так и не сделала и теперь уже никогда не сделает, о всех возможностях, которые безвозвратно ушли. Она вспомнила свое детство в Марфе и подумала, что лучше б она никуда не уезжала из городка, лучше б она вышла замуж за Талли Дэниелса, нарожала бы много детей и вела бы в прериях жизнь простой домохозяйки.

Она так и не стала тем, кем хотела стать. Не стала ни актрисой, ни писателем, ни даже астронавтом, а стала статусной женой, и если б у нее была возможность помечтать, то она загадала бы себе жизнь подольше, а смерть – попроще.

Боль вернулась, вгрызаясь и пронзая онемевшее израненное тело Арлин, и это заставило ее широко открыть глаза. Из охрипшего горла вырвалось нечто похожее на крик.

Стивен стоял рядом и смотрел на нее. Она не понимала, как он умудрился причинить ей еще большую боль, но заметила, что он сорвал с себя одежду и теперь был абсолютно голым. Лунный свет, лившийся в окна, мерцал в чешуйках, бежавших у него по позвоночнику на спине, а шерсть на теле напоминала свалявшиеся космы, приклеенные к бокам. У него была полная эрекция. Усмехаясь, хохоча и что-то напевая на непонятном языке, он начал приплясывать, наступая ногами ей на руки, ноги, живот, грудную клетку. Арлин с великим трудом удалось зажмуриться, и по мере того, как жизнь покидала ее, у нее перед глазами проносились картинки из прошлого: бескрайние прерии Техаса с золотыми колосьями, клонящимися на ветру; городок Марфа, такой, каким он выглядел, когда она была еще девочкой; младенец Кирк гулит в колыбели, обещая ей своей беззубой улыбкой счастливое будущее, которое так и не наступило…

Глава 7

1844 год

Джеймс Маршалл?[40 - Реальное историческое лицо, первооткрыватель золота в Калифорнии в конце 1840-х гг. XIX в.] стоял на пороге своей хижины и рассматривал сарай и поле, простиравшееся за ним. Легкий бриз заставлял упавшие листья танцевать в высокой зеленой траве. В небе планировала ворона – не летела, а именно планировала, широко раскинув крылья и опираясь на потоки воздуха. Мимо пробежал цыпленок, брезгливо поклевывавший грязь около дома, а потом, закудахтав, захлопал крыльями, испугавшись, что соломенное пугало вот-вот нападет на него. Маршалл перевел взгляд на коров, равнодушно стоявших около изгороди, за которой раскинулось пастбище. Он построил ферму на пустом месте, сам придумал и построил дом и в тот год на последние деньги купил семена. За время, прошедшее с тех пор, он вполне прилично устроился в Миссури и настолько преуспел как фермер, что смог расширить свое хозяйство и заняться торговлей. Он и в этом преуспел и теперь жил гораздо лучше, чем мог когда-то вообразить.

Джеймс всегда был непоседой и часто переезжал с места на место в поисках лучшей жизни. И вот наконец он нашел эту жизнь – и стал серьезно подумывать о том, чтобы пустить здесь корни, чтобы прожить оставшиеся ему дни здесь, в Платт-Перчиз. Он был уверен, что будет здесь счастлив.

Маршалл осматривал свои земли, и глаза его наполнялись слезами. Он зло вытер их, смущенный проявлением бабских эмоций. Глупо так привыкать к какому-нибудь месту и распускать нюни по поводу, в сущности, просто участка земли. Но в эту ферму он вложил частицу своей души, много сил, время и тяжкий труд, и если б не крайняя необходимость покинуть эти места, он оставался бы здесь до самой смерти.

Два года.

Док дал ему всего два года, и Джеймс не сомневался, что тот не ошибся. Последние пять лет Маршалл страдал от приступов лихорадки и малярии. Болезнь не отступала, несмотря на лекарства. А принимал он их горстями. И если б у него была хоть какая-то надежда, он ни за что не оставил бы эти пойменные земли, не бросил бы свою ферму и бизнес и не отправился бы на поиски места с более здоровым климатом.

Подобные мысли расстроили Маршалла. Не только потому, что это место было связано с его трудом и в него было вложено много сил и энергии, но и потому, что он привык к местным жителям. Фермерство – это занятие для нелюдимов, а вот торговля – дело публичное, поэтому у него было много знакомых среди жителей Ливенуорта. Здесь у него появилась даже женщина, Сьюзан, за которой он ухаживал и даже подумывал о женитьбе, но теперь это было невозможно. Она наотрез отказалась уезжать из Миссури, а если он хотел прожить дольше того времени, которое ему отвел доктор, то надо было уезжать.

Джеймс подумал, как ему дастся расставание с ней и как он будет прощаться со своими многочисленными друзьями, знакомыми и партнерами по бизнесу. Он никогда не умел прощаться. В других местах, где ему приходилось жить, расставания не всегда проходили гладко. Он потерял не одного друга, и не одна подруга испытала горечь из-за его неловкости при расставании. Джеймс не питал иллюзий насчет того, что на этот раз все будет по-другому, и если б он не был связан с этим местом таким количеством невидимых нитей, если б ему не надо было закончить так много незавершенных дел и распродать имущество, Джеймс с удовольствием исчез бы посреди ночи, незаметно, как вор, поступив при этом как настоящий трус. Однако это было невозможно, и Маршалл старался не думать о том, что он скажет людям, которых знает, и вместо этого стал прикидывать, сколько сможет выручить за коров, и размышлял, нужна ли ему еще одна лошадь для предстоящего путешествия…

Джеймс решил ехать в Калифорнию.

Калифорния.

В самом названии сквозило волшебство, за которым скрывались зеленые холмы, плодоносные долины и девственные леса, полные дичи. Место было совершенно новым и еще не испорченным – говорили, что человек там может легко прокормиться на своей земле, что олени там не знают, что такое охотники и ружья, что фрукты и овощи растут сами собой и в огромных количествах, а рыба в реках плавает так медленно, что ее можно ловить голыми руками. Конечно, здесь не обошлось без преувеличений, но даже если лишь часть этих рассказов соответствует действительности, то Маршалл направлялся прямиком в рай.

А еще говорили, что в тамошнем климате он, вероятно, встанет на ноги и восстановит пошатнувшееся здоровье.

Вероятно.

Джеймс был готов рискнуть; если он проживет остаток жизни, работая на свежем воздухе, а не проведет его прикованным к койке в полутемной комнате, то овчинка явно стоит выделки. Он пнул цыпленка, который попытался нагадить ему на сапог, и пошел через покрытый высохшей грязью двор в сарай и оказался в прохладном стойле, где температура была на добрых десять градусов ниже, чем на улице. Кобыла и мерин выжидающе взглянули на него, и Маршалл добавил сена в их кормушки. Пока они жевали, он внимательно осмотрел их, так и не решив, нужно ли ему еще одно вьючное животное для путешествия или нет. Мерин ел свое сено и спокойно позволял трогать и ощупывать себя, а вот кобылка была поумнее и, видимо, понимала, что их ждет что-то необычное. Она перестала жевать и ткнулась мордой в Маршалла, косясь на него любопытным глазом. Он потрепал ее гриву, похлопал по шее и произнес:

– Мы едем в Калифорнию.

* * *

Чтобы закончить все дела, Маршаллу понадобилось две недели. Он не любил откладывать
Страница 19 из 24

что-либо в долгий ящик и, приняв решение, никогда не тянул с его претворением в жизнь. Первого числа из Ливенуорта отправлялся обоз с желающими покинуть эти места, и Маршалл постарался обеспечить себе в нем место. Никто не знал, когда отправится следующий обоз, а из собственного опыта и из рассказов окружающих Джеймс знал, что только идиот мог отправиться в дальнее путешествие, пренебрегая защитой, которую обеспечивало большое количество повозок. Дорога на запад была усыпана обломками повозок и человеческими костями, и ему очень не хотелось оказаться среди них.

То, что Маршалл так быстро продал стадо, земли и всякое барахло, совсем не значило, что он отдал все за бесценок. Его способность к торговле сослужила ему хорошую службу, и после долгих переговоров Джеймс получил новую лошадь и достаточное количество припасов, чтобы продержаться в поездке месяц. И это не говоря о приличной сумме наличными, которая поможет ему устроиться на новом месте и начать свое дело в Калифорнии.

Они выехали до рассвета сырым и дождливым утром в субботу. Обоз состоял из десятка повозок и сорока пассажиров, включая одиноких всадников вроде самого Маршалла, все вещи которых были навьючены на лошадей, быков и мулов. Несмотря на мерзкую погоду и раннее утро, почти все население города вышло их проводить. Мужчины, женщины и дети стояли в два ряда вдоль улиц, кричали и махали руками им вслед. Выглядело это довольно странно, но подобные события были редкостью в Ливенуорте, и Маршалл хорошо понимал, что заставило этих людей выйти на улицу. Даже он слегка разволновался, а когда посмотрел на лица Билли Тредвелла, Сэмми Джонсона и других мальчишек, которые бежали рядом с обозом, то понял, что обоз будет фигурировать в их играх никак не меньше двух следующих месяцев. Джеймс внимательно вглядывался в толпу, надеясь увидеть Сьюзан, но или он уже проехал мимо нее, или она вообще не появилась. От этого Маршалл почувствовал легкую грусть, но все, что ни делается, – к лучшему. Встреча с ней омрачила бы весь день и заставила бы его думать о прошлом, а не будущем. А так он мог сосредоточиться на мыслях о будущей жизни и забыть об этом бремени.

Бремени?

Удивительно, как быстро он освободился от вежливости и условностей и влился в грубый мир путешественников, охотников и первооткрывателей. Джеймс считал, что мужчины созданы именно для этого – для поисков, исследований, путешествий. Здорово стать частью общества и пустить корни, но ничто не может сравниться с исследованием новых неизвестных территорий и встречами с незнакомыми людьми. Маршалл хорошо помнил, почему, до того как поселиться здесь, постоянно куда-то стремился – это была жажда перемены мест. Жажда, которая заставляла его первым появляться на новой территории, начинать на пустом месте, строить новую, неизведанную еще жизнь. Вот эта-то неизведанность всегда и притягивала его, и поэтому сейчас он вынужден был признаться самому себе, что она была значительной причиной из тех, что заставили его отправиться в Калифорнию. Далеко на западе раскинулась дикая, неприрученная земля. Конечно, может, там и был подходящий для его здоровья климат, но вот неизведанные и дикие края – это то самое, что необходимо его духу первооткрывателя, и сейчас он впервые почувствовал радость от того, что покидает Миссури.

Последнее строение города осталось позади, и они в последний раз помахали провожающим, крики которых слышались еще долго после того, как они перестали махать и двинулись по идущей вверх тропе, подставив спины первым лучам восходящего солнца.

Впереди их ждал долгий и трудный путь.

Их предупредили, что маршрут, пролегавший через Санта-Фе, очень опасен. Индейцы полностью уничтожили последний десяток обозов, которые шли этим путем, а исчезновение воинской части, посланной на их усмирение, вселило страх даже в самого храброго пилигрима. Орегонский тракт стал непригоден из-за экстремальных погодных условий, которые держались там весь сезон. Но через новые территории только что проложили новый маршрут, и они решили идти им.

Первые несколько дней после того, как они вышли из Ливенуорта, прошли прекрасно. Охотясь, Маршалл уже добирался до этих мест, так же как и пара его спутников. Пейзаж ничем не отличался от того, что окружал Ливенуорт. Но потом он стал меняться. Случайные поселения сменялись случайными фермами, а потом исчезли и они. Леса становились все более редкими, земля – все более жесткой и каменистой. Пологие холмы сменились плоскими равнинами, на которых то там, то тут выступали неприступные огромные валуны.

Прошла неделя.

Вторая.

По дороге переселенцы охотились и ловили рыбу, собирали ягоды и выкапывали съедобные корешки, чтобы разнообразить свой скудный рацион, который состоял из муки, бобов и вяленого мяса, которое они захватили с собой. Однако дичи и птиц становилось все меньше, ручьи попадались все реже и реже, и часто оказывались высохшими. Так что в большинстве случаев на завтрак они ели сухие галеты, а на ужин – вяленое мясо с бобами. Все это запивалось скудными порциями тепловатой воды.

Окружающая природа в очередной раз изменилась, но сейчас перемены были менее заметны, и Маршалл не мог сказать точно, когда это произошло. Ему казалось, что это произошло за одну ночь, пока они спали, хотя, безусловно, это было невозможно. Но когда бы это ни случилось, бесплодные земли исчезли, а их сменила бескрайняя равнина, которая простиралась во всех направлениях, куда только ни кинь взгляд; ее монотонность нарушали лишь группы небольших возвышенностей и холмов. Сначала они надеялись, что им повезет и они найдут здесь пищу и воду, но равнина оказалась еще более скудной, чем скалистая местность, по которой они шли до этого.

Дни текли за днями.

Прошла еще неделя.

Бобы и галеты, галеты и бобы…

Животные выбивались из сил, многие из путешественников заболели, но обоз не снижал скорости. Казалось, что каждый день они отправляются в путь все раньше, а разбивают лагерь все позже – времени на отдых становилось все меньше, хотя он был нужен им, как никогда. Маршалл понимал, почему они так торопятся, но торопиться за счет лошадей, скота и людей казалось ему не соответствующим цели путешествия, и уж тем более не совпадало с его собственными намерениями. Многие вокруг чувствовали то же самое, и Джеймс попытался выведать у руководителя обоза Юрайи Колдвелла хоть что-нибудь об этих гиблых местах. Тот ничего не сказал ему, но пообещал, что уже скоро, как только доберутся до следующей реки, они сбавят темп.

В обозе поползли слухи, что окружающая местность кишит призраками и именно в этом причина убийственной скорости, с которой они передвигаются, но Маршалл отказывался верить в эти глупости, хотя поросшая травой бескрайняя равнина с бесконечными вкраплениями холмов и отвалов породы вызывала у него неприятное тревожное чувство. Начать с того, что они часто ошибались в направлении. Казалось, что направление меняется само по себе, как будто равнина хочет задурить им голову, поймать в ловушку и оставить здесь навсегда. Джеймс уже дважды доезжал до начала обоза, чтобы сказать Колдвеллу, что они сбились с курса и двигаются на север, а не на запад, но, добравшись до руководителя обоза, обнаруживал,
Страница 20 из 24

что они идут в правильном направлении. Маршалл был уверен, что если бы ехал по этой местности один, то быстро заплутал бы, да так и умер бы на этой дьявольской равнине.

Кроме того, его не оставляло ощущение, что за ними постоянно наблюдают. Маршалл не знал, сколько из его спутников ощущают то же самое, потому что стеснялся подобных мыслей и не делился ими ни с кем. Но он готов был поклясться, что последние три ночи некоторые из путешественников украдкой ходили вокруг лагеря и пытались забраться за отвалы породы или в кусты, чтобы спрятаться в темноте. И даже днем ему казалось, что они находятся под постоянным наблюдением и все их передвижения контролируются. И это были не индейцы или другие местные дикари, и не странники, тоже направляющиеся на запад, а кто-то… что-то другое.

«Что-то» казалось Джеймсу наиболее правильным описанием, потому что в голове у него поселилась абсурдная идея, будто равнину населяли нечеловеческие существа. Он сам не мог сказать, что имеет в виду, хотя времени на размышления у него было более чем достаточно, – и тем не менее, с какой стороны ни посмотри на ситуацию, он не мог согласиться с тем, что за ними наблюдают люди из плоти и крови.

Но наблюдатели были.

Маршалл это знал.

И все-таки они энергично продолжали свой путь.

Бобы и галеты…

Путешественники никак не ожидали, что им придется столкнуться с таким длительным отсутствием дичи и воды. Вяленое мясо стало деликатесом, а воду приходилось жестко экономить. Запасы катастрофически таяли, особенно в больших семьях, и если им вскоре не удастся их пополнить, то придется начать забивать скот, что для большинства из них означает разорение, потому что деньги, до последнего цента, были вложены в этот скот.

А тут еще недостаток воды…

Они как раз проходили между отвалами почвы и вдруг увидели между двумя возвышениями пруд. Естественно, что он был маленький и грязный, но это была вода, и, судя по кружащимся над ней жучкам, свежая. В это время Маршалл как раз ехал во главе обоза и оказался одним из первых, кто увидел пруд. Послеобеденное солнце отражалось от его покрытой рябью поверхности, и на пологом берегу пруда танцевали тени. Взволнованный, Маршалл остановил свою кобылу, но, увидев, что обоз не собирается останавливаться, подъехал к руководителю обоза.

– Юрайя! – крикнул он.

Руководитель обоза медленно повернулся.

– Куда ты летишь? Ведь это вода. Свежая вода.

– Нет, – ответил Колдвелл ровным голосом. Его тон был твердым и почти злым, и было ясно, что он не потерпит никаких возражений.

– Лошадям нужна вода. И скоту тоже. Да и нам она тоже не помешает, черт возьми.

– Нет, – повторил Колдвелл. Когда он посмотрел на Маршалла, в его взгляде светилось нечто похожее на ненависть. Или страх.

Маршалл посмотрел на других всадников. Почему никто из них не спорит, не защищает свои права?

– Эта вода проклята, – заявил Морган Джеймс, отвечая на его невысказанный вопрос.

Все это становилось нелепым. Независимо от того, насколько странной казалась равнина, перед ними было углубление с водой, которая могла освежить лошадей и остальной идущий с ними скот. По его мнению, проехать мимо было большим грехом, так что Маршалл решил не поддаваться предрассудкам, которые, казалось, охватили всех остальных.

– Я напою своих животных! – громко объявил он, чтобы все услышали.

Натянув поводья, Джеймс развернул кобылу и подъехал к своим вьючным лошадям. Джордж Джонсон с тоской глянул на пруд и кивнул в знак своей поддержки, но остальные вели себя так, будто ничего не слышали, и продолжили движение, даже не замедлив ход. Эмили Смит, набожная мегера, даже отвернулась от Маршалла и прикрыла глаза своего маленького сына, чтобы тот не увидел, как Джеймс слезает с лошади и ведет своих животных на водопой.

Тот так разозлился, что у него тряслись руки, а лицо горело. С трудом удерживаясь от проклятий, он наблюдал, как его попутчики проезжают мимо вместе со своим грязным скотом. Что с ними случилось? Маршалл знал, что есть очень религиозные люди – такими их делала жизнь на этой недоброжелательной земле, а религия давала им надежду, что после смерти они заживут совсем по-другому, да он и сам ощущал странность этого якобы населенного привидениями края. Но фермеры и скотоводы пренебрегали своими прямыми обязанностями по отношению к своему скоту, и это казалось ему полным идиотизмом. Ну ладно, не идиотизмом. Это просто неправильно.

Стоя рядом с пьющими лошадями, Джеймс испытывал гордость за то, что открыто бросил этим людям вызов, но когда мимо него проехал последний фургон, за которым следовал Клинтон Хэйнс на своем только что объезженном, черном как смоль жеребце, а температура резко упала, он здорово испугался, что останется совсем один, но не хотел признаваться в этом даже самому себе. Его лица нежно коснулся легкий бриз, полный давно позабытых запахов, и страх его превратился в легкую печаль. Солнце, казалось, в мгновение ока скрылось за холмом, и было понятно, что это только кульминация всего предыдущего. Мутная вода потемнела еще больше. Душа Маршалла наполнилась глубокой, щемящей меланхолией. Он не знал, что стоит за этими эмоциями или откуда они взялись, но чувствовал, что они – часть этой земли, поэтому крикнул лошадям, чтобы пили быстрее, хотя знал, что они его не понимают.

Когда животные наконец напились, он оттащил их от пруда, связал поводья вместе и забрался на кобылу. Подумал, не стоит ли наполнить флягу, но решил, что вода слишком грязная, да к тому же ему хотелось убраться от пруда как можно скорее.

Обоза не было видно, но Джеймс легко различал его следы. К тому же приближались сумерки, и им придется разбить лагерь на ночь. В любом случае далеко они не уйдут.

Проехав между холмами, он выехал на ровную местность. Движения сочной травы подчинялись какому-то скрытому смыслу, ветер гнал ее волной и в каком-то смысле говорил с ним, – и он вдруг вспомнил о вещах, которые хотел забыть.

О темных вещах.

Маршалл ехал на запад, но вдруг понял, что движется на юг, а когда повернул направо, чтобы скорректировать курс, то обнаружил, что идет на север. Казалось, что лошадь тоже запуталась, поэтому он взял кобылу под уздцы и стал двигаться в сторону заходящего солнца. Теперь колышущаяся трава казалась ему зловещей, а плотно переплетшиеся стебли выглядели выше, чем были на самом деле. Под порывами ветра в траве возникали длинные темные тени, напоминающие фигуры мечущихся по полю людей.

Когда солнце наконец зашло на востоке и на равнину опустилась ночь, Маршалл понял, что сбился с пути. По идее, он должен был давно нагнать обоз или, по крайней мере, услышать голоса переселенцев и увидеть костер. Но ветер доносил лишь странные звуки дерева, стучавшего по дереву, да настойчивый шепот, который почему-то навеял мысли о переговаривающихся мертвецах.

Маршалл решил было разбить лагерь, но его вдруг охватила уверенность, что если он это сделает, то никогда не догонит обоз. Он должен продолжать движение и не останавливаться до тех пор, пока не найдет его. У Джеймса скребло на душе, но он вынужден был признать, что Колдвелл и остальные были правы, а он – не прав. Не надо было останавливаться и поить лошадей.

К счастью, ночь выдалась достаточно светлая. Луна взошла
Страница 21 из 24

рано, оказалась крупнее, чем должна была бы быть, и все вокруг было залито серебристо-голубым светом. Впереди на невысоком возвышении Маршалл увидел квадратную форму, которая настолько не соответствовала окружающему ландшафту плоской равнины и округлым холмам, что у него не возникло никаких сомнений в ее искусственном происхождении. Они точно не видели ничего подобного за последнюю неделю, и у Джеймса появилась надежда, что, может быть, это жилище, где ему укажут дорогу и предложат выпить чего-нибудь покрепче воды. Он подхлестнул лошадей, но сдержал их бег, когда подъехал к конструкции. Рядом с ней не было ни сараев, ни загонов, ни каких-либо следов животных. Место не только казалось пустынным, но и явно не имело ничего общего с жильем. Может быть, подумал Джеймс, это склад?

Три его лошади все еще были связаны между собой, поэтому, спешившись, он привязал кобылу к большому булыжнику. Строение представляло собой глинобитную хижину с земляной крышей, а подъехав поближе, Маршалл понял: то, что он принял за деревянный брус в восточном углу сооружения, на самом деле было костью.

Человеческой костью.

Сначала он не поверил глазам. Низко висевшая луна была огромной, и свет от нее шел гораздо ярче, чем Маршалл когда-либо видел, а лунный свет порой создает такие тени, какие никогда не случаются при свете солнечном. Поэтому даже после того, как Джеймс убедился, что это кость, несколько мгновений он по инерции продолжал считать, что это кость какого-то животного. Лося или бизона, который умер, увязнув в болоте. Однако, посмотрев поближе, он сразу понял, что это такое, и почувствовал озноб, от которого задрожал, как обнаженная женщина в зимнюю ночь. Инстинкт говорил ему, что надо развернуться и бежать без оглядки, схватить лошадей и как можно скорее скрыться, и Маршаллу пришлось собрать в кулак всю свою смелость, чтобы не убежать.

Он заставил себя приблизиться к хижине и обойти ее кругом. В ней не было ни окон, ни дверей, и это в какой-то степени подтверждало его предположение, что это склад. Джеймса заинтересовало, нет ли в нем съестных припасов. Он понимал, что даже если они там и обнаружатся, то у них есть хозяин. Но он и его спутники в обозе страдали от жестокого голода, поэтому наличие хозяина его совсем не смущало.

Маршалл еще раз обошел вокруг небольшого строения на тот случай, если в первый раз он не заметил дверь. Дальнюю стену хижины – ту, на которую не падал лунный свет, – рассмотреть было довольно сложно, но он тщательно ощупал ее и не обнаружил ничего, кроме глины и соломы. Когда Джеймс возвращался к передней стене строения, то не мог оторвать глаз от кости. Она выглядела как часть берцовой кости взрослого человека, но, насколько Маршалл видел, вокруг больше не было каких-либо частей скелета. Может быть, она действительно находилась в глине, которую использовали для строительства, и ее наличие ровным счетом ничего не значило?

На самом деле Маршалл в это не верил, но не позволил себе зацикливаться на этих размышлениях. Совершенно неожиданно он почувствовал острую потребность срочно выяснить, что находится внутри хижины, поэтому вернулся к лошадям, нашел в одном из седельных тюков топор и вернулся с ним к сооружению. Луна поднялась выше, ее свет стал ярче, и Джеймсу было хорошо видно, что он делает.

Высоко подняв топор, он с силой опустил его на стену. Глиняная стена оказалась толстой, поэтому ему не удалось пробить ее с первого удара, но кусок сухой грязи отвалился. Маршалл продолжил работу, и постепенно углубление в стене становилось все глубже и шире, пока наконец после очередного удара в стене не образовался пролом, достаточно большой, чтобы Джеймс мог залезть внутрь.

Маршалл никогда не был трусом, и никто на земле не мог обвинить его в недостатке смелости. Но сейчас он боялся заглянуть в пролом, боялся посмотреть в темноту, страшась того, что может там увидеть. Он отступил и вернулся к тому месту, где оставил лошадей. Дрожащими пальцами извлек из седельной сумки свечу и спички. Сцепив зубы и мысленно готовясь увидеть что-то ужасное, крепко сжал топор и пролез наконец через пробитый в стене пролом.

Пламя свечи и лунный свет, лившийся сквозь отверстие, осветили практически все внутреннее помещение хижины, которое представляло собой одну большую комнату с низким потолком без мебели. Комната была абсолютно пуста, если не считать большого кожаного мешка, полного человеческих костей. Мешок стоял в дальнем углу помещения, был не завязан и окружен неестественно широкой тенью, а часть его содержимого вывалилась на пол. Этот мешок вызывал у Джеймса страх; он его боялся так же, как боялся бы призрака или демона, хотя в этой его реакции не было никакой логики. Почему-то он решил, что мешок – это живое существо, совершенно независимое и никому не подчинявшееся. Он был уверен, что мешок появился сам собой и всегда стоял здесь – и заставлял людей убивать друг друга, а потом собирал кости павших жертв.

Небольшая косточка выпала из мешка и со стуком упала на кости, лежавшие на утрамбованном земляном полу. От неожиданности Маршалл подпрыгнул и ударился макушкой о низкий потолок. К волосам прилипли комья грязи. Он приготовился было бежать, но больше ничего не происходило, так что Джеймс решил, что кость упала сама по себе из-за нарушения хрупкого равновесия. Однако напряжение в теле не прошло. Он не отрывал взгляда от мешка, и тут холодный ветер погасил свечу.

Только ветер дул совсем не из сделанного им отверстия.

Он дул из угла.

В помещении стало вполовину темнее. Мешок казался таким же черным, как и окружающая его тень, а кости светились в рассеянном голубоватом лунном свете.

Маршал взглянул на мешок по-другому. Теперь он уже не казался Джеймсу хранилищем костей побежденных врагов. В глазах Джеймса он сам стал источником этих костей, и мысленно Маршалл представил себе, как кости сначала бурлят в глубине мешка, как вода в весеннем ручье, а потом вываливаются на пол.

Из угла опять подул холодный ветер, и в нос ему ударило зловоние. Поток был настолько силен, что Джеймс отступил на шаг и упал.

На пол вывалилось еще несколько костей, и прозвучало это почти как музыка.

Правильно, что предводитель обоза постарался пересечь эту местность как можно быстрее, подумал Маршалл. Он же, по своей собственной глупости, повелся на воду и попал в ловушку. Никогда в жизни Джеймс еще не испытывал такого страха, и если ему удастся уйти отсюда живым, он клянется, что станет другим человеком. Маршалл попытался встать, но из угла (или из мешка?) вновь подул сильный ветер, который не дал ему подняться на ноги. Правда, сейчас сила, с которой он столкнулся, меньше походила на поток воздуха, а больше – на костлявые пальцы скелета.

Маршалл глубоко вздохнул, прежде чем повторить попытку. И вот…

…наступило утро.

И опять ему показалось, что это произошло мгновенно, но Маршалл знал, что такое просто невозможно. Повернувшись и посмотрев через плечо, он увидел в отверстии в стене резкую белизну – после полумрака ночи солнце светило так ярко, что у него из глаз потекли слезы. Встав, Джеймс увидел, что мешок весь освещен и окружавшая его тень исчезла, но от этого он не стал менее угрожающим. Солнечные лучи цвета соломы освещали выпавшее из него
Страница 22 из 24

ребро.

Сначала Маршалл подумал, что кто-то ввел его в состояние гипнотического сна. Но кто это мог быть? Комната? Стены? Сам мешок? Вокруг него не было ничего, что могло бы ввести его в транс. Джеймс не помнил, что спал, и не ощущал, что прошло какое-то время. Когда ночь сменилась днем, он оставался все в том же положении. Единственно, что появилось нового, – это возникшая вдруг вера, нет, уверенность, что земля Калифорнии полна богатств, сокровищ и неразведанных залежей золота и все это можно взять. Такая идея показалась бы идиотской любому, за исключением разве что умственно неполноценных. Кто когда-нибудь слышал, чтобы простой гражданин нашел золото? Да еще и присвоил его себе? Это – достояние правительства и правителей. Но эта мысль отпечаталась у Джеймса в голове, и избавиться от нее было невозможно. Когда она появилась и откуда взялась? Да и сам ли он додумался до этого? Возникало ощущение, что он не сам пришел к этой мысли, и Маршалл решил, что ее вбили ему в голову с помощью гипноза или какого-то другого способа манипулирования сознанием.

Джеймс еще раз взглянул на мешок с костями.

Когда он повернулся к углу спиной и вылез через дыру наружу, ветра не было.

Снаружи равнина была покрыта ковром из цветов. Они выросли за одну ночь и покрыли все вокруг, даже хижину. Радуга из цветов была настолько плотной, что казалось, земля скрыта под цветочным одеялом. Маршалл с удивлением смотрел на открывшуюся перед ним картину, потрясенный ее красотой и таинственностью. И, возможно, впервые в жизни понял, как мало он сам и другие жители этой страны знают об окружающем их мире. За пределами больших городов и населенных пунктов расстилались бескрайние просторы дикой природы, которые в основном и составляют Соединенные Штаты и которые свято хранят тайны, как темные, так и светлые, и с которыми еще не сталкивался человек.

Среди цветов бежала тропинка – путь, который начинался у хижины и вел на запад, в противоположную от восходящего солнца сторону. У подошвы холма все три его лошади спокойно пощипывали цветы, не проявляя признаков тревоги.

Ощущение, что за ним наблюдают, что кто-то его преследует, исчезло. Так же, как и раньше висевшая над равниной угроза, которая сейчас, возможно, погребена под цветами. Маршалл чувствовал себя легко и свободно. Он смотрел в будущее с гораздо большим оптимизмом, чем в самом начале пути.

Джеймс в последний раз взглянул на глинобитную хижину, передернул плечами, увидев темный провал в стене и вспомнив о мешке с костями, и двинулся по пологому склону к своим лошадям. Расскажет ли он когда-нибудь о том, что видел? Сможет ли описать пугающую темноту внутри хижины? Или притворится, что ничего не произошло?

Джеймс пока не знал. Он подумает над этим, когда придет время.

Маршалл добрался до лошадей, отвязал кобылу и влез в седло. Последний взгляд на квадратное здание на вершине холма. Сейчас его углы были сглажены цветами, которые покрывали стены и крышу, так что грязно-бурая поверхность скрылась под радугой разноцветья. Маршалл двинулся вперед по тропинке.

Он нагнал обоз еще до полудня.

Глава 8

В пятницу Брайан встретился с доктором Лизой Ламаньон, профессором лингвистики и известным специалистом в области письменности. Встреча произошла в ее офисе в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. За два дня до этого он переговорил с ней по телефону и обозначил все вопросы, на которые хотел бы получить ответы, после чего переслал ей по электронной почте сканы письма своего отца и изображения знаков на месте преступления, сделанных кровью. Брайан думал, что ответа ему придется ждать несколько недель, но, к его большому удивлению, профессор позвонила ему рано утром на второй день и назначила встречу. Она сразу же призналась, что у нее нет для него новостей, но есть желание видеть Брайана лично. Поэтому, закончив статью о реакции мэра на комментарии губернатора по поводу новой законодательной инициативы президента в области иммиграционной политики, Брайан отправился по шоссе № 405 в Калифорнийский университет.

Лиза Ламаньон оказалась моложе, чем ожидал Брайан. На первый взгляд она очень напоминала мамочку из предместий и не походила на университетского ученого, а мягкость ее внешнего вида никак не умаляла источаемое ею интеллектуальное превосходство и присущее ей чувство исполняемого долга. Профессор гостеприимно встала, когда Брайан постучался в ее приоткрытую дверь.

– Брайан Хоуэлс?

– Грешен.

– Благодарю, что нашли время, – доктор Ламаньон жестом пригласила его войти. – Вы, должно быть, очень занятой человек.

Брайан осмотрелся. Сканы письма его отца и кровавые надписи с места преступления были не только на экране компьютера профессора – она распечатала их в различных вариантах, с помощью электроники копируя и вырезая фрагменты символов и знаков, чтобы создать новые фигуры. Результаты этого творчества были размещены на пробковой демонстрационной доске, которая полностью закрывала стену ее кабинета.

– Вижу, что вы не теряли времени даром, доктор Ламаньон, – заметил Брайан, кивая на доску.

– Вот именно, – легко согласилась с ним профессор. – Можете обращаться ко мне по имени – Лиза.

Она взяла со стола листок бумаги и стала вертеть его в руках, рассматривая символы с разных сторон.

– Не могу выразить вам, как я рада, что вы прислали мне все эти материалы. Эти надписи – действительно нечто выдающееся. Ничего не понимаю – и никак не могу найти повторяющиеся структуры, которые помогли бы расшифровать все это. Одно совершенно ясно – это система, предназначенная для общения разных людей. Это вполне может быть какой-то код или даже, как вы сами сказали, неизвестный язык. Стилистическое сходство символов слишком заметно, чтобы быть простым совпадением. В прошлом году я участвовала в создании программы, предназначенной для анализа любой письменной языковой формы – от алфавитов до иероглифов, – но даже эту программу ваши надписи поставили в тупик. Однако, что бы это ни было, оно совершенно не похоже ни на что из того, что мне доводилось видеть ранее. Я планирую проконсультироваться с несколькими коллегами, хотя, честно говоря, не жду, что они смогут это расшифровать. Это все-таки мой профиль, а не их. Но мне хотелось бы, чтобы они тоже взглянули на это. Это просто чудо…

– А я надеялся, что у вас что-то получилось, – вздохнул Брайан.

– Мне очень жаль. Хотя, мне кажется, по телефону я ясно дала вам понять…

– Все правильно. Но дело в том, что это письмо от моего отца, которого я не видел лет двадцать. И оно как две капли воды похоже на то, что кровью написано на месте преступления. Так что сами понимаете, что здесь у меня есть некоторый личный интерес…

– Я продолжу работу. Задача непростая, если не сказать больше. А вы не знаете, больше никто из лингвистов или криптологов не пытается расшифровать эти послания? Может быть, в полиции?

– Не знаю, – признался Брайан. – Ни малейшего понятия, что там происходит. Я сам заметил сходство и решил копнуть поглубже, чтобы написать статью; ну и самому интересно. Разузнал о специалистах в области лингвистики, особенно о тех, кто изучает письменные языки, мне назвали ваше имя, и я с вами связался. Так что если над этим и работает
Страница 23 из 24

еще кто-то, то мне это неизвестно.

– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, – пообещала доктор Ламаньон. Она еще раз перевернула листок, который держала в руках, прежде чем положить его возле монитора. – Но должна признаться, что пока я ничего не добилась.

Она включила монитор и, пользуясь карандашом как указкой, стала перечислять особенности символов, которые, как она надеялась, могли быть использованы в качестве ключа к расшифровке. Брайан задал несколько вежливых вопросов, но ему показалось, что профессор ни на йоту не приблизилась к расшифровке надписей.

– Я хотела бы задать вам один вопрос, – сказала вдруг доктор Ламаньон. – О вашей профессии. И я заранее извиняюсь, если он покажется вам грубым.

– Ну что ж, вперед, – согласился Брайан.

– Почему больше нет настоящих журналистов?

Брайан уже собирался дать ей шутливый уклончивый ответ, но по лицу профессора понял, что женщина задала этот вопрос совершенно серьезно и хочет получить на него исчерпывающий ответ. На несколько мгновений Брайан задумался. Почему больше нет настоящих журналистов? Этот вопрос он сам часто задавал себе, и этот же вопрос задавали друг другу сами журналисты – обычно хорошо выпив, – так что нужен был честный ответ.

– Я не вас имею в виду, – быстро добавила профессор. – Я не читала ваших работ, но уверена, что вы-то как раз блестящий журналист. Я имею в виду вообще. Мне все время кажется, что в наши дни журналисты не выполняют своих прямых обязанностей. Они просто берут цитату по какому-нибудь поводу, потом цитату, отражающую противоположное мнение, ставят их одна за другой и делают вид, что написали сбалансированную статью. При этом нет даже намека на попытку проверить факты, немного покопаться в них, чтобы решить для себя, кто же из цитируемых прав. Я имею в виду не проблемные статьи. Я говорю о конкретно прикладных вопросах, которые всем хорошо известны и все с ними связанное давным-давно обсудили и которые имеют только одно подтвержденное фактами объяснение. То есть о таких вещах, по которым, как говорится, двух мнений быть не может и относительно которых я могу поставить вопрос в своем тест-задании, потому что мои студенты просто обязаны знать это. А нынешние журналисты ведут себя так, как будто оба мнения вполне правомерны. Честно говоря, это очень раздражает.

– Меня тоже, – согласился Брайан.

– Я и мои коллеги, как ученые, привыкли опираться на факты и точные данные, так что больше всего меня беспокоит тенденция, которая появилась в американской культуре вообще и в политике в частности, и заключается она в том, что ничем не подтвержденные догадки и ощущения имеют такую же ценность, как и доказанные факты. Это вызывает разочарование, и я боюсь, что средства массовой информации сыграли не последнюю роль в распространении этой тенденции.

– Вы абсолютно правы, – согласился Брайан, – и я не знаю, что вам на это ответить. Но, доктор Ламаньон…

– Лиза.

– Лиза. Вы же пригласили меня к себе не для того, чтобы обсуждать журналистскую этику. А все остальное, о чем мы с вами говорили, мы легко могли обсудить по телефону. Поэтому у меня есть к вам вопрос: для чего вы пригласили меня к себе?

Профессор заколебалась, и на короткое мгновение Брайану показалось, что в глазах у нее мелькнул страх.

– Наверное… – Было видно, что доктор Ламаньон смущена. – Наверное, мне захотелось встретиться с человеком, чей отец написал это письмо. – Она махнула рукой в сторону монитора.

Брайан нахмурился.

– Я понимаю, что вы можете подумать, – продолжила Лиза, поднимая руку, – потому что после всех моих разговоров о верховенстве фактов в науке то, что я сейчас скажу вам, прозвучит полным бредом. Но… – тут она глубоко вздохнула, – я боюсь этого языка.

– Что? – Брайану показалось, что он неправильно ее понял.

– Эти символы… В них есть нечто, или, если быть совсем точным, с ними что-то не так. Но не сомневайтесь – я обязательно их расшифрую, выясню, что они значат, и буду знать о них все, что можно. Однако… понимаю, что это звучит как бред сумасшедшего, – они меня пугают. Я чувствую себя как маленький ребенок. Когда я с ними работаю, я оставляю дверь открытой и зажигаю свет. У меня мурашки бегут по телу. Я начала шарахаться от собственной тени. Конечно, я понимаю, что это игра моего воображения, но я не могу избавиться от мысли, что эти символы – причина всему и что именно из-за них я начинаю об этом думать. Что, в свою очередь, делает эти записи еще более интригующими, и мне еще больше хочется их расшифровать.

Брайан молчал. До настоящего момента это не приходило ему в голову, но он полностью разделял дурные предчувствия профессора. Ламаньон идеально описала чувства, о существовании которых у себя Брайан даже не подозревал. Сейчас он со всей очевидностью понял, что волновала его не столько связь этих надписей с его отцом, сколько нечто более глубинное, касавшееся самих символов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22560022&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Бульвар Сансет – одна из главных улиц Лос-Анджелеса.

2

Улица протяженностью две мили в Беверли-Хиллз, Калифорния, пересекается с бульваром Сансет.

3

Бульвар Уилшир – одна из главных улиц Лос-Анджелеса. Здесь расположены знаменитые небоскребы, построенные после 1956 г.

4

Ранчо Ла Бреа – район битумных озер на территории Лос-Анджелеса.

5

Технология, позволяющая просматривать изображение по мере поступления данных прямо из сети без предварительной загрузки.

6

Рынок на углу Третьей улицы и Фэйрфакс-авеню является старейшим и самым популярным в Лос-Анджелесе. Открыт в 1934 г.

7

«Амоэба мьзик» – крупный и очень известный музыкальный магазин в Лос-Анджелесе.

8

Театр в Лос-Анджелесе, открыт в 1931 г.

9

Английский (Джексон) и американский (Рандгрен) рокмузыканты.

10

Модный бар на бульваре Сансет в Лос-Анджелесе.

11

Британская рок-группа, исполнявшая прогрессив-рок. Считается одной из первых «супергрупп».

12

Британская прогрессив-рок-группа. Своеобразный и узнаваемый стиль этой группы не позволяет однозначно заключить ее в узкие жанровые рамки.

13

Известное заведение, открытое на бульваре Сансет в 1950 г. и пользующееся большой популярностью среди богемы Лос-Анджелеса.

14

Другое название – Калифорнийская долина.

15

Третий по численности населения округ в Калифорнии после округов Лос-Анджелес и Сан-Диего.

16

Известные американские исполнители в стиле кантри.

17

Сеть ресторанов со шведским столом.

18

Теологическая и мировоззренческая концепция, согласно которой все сущее рассматривается как непосредственно созданное Творцом, или Богом.

19

Одно из направлений креационизма, в рамках которого утверждается, что Вселенная и жизнь были созданы неким «разумным творцом», при этом имя Бога не
Страница 24 из 24

упоминается.

20

Американская эпическая драма, экранизация романа Э. Фербер.

21

Круглосуточный новостной телеканал.

22

Роскошный ресторан японской кухни в Нью-Йорке, родоначальник международной сети одноименных ресторанов. Назван в честь японского шеф-повара Нобу Мацушиса.

23

Американский теле- и радиоведущий, юморист, писатель.

24

Шутка, основанная на игре слов. В английском языке слово balls может значить и смелость, и название мужских яичек.

25

Американский хара?ктерный актер.

26

Научно-фантастический сериал 1966–1967 гг. о путешествиях во времени.

27

Малобюджетная коммерческая категория фильмов без высоких художественных достоинств.

28

Певец и актер, прославившийся своей ролью в сериале «Герои Хогана».

29

Американская актриса и певица, обладательница премий «Оскар», «Золотой глобус» и «Эмми».

30

Американский певец, композитор и поэт-песенник.

31

Английский писатель, который в своих книгах часто затрагивает тему современной поп-культуры.

32

Одна из крупнейших в мире сетей розничной торговли, представлена в 18 странах мира.

33

«Большой глоток» (англ. «Big gulp»). Любой напиток в этой сети продается в стакане объемом 1 литр.

34

Свободный работник, частный специалист, который работает удаленно, иногда сразу в нескольких местах.

35

Герой серии комиксов под общим названием «Горошинки». Впервые появился на страницах газеты в 1950 г.

36

Город в округе Ориндж, штат Калифорния.

37

Район в Лос-Анджелесе, построенный на бывшей территории киностудии «Двадцатый век Фокс».

38

Полосы, по которым в час пик могут передвигаться только машины с не менее чем двумя пассажирами. Используются для уменьшения количества транспорта на дорогах, снижения загрязнения воздуха и т. д.

39

Популярная жидкость для полоскания зубов.

40

Реальное историческое лицо, первооткрыватель золота в Калифорнии в конце 1840-х гг. XIX в.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.