Режим чтения
Скачать книгу

Слова, из которых мы сотканы читать онлайн - Лайза Джуэлл

Слова, из которых мы сотканы

Лайза Джуэлл

Романы о сильных чувствах

Лидия, Робин и Дин никогда не встречались. Они совершенно непохожи, у них разные мечты и идеалы, но всем троим не дает покоя навязчивая мысль, что в их жизни отсутствует нечто важное. И когда им почти одновременно приходят странные анонимные послания с упоминанием тайны их рождения, Лидии, Робин и Дину ничего не остается, кроме как радикально изменить судьбу в попытке отыскать друг друга. Наконец-то у них появилась цель – обрести единомышленников, семью, крайне необычную и разношерстную. Семью, которой они были лишены еще до рождения.

Лайза Джуэлл

Слова, из которых мы сотканы

Эта книга посвящается Саре и Элиоту Бэйли

Lisa Jewell

The Making of Us

Copyright © Lisa Jewell, 2011.

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency LLC.

© Савельев К., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Благодарю Сару Бэйли, Джонни Келлера, Кейт Элтон, Луизу Кэмпбелл, Джорджину Хоутри-Вур и абсолютно всех в издательстве Arrow и Cornerstone. Выражаю благодарность Google, Википедии, моей семье, моим детям, мужу и всем замечательным людям из Board.

Отдельное спасибо Мэрайе за ее навыки в искусстве машинописи и Мэгги Смит, которая разрешила мне воспользоваться ее именем в обмен на пожертвование превосходной благотворительной инициативе Room to Read. Работать с вами было очень приятно.

Также благодарю всех моих чудесных друзей и сторонников на Facebook, а иногда и в реальной жизни. В особенности я хочу сказать спасибо Ясмин, Джанет и Денису за их преданность, энтузиазм, медвежьи объятия, плейлисты и шампанское. Все, что я могу сказать своим последователям в Twitter, – мне очень жаль. Я плохо воспроизвожу верхние звуковые частоты.

1979

Глэнис

Простой портрет Глэнис Пайк: тридцать пять лет, длинные темные волосы и лебединая шея. Ее муж Тревор был на пять лет моложе; казалось бы, он должен поддерживать в ней ощущение молодости. Но на самом деле осознание того, что он еще не достиг тридцатилетнего рубежа, заставляло Глэнис чувствовать себя его бабушкой. Между тем Тревор в полной мере сохранял чванливое юношеское самодовольство; он носил густую копну каштаново-рыжих волос, а его живот был гладким и твердым, словно застывший бетон. Он и жил, как беззаботный юноша, – по-прежнему ходил в пабы с приятелями и засиживался допоздна, а прошлым летом даже посетил буйную пирушку в клубе «От 18 до 30» просто потому, что мог себе это позволить. Тревор был сильным, подтянутым и умел курить, как ковбой. В общем и целом он был настоящим божеством.

Но, как недавно обнаружила Глэнис, он стрелял холостыми патронами.

Впрочем, она не знала этого наверняка. Боже мой, Тревор Пайк никогда бы не стал мастурбировать в пробирку, тем более для женщины-врача. Но пришлось признать, что у Глэнис все в полном порядке. Абсолютно никаких отклонений. Пять лет они старались зачать ребенка; пять лет фантомных симптомов, двухнедельных ожиданий, ложных надежд, возлежания с поднятыми ногами после очередного бурного секса… и ничего. Даже выкидыша, который можно было бы предъявить. Сегодня утром она получила результаты анализов в клинике по лечению бесплодия, и там было ясно сказано: состояние ее организма идеально подходит для зачатия.

– Как насчет вашего мужа, миссис Пайк, он проходил у нас обследование?

Глэнис фыркнула, изобразив презрительный смешок.

– О господи, нет, – ответила она. – Не думаю, что мой муж хотя бы слышал о такой штуке, как мужское бесплодие.

– Крутой мужик? – спросила докторша.

– Не то слово, – согласилась Глэнис. – Вечный тусовщик. Парень, Который Любит Поразвлечься. Просто гуляка.

– Ну что же… – Докторша со вздохом откинулась на спинку стула, как будто уже тысячу раз слышала эти слова. – В таком случае вам надо постараться, чтобы он изменил свой образ жизни. Вполне вероятно, что такое времяпрепровождение плохо влияет на качество его спермы. Он курит?

– По сорок сигарет в день.

– Пьет?

– По сорок порций в день. – Глэнис усмехнулась: – Конечно, я пошутила. Хотя на некоторых субботних вечеринках это, пожалуй, недалеко от истины.

– Здоровое питание?

– А чипсы – это здоровое питание? – Глэнис подмигнула докторше, но та смотрела на нее без улыбки. – Нет-нет, – продолжала Глэнис, словно оправдываясь, – он действительно любит чипсы, но уважает и спагетти. Его бабушка была итальянкой. Он говорит, что это у него в крови. И ему, правда, нравятся овощи: горошек, картошка, морковь. Он постоянно ест овощи.

– Как насчет физических упражнений?

– Я бы сказала, что он в хорошей форме. По воскресеньям играет в футбол и на работу ходит пешком. Он поразительно вынослив, понимаете, когда мы занимаемся эти делом…

– В любом случае здесь есть широкое поле для совершенствования. – Докторша оставила без внимания непрошеные интимные откровения пациентки. – Постарайтесь, чтобы он около полугода воздерживался от курения и алкоголя. Если не произойдет никаких изменений, нам придется пригласить вашего мужа для анализов.

– Полгода? – пробормотала Глэнис. – Но через полгода мне будет тридцать шесть лет. Я-то думала, что к тридцати шести стану бабушкой! Я не могу ждать еще шесть месяцев! Мои яичники…

– Ваши яичники в полном порядке, – заверила врач. – Ваш организм в превосходном состоянии. Если бы только вы убедили мужа изменить его образ жизни… И еще: пусть он не носит узких брюк и обтягивающего нижнего белья. Купите ему обычные хлопчатобумажные трусы.

Глэнис снова фыркнула при мысли о Треворе в семейных трусах. Ее муж гордился своим брюшным прессом. Ему хотелось восхищать других своим животом, а не прикрывать его мешковатыми дедовскими трусами.

– Видите ли, я знаю своего мужа, – обратилась она к врачу. – И мне доподлинно известно, что он на это не пойдет. Он не будет носить свободные брюки и семейные трусы. Понимаете, облегающие брюки и плавки позволяют ему чувствовать себя мужчиной. Без них он будет чувствовать себя… понимаете, он будет чувствовать себя педерастом.

Докторша наклонилась к ней через стол.

– Ну ладно, – сказала она. – Тогда вам следует задуматься о других возможностях.

– О каких еще возможностях?

Докторша вздохнула.

– Все очень просто, – сказала она и стала по очереди загибать длинные пальцы: – Первым делом стоит подумать об анализах на жизнеспособность спермы вашего мужа и изменении его образа жизни. После этого… что ж, есть возможность стать приемной матерью, есть донорство спермы, искусственное оплодотворение…

– Донорство спермы?

– Да.

– Просто какой-то мужчина дает свою сперму, так?

– Нет, он не отдает ее вам. Он сдает сперму в клинику по лечению бесплодия, а клиника подбирает нужную сперму для реципиента.

– Бог ты мой, и как оно дальше… вы знаете?

Докторша снова вздохнула. Глэнис понимала, что она лишь наивная провинциалка, почти никогда не думавшая о большом внешнем мире. Она не следила за новостями, не читала книг, она просто жила в своем волшебном маленьком пузыре, центром которого была сама. Она слышала о женщине из соседнего поселка, которая украла сперму своего ухажера – высосала его сперму из использованного презерватива кухонной спринцовкой и запустила в себя. Она
Страница 2 из 23

забеременела, но плод не прижился, как будто знал, что должен был появиться на свет в результате дурного поступка. Но мысль о том, что мужчины могут отдавать свою сперму незнакомым людям, была для Глэнис новостью.

– Сперма вводится вагинально, с помощью шприца. Естественно, в наиболее благоприятное для зачатия время.

– Ух ты! Сперма незнакомого мужчины и моя яйцеклетка. Звучит забавно, но как они решают, чью сперму мне нужно дать? Я имею в виду, как они делают выбор?

– Я бы не сказала, что они выбирают. Но вам сообщают несколько характерных подробностей о доноре. Его рост, цвет глаз и волос. Национальность и образование.

Образование. Глэнис это понравилось.

– Так что, он может оказаться профессором или каким-то ученым?

Докторша пожала плечами:

– Теоретически да. Хотя более вероятно, что это окажется студент или безработный актер.

Актеры. Студенты. Профессора. Только подумай! Глэнис искренне любила своего Тревора. Она почти боготворила его. Он был самым сексуальным парнем на свете. Он был красивым, хладнокровным, крепким и крутым, он имел все, чем, кажется, должен обладать настоящий мужчина. Каждый раз, когда он многозначительно смотрел на Глэнис, у нее пробегали мурашки по коже. Но ее Тревор не был умным, по крайней мере, в общепринятом смысле слова. Он много знал о вещах, которые ему нравились, вроде регби и крикета, футбола и рыбалки. Он даже знал несколько слов по-итальянски: «Ti amo, mi amore». От этих слов Глэнис хотелось запустить руку ему в штаны и ухватить за член. Но в некоторых отношениях… да, ей было больно признаться в этом, но в некоторых отношениях он действительно был довольно тупым.

С тех пор она не могла отделаться от мыслей о сперме другого мужчины. Она до самого вечера ходила кругами и представляла себя на белой кровати с поднятыми ногами в ременных привязях, принимающей плод чужих чресл во тьму своего ждущего лона. Она воображала, как энергичные малютки торопятся и расталкивают друг друга по пути к золотистому нимбу ее сияющей яйцеклетки. Потом она подумала о сперме Тревора, о пьяной семенной жидкости, где сперматозоиды были слишком заняты бравадой друг перед другом, чтобы найти путь во мгле. Она представила, как они торгуются друг с другом: «Хочешь немного? Ну, а ты?» Глупая сперма. Глупая, ленивая, брутальная сперма.

К тому времени, когда Глэнис вернулась из клиники домой, она была так сердита на Тревора и его сперму, что уже почти решилась пройти процедуру. Да, она отправится в клинику и попросит немного спермы от умного, приятного, трезвого мужчины. Но когда она вошла в дверь их уютной маленькой квартиры на окраине Тонипанди, то сразу же увидела Тревора. Он разделывал рыбу на кухонном столе и нацепил дурацкий фартук с фотографией голой женщины, тот самый, который год назад его брат подарил на Рождество, и лицо Тревора озарилось при виде жены. Он был таким великолепным, таким тупым и таким дьявольски безупречным, что она ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось лишь обнимать и целовать его, а не болтать о сперме, младенцах или хлопчатобумажных семейных трусах.

Лишь четыре дня спустя, когда она проснулась и ощутила влагу между ног, начало очередной менструации, ее снова охватил гнев. Какая польза от мужчины, который стреляет холостыми патронами? Какая польза от мужчины, который может разделать камбалу и зафутболить мяч в сетку, если он не перестает пить хотя бы на такой срок, чтобы его сперма могла протрезветь?

В то утро Глэнис Пайк решила, что она хочет ребенка больше, чем мужчину. В то утро она решила взять дело в свои руки.

Родни

Родни Пайк был влюблен в Глэнис с тех пор, как впервые увидел ее. Это произошло в их гостиной незадолго до его дня рождения. Собственно говоря, Глэнис находилась в их гостиной по другой причине. Она ждала Тревора, который причесывался наверху перед зеркалом в ванной. На диване часто сидела какая-нибудь девушка, ожидавшая, пока Тревор закончит возиться со своими волосами. Обычно это были блондинки с модными челками и дешевыми пластиковыми сережками. Но эта девушка казалась другой. У нее были блестящие черные волосы и длинная, изящная шея. Она носила простую одежду: белую блузку с поясом на талии, небесно-голубые хлопчатобумажные брюки и серебристые туфельки, словно танцовщица из балета. Она сидела очень прямо. Родни ожидал, что она откроет рот и заговорит, как Одри Хепберн, но этого не произошло. У нее был протяжный равнинный выговор, и, когда она улыбалась, ее лицо превращалось в карикатуру на себя. Но в тот первый судьбоносный момент Родни смотрел на Глэнис Ривз и думал, что она – экзотическое существо, явившееся из другого мира, чтобы похитить его душу. С тех пор это ощущение никогда не покидало его.

Тревор продемонстрировал большую сообразительность, через год сделав предложение Глэнис Ривз. Род одобрительно кивал, когда Тревор и Энтони сидели на том самом зеленом диване, и Тревор обратился к семье с короткой речью: «Я предложил Глэнис выйти за меня, и вы ни за что не поверите, но она согласилась!» Он был бы сумасшедшим, если бы не сделал этого. Было совершенно ясно, что она обожает его, а она была не только самой хорошенькой девушкой, которую приходилось видеть Роду, но еще и влюбчивой. Такие девушки не валяются под ногами. Роду ни разу не попадалось ни одной подобной. Он вообще редко набредал на девушек, поскольку был коротышкой для большинства из них. Валлийские девушки предпочитали крупных мужчин, а Род со своими пятью футами и шестью дюймами к тому же был сложен как лесной эльф. У него были такие же правильные черты лица, как у Тревора, только в уменьшенном масштабе. Он надеялся, что вырастет таким же большим, как брат, но этому не суждено было случиться. Он навсегда застрял в подростковом размере.

За прошедшие годы Глэнис оказала Родни большую услугу, невинно флиртуя с ним. Она говорила: «Наверное, я вышла не за того брата» – и всегда настаивала на том, чтобы сидеть рядом с ним в барах и ресторанах. В отличие от своего брата, Родни не был тупым. Он понимал, что она всего лишь добра к нему. И знал, что она понимает, какие чувства он испытывает к ней; понимает, что он думает о самом себе, и просто старается придать ему немного уверенности в себе, дать небольшой толчок. Это срабатывало. Когда Родни был с Глэнис, он ощущал себя мужчиной на пять футов и восемь дюймов.

Поэтому, когда она пришла к нему однажды утром в начале 1979 года, как всегда элегантная, в сшитой на заказ юбке и шифоновой блузке с оборками, накрыла его руку своей и сказала: «Род, мне нужна твоя помощь; я в отчаянии», – он сразу же понял, что, о чем бы она ни попросила, он обречен согласиться.

Сначала ее слова показались совершенно бессмысленными.

– Это Тревор… дело в его сперме. Она бесполезна. Поэтому у нас до сих пор нет ребенка, Родни.

Он подтолкнул выше сползающие очки и уставился на Глэнис через выпуклые стекла.

– Что ты имеешь в виду… Почему бесполезна? – Он обнаружил, что испытывает крайнее неудобство, когда находится в комнате наедине с Глэнис и она заводит речь о сперме. Раньше он никогда не слышал от нее подобных слов, поэтому вдруг оказался не состоянии уловить суть того, о чем она пыталась сказать.

– Она пустая, Род. Он стреляет вхолостую. Понимаешь, он
Страница 3 из 23

бесплоден.

– Боже милосердный! – Род поднес ладонь ко рту, наконец осознав, в чем дело. – Ты уверена? – добавил он, потому что не мог вообразить, как Тревор мог оказаться бесплодным. Стоило лишь посмотреть на него: он был настоящим воплощением мужественности.

– Да, совершенно уверена, потому что я посещала клинику в Ллантризанте, где меня выворачивали наизнанку и подвешивали к потолку, но так и не нашли ничего плохого. Прошло уже пять лет, Род, пять лет, и, знаешь, дело вовсе не в том, что мы не старались.

Род заморгал, попытавшись отогнать от себя образ Глэнис и Тревора, «старавшихся» это сделать.

– А врач из клиники сказала, что это, наверное, от злоупотребления алкоголем. И от курения. Но я не стала говорить Тревору, что он должен перестать пить и курить. А широкие брюки? Господи, ты можешь представить Тревора в мешковатых штанах?

Она грустно покачала головой, и Родни кивнул, соглашаясь с ней.

– Ты говорила ему?

– О боже, нет! Только представь себе, его удар хватит! Думаешь, он сможет после этого простить меня?

Родни медленно кивнул. Разумеется, она права. Тревор был не из тех людей, которые могут легкомысленно отнестись к намеку, что он не вполне мужчина в самом прямом смысле слова. Родни затаил дыхание. Назревало что-то крупное, и он чувствовал, что разговор может завершиться потрясением для него. Это ощущение витало в воздухе, и он различал его в напряженных контурах красивого лица Глэнис. Он отмахнулся от самого очевидного вывода, который был слишком головокружительным. Даже за тысячу, миллион, миллиард лет Глэнис не попросит его стать отцом ее ребенка. Это совершенно невозможно. Род неосознанно покачал головой, отвергая эту мысль. Нет, это означало бы либо предательство, либо участие в грязной механической возне с трубками, шприцами и бог знает чем, от чего его мутило. Он знал, что они с Глэнис были родственными душами. Оба были мягкими, можно сказать, порядочными людьми, не склонными к ругательствам и разговорам о подобной грязи. Поэтому он сел и стал ждать, что она скажет дальше.

– Я собираюсь в банк спермы, – наконец заявила она. – Это большой банк спермы в Лондоне. И я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Родни слышал о банках спермы и несколько лет назад, когда остался без работы и отчаянно нуждался в быстрых деньгах, даже подумывал о том, чтобы стать донором. Но потом он представил маленьких Родни, бегающих по свету и проклинающих его своими тщедушными телами, жидкими волосами и плохим зрением; в самом деле, какая женщина захочет получить его сперму, если ей скажут, что донором был близорукий садовод из Тонипанди пяти футов и шести дюймов роста?

– Хорошо, я понял, – сказал он и потер подбородок кончиками пальцев. – Значит, ты не собираешься брать Тревора?

Глэнис смерила его взглядом, не требовавшим объяснений.

– Нет, – заключил Род. – Разумеется, ты не собираешься этого делать.

Он снова посмотрел на Глэнис, и она ответила ему жестким взглядом. Нет, не жестким, а решительным. Она не сомневалась в том, что собиралась сделать.

– Значит, ты все обдумала, верно?

Она твердо кивнула.

– А если я не поеду с тобой?

– Тогда я отправлюсь одна. Но я не хочу оставаться в одиночестве. Что они подумают обо мне? Они решат, что к ним явилась какая-то спятившая женщина, не спросившая разрешения у мужа и требующая ребенка. Я хочу сказать, какая женщина пойдет на такое? Ты мне нужен, Род. Мне нужно, чтобы ты поехал в Лондон вместе со мной, чтобы ты сидел рядом и делал вид, будто мы женаты.

– Но если я сделаю это для тебя, Глэнис… и поверь, мне действительно хочется тебе помочь… это означает, что я солгу брату.

Она кивнула; в ее широко распахнутых глазах застыло отчаяние.

– Господи, Глэнис, я не знаю…

– Подумай о том, как счастлив будет твой брат, Род. Подумай о том, как он возьмет ребенка на руки. Когда он сможет называть себя отцом.

Он часто заморгал и сглотнул. Ее слова тронули его. Если увидеть дело в таком свете, в этом был смысл. Тревор никогда не упоминал об этом, но Родни знал, как его раздражает тот факт, что у него до сих пор нет ребенка. Тревору все доставалось легко, и он полагал, что с ребенком будет то же самое. Он говорил, что хочет иметь четверых или пятерых детей. Но вместе с тем он говорил и о радостях бездетной жизни, о клубах, праздниках и вечерах, проведенных в пабе. Впрочем, возможно, это были просто разговоры, подумал Родни, обычная мужская похвальба, чтобы избавиться от демонов сомнения.

– Ну, как? – Глэнис умоляюще взглянула на него. – Ты поедешь?

– Где это?

– Харли-стрит в Лондоне.

– Пожалуй, я никогда… – задумчиво начал он.

– Я не хочу делать это в наших краях. Пойдут слухи, и все такое. Кроме того, вдруг донором окажется кто-то из наших знакомых? Только представь себе! Представь, что я рожу ребенка, который окажется точной копией продавца из магазина электротоваров.

Они рассмеялись, даже слишком громко, чтобы снять нервное напряжение. Когда смех затих, Родни вздохнул:

– Мне нужно подумать.

– Да, подумай. Это большое дело, Род. Я и не стала бы просить тебя, если бы не доверяла. – Она накрыла ладонью его руку и наклонилась ближе: – Я бы не стала просить тебя, Род, если бы ты не был таким человеком, какой ты есть.

Род улыбнулся, охваченный внутренним ликованием, нараставшим, как снежный ком. Он понимал, что готов сделать все ради этой женщины, даже предать старшего брата.

1998

Лидия

Лидия Пайк обняла колени руками и закрыла глаза от жаркого солнца. Пес сидел рядом с ней, высокий и тяжело дышащий в своей густой меховой шубе. Трава была высокой, и воздух в этом маленьком прогибе заброшенной железной дороги был густым и насыщенным сладким ароматом лесного купыря. Лидия всегда брала с собой собаку; это было частью ее регулярных прогулок от квартиры до магазинов и обратно. Обычно она шла без остановок, поскольку в другие времена года это место было сырым и неприветливым, но теперь, в середине лета, самого жаркого в недавней истории, земля высохла до хрупкой корки, и бабочки летали среди полевых цветов, усеивавших откосы железнодорожной насыпи. По запястью Лидии поползла божья коровка, и она аккуратно стряхнула ее на землю. Тишина была абсолютной. Лидия легла на спину, опустив голову в мягкую траву и ощущая, как стебельки ерошат ее волосы, а вокруг жужжат и стрекочут летние создания. Лидия закрыла глаза, но яркое солнце пробивалось сквозь веки красновато-золотистой симфонией.

Прошло несколько минут. Лидия снова села, пошарила в рюкзаке и достала четвертушку водки. Она была наполовину пуста; Лидия употребила остальное по пути сюда, подлив в бутылку диетической кока-колы. Лидия поднесла бутылку ко рту и жадно выпила. Алкоголь придавал дополнительную пикантность ее положению – здесь, на давно заброшенных железнодорожных путях, уходя из дома, отстраняясь от жизни. Одиночество и отчаяние постепенно отступали, и Лидия ощущала, как душа наполняется новыми красками. Она положила руку на загривок большой немецкой овчарки; девушка и собака, бок о бок, как это было в течение последних десяти лет. Отец купил ей овчарку, чтобы пес охранял ее. Не потому, что он был отцом, который думает о безопасности своих детей, а потому, что он был человеком, который не снисходил до того, чтобы
Страница 4 из 23

заниматься этим самому. Арни находился в полном распоряжении Лидии, начиная с восьми лет. Она кормила и выгуливала его, ухаживала за ним и спала вместе с ним на своей узкой постели. Арни, ее лучший друг.

Люди считали ее странной. Они называли ее Лидия Пайки[1 - Пайки (pickey) – уничижительное прозвище, которым сначала награждали бедных ирландских переселенцев, а потом вообще бедняков, живущих в палатках и автоприцепах (здесь и далее прим. пер.).], – конечно, что с них взять. Еще ее называли «Готкой-с-Собакой». Вообще-то Лидия не имела готических увлечений, а просто любила черное. У нее не было пирсинга или татуировок, но прозвище все равно прилипло. Еще ее называли «Гранжером». Это казалось более соответствующим: она действительно любила «Нирвану», «Эллис ин Чейнс» и «Перл Джем»[2 - Группы, выступавшие в стилистике гранж-рока.]. Раньше, когда ей было четырнадцать-пятнадцать, ее называли «Харди», но эта кличка ей совсем не нравилась. Это как бы намекало на то, что она любит «Моторхэд» и «Уайтснейк»[3 - Группы, выступавшие в стилистике хард-н-хэви-рока.] и околачивается вместе с вонючими подростками, которые никогда не моют волосы. Но на самом деле никто, никто не знал, кем была Лидия. Она и сама едва понимала, кто она такая. Ей было восемнадцать. Она жила в квартире на третьем этаже дома в маленьком поселке недалеко от Тонипанди со своим отцом, которому было сорок девять лет. Ее мать умерла, когда ей исполнилось три года. Недавно Лидия сдала выпускной экзамен и ожидала получить как минимум три высшие оценки (еще одна причина ненавидеть ее: она была слишком умной). Она имела большого пса по кличке Арни. Она хотела стать ученым. И слишком много пила.

Час спустя Лидия вернулась к небольшому блочному дому, где жила вместе с отцом. Перед домом находилась детская площадка. Сейчас, в зените лета, в середине школьных каникул, здесь было полно подростков: девочки в коротких топах и мешковатых джинсах качались на качелях, парни расхаживали в футболках и походных шортах. Некоторые из них курили. Один держал на плече магнитолу. Мелодия «Это мой мальчик» в исполнении дуэта «Бренди и Моника» была хитом этого лета, но только не для Лидии. Она знала большинство этих ребят с младенческого возраста и даже катала одного или двух из них в детской коляске, пока их матери сидели и сплетничали. Но никто из них не был ее другом.

Лидия собралась с силами, но подростки были слишком увлечены собой и не обращали внимания на все, что происходило за пределами их тесного круга. Лидия подтянула поводок, и они вместе с псом быстро и тихо прошли мимо детской площадки по направлению к дому. Как всегда, Лидия шла с опущенными глазами, глядя на залитую гудроном дорожку с пятном розовой краски, где сохранился отпечаток чьей-то руки с загнутым пальцем. Как всегда, в ноздри ударил густой и ядовитый запах краски.

Лидия свернула за угол и вошла в бетонный колодец внешнего лестничного пролета. Двое подростков ненадолго повернулись к Лидии, когда она проходила мимо, и освободили место для нее и собаки, слишком занятые содержанием маленьких пластиковых пакетов, зажатых в кулаках, чтобы обращать особенное внимание на девушку в черном, поднимавшуюся на третий этаж.

Она повернула ключ в замке своей квартиры под номером «31», открыла ее и затаила дыхание. Отец был подключен к кислородному баллону. Он страдал хроническим обструктивным легочным заболеванием, что было не удивительно, принимая по внимание, что он с пятнадцати лет курил по две пачки сигарет в день. Кислородный баллон был новшеством, и отец подключался к нему по пятнадцать часов в день. Лидии было страшно видеть его в таком состоянии. Он выглядел странно, ненормально изувеченным, словно персонаж из фильма Дэвида Линча.

Он посмотрел на нее, когда она вошла в комнату, и слабо улыбнулся.

– Привет, милая. – Он приподнял кислородную маску.

– Привет.

– Хорошо погуляла?

– Да, но жарковато.

– Да, – отозвался он и повернулся к окну. – Да.

Он не выходил из дома уже тринадцать дней и большую часть времени проводил на этом диване. Если бы он захотел, то мог бы выйти на балкон и посидеть на солнце, но он запер дверь на балкон пятнадцать лет назад, – запер и больше не открывал. Лидия налила ему чашку чая и принесла к дивану. Отец протянул большие, сильно исхудавшие руки, холодные, как у рептилии. Лидия спросила, не нужно ли ему что-нибудь еще, и, когда он покачал головой, налила себе чаю, прошла вместе с собакой в свою маленькую спальню, опустилась на узкую кровать и постаралась не чувствовать себя виноватой из-за того, что она уходит и оставляет отца одного. Насколько Лидия понимала, ему осталось недолго. Она минуту-другую сражалась с чувством вины, но потом вспомнила, каким он был до того, как в его легких появились кавернозные полости, а тело начало разрушаться. Он был неплохим человеком, но плохим отцом. Однако теперь он был добрым к ней, тем более что она была всем, что у него осталось.

Лидия обвела взглядом свою комнату, глядя на облупившиеся сероватые стены с фиолетово-розовыми проблесками внизу. Отец выкрасил ее комнату всего лишь через несколько дней после смерти матери. Лидия в отчаянии смотрела, как серо-коричневая краска ложится на ярко-розовую. Он как будто закрашивал ее счастье. Теперь цвет комнаты устраивал Лидию. Ей было трудно представить то время, когда она была маленькой девочкой, которая хотела жить в розовой спальне.

Лидии было почти четыре, когда умерла ее мать. Она мало что могла вспомнить о ней. Темные волосы. Маленькие серебряные лебеди, которых мать вырезала для дочери из подкладки сигаретных пачек. Юбка с голубыми розами. Длинные ногти на спине Лидии, скребущие, скребущие и соскребающие зудящее ощущение. «Сильнее? Легче? Здесь? Там? Ох, давай я соскребу с тебя эту чесотку». Ее звали Глэнис. Лидия помнила музыку, голос Терри Вогана в радиоприемнике, кухонную раковину, полную немытой посуды, сигарету, оставленную догорать в пепельнице, запах чипсов во фритюрнице, планки детского манежа, большую картонную коробку, в которой можно было спрятаться, на кофейном столике газету с телепрограммой, где развлекательные шоу были обведены синей авторучкой, и маленькую желтую птицу в клетке, которая делала пируэты каждый раз, когда мать Лидии смотрела на нее. Желтая птичка, газеты, Терри Воган, чипсы, нежное почесывание, изящные серебристые лебеди, розовая спальня. Теперь осталась только пепельница.

Лидия услышала, как за дверью кашляет отец, и напряглась. Каждый его кашель звучал как последний. При мысли об этом она разрывалась между радостью и паникой. Если он умрет, Лидия останется совершенно одна. Сама по себе. Ей нравилось одиночество, но она не хотела оставаться совершенно одинокой. Она посмотрела на своего пса, на его большую и мощную голову и мягкие уши. Она не совсем одинока. У нее есть собака. Лидия закрыла глаза от режущих звуков отцовского кашля, от мыслей о своем будущем и позволила себе соскользнуть в глубокой сон, навеянный водкой.

2009

Лидия

Бендикс положил ногу Лидии себе на плечо и провел пальцами вверх-вниз по ее икрам. Тонкая ниточка пота стекла по ее виску и проползла в ухо. Лидия сунула палец в ухо и убрала зуд.

– Как ощущения? – спросил Бендикс.

Лидия стиснула
Страница 5 из 23

зубы и улыбнулась.

– Отлично, – ответила она. – Просто замечательно.

– Не слишком сильно? – поинтересовался Бендикс, и его странно-красивое лицо участливо смягчилось.

– Нет, – сказала она. – Нормально.

Он улыбнулся и еще выше приподнял ее ногу. Лидия почувствовала, как тонкое кружево подколенных мышц растягивается, протестуя против этого движения, и слегка поморщилась. Бендикс упирался коленом возле ее паха, и его густые черные волосы едва не задевали ее губы. Он аккуратно опустил ее ногу на пол.

– Ну вот, мы закончили, – сказал он.

Лидия улыбнулась и вздохнула. Бендикс стоял над ней, подбоченясь и ласково улыбаясь.

– Сегодня вы хорошо поработали, – сказал он, помогая ей встать. – Действительно хорошо. Если хотите, повторим в парке в четверг. Хотите?

– В парке? – повторила Лидия. – Да, почему бы и нет?

– Отлично. – Он снова улыбнулся, и Лидия улыбнулась в ответ. Она попыталась придумать какую-нибудь остроумную или небрежную реплику, но, не обнаружив ничего подходящего в гулкой пустоте своей головы, просто сказала:

– Увидимся в четверг.

Когда она вышла, то увидела следующую клиентку Бендикса, слонявшуюся перед дверью. Это была еврейка – та самая, в чрезмерно растянутых брюках от Juicy Couture и с фальшивым загаром. Лидия знала, что она еврейка, потому что ее звали Дебби Леви. Сзади она была похожа на дешевую кушетку, и Лидия презирала ее, но не из-за сходства с дешевой кушеткой, а из-за ее дешевого кокетства перед Бендиксом.

– Доброе утро, красавчик, – проворковала Дебби за ее спиной. – Ты готов ко мне?

Лидия услышала немного нервозный смех Бендикса, а потом через вращающуюся дверь вышла в раздевалку. Ее тренировка на сегодняшний день подошла к концу.

Лидия Пайк жила недалеко от эксклюзивного фитнес-клуба, где каждые два дня проходила тренировочные процедуры с красавцем из Латвии по имени Бендикс Витолс. Клуб был настолько эксклюзивным, что было почти невозможно догадаться о его расположении в тихом закутке бывших конюшен в Сент-Джонс-Вуд, который теперь являл миру облик очаровательного частного дома. Лидия знала это место лишь потому, что там работал Бендикс. Она прочитала о нем в глянцевом журнале, который положили в ее почтовый ящик три месяца назад. «Хотите этой весной прийти в хорошую форму? – говорилось в начале статьи. – Мы поговорили с тремя экспертами по фитнесу». Там была фотография Бендикса с темными волосами, зачесанными на прямой пробор, в черной облегающей футболке, который улыбался кому-то сбоку, как будто отвлекшись на развязное замечание. В то время Лидии очень хотелось подтянуть свою форму – не только для весны, но и для лета, осени и зимы, – и когда она увидела лицо Бендикса, то поняла, что нашла подходящего человека. Дело не в его красоте, а в некой мягкости его черт, в ощущении добродушного юмора, окружавшего его. Лидия поняла, что он успокоит ее. Так и случилось.

Глядя на нее, никто бы не заподозрил, что Лидия слишком нуждается в фитнес-тренировках. Она была подтянутой и сухощавой, без грамма лишнего жира, не считая небольшой мягкотелости в районе брюшного пресса. Но Лидия знала правду о своем теле. Она знала, что это лишь оболочка, где тикает часовая бомба неухоженных внутренних органов и запущенных артерий.

Лидия оставила спортивную сумку в прихожей, чтобы поприветствовать свою домработницу Джульетту, которая поднималась по лестнице со стопкой свежевыстиранной одежды. Лидия остановилась, когда увидела курьера из «Окадо»[4 - «Окадо» – британский сетевой супермаркет.], подходившего к парадной двери.

– Хочешь, я позабочусь о нем? – спросила Джульетта.

– Нет, все в порядке. Я сама получу.

Джулия улыбнулась и продолжила подъем. Курьер из «Окадо» распаковал на кухонном столе покупки Лидии, пока она ощупывала содержимое кошелька в поиске двух фунтовых монет, с помощью которых она могла выразить свою признательность за то, что курьер избавил ее от неудобства самостоятельного похода за покупками. После его ухода Лидия стала раскладывать свои приобретения по кухонным шкафчикам. У нее было лишь смутное представление о содержимом каждого из них; она сама назначила каждому шкафчику отдельную функцию, но некоторые оставались довольно загадочными. К примеру, куда она поставила рисовый уксус?

Немного позже Джульетта присоединилась к ней, неопределенно расхаживавшей по кухне с пакетом рисовой лапши в руке.

– Вот сюда. – Джульетта взяла пакет и ловко поставила его в шкаф с откидной дверцей рядом с холодильником. – Давай я закончу.

Лидия подчинилась и достала из холодильника бутылку «Спрайта» без сахара.

– Я буду у себя в кабинете, – произнесла она новым и незнакомым тоном, придуманным для обращения к женщине, которая заботилась о ее домашних делах. Он означал: «Я не твоя подруга, но это не значит, что я бессердечная состоятельная хозяйка, которая видит в тебе лишь служанку. Я знаю, что ты нормальный человек, и понимаю, что за пределами моего дома ты живешь реальной и осмысленной жизнью, но тем не менее я не хочу обсуждать твоих детей или узнавать, что ты привезла с окаймленных пальмами берегов Филиппин в наш старый и грязный город. Я тоже проделала долгий путь, чтобы оказаться на своем теперешнем месте, и я хочу, чтобы наши отношения оставались чисто профессиональными. Это тебе подходит? Спасибо».

Лидия завела домохозяйку лишь несколько месяцев назад. Эта идея принадлежала не ей, а ее подруге Дикси. Лидия довольствовалась услугами уборщицы один раз в неделю, но Дикси только посмотрела на ее новые чертоги в Сент-Джеймс-Вуде и сказала: «Домохозяйка. Иначе вообще никак».

Кабинет Лидии располагался на верхнем этаже. Он был выкрашен в белый цвет, со скошенным потолком и мансардным окном, за которым, если встать на цыпочки, Лидия могла видеть кладбище и неземные белые выпуклости «Лордс Павильон»[5 - Lord’s Pavilion – главный крикетный павильон Англии, историческая достопримечательность в центральной части Лондона.]. Оно также выходило на детскую площадку, и иногда, если ветер дул в ее сторону, Лидия слышала крики маленьких детей, играющих внизу, и на мгновение переносилась в другое время и место, далеко, очень далеко отсюда.

Она открыла бутылку «Спрайта» и быстро выпила прямо из горлышка, испытывая жажду после тренировки. Небо в окне выглядело плотно окрашенным и странно пестрым, словно вставленный в рамку лист венецианской мраморной бумаги. На столе лежала почта, собранная Джульеттой в аккуратную стопку. Еще в кабинете находились зеленое растение неопределенного вида и две абстрактные картины в рамах, прислоненные к стенам в ожидании крепежа. Сразу же после переезда в этот дом Лидия посетила «недорогую» художественную ярмарку и потратила 5000 фунтов на произведения искусства. В сущности, опыт переезда в первый собственный дом повлек за собой угрожающие расходы. Столовая лампа ценой 280 фунтов в контексте предыдущей жизни Лидии казалось неприличной роскошью, а в контексте расходов на покупку дома, достигавших 4000000 фунтов, казалась дешевкой: так мало? Дайте две! Затраты в 5000 фунтов на художественной ярмарке немного напомнили посещение бакалейного магазина, где кладут продукты в метафорическую тележку, почти не глядя на ценники.

Практически за две
Страница 6 из 23

недели Лидия совершила огромный скачок вверх по лестнице благополучия, от аренды квартиры на двоих, которую она делила с Дикси, до одноквартирного дома в Сент-Джонс-Вуде. Аренда квартиры в Кэмдене могла продолжаться до бесконечности; ни одна из подруг не видела никакого смысла в ипотечном кредите, лишнем пространстве и неиспользуемых комнатах. Но потом Дикси встретила Клемма. Она быстро забеременела, и никто из них не находил интереса в разделении радостей материнства с соседкой по квартире. А Лидия на самом деле имела сумасшедшее количество денег, лежавших на ее банковском счете. Большинство предпринимателей-миллионеров не делят съемные квартиры в довольно запущенных закоулках Кэмдена. Она приближалась к тридцатилетию, и это был знак. Время пришло. Она бы без труда осталась в Кэмдене, испытывая странный уют от близости лавочек с восточными кебабами, подпольных наркоторговцев и мест, где можно было напиваться в три часа ночи. Но Сент-Джонс-Вуд выглядел более разумным капиталовложением, надежным местом для сохранения денег, которое никогда не было модным, а значит, не могло и выйти из моды, всего лишь просторное, чистое и комфортабельное место для жизни богатых людей.

Богатство Лидии не было ее виной или особенной заслугой. Она не собиралась становиться богатой. Это произошло по чистой случайности.

На кухне пахло, как в шанхайском переулке: Джульетта готовила рисовую лапшу с морепродуктами и курицу, жаренную на раскаленном масле с орехами кешью. Не для себя – для Лидии. И Клемма. И Дикси. И Виолы… Правда, Виола не будет есть лапшу и курицу, ведь ей всего лишь пять дней от роду. Лидия предложила посетить их и ребенка в их собственном доме, но Дикси сказала: «Я столько времени сижу у себя дома, что последние пять дней показались мне целой жизнью. Кроме того, меня уже тошнит от мороженой лазаньи. Пожалуйста, не могли бы мы прийти к тебе?»

Лидия не смогла достичь кулинарного мастерства. Она пыталась. Она могла приготовить вполне достойный завтрак, особенно омлет, но после одиннадцати утра она оказывалась в затруднительном положении. Ей даже не пришлось просить Джульетту иногда готовить для нее; та только посмотрела на Лидию и спросила: «Я буду еще и готовить, хорошо?»

– Пахнет замечательно, – призналась Лидия.

– Отлично. – Джульетта улыбнулась. – Вкусно. Попробуйте. – Она протянула вилку Лидии.

Та подцепила несколько скользких полосок лапши и отправила их в рот.

– М-м-м, – промычала Лидия. – М-м-м, м-м-м! Потрясающе!

– Пожалуйста, не сердитесь, что спрашиваю, – Джульетта вытерла руки о фартук, – но вы купили подарок для малютки?

Лидия выпятила губы и нахмурилась:

– По правде говоря, нет.

– Вы должны купить подарок, – настоятельно сказала Джульетта.

Лиза покачала головой.

– Я… э-ээ… Боже мой! – Она провела рукой по волосам. – Я как-то не подумала.

– Все в порядке, – с улыбкой заверила Джульетта. – Детский «Гэп» как раз там. – Она указала куда-то назад. – Одна минута ходьбы. Розовое.

– Розовое? – повторила Лидия.

– Да, розовое. Или даже белое. Но не голубое.

Джульетта повернулась спиной к своей работодательнице и включила воду, чтобы помыть руки. Несколько секунд Лидия переминалась с ноги на ногу в ожидании дальнейших инструкций, но их не последовало, поэтому она закинула сумку на плечо, вышла из дома и направилась в сторону Хай-стрит.

К счастью, думала Лидия, у нее есть кое-какая основная статистика. Младенец был женского пола, поэтому, как заметила Джульетта, голубого цвета следовало избегать; кроме того, младенцу исполнилось пять дней, чему должен соответствовать размер «нв», то есть «новорожденный». По крайней мере, теперь Лидия знала, что ей нужно искать. Была середина января, так что на повестке дня стояла теплая одежда. Наконец, после долгих и довольно бессистемных поисков, Лидия подошла к кассе с маленьким розовым кардиганом и розовыми флисовыми штанишками, украшенными орнаментом из крошечных плюшевых мишек.

– Это подарок? – поинтересовался продавец-консультант.

– Ну да, – ответила Лидия, подавив искушение сказать: «Нет, это для меня. Не трудитесь заворачивать их, я сразу же надену». Потом ей пришло в голову, что продавец мог подумать, что одежда предназначена для ее собственного ребенка. Эта мысль на мгновение ошеломила Лидию. Неужели она в самом деле похожа на женщину, которая совсем недавно произвела на свет ребенка? Неужели она действительно похожа на молодую мать? Это казалось неправдоподобным. Она была настолько далека от реальности материнства – эта концепция, чуждая и недосягаемая, лишь маячила на горизонте, – что мысль о том, будто при взгляде на нее кто-то мог вообразить ее матерью, оставляла Лидию одновременно встревоженной и странно польщенной.

Она положила подарок в голубой контейнер для курьерской доставки и отправилась домой, по пути заглянув в фешенебельный винный магазин на углу, где потратила 28 фунтов на бутылку «Гевюрцтраминера»[6 - Марочное сухое вино из Германии.] по рекомендации продавца. В Кэмдене за такие деньги Лидия могла купить как минимум три бутылки вина. Когда она набирала свой пин-код на клавиатуре кассовой машинки, ей показалось, будто деньги утратили свое значение и потеряли форму. Вот что значит быть богатым, подумала она.

Час спустя Лидия порывисто расхаживала по кухне, каждые несколько секунд выглядывая в коридор, бросая взгляды на молочно-белое стекло парадной двери, пока наконец не заметила их смутные очертания. Лидия глубоко вздохнула. Ей были непривычны не только домашние приемы; она не привыкла принимать гостей с новорожденными младенцами. Открыв дверь, Лидия улыбнулась своим друзьям.

– Привет! – воскликнула она. – Заходите!

Она знала, что где-то среди ее друзей затесался младенец, но, поскольку ни один из них не держал ребенка в руках и на виду, Лидия проводила их в прихожую, получив по пути обычные цитрусовые поцелуи от Дикси и фамильярный хлопок по спине от Клемма, друзья сняли верхнюю одежду и последовали за ней на кухню. Лишь когда они стали рассаживаться за обеденным столом, Лидия заметила, что они принесли с собой пластиковое автомобильное креслице со спящим младенцем. Она ощутила мгновенную неловкость. Это выглядело так, как будто Дикси явилась к ней со свежим шрамом на лице или с дурно пахнущим женихом: с чем-то новым и постоянным, требовавшим от Лидии какой-то позитивной реакции и поддержки. Она смягчила выражение лица и осмотрела содержимое автомобильного креслица.

– Значит, это маленькая Вайолет? – Она улыбнулась.

– Виола, – поправила Дикси.

– Прошу прощения, я так и подумала. Виола. Ну, привет, малышка. Какая же ты крошечная!

Дикси фыркнула:

– Ты не стала бы так говорить, если бы тебе пришлось вытолкать ее из своего тела без посторонней помощи, – сказала она. – Без всяких лекарств и обезболивающих.

– Ну, не знаю… – Лидия наморщила нос и замолчала. Именно этого она и опасалась. Разговоров о схватках и лекарствах, а потом, конечно же, о работе кишечника и кислой молочной отрыжке.

Наверное, малышка видела очень яркий и увлекательный сон: ее глаза были зажмурены, лицо иногда подергивалось, пальчики были согнуты на груди, как птичьи лапки. Лидия вспомнила, что должна
Страница 7 из 23

сказать что-нибудь лестное.

– Ну что же, – произнесла она. – Девочка спит, и это хорошо.

Клемм улыбнулся и нежно посмотрел на ребенка.

– Это все, что она делает, – сказал он. – Спит и видит сны, кормится, испражняется, снова спит. Она просто ангел.

В течение какого-то времени трое взрослых сидели и ласково улыбались, глядя на спящую Виолу, пока наконец не пришли в себя, и Лидия обратила внимание на закуски и напитки.

Передавая стакан газировки, она с удивлением отметила, что Дикси по-прежнему выглядит беременной. Она носила блузку и узкие джинсы, и, насколько могла судить Лидия, ее внешность никак не изменилась со времени их последней встречи две недели назад, незадолго до рождения ребенка. Лидия задумалась об этом и на мгновение забеспокоилась, что с ее подругой что-то не в порядке, может быть, опухоль, но предпочла не спрашивать об этом.

Лидия передала Клемму банку пива «Гролш» и бокал, налила себе и уселась рядом с друзьями.

– Значит, ты первый раз вышла из дома после родов? – начала Лидия.

Оба кивнули.

– То есть мы с ней выходили в магазин на углу, но официально это ее первая поездка на автомобиле и первый званый обед.

– Должна сказать, вы оба выглядите замечательно, – сказала Лидия. – Да, вид у вас немного усталый, но в целом превосходный.

Она сама не знала, чего должна была ожидать: изможденные лица, заляпанная одежда, пустые глаза, лишенные всякого выражения? Нет, друзья казались веселыми, оживленными и вполне нормальными.

– Измученный, – согласилась Дикси. Она расшнуровала поношенные парусиновые туфли на резиновой подошве и стряхнула их под столом; небрежный и довольно неаккуратный жест, выдававший прежнюю подругу по съемной квартире.

– А у меня все просто великолепно, – заявил Клемм, – потому что мне вообще не нужно просыпаться!

Дикси смерила его испепеляющим взглядом.

– Твое время еще наступит, – заверила она. – Когда закончится грудное вскармливание, ты близко познакомишься со стерилизатором для бутылочек и с «Cow&Gate»[7 - Популярный сорт детского молочного питания.]. Можешь не сомневаться!

Клемм слабо улыбнулся и погладил свой бокал. Лидия встала и включила газ под двумя воками[8 - Вок – сковорода с выпуклым дном для быстрого обжаривания; принадлежность восточноазиатской кухни.], стоявшими на плите.

– Ну что же, – сказала она, улыбаясь друзьям. – Разве мы не прошли долгий путь? Кажется, еще вчера мы ютились в тесной квартирке, а теперь вы стали родителями, а я живу в этом здоровенном доме. Ну как, теперь мы взрослые?

Клемм и Дикси рассмеялись.

– Даже не думай об этом, – сказала Дикси. – У меня не идет из головы, что кто-нибудь поймет, какие мы неопытные, нагрянет к нам и заберет ребенка. Уверена, что акушерка считает нас парочкой неудачников.

Клемм и Дикси снова рассмеялись, и Лидия присмотрелась к ним. Ее друзья. Клемм был привлекательным мужчиной со слишком буйными густыми темными кудрями, поцарапанными после бритья щеками и слегка выпирающим животиком. Дикси была миниатюрной и стильной, с крашенными пергидролем светлыми волосами, у корней которых пробивалась заметная рыжина из-за запрета на осветление волос в конце беременности. Дикси и Клемм выглядели как парочка студентов-переростков. Впрочем, они такими и были. Лидия познакомилась с Дикси (на самом деле ее звали Сюзанной Диксон, но прозвище прилипло к ней с подросткового возраста) в университете в Аберистуите[9 - Город в Уэльсе, как и Тонипанди.]. Дикси изучала кинорежиссуру, а Лидия – химию. Никто из них толком не мог вспомнить, как именно они познакомились, так как они были разными во всех отношениях. Но они прекрасно ладили друг с другом в течение десяти лет, сначала в съемной комнате над магазином в Аберистуите, а потом, когда карьерные пути привели их в Лондон, в двухкомнатной квартире в Кэмдене. Они называли себя «старой супружеской парой», и в этом сценарии миловидная и домашняя Дикси, у которой иногда возникало желание приготовить домашние кексы, несомненно, была женщиной, в то время как сухопарая и крепкая Лидия, не имевшая представления о разнице между сахарной пудрой и обсыпкой для торта, определенно была мужчиной.

Клемм вошел в их жизнь около года назад и сразу же понравился Лидии. Ей нравилось, что он был старомодным и порядочным, а его взгляды на жизнь отличались от взглядов кинорежиссеров и клубных менеджеров в кэмденских подвалах. Он брал Дикси на прогулки в Хит и заставлял ее есть мясо (она была довольно непоследовательной вегетарианкой). А потом – слишком быстро, с точки зрения Лидии, – Дикси забеременела от него. Они казались слишком молодыми, чтобы заводить ребенка. Год знакомства – слишком маленький срок, чтобы становиться родителями. Но с того момента, когда они узнали об этом, у них не было никаких сомнений. «Почему бы и нет? – спросила Дикси. – Это будет приключение».

Лидия подозревала, что приключения не обязательно подразумевают нечто хорошее.

Ребенок начал ерзать в кресле, и Лидия насторожилась. Не то чтобы она не любила детей, она просто не знала, как обращаться с ними. Она не брала младенца на руки с тех пор, как вышла из подросткового возраста, и даже сейчас она была не уверена, происходило ли это на самом деле или было разновидностью ложного воспоминания. Она с удвоенным рвением занялась обязанностями хозяйки из опасения, что Клемм или Дикси могут попытаться всучить ей ребенка, и не сводила глаз с лица малышки, когда ее отстегивали и вынимали из кресла. Тем не менее внезапно крошечное личико оказалось в нескольких дюймах от ее лица, взирая на нее с некоторой тревогой. Лидия ответила не менее встревоженным взглядом, и тогда малышка вполне предсказуемо расплакалась.

– Травма на всю жизнь, – ровным тоном сказала Лидия. Разумеется, ребенок заплакал. Она ожидала, что это случится. Лидия не умела вести себя с детьми и не могла принять позу или выражение лица, которое бы понравилось ребенку.

Малышка провела остаток трапезы, присосавшись к одной из набухших грудей Дикси, а затем некоторое время пролежала на плече у матери, патетически вглядываясь в стену. Лидия почувствовала жалость к малышке. Она была такой беспомощной и плохо приспособленной к жизни. С каждым днем ее глаза будут видеть несколько большую часть этого незнакомого мира, с каждым днем ее мозг будет обрабатывать больше информации о реальности, ее крошечные конечности будут удлиняться и увеличиваться в объеме, она научится пониманию и сопереживанию и будет расти, расти и расти… пока однажды она не проснется и не станет еще одним обычным человеком. Жаль, что такое масштабное и продолжительное путешествие приносит столь жалкую награду.

Когда друзья ушли, забрав с собой маленькую Виолу и ее крошечную розовую одежду, Лидия ощутила странную печаль. Она загрузила блестящую посудомоечную машину Miele большими тарелками от Royal Doulton и соскребла липкую лапшу в хитроумно замаскированные мусорные контейнеры немецкой конструкции. Пустая бутылка из-под вина (оно не стоило заплаченных денег) и пивные жестянки отправились в контейнер для перерабатываемых отходов. Лидия протерла все рабочие поверхности сложенной кухонной тряпицей, потом вымыла, обсушила и убрала сковородки. С каждым движением Лидия ощущала
Страница 8 из 23

плескавшуюся в желудке кисло-сладкую подливку и думала, что этот ужин был не в ее вкусе. Она испытывала нечто вроде меланхолической тоски.

Каким-то образом все это имело отношение к ребенку. Она тоже была младенцем – крошечным чудом, которое нужно защищать и лелеять, присыпать тальком и наряжать в кукольную одежду. Хотя сейчас это трудно представить, Лидия была пухлым ребенком с темными локонами и щечками цвета вишни с молоком. У нее остались детские фотографии, где она была одета в комбинезоны с эластичными штанинами, плотно обтягивавшими короткие ножки, и улыбалась в камеру, как будто в самом деле была самой очаровательной малышкой на свете. Были и другие фотографии, где ее качали на коленях, словно дневной улов, или держали на руках, словно футбольный кубок. Она всегда находилась в центре вселенной, всегда была причиной, по которой был сделан снимок. Само собой, она ничего не помнила из раннего детства, но знала, что была желанным ребенком, и мать всегда обходилась с ней ласково, даже если отцу было все равно.

Она тосковала не столько по тому ребенку, которым была когда-то, сколько о жизни, которая была ей обещана в эти розовые и безмятежные дни. Это было обещание нежных голосов, теплых объятий и надежного места. Почти все дети получают такие обещания наряду с ложными представлениями о мире, но лишь немногие расстаются с ними так внезапно и болезненно, как это произошло с Лидией. Она осознала: дело не в том, что она не любит детей или не считает их интересными, и даже не в ее негодовании из-за того, что ребенок отобрал у нее друзей и перенес их в незнакомое и недосягаемое царство. Дело было в том, что когда она смотрела на новорожденного младенца, то вместо радости испытывала только страх.

В четверг Лидия встретилась с Бендиксом в Риджентс-Парке. В белой футболке и красной толстовке с капюшоном он выглядел ослепительно. Лидия в черных тренировочных брюках и серой толстовке с капюшоном выглядела менее лучезарно. При виде личного тренера она ощутила знакомый прилив воодушевления. Она не знала, почему Бендикс вызывал у нее такое чувство. Обычно Лидию не привлекали невероятно смазливые мужчины, которые выглядели так, словно должны были носить форму моряков в претенциозной рекламе лосьона после бритья. По правде говоря, в последнее время Лидия никем особенно не интересовалась. Она была ученым. Она была деловой женщиной. Она была богата. Она была одинока. Уже довольно давно Лидия не думала об отношениях женщин и мужчин, о сексе и обо всем, что стояло в промежутке.

– Доброе утро! – Бендикс просто сиял.

– Доброе, – согласилась Лидия и потерла руки на легком январском морозе.

– Как вы себя чувствуете?

– Неплохо, даже отлично. А вы?

– Фантастически! – объявил он.

Лидия согласно кивнула.

– Ладно, – сказал он. – Сегодня прохладное утро, так что давайте хорошенько разогреемся. Для начала попрыгаем. – Бендикс улыбнулся, и Лидия проглотила стон. Прыжки в зале – это одно дело, а здесь, на виду у всех, – совсем другое. У Бендикса имелась специальная прыжковая техника: ноги согнуты в коленях, и ты прыгаешь вокруг, словно огромная лягушка.

– Хорошо, – сказала Лидия. – Но только если вы будете прыгать вместе со мной.

Бендикс улыбнулся.

– Конечно, – заверил он.

Когда они оба уселись на корточки и начали прыгать, Лидия подавила желание заквакать. Очень скоро ее кровь побежала по жилам быстрее, щеки раскраснелись, и Лидия невольно рассмеялась. Квак! Квак!

Последний секс у нее был восемь лет назад, со студентом по имени Уильям. Это Уильям предложил объединить ее принципиально новое химическое соединение с деловой смекалкой и создать продукт, который будет привлекательным для миллионов людей. Кроме того, он разбил ей сердце в первый и единственный раз.

– Значит, вы ученый? – поинтересовался Бендикс, пока они неспешно прыгали к тренировочному кругу на Примроуз-Хилл.

– Вроде того, – отозвалась Лидия. – Раньше я занималась наукой, а теперь стала больше похожа на бизнес-консультанта.

– Ого! А как ученый становится бизнес-консультантом?

Лидия улыбнулась.

– Это долгая и очень скучная история, – ответила она.

– Я не возражаю против скуки, – сказал Бендикс и поджал губы, отвернувшись к дорожке. – В конце концов, я – личный тренер по фитнесу.

У него было необыкновенное тело: гибкое и тренированное, оно тем не менее казалось мягким. Лидии не нравились очень жесткие тела у некоторых мужчин и ощущение мышц, напоминавших бугры плоти. А у него, по ее мнению, было безупречное мужское тело. Она пришла к выводу, что в этом кроется причина ее странного очарования Бендиксом: в его неправдоподобном совершенстве.

– Так расскажите мне, – попросил Бендикс.

Лидия перевела дыхание.

– Честно, это очень утомительная история. В университете я изобрела химическое соединение, идея которого преследовала меня все время, соединение, которое убирало запах краски.

– Краски?

– Да, той самой, которой красят стены. Это было на последнем курсе. Но, по сути дела, я безостановочно работала над ним после школы, тратила все свободное время, не знаю почему… просто я ненавижу запах краски. А когда я занималась отделкой квартиры, то обратила внимание на этот пробел на рынке органических красок. Поэтому я взяла предпринимательский кредит и запустила в продажу небольшой ассортимент органических красок без запаха. Сначала всего пять оттенков, а когда они стали хорошо продаваться, я добавила еще пять. Через пять лет у меня был ассортимент из сорока красок, которые продавались в двух торговых сетях. А полтора года назад «Дюлакс»[10 - «Дюлакс» (Dulux) – крупная международная компания по производству лакокрасочных материалов.] выкупил мой бренд и заплатил целую кучу денег. И я до сих пор получаю комиссию за оригинальное изобретение, поскольку запатентовала его и продала другим производителям краски. Так что у меня есть деньги от «Дюлакса» плюс регулярный доход от комиссионных отчислений…

– Значит, вы просто сидите, а деньги текут к вам сами, так?

Лидия снова рассмеялась.

– Нет, не совсем, – ответила она. – Я много работаю с малым бизнесом и с нефтехимической индустрией… публикую статьи в двух отраслевых журналах. Все это вовсе не гламурно, однако… не знаю, но по какой-то причине с тех пор, как я продала свой бизнес, я так и не вернулась к науке. Как будто у меня была миссия и я выполнила ее, а теперь просто плыву по течению. Я какое-то время пыталась отдыхать, когда продала бизнес, но, похоже, я плохо умею отдыхать. Поэтому занимаюсь чем угодно, что подворачивается под руку.

– Ну и ну. – Бендикс повернул голову и благоговейно посмотрел на нее. – Значит, вы трудоголик? Это впечатляет, очень впечатляет.

Лидия улыбнулась, втайне радуясь, что ей удалось произвести впечатление на Бендикса.

На тренировочном круге Лидия отработала несколько ударов, целясь в раскинутые руки Бендикса в кожаных перчатках. Ее кулаки издавали такой звук, словно кто-то каждый раз падал на пол. Она не чувствовала себя вправе бить Бендикса. Она не чувствовала себя вправе бить кого бы то ни было. Она слышала, как другие женщины называют эти упражнения «освобождающими» и «наделяющими силой». Ей они казались лишь слегка унизительными.

Мать
Страница 9 из 23

сидела с ребенком, спавшим в коляске, пока второй малыш проказничал среди тренировочного оборудования. Мать уткнулась в газету, разложенную рядом с ней на скамейке. Она медленно и ритмично перелистывала страницы, как будто тренировала запястье, а не читала. Другой рукой она катала коляску: два дюйма назад, два дюйма вперед. Каждые несколько секунд она отрывалась от газеты, смотрела на спящего младенца, потом на ползающего малыша, снова утыкалась в газету и начинала катать коляску. Лидия редко находила в материнстве что-то привлекательное. Оно почти всегда выглядело вот таким механическим и утомительным.

Внезапно малыш оказался перед ними. Он замер и стал смотреть, как худая темноволосая женщина наносит удары по красивому мужчине: снова, и снова, и снова. Лидия покосилась на него, желая, чтобы он ушел. «Уходи, – думала она. – Уходи отсюда!» Но ребенок не уходил. Очевидно, это зрелище было завораживающим. Внезапно интерес мальчика сменился озабоченностью, которая переросла в тревогу, а затем в страх. Его лицо скривилось, и он с рыданиями побрел к матери, которая наконец оторвалась от своего цикла с газетой и коляской, чтобы заключить его в объятия и защитить от чистого ужаса перед страшной женщиной, которая бьет очаровательного мужчину.

Лидия вздохнула. Она больше не ходила в поношенном джемпере с большой собакой, бегущей рядом, не пила водку на заброшенных железнодорожных путях и не мыла голову жидкостью «Фэйри». Она стала взрослой, элегантной, можно сказать, почти стильной, когда сама этого хотела. Она пользовалась зубной нитью и духами, полировала ногти, ходила по дорогим магазинам и всячески ублажала свою кожу. Но тем, кто мог различить, что таится за внешностью, – особенно детям, младенцам, животным и наиболее восприимчивым людям, – она по-прежнему казалось Страшной Дамой в Черном. Именно такой, какой была всегда.

Бендикс посмотрел на плачущего малыша и весело взглянул на нее.

– Он думает, что мы деремся. – Бендикс рассмеялся. – Бедняжка. Он получил психическую травму; теперь придется обратиться к консультанту.

Лидия мрачно улыбнулась и опустила руки. Очередная тренировка подошла к концу. Ей внезапно захотелось получить от этого сеанса здоровый заряд бодрости вместо ужасающего образа самой себя, который стоял перед ней.

– А вы? – начала она. – Почему вы стали личным тренером по фитнесу?

Бендикс снова рассмеялся, показав ровные белые зубы. Он убрал в рюкзак перчатки и полотенце.

– Потому что, в отличие от вас, я слишком тупой, чтобы заниматься чем-то еще, – ответил он. – О’кей: вам в ту сторону, мне в эту. Желаю приятных выходных, и до встречи в клубе в понедельник, хорошо?

Лидия стояла, взмокшая и взъерошенная, с быстро остывающими струйками пота на лице, и смотрела, как он уходит – упругие ягодицы, сильные плечи, – чтобы быть Бендиксом где-то еще, для кого-то еще. Тогда она снова ощутила отчаянное томление, которое иногда испытывала при виде других людей, томление от того, что ей никогда не удавалось увидеть мир их глазами, стать ими.

Лидия вернулась домой с пятнадцатиминутным опозданием и сразу же увидела на лестнице большой конверт из плотной коричневой бумаги, вероятно, оставленный Джульеттой для того, чтобы потом отнести его наверх. Конверт привлек внимание, потому что, в отличие от большинства поступающих писем, он имел рукописный адрес и выглядел как-то неказисто. Лидия уселась на нижнюю ступеньку и подняла конверт. На нем стоял почтовый индекс Тонипанди.

Лидия тихо ахнула.

Всю свою взрослую жизнь она почти неосознанно ожидала, что кто-нибудь из дома свяжется с ней. Этот момент наконец настал. Она внимательнее посмотрела на почерк и поняла, кому он принадлежит. Не потому, что узнала почерк, а потому, что знала лишь одного члена семьи, который был достаточно заинтересован в том, чтобы отыскать ее следы. Это был дядя Род.

Дядя Род когда-то считался их ближайшим родственником, поскольку он был холостым и бездетным, поскольку был добр к Лидии и помогал ей так, как не могли помочь ее тетушки, имевшие свои семьи и обязательства. Но потом, через несколько дней после смерти матери Лидии, дядя Род пропал, и больше его не видели. Лидия была еще слишком мала, чтобы интересоваться причиной его исчезновения или хотя бы заметить это. Но иногда она думала о нем, а четырнадцать лет спустя увидела его на похоронах своего отца. Он стоял за деревьями, отдельно от толпы, одетый в дешевый черный костюм, и серебряное кольцо в его ухе блестело на солнце. Она спросила, кто это, и ей ответили: «Это дядя Род, он был братом твоего отца». Она мимолетно удивилась, почему «был», но с тех пор редко вспоминала о нем.

Она смотрела на матовую панель парадной двери, а в голове толпились воспоминания о последних днях жизни отца. Она до сих пор могла почуять запах больницы, услышать лязг колес санитарных тележек, спешащих в неведомые темные места, ощутить холодную руку отца, сжимавшую ее руку в крепких тисках, вспомнить бессмысленные слова, произнесенные ей на ухо бормочущим шепотом. «Ты всегда будешь моей, – сказал он. – Всегда! Никто не отберет это у меня. Я вырастил тебя. Ты так же принадлежишь мне, как и любому другому. Ты слышишь меня? Ты меня понимаешь? Ты такая же моя, как и чья-то».

Для Лидии это были просто слова. Тогда она не улавливала в них никакого смысла, не искала ответов. Она просто хотела, чтобы он умер, чтобы ей не пришлось тратить свой первый семестр в университете, сидя у его койки в этой заплесневелой викторианской больнице или заваривать ему кофе в их сырой и нелюбимой квартире. Лидии хотелось, чтобы отец ушел, а для нее началась новая жизнь. Начать с чистого листа. Прочь из городка, прочь от прошлого. Она была готова отпустить отца. И он, судя по выражению глаз, тоже был готов уйти, не только от нее, но и от своего несчастного и бесцельного существования.

В конце концов, на исходе августа он скончался. Воздух за пределами больницы был жарким и напоенным летними запахами; внутри он был спертым и неподвижным. Рядом никого не было: только она и отец. Она помнила его последние слова, обращенные к ней: «Скажи им, что больше не больно. Скажи им». Она видела его последний вздох. Она ожидала, что жизнь покинет его тело, как облачко черно-серого дыма, маленькое токсичное облачко, но она проскользнула у него между губами, словно ящерица, в панике и отчаянии убегавшая от его души.

Его рука бессильно обмякла в ее руке, голова запрокинулась на подушке, а Лидия, только что ставшая сиротой, продолжала сидеть рядом с ним.

Она почти не оглядывалась на годы, последовавшие за его смертью. Лидия так больше и не возвращалась в пригород Тонипанди, даже когда по почте приходили приглашения на свадебные церемонии родственников, даже когда тетушки просили ее присоединиться к ним для уютного Рождества в маленьких домах рядовой застройки, с пережаренной индейкой и новоиспеченными внуками. Она жила своей жизнью в Аберистуите и оставалась на съемной квартире над магазином в течение всех праздников и каникул, даже когда Дикси была в отъезде. Учась в университете, Лидия три года работала барменшей в местном пабе, по вечерам и по выходным. А когда она не работала в пабе, то была в лаборатории и с методичной одержимостью искала
Страница 10 из 23

вещество, уничтожавшее запах краски. Она считала, что ее работа имеет ясный коммерческий смысл, практически не сознавая того, что пытается избавиться от целой серии гнетущих воспоминаний детства, связанных с вонючей краской.

Теперь Лидия жила здесь, и ей было двадцать девять лет. В ее речи до сих пор присутствовал слабый и певучий валлийский акцент, но она была миллионершей, которая всего добилась сама, высокой, темноволосой, умной, загадочной, на миллионы миль отдалившейся от своего печального и жалкого начала… но внезапно частица прошлого вернулась в виде коричневого конверта, лежавшего у нее на коленях. Она набрала в грудь побольше воздуха и открыла его.

Лидия смотрела на газетную вырезку, лежавшую на столе. Ее правая рука поглаживала росистую прохладу широкого бокала с джином, лаймовым соком и кубиками льда. Свет в ее кабинете был чернильно-теплым, и в небе еще кое-где виднелись проблески уходящего дня. Свет был погашен, если не считать настольной лампы с регулируемым наклоном, освещавшей вырезку. Лидия просидела здесь уже полдня. Шесть часов, глядя на вырезку и спокойно, методично опустошая бутылку «Бомбейского Сапфира». Все казалось растянутым и искаженным. Дом утратил ощущение собственного дома. Ноги как будто ей не принадлежали. Даже Джульетта казалась незнакомкой. Лидия пораньше отпустила ее домой, выключила весь свет в доме и стала напиваться.

Содержимое коричневого конверта было одновременно шокирующим и не особенно удивительным. Кое-какие документы из лондонской клиники по лечению бесплодия, подтверждавшие, что она была зачата путем искусственного оплодотворения с использованием спермы какого-то студента из Франции, чей род занятий был определен как «студент медицинского колледжа». Также в конверте находилась газетная статья, вырезанная «Вестерн Мейл». Это была история о женщине из Лланелли, которая в возрасте двадцати пяти лет обнаружила, что не только была зачата в клинике по лечению бесплодия при свете ослепительно-ярких галогенных ламп, но еще и имела четырех сводных сестер, живущих в пределах ста миль от нее. Лидия прищурилась и снова посмотрела на счастливую компанию. Они стояли, тесно обнявшись и прижимаясь щеками друг к другу. У всех были каштановые волосы и почти одинаковые мясистые носы. Они явно были сестрами.

Анонимный отправитель этой ошеломительной, но жизнеутверждающей информации приложил буклет веб-сайта под названием UK Donor Sibling Registry[11 - «Реестр родственников по донорской сперме Соединенного Королевства».]. Взрослые люди, знавшие, что они появились на свет с помощью донорской спермы, и имевшие название клиники, где состоялась эта процедура, могли зарегистрироваться, пройти тестирование ДНК и связаться с детьми, зачатыми от той же донорской спермы. Иными словами, они могли познакомиться со своими братьями и сестрами.

Лидия никогда не удивлялась, почему у нее нет братьев или сестер. Это было очевидно. Ее мать умерла до того, как успела родить кого-то еще. Лидия была единственным ребенком и не могла представить себя, свою личность или свое детство каким-то иным образом.

Она с безнадежностью посмотрела на фотографию сестер из газетной вырезки и снова наполнила бокал. Лидия не пила джин с восемнадцати лет, с тех пор, как умер ее отец. С той минуты, когда он ушел, у нее появилось болезненное, саднящее ощущение в желудке, которое она пыталась обезболить. Запах прозрачного алкоголя, можжевеловые пары и слегка вяжущий, горьковатый привкус заставили ее снова почувствовать боль и безутешность восемнадцатилетней девушки, которую никто не любил.

Она подумала о своем отце, некогда сильном мужчине, состоявшем из шлакобетонных блоков и бакарди, крикетных бит и тестостерона, который увядал и съеживался в соседней комнате, иссохший, опустошенный и мумифицированный по мере того, как жизнь вытекала их него. Лидия думала о том, как он учил ее относиться к себе, потому что никто другой этого не делал. Прикрывай спину. Никому не доверяй. Берегись обмана. Оставайся одна. Она думала о последних моментах, проведенных в его обществе; о бессмысленных фразах, которыми они обменивались, о бездумных подарках на Рождество, о бесцеремонных телефонных звонках, о безжалостно прописываемых лекарствах, о периодах молчания, скрывавших свои секреты, о бесконечных мгновениях, когда время как будто растворялось и не оставалось ничего, кроме воздуха, пространства и пыли. Теперь все это вдруг наполнилось смыслом и приобрело мучительную остроту. Лидия – не его дочь. Она не принадлежала ему.

Ее настоящим отцом был студент-медик. Студент из Лондона с темными волосами и темными глазами ростом 5 футов 11 дюймов, приехавший из Дьеппа. Ее настоящий отец был французом. Ее настоящий отец был врачом. Тревор Пайк не был ее настоящим отцом. Она ощутила нечто вроде облегчения, теплой жидкостью разливавшегося в костях. Лидия испытала нечто похожее на восторг.

Где-то там, может быть, на улице под ее окном, или на квартире в Лланелли, или в приморском баре в Дьеппе, были другие, похожие на нее. Братья. Сестры. Люди, похожие на нее. Она не была похожа на свою мать, хотя плохо помнила ее, и не была похожа на отца, хотя тот годами твердил о своих «итальянских предках» и пытался насадить в ней гордость за свои латинские корни. Теперь она знала, что эти корни не существуют. Они были такими же реальными, как волшебный порошок. Так или иначе, она никогда не ощущала своего предполагаемого итальянского происхождения. «Если это единственное, что интересно в тебе, не пытайся убедить меня, будто это единственное, что интересно во мне», – думала она тогда.

Она знала, что является чем-то большим, чем дочерью полуграмотного рыботорговца. Глубоко внутри она понимала это. Она ощущала более прочную связь со своим псом Арни, чем с отцом. Чувство вины, которое она полжизни носила в себе, вины за пожелание смерти отцу, чтобы она могла начать самостоятельную жизнь, покинуло ее и отлетело прочь, словно изгнанный демон. Осталось лишь смешанное чувство неизвестности, новизны, печали и восторга. Лидия выпила очередную порцию джина с лаймом и напечатала в поисковой строке адрес донорского реестра. Пока страница загружалась, Лидия испытала странный трепет в груди, растущее ощущение паники. Она была не готова. Она закрыла браузер, выключила компьютер и отправилась в спальню, где погрузилась в глубокий и беспокойный сон, полный видений о незнакомых людях.

На следующее утро Лидия позвонила Дикси. Подруга как будто изумилась, услышав ее голос.

– Извини, – сказала Лидия. – Ты занималась чем-то важным?

– Нет-нет. – Дикси подавила зевок. – Просто я… В общем, я спала.

Лидия посмотрела на часы: было одиннадцать утра. Такой долгий сон был необычным для Дикси, особенно потому, что ей предстояло прочитать массу книг и провести несколько важных бесед, способствующих карьере. Дикси часто рассматривала сон как нечто навязанное против ее воли, чему приходилось подчиняться раз в сутки, а потом просыпаться недовольной и со спутанными мыслями, как будто сон украл ее душу.

– У Виолы выдалась плохая ночь, – продолжала Дикси. – Сейчас она успокоилась, поэтому я решила урвать себе немного пропущенного сна.

– Черт возьми, Дикси, мне очень
Страница 11 из 23

жаль. Я не подумала.

Дикси шумно прочистила носовые пазухи – как будто, невольно подумала Лидия, чтобы дать ей понять, как крепко она спала и сколько сил ей потребовалось для того, чтобы ответить на звонок. Лидия слегка насторожилась и сказала:

– Тебе надо было выключить телефон.

– Да, ты права. – Дикси снова фыркнула и зевнула. – Я не подумала. В последние дни я как-то не могу много думать, – с сухим смешком добавила она.

В последние дни. Этот смех. Лидия ощетинилась; ей была ненавистна мысль о людях, имеющих маленьких детей. Нет, не так: ее возмущало, что Дикси родила ребенка. Все остальные могли иметь хоть сотню детей, Лидию это не волновало. Она просто не хотела видеть свою подругу в таком состоянии. Лидия только успела привыкнуть, что у Дикси появился Клемм. «Ухажер» был для Лидии неизвестным понятием, но она могла уловить смысл этого термина, поскольку в какой-то момент своей жизни сама имела ухажера. Но «ребенок» был существом с другой планеты. Он поглощал столько времени и внимания, сколько не снилось самому требовательному ухажеру. «Ребенок» менял все. И этот «ребенок», как и «ухажер», был чем-то необратимым.

– Все в порядке, – продолжала она, стараясь поддерживать бодрый тон. – Я не хотела тебя беспокоить, но… – Она замолчала. До «ребенка» она бы сразу же перешла к вопросу, который собиралась обсудить. Теперь же этот призрак маячил повсюду. Она гадала, будет ли Дикси интересно выслушать ее теперь, когда все мысли заняты ребенком. Услышат ли ее вообще? «Прости, как ты сказала, – «донор спермы»? А я рассказывала тебе о новых подгузниках Виолы?»

– Как вы там вообще? – только и спросила Лидия.

– В целом нормально. Правда, Клемм? – Лидия услышала, как он что-то проворчал на заднем плане. – Да, у нас все в порядке. А ты как?

– Более или менее, – ответила она. – Похмелье.

В ту же секунду она пожалела о своих словах. Это прозвучало так, как будто она всю ночь пила шампанское и коктейли с текилой, наслаждаясь весельем в каком-нибудь модном клубе и не помышляя о таких вещах, как новорожденные младенцы и грязные подгузники.

– Счастливица, – вздохнула Дикси.

Лидия тоже вздохнула и подумала, стоит ли ошарашить подругу известием о том, что на самом деле она весь вечер напивалась джином, сидя в темноте.

– Не совсем, – сказала Лидия. – Это было… – Она снова замолчала. Ей хотелось сказать, что это было ужасно, но, прежде чем она успела произнести первый слог, их разговор был прерван жалобным плачем, и Дикси что-то промямлила о том, что в зоопарке настало время кормежки и она перезвонит через минуту. Да, конечно, сказала Лидия, хотя понимала, что это будет не минута, а по меньшей мере полтора часа. Она мимолетно задалась вопросом, почему Клемм не может забрать хнычущего младенца на минуту-другую, но тут же поняла, что физическое отсутствие хнычущего младенца не поможет Дикси сосредоточиться на разговоре и вообще на чем-либо, кроме своей текущей ситуации. Со смешанным чувством печали и ужаса Лидия осознала, что она не может поведать своей лучшей подруге самое важное из того, что произошло с ней за последние десять лет.

Поэтому Лидия повесила трубку, и Дикси растворилась в воздухе, как метафорический клуб дыма, оставив ощущение заброшенности и одиночества.

Дикси не позвонила через полтора часа. Она не позвонила и через три дня. Утром в субботу она отправила Лидии текстовое сообщение: «Я только что брызнула молоком на шесть футов через всю комнату и попала в глаз кошке». Пока Дикси с каждым дюймом погружалась в мир материнства и нормальности, Лидия дюйм за дюймом отступала в мир отчужденности и уединения. Она набрала ответ: «Купи кошке мотоциклетные очки! Я на связи». Дикси не ответила, но Лидия и не ожидала этого. Она провела день, чередуя работу с выпивкой.

Вечером она достала из кладовой фотоальбом, который взяла с собой в постель. Лидия хранила этот альбом с тех пор, как выехала из убогой квартиры, которую делила с отцом. Это было все, что осталось от Глэнис. От ее матери. Не было никаких платьев, переложенных нафталиновыми шариками, фамильных жемчужных сережек или локонов волос, которые Лидия могла бы задумчиво перебирать; отец вычистил все следы присутствия матери, но сохранил это. Лидия до сих пор не могла понять, какая мысленная аберрация заставляла его прятать альбом от нее, но теперь эта вещь была ее самым ценным имуществом.

В прошлом она разглядывала фотографии матери почти так же, как люди смотрят на фотографии Мэрилин Монро, королевы Виктории или покойной суперзвезды – нечто харизматическое, недостижимое, непознаваемое, могущественное и давно ушедшее. Но в тот вечер Лидия увидела их в ином свете. Она всегда думала о матери как о простой девушке. Все так говорили о ней; ее называли замечательной девушкой, веселой девушкой, милой девушкой. Ах да, Глэнис, что за очаровательная девушка! Но девушки не отправляются на Харли-стрит, чтобы сделать себе ребенка из ниоткуда. Так поступают женщины – женщины, которые хотят иметь детей. «Ты знаешь, что твоя мать боготворила меня? – не раз говорил отец. – Она была готова целовать землю, по которой я ступал». Это был его способ отстраняться от дочери. Но теперь Лидия смотрела на фотографии, и до нее внезапно дошло, что мать любила ее гораздо больше, чем когда-либо любила своего мужа. В конце концов, она была готова рискнуть абсолютно всем ради того, чтобы завести ребенка.

В воскресенье Лидия отправилась на прогулку. Она была трезвой и усталой, и мостовая, как губка, пружинила у нее под ногами. Свет был жидковатым, но Лидия все равно надела солнечные очки, словно маленькое полуслепое существо, вышедшее из спячки. Она три раза обошла вокруг старого кладбища, отводя взгляд от детской площадки, где азиатские няньки толкали французских детей на качелях, а деловые американские мамаши вбивали информацию в коммуникаторы «блуберри», пока их отпрыски посасывали натуральный сок из экологичных картонок. Лидия прошла по главной улице Сент-Джонс-Вуде, мимо бутиков, лавок со свежей выпечкой и магазинов детской одежды, поглядывая на прохожих с чем-то вроде животного любопытства. Сейчас она находилась примерно в двух милях от места своего зачатия. Потенциально здесь она могла столкнуться с любым количеством родственников. Она изучала глаза, нос, руки и походку каждого человека, который проходил мимо. Заметив сходство линии челюсти и подбородка, она обнаружила, что неосознанно перешла улицу и последовала за незадачливой женщиной в кондитерский магазин. Лидия заставила себя остановиться у входа и возобновила прогулку.

Лидия всегда чувствовала себя отделенной от остального мира, почти возвышенной над ним. Она всегда ощущала себя более умной, спокойной, сильной и самостоятельной. Отец приучил ее к этому. Он научил ее верить в свою независимость и неуязвимость. Лидия всегда смотрела на остальных, как на аморфную массу, беспорядочное смешение плоти и костей. Все это не имело ни малейшего отношения к ней. И тем не менее в возрасте двадцати девяти лет она ни с кем не смогла установить таких же прочных отношений, как со своей немецкой овчаркой из давнего прошлого.

Через час таких же бесцельных и прихотливых блужданий Лидия отправилась домой. Стоя на мостовой,
Страница 12 из 23

она окинула свой дом оценивающим взглядом, и по позвоночнику пробежал холодок. Дом был большим и безликим. Он выглядел совершенно неприветливым из-за матовых окон, похожих на слепые молочно-белые глаза. Даже Дикси иногда говорила ей: «Твой дом такой жуткий!» Для Лидии это было вполне нормальным – ей нравилось выглядеть пугающе. Но теперь появился крошечный проблеск надежды, что мир готов принять ее, и она ничего не может с этим поделать. Еще более удивительным было осознание того, что она и не хочет.

В тот вечер она принесла в свой кабинет пластиковую бутылку «Спрайта» и пакетик с фигурными мармеладками. Лидия скрутила крышку и дождалась первого выхлопа подслащенного газа, прежде чем снять ее и сделать жадный глоток. Потом некоторое время изучала содержимое пакетика со сластями, оценивая свои реакции на разные фигурки. В итоге остановилась на красно-зеленой бутылочке и задумчиво прожевала ее. Лидия думала, не стоит ли позвонить Дикси. Этот шаг казался невероятно ответственным, особенно с учетом того, что ни одна живая душа не будет знать о нем. Выходные дни были долгими и напряженными. Лидия ощущала себя совершенно оторванной от реальности. Она была испугана, расстроена и взбудоражена одновременно. Любой следующий поступок открывал дверь в новое бытие. Лидия представила Дикси сидящей с ребенком возле огромной груди и бессмысленно взирающей в пространство, вздыхающей при виде номера Лидии, который появляется на экране ее телефона. Нет, Лидия сделает это сама.

Она набрала адрес сайта и заполнила онлайн-анкету. Потом съела еще одну мармеладку, на этот раз в форме детской куколки.

Прошли дни и недели с тех пор, как Лидия поместила свои данные на сайте «Реестра родственников по донорской сперме». Дни тянулись медленно и лениво, как флегматичные прохожие, бредущие по улице и мешающие тем, кто спешит. На смену январю пришел февраль. Лидия не могла ни на чем сосредоточиться. Она не видела ничего за пределами своего дома. Целыми днями она зависала перед компьютером, ела сладости и не обращала внимания на телефон, снова и снова проверяя свою электронную почту. Единственными живыми моментами в этой пелене спячки были тренировки с Бендиксом три раза в неделю и приглашение на праздничную вечеринку «Встреча с миром» в честь Виолы, лежавшее у нее на столе.

Сейчас Лидия была дома и ждала Бендикса. Сегодня тренировка была назначена здесь, поскольку он уволился из фитнес-клуба в здании бывших конюшен. Лидия не спрашивала почему, но испытывала странную нервозность по мере того, как стрелки часов подползали к одиннадцати. Через несколько минут Бендикс будет здесь, у нее дома. Она откроет дверь, увидит его улыбку и пригласит войти… А потом, в какой-то параллельной реальности, будет вечер, когда она откупорит бутылку вина, и они будут беседовать при свечах, а потом удалятся в постель, где будут полночи изучать тела друг друга на свежем белье. Но в этой реальности, в суровой и неприкрашенной реальности, Лидия отведет его в спортзал, оборудованный в подвале (да, у нее был собственный спортзал, уже существовавший там, когда она приобрела дом), и Бендикс в течение сорока пяти минут будет заставлять ее выполнять скучные последовательности движений, а потом он уйдет, и она расстанется с ним еще на сорок восемь часов.

Она посмотрела на себя в зеркало, прежде чем спуститься по лестнице. Она выглядела изнуренной и слегка помешанной. Джульетта вздрогнула, когда пришла утром и увидела хозяйку на лестнице, а потом спешно приготовила ей сэндвич с курицей. Бендикс оказался не таким впечатлительным.

– Доброе утро, Лидия, – сказал он, когда вошел в прихожую со спортивной сумкой, распространяя вокруг себя аромат мускуса и корицы. – У вас очень красивый дом.

– Спасибо, – отозвалась Лидия.

Как обычно, одет он был безукоризненно. Лидия понимала, что во многих отношениях ее ощущения, связанные с внешностью Бендикса, были неправильными. Вероятно, он был геем. Ну разумеется, он гей! Стоило лишь посмотреть на его аккуратно подстриженные брови, безупречную черную куртку с мягким капюшоном, отбеленные зубы и художественные татуировки. Конечно же, он гей. Лидия надеялась, что это так. Если Бендикс – настоящий гей, то она может не испытывать прежние чувства каждый раз, когда вступает в контакт с ним. Тогда она сможет по-прежнему жить своей жизнью.

– Что-нибудь выпьете? – спросила Лидия. – Может быть, стакан воды?

– Нет, все в порядке. – Он похлопал по своей сумке. – У меня есть бутылочка.

Он улыбнулся, и у Лидии снова возникло прежнее ощущение. Нет, он не гей. Гомосексуальный мужчина никогда не стал бы так улыбаться женщине; она была уверена в этом.

– Ну как, – начала она, направив его по лестнице в подвал и включив по пути свет, – хорошо провели выходные?

– Да, нормально. Сплошная скука. А вы?

– То же самое, – ответила она.

Бендикс рассмеялся:

– Если бы этот дом принадлежал мне, то я бы по выходным приглашал целую кучу красивых людей и устраивал большую вечеринку.

Лидия криво усмехнулась.

– Я не знакома с красивыми людьми, – сухо отозвалась она.

– Но со мной-то вы знакомы.

– Это верно. – Она щелкнула другим выключателем.

– Ух ты, выглядит потрясающе!

– Да. – Она почесала шею. – Правда, не могу сказать, что я часто бываю здесь.

– Но это же что-то вроде санатория! У вас даже есть вихревая ванна!

– Да, и еще сауна. Процедурная комната вот здесь. – Лидия распахнула дверь, показала небольшую белую комнату, расписанную цветущими вишневыми ветвями. – А там есть домашний кинотеатр.

Идеальные брови Бендикса поднялись почти до линии волос.

– Ничего себе, – пробормотал он. – Ничего себе.

Лидия не чувствовала никакого удовлетворения от его реакции. Как она ни старалась, ей не удалось придать этому дому ощущение сродства с ней. В ее воображении он по-прежнему принадлежал немного неприступной американской чете, Кэтлин и Тому Шнобелю и троим их очаровательным сыновьям-подросткам. В ее воображении три свободные спальни принадлежали этим ребятам, а оздоровительно-развлекательный комплекс в подвале принадлежал Кэтлин («Называйте меня Кэт»). Лидия наполовину ожидала, что в один прекрасный день они вернутся с набором одинаковых чемоданов и карибским загаром и вежливо попросят ее освободить дом.

– Думаю, мы можем поработать здесь. – Она указала на площадку у задней двери, с балетной стойкой, зеркальной стеной и спортивными матами.

– Да, ваш личный спортзал… Думаю, это самое логичное место для тренировки. – Бендикс широко улыбнулся, словно объясняя свою шутку. – Знаете, на этой работе мне приходилось бывать в потрясающих домах у разных знаменитостей и важных людей, но, пожалуй, ваш дом лучший. Он больше всего… подошел бы для меня, понимаете? – Он снова улыбнулся и стал распаковывать свою сумку. – Ну как, вы готовы приступить к делу?

Лидия вяло кивнула.

– Вы выглядите… Надеюсь, вы не обидитесь на эти слова, но сегодня вы выглядите не очень хорошо.

– Ну, большое спасибо.

– Нет, я не имел в виду ничего оскорбительного. Я хочу сказать, что вы выглядите так, будто думаете о чем-то плохом. Вы выглядите подавленной и удрученной, понимаете?

Лидия поморщилась. Подавленной и удрученной. В его устах это
Страница 13 из 23

прозвучало так, словно он говорил о червяке под кирпичом.

– Просто разные вещи, – пробормотала она. – В моей жизни происходят кое-какие странные вещи, вот и все.

Бендикс изогнул бровь:

– Что-то такое, о чем вам хотелось бы поговорить?

Лидия рассмеялась громче, чем ожидала.

– Что? – поддразнил он. – Думаете, я не умею разговаривать? Думаете, я тупой качок?

– Конечно, нет! Просто… я не знаю. Мы никогда не говорили о серьезных вещах. Это будет как-то необычно.

Бендикс улыбнулся и сложил руки на груди.

– Послушайте, – сказал он. – Я здесь в качестве вашего личного тренера, правильно? Вы платите за то, чтобы я поддерживал вашу физическую форму. Это суть сделки, но, кроме того, я должен знать, что вы находитесь в надлежащем умственном состоянии для тренировки, а я недавно заметил, что это не так. Это значит, что после того, как мы расстанемся, вы будете такой. – Он жалобно понурился и сгорбил плечи. – А это нехорошо. Поэтому давайте поговорим, если вы считаете, что это может помочь. Я обойдусь дешевле любого психотерапевта!

– Боже мой, – пробормотала Лидия. – Даже не знаю, с чего начать. Правда, не знаю.

– Испытайте меня, – улыбнулся он. – Думаю, я слышал почти все, что можно услышать. Меня очень трудно удивить.

Лидия посмотрела на него. Он немного присел, так что их глаза находились на одном уровне. Его кожа была как тонкая замша, матовая и без единого пятнышка.

– Ну ладно, – слегка настороженно начала Лидия. – Еще около месяца назад я не имела представления о том, что моя мать, которая умерла при подозрительных обстоятельствах, когда мне было три года, воспользовалась для моего зачатия донорской спермой. Кто-то из моего родного городка прислал мне анонимное письмо. На прошлой неделе я зарегистрировалась на сайте, где мне обещали воссоединение с родственниками, зачатыми от той же донорской спермы, если они вообще существуют. Я прошла тест ДНК, и мне сказали, что мой отец числится как «Донор № 32» и что до сих пор другие дети от него не регистрировались на сайте. Поэтому теперь я целыми днями сижу у компьютера и регулярно проверяю, не добавил ли кто-нибудь информацию о себе и не появился ли у меня брат или сестра. Мне чрезвычайно трудно сосредоточиться на чем-то еще. Когда я не сижу перед компьютером, то брожу по улицам, как лунатик, и разглядываю людей в надежде увидеть черты сходства, в надежде найти свою… семью.

Лидия почувствовала, как расслабилось ее тело, когда она произнесла эти слова. Физическое ощущение близкого родства было приятным и утешительным, как сироп.

Бендикс медленно выдохнул, раздувая щеки, и опустился на пол, прислонившись к стене.

– Вот так история, – сказал он. – Невероятно.

Лидия кивнула.

– Значит, ваш отец… человек, который вас вырастил… он не мог…?

Она пожала плечами:

– Полагаю, что нет.

– А он знал? Знал, что вы родились не от него?

Она снова пожала плечами:

– Не знаю. Однажды, незадолго до смерти, он сказал нечто странное. Сказал, что я так же принадлежу ему, как и любому другому человеку. Тогда я не понимала, что он имел в виду; я подумала, что он хотел сказать, будто имеет такое же право на меня, как и моя мать. Но если он знал, то его слова имели больше смысла, верно? И это объясняет, почему он ненавидел меня.

Бендикс презрительно хмыкнул.

– Нет, правда, так оно и было. Я всегда знала, что он ненавидит меня, но думала, это оттого, что я не умерла вместо матери. Понимаете, я постоянно чувствовала себя виноватой, потому что не могла возместить ему эту утрату. Ну вот, а теперь я знаю, что он не был моим настоящим отцом, и если он тоже знал об этом, – а я думаю, так оно и было, – то у него вообще не было причин любить меня, верно?

Повисло тяжелое молчание.

– Понимаю, – мягко сказал Бендикс.

Лидия посмотрела на него.

– Я вас понимаю. Мой брат погиб: его сбил грузовик, прямо перед нашим домом.

Лидия моргнула и посмотрела на кончики своих пальцев.

– Мне очень жаль, – сказала она.

Он пожал плечами:

– Вам не о чем сожалеть. Это не ваша вина.

– Разумеется, нет, но просто… просто так принято говорить, когда сожалеешь о чьей-то утрате. Сколько лет вам было?

– Четырнадцать. А моему брату было восемь. – Он снова пожал плечами. – Так что я примерно понимаю ваши чувства. Когда-то у меня был брат. Теперь у меня нет брата, но когда я хожу по улицам, то по-прежнему вижу его. Я пытаюсь представить его в четырнадцать лет, в двадцать, в двадцать четыре. Сейчас ему было бы двадцать четыре. – Его глаза на мгновение наполнились печалью. – И если бы у меня был шанс найти другого брата или сестру, кого-то, кто выглядел бы похожим на меня или говорил бы почти так же, как я, это было бы чудом… В общем, я понимаю, – заключил он, взяв ее руку в свои ладони. – Я понимаю, что вы чувствуете.

Лидия смотрела на его руки. Она взглянула на безупречные ногти, гладкую кожицу ногтевых кутикул, а потом представила, как его рука скользит вверх по ее обнаженной руке, обнимает за шею и привлекает к себе. «Из всех людей… – подумала Лидия. – Из всех людей, с которыми можно было бы этим поделиться…» Бендикс. Ее личный тренер. Человек, который прыгал с ней, как лягушка, и принимал на себя ее удары. Мужчина из незнакомой страны.

Обмен историями мог бы продолжаться до вечера, но Лидия уже ощущала, как замыкается в себе, медленно, но неумолимо, словно цветок росянки. Она ощущала себя нагой и беззащитной. Пора вернуться к основам.

– Ну, ладно, – сказала она и вскочила на ноги. – Мне пора попотеть.

– Вы уверены? – В тихом голосе Бендикса звучала озабоченность. – Мы могли бы поговорить еще.

Лидия приоткрыла рот. «Да, – хотелось ей сказать, – да, я хочу говорить и говорить, а потом я хочу сорвать с тебя одежду, и чтобы ты сорвал одежду с меня, и чтобы мы качались, потели и стонали, а потом лежали, сплетенные друг с другом в лужицах собственного пота, и снова разговаривали».

– Нет, – ответила она. – Нет. Пока что с меня довольно разговоров, но все равно спасибо. Я думала, что схожу с ума. Теперь я так не думаю.

Последнее лето

Робин

Робин Инглис отметила свой восемнадцатый день рождения банкой энергетического напитка «Вольтц» и утренней таблеткой.

Вчера вечером ей было еще семнадцать, но она не могла собрать гостей на вечеринку воскресным вечером, нет, никак не могла. Вечеринка была почти незаконной, поэтому она началась только в девять вечера, а в полночь ей исполнилось восемнадцать, и последние четыре часа она развлекалась как легитимный и добропорядочный взрослый человек. Ну что же, большое спасибо и на этом.

Мужчина, или мальчик (дурачок, ему было лишь семнадцать лет) не имел никакого значения. Просто она должна была как можно скорее сделать это: впервые попользоваться своим взрослым статусом. Его имя было христианским, вера – иудейской, пенис – обрезанным. Он кончил быстро, но Робин это совершенно не волновало. Он был приятным, от него хорошо пахло, и она всего лишь на десять минут отлучилась от своей блестящей вечеринки. Она планировала эту вечеринку в течение полугода, как будто это была ее свадьба или что-то в этом роде. Родители выделили ей 500 фунтов, и она добавила к этому еще двести из собственных денег, сэкономленных от работы в салоне «Zara» по субботам. Лимузин, да, настоящий лимузин
Страница 14 из 23

приехал забрать ее и трех лучших подруг из дома в субботу вечером. Они выглядели как настоящие знаменитости, никаких сомнений. Робин имитировала закулисный образ Анны Фрил[12 - Анна Фрил (р. 1976) – британская актриса, снимавшаяся в многочисленных исторических, мистических и романтических телесериалах.], в настоящем выпускном платье с нижними юбками, красной помадой и высоким начесом. Она выглядела потрясающе – все так говорили.

Мама Робин деланно изумилась, когда та спустилась по лестнице в своем бальном платье. Мама поднесла ладони ко рту, сдавленно ахнула и произнесла: «Ты выглядишь просто потрясающе. Принцесса, настоящая принцесса!» Отец с довольно-таки гордым видом просто улыбнулся своей широкой глуповатой улыбкой. Потом они произнесли обычные заклинания: «Никуда не ходи, не сказав своим подругам», и «Звони нам в любое время, если попадешь в беду», и «Никогда не оставляй без внимания свой бокал и не принимай выпивку от других людей, если ты сама не видела, как бармен наполняет бокал». Да, да, да. Как будто она никогда не пила раньше. Бога ради, Робин пристрастилась к выпивке с тринадцати лет. Она знала свою меру.

Даже когда она была с Кристианом (интересно, почему еврейские родители назвали сына в честь Христа, и имело ли это какой-то смысл?), прижатой к стене возле мужского туалета, то сохраняла полный контроль над ситуацией. Правда, Кристиан не надел презерватив. На самом деле это не имело значения, потому что у нее остались две утренние таблетки, и от Кристиана слишком хорошо пахло, чтобы заподозрить опасность венерического заболевания. Если волосы пахнут настоящими розами, можно не опасаться этого. Так или иначе, она полностью владела ситуацией: притянула его за галстук, вытряхнула из штанов, крепко, по-настоящему крепко поцеловала Кристиана и прошептала ему на ухо: «Ты мой подарок на день рождения».

После того как около часу ночи их вежливо попросили из ресторана, они устремились на улицу – великолепные парни и девушки, шагавшие в обнимку, распевали как в кино. Она попыталась снять их на камеру мобильного телефона, но свет был недостаточно хорошим, и осталось лишь мерцание фонарей и вытянутые полосы с человеческими очертаниями. Впрочем, Робин все равно сохранит фотографии на память о хороших временах. О лучшем вечере в своей жизни.

Она запила таблетку энергетическим напитком и пожелала, чтобы то и другое удержалось внутри. Осталась лишь одна таблетка, и, если что-то пойдет не так, нужно будет обратиться к семейному врачу. У Робин никогда не было похмелья. Просто стальная печенка. Но Робин чувствовала себя смертельно усталой, словно только что выползла из могилы. Она откинула с лица черные волосы и посмотрелась в зеркало на туалетном столике. Правильно ли это – думать, что ты такая хорошенькая? Нормально ли это? Смотрятся ли в зеркало другие восемнадцатилетние девушки с мыслью: «М-м-м, а я хорошенькая»? С ней так случалось регулярно. Каждый раз, видя свое отражение, она испытывала тайную дрожь удовольствия. Робин уже боялась потерять свою красоту. Уже знала, что ближе к тридцати годам будет изгонять бесов с помощью ботокса, или что еще там придумают к 2018 году. Сидеть в цистернах с марсианской мочой, или еще что-нибудь. Вообще-то Робин предпочла бы инъекции ботокса цистерне с марсианской мочой. Так или иначе, она собиралась оставаться в игре.

Для Робин самым страшным было плохо выглядеть. Но она выглядела совсем неплохо, даже несмотря на пять часов сна и усердную переработку продуктов спиртового распада в организме. Ее ореховые глаза были круглыми и слегка выпуклыми, каштановые брови изящно изогнутыми. Ее нос был превосходным, иначе и не скажешь. Не курносый, не длинный, не короткий, совершенно прямой, с аккуратными маленькими ноздрями. А еще рот. Он был мягким, как подушка. В детстве она выглядела почти как инопланетянка: слишком широкие глаза и здоровенные губы, словно списанные с лица тридцатилетней женщины. Робин пришлось дорасти до своих неземных черт, вырастить кости и мышечную структуру для их поддержки. Люди иногда говорили, что она похожа на Анжелину Джоли. И Робин было интересно, в самом деле интересно, откуда у нее взялись эти губы. Они были похожи на африканские. Могло быть и так, предполагала она. Губы не принадлежали ее матери, это точно, потому что у матери они были узкими и прямыми, как трамвайные рельсы. И, конечно же, она не унаследовала эти губы от отца, потому что он не был ее настоящим отцом, а мать никогда не встречалась с ее реальным отцом, так что Робин понятия не имела о его лице. Наверное, думала она, у него были полные губы. Смуглый, с полными губами и скулами, похожими на бумеранги.

Она совсем немного знала о своем настоящем отце. Он был французом, жил в Лондоне и занимался медициной. Не какой-нибудь там старой медициной, а детской медициной. Он был… Как там его называли ее родители? – да, он был альтруистом. Правильно. Он работал с больными детьми и жертвовал свою сперму незнакомым людям. Это было довольно забавно, поскольку альтруизм также наблюдался в мире животных, когда существо пренебрегало собственным удобством и безопасностью ради того, чтобы обеспечить распространение своих генов. Так или иначе, он казался самым замечательным человеком на свете, и Робин никогда не ожидала встречи с ним, но тем не менее любила его, любила за его альтруизм и за то, что он сделал ее такой, как есть: красивой, умной и так далее.

Все знали, что отец Робин был донором спермы. Из этого не делали секрета. В школе, где училась Робин, было трое детей, живших с гомосексуальными парами – двумя матерями или двумя отцами, и еще был мальчик, который в десятилетнем возрасте прошел курс гормональной терапии, превратившей его в девочку, так что неизвестный отец был заурядным явлением. Половина детей из школьного выпуска, вероятно, имела анонимных отцов, но Робин могла поспорить, что их отцы не были французскими педиатрами.

На туалетном столике завибрировал телефон. Она взяла аппарат.

– Нэш! Вот блин! Ты нормально добралась? Боже, я думала, тот хрен с горы поперся за тобой. Да, тот чудик. Слушай, у него был раздвоенный язык, или мне показалось? Ха-ха! Нет, у меня все нормально, ты же меня знаешь. Стальная печень. Да, да. Это был просто блеск, правда? Серьезно, просто улетно. Абсолютно. Да, я знаю. Сегодня? А, ничего такого, позавтракала с родителями, тетушкой, родственниками и прочими. Я ношу то платье от Kookai[13 - Австралийский модный бренд.], знаешь, то самое, с пояском на талии. С высокой прической это должно быть… о, и спасибо за то роскошное ожерелье. Люблю тебя! Люблю тебя, Нэш! Я так тебя люблю, что прямо синие птички вокруг сердца порхают. Да, прямо кружат и кружат, разве ты не слышишь их песенки, послушай…

Немного позже в тот же день в «Кабаньей голове» Робин ощутила себя знаменитостью. Она приходила туда с папой и мамой с тех пор, как ей исполнилось несколько месяцев, и все вокруг ее знали. Все вокруг знали о Робин еще до ее рождения. На стене ее спальни висела газетная вырезка с заголовком «Детская радость для трагической четы из Бакхерст-Хилл». Там была фотография мамы с беспорядочно спутанными волосами, сидевшей на диване в их старом доме и обнимавшей раздутый живот; отец стоял сзади, положив руку ей на плечо.
Страница 15 из 23

Было совсем не похоже, что они объяты «детской радостью», и выглядели они по-настоящему старыми и печальными, но, с другой стороны, им довелось пережить несколько действительно трагических лет, и трудно было ожидать радостного выражения на их лицах. Мать Робин говорила, что она не поверит в благополучный исход дела, пока не возьмет на руки своего ребенка. Это было понятно, с учетом того, через какие мучения они прошли. Но на самом деле Робин интересовало лицо отца на той фотографии. Какие чувства он испытывал, если знал, что жена вынашивает не его ребенка?

Теперь Робин сидела на коленях у своего большого и чудесного отца. Он был массивным, как прочное кресло, и от него пахло кожей и кондиционером для стирки белья. Они прекрасно проводили время. Они были счастливой семьей. Робин поцеловала отца в щеку и соскользнула с его коленей, чтобы занять место во главе стола.

– Ну, каково чувствовать себя взрослой? – спросила Джен, сестра отца.

Робин улыбнулась. Она уже несколько лет чувствовала себя взрослой.

– Мне нравится, – сказала она. – Я готова голосовать на выборах хоть каждый день. И заниматься анальным сексом.

Джен громко рассмеялась. Семья Робин принадлежала к тем людям, которые не испытывают неудобства от разговоров об анальном сексе.

– Ха-ха! – гоготнула Джен. – Да, милая, лучше делай это сейчас, пока у тебя не появятся дети. Потому что потом ты не захочешь этим заниматься!

Робин наморщила нос и постаралась не думать о том, что скрывается за этими словами.

Она обвела взглядом членов своей семьи: маму, папу, родственников и тетушку – и уже не в первый раз подумала: «Я отличаюсь от вас». Причем не только это, но и «я лучше вас». Это была нехорошая, даже отвратительная мысль, но Робин ничего не могла с собой поделать. Всю свою жизнь она была другой. Одиннадцать GCSE, четыре AS, четыре A[14 - Уровни английской системы среднего образования: общий аттестат с количеством экзаменов, экзамены первого и второго повышенного уровня для подготовки к высшему образованию.]. Готова приступить к изучению медицины в лондонском Юниверсити-колледже. Последовать по стопам своего славного и загадочного отца, настоящего отца, который наделил ее такими талантами.

Она встала в очередь за мясными блюдами и улыбнулась шеф-повару Стиву, немного потевшему под жаркими лампами в белом колпаке и потрясавшему большим, остро наточенным ножом.

– С днем рождения, Робин! – с застенчивой улыбкой произнес он.

– Спасибо! – Робин улыбнулась в ответ.

Стив был влюблен в Робин. В начальной школе они учились в одном классе, и уже тогда он был влюблен в нее. Все знали об этом. Возможно, он сам напросился на сегодняшнюю работу, поскольку знал, что Робин будет праздновать свое совершеннолетие.

– Я достал тебе пригласительную карточку, – сказал он, вытерев испарину со лба тыльной стороной ладони и отрезав Робин несколько ломтиков индейки. – Отдам позже, когда приберусь тут.

Робин снова улыбнулась и кивнула. Она не сомневалась, что ему хочется поцеловать ее.

– Спасибо, Стив, – сказала она. – Правда, это очень мило с твоей стороны.

– Хочешь, положу немного начинки?

– Нет, не надо. Положи чуть-чуть бекона.

– Ты выглядишь изумительно, – сказал он.

– Еще раз спасибо. Ты выпьешь с нами, когда закончишь? – поинтересовалась она. – Полагаю, мы еще долго просидим здесь.

Его лицо обмякло, как взбитое тесто, и он поспешно кивнул.

– Да, это будет здорово, – пробормотал он.

Робин положила себе на тарелку жареную картошку, влажные букетики отварной брокколи, кучку брюссельской капусты и щедро полила все это густым винным соусом, которым славилась «Кабанья голова». Потом она отнесла нагруженную тарелку к столу, где все заохали и заахали, удивляясь ее мужскому аппетиту, и сказали: «Ох, куда же ты все это положишь? Должно быть, у тебя безразмерный желудок!» Робин смотрела на своих хорошо упитанных родителей, на довольно пышные формы своей тети, которая славилась замечаниями, вроде «Мне стоит лишь посмотреть на кусок чизкейка, и я сразу же подрастаю на один размер», на своих родственниц с их маленькими ротиками, мучнистыми лицами и широкими ступнями и думала: «Нет, я не одна из вас. Я принадлежу к собственному племени, некогда перемещенному на эволюционной лестнице вверх». Это не означало, что она не любила их. Она любила членов своей семьи со звериной страстью. Но есть люди, которые любят со звериной страстью своих собак; это не означает, что между ними есть родственная связь.

– Ты хорошо развлеклась со своими друзьями вчера вечером? – спросила тетя Джен.

– Потрясающе, – ответила Робин. – Это была лучшая вечеринка.

– Я помню свое совершеннолетие, – сказала Джен. – Я носила комбинезон и перманентную завивку. Думала, что я выгляжу, как Брайан Мэй[15 - Брайан Мэй (р. 1947) – гитарист группы Queen.]. – Она рассмеялась. – В восьмидесятые годы нелегко было выглядеть женственной. В наши дни девушки так красиво одеваются! Для вас в магазинах есть так много чудесных вещей!

Телефон Робин завибрировал, приняв текстовое сообщение. Это был Кристиан: «Эй, детка, чем занимаешься?»

Она застонала. «Эй, детка». Не имеет значения, как хорошо пахнет от парня, если он посылает тебе сообщения с такими словами. Она передернула плечами и набрала ответ: «Обедаю вместе с семьей. Как-нибудь увидимся». Она специально не поставила знак вопроса в конце последнего предложения. Знак вопроса означал бы, что она надеется на встречу с ним. На самом деле все было наоборот. Она была рада провести остаток своей жизни, никогда и нигде не встретившись с ним. Робин не интересовалась парнями из своего круга общения, по крайней мере, в таком смысле. С ними было приятно выпить, повеселиться, даже разок переспать. Но для долгой совместной жизни, возможно до самого конца, мог подойти только врач.

– А теперь тост! – произнес отец и поднял пинтовую кружку горького эля. – За мою малышку. За нашу малышку! – Он улыбнулся жене. – Мы гордимся тобой, дорогая, мы очень гордимся всеми твоими достижениями. За эти восемнадцать лет ты не принесла нам ничего, кроме счастья, ничего, кроме радости. Мы не могли бы просить о лучшей дочери. Спасибо тебе, Робин, за то, что ты – это ты. – При этих словах из уголка его глаза выползла слезинка, которая скатилась по носу. Отец смахнул ее и сконфуженно улыбнулся. – Я люблю тебя, – просипел он.

– Ах, папа. – Робин прильнула к нему. – Спасибо, я тоже тебя люблю. – Она привлекла в объятия и мать. – Спасибо вам обоим, что вы были лучшими папой и мамой на свете. Я хочу, чтобы вы знали: я буду и дальше поступать так, чтобы вы гордились мной.

«Вот так», – подумала она, ощущая тепло родительских рук, сомкнутых вокруг нее, тепло человеческой общности, тепло августовского дня. Это было все, чего она хотела, все, в чем она нуждалась. Теперь ей было восемнадцать. Если бы она захотела, то могла бы связаться со своим настоящим отцом. Но она не собиралась этого делать. Ее настоящим отцом был этот мужчина, который сидел здесь, этот человек в зеленом свитере с круглым вырезом, в ботинках от «Кларкс» и с плечами как у грузчика. Ее папа. Она не хотела другого отца.

Ее другой отец, французский педиатр, навсегда останется у нее в голове. Он будет неосознанно подталкивать ее к
Страница 16 из 23

медицинской карьере и всегда будет заставлять ее чувствовать себя чуточку лучше остальных. Но ее привязанность к нему не пойдет дальше этого. Робин хотела, чтобы он оставался тем, кем был сейчас: персонажем ее личной, сокровенной сказки.

Позднее в тот вечер Робин сидела на диване, прижавшись к отцу и поджав ноги под себя, и смотрела по телевизору шоу «Большой брат». Мать вошла в комнату, держа что-то в руках и прижимая к груди. Она улыбалась, но выглядела странно напряженной. Отец выпрямился при виде нее, а Робин инстинктивно развернулась и опустила ноги на ковер.

– Все в порядке? – спросила она.

Мать кивнула:

– Все нормально, милая, просто замечательно. Хочу тебе кое-что показать. Подвинься, ладно?

Робин посмотрела на бумаги в руках матери.

– О нет! – театрально воскликнула она. – Только не говорите, что я приемный ребенок!

Мать улыбнулась.

– Это мне дали в клинике, когда я забеременела тобой, – сказала она.

Робин отпрянула и поднесла руку к горлу.

– Унеси это. Я не хочу смотреть.

Мать вздохнула и положила руку на ногу Робин.

– Ты не обязана это читать, – ласково сказала она. – Но я хочу, чтобы ты хранила это у себя. Тебе исполнилось восемнадцать лет. Теперь ты взрослая. Эти бумаги мне больше не принадлежат.

– Тогда выкинь их в мусорную корзину, – предложила Робин. – Измельчи в шредере или сожги. Мне они не нужны.

Мать снова вздохнула.

– Это всего лишь письмо, – сказала она. – Я его читала, и там нет ничего волнующего. Есть порядковый номер донора и информация о нем на тот случай, если ты решишь связаться с ним.

– Я не хочу! И не хочу читать это письмо! Я уже достаточно знаю о нем, я очень благодарна и так далее, но в моей жизни он совершенно не нужен, понимаешь? Я правда, правда не хочу ничего знать.

Мать сжала ее ногу и улыбнулась.

– Знаешь, – продолжала мать, – мы с отцом не останемся с тобой навечно. Мы еще не очень старые, но и моложе не становимся. А когда мы уйдем, ты останешься сама по себе. Возьми эти бумаги, милая, и сохрани их. По крайней мере, если что-то случится, – а этого не будет, – еще одно одобрительное пожатие, – но если все-таки случится и у тебя возникнет желание познакомиться с ним, то ты будешь иметь все необходимое, чтобы что-то предпринять. Хорошо? И еще подумай вот о чем. Даже если ты не хочешь встречаться с донором, как насчет твоих братьев и сестер? Я знаю, – она перебила зарождающиеся протесты, – я понимаю, что сейчас ты этого не хочешь. Но в будущем… когда-нибудь… Может быть. Ну как, хорошо?

Робин покосилась на папку с бумагами и шумно выдохнула. Папка была так плотно набита взрывчатым веществом, что Робин почти слышала тиканье часового механизма. Она подумала об этих безымянных, безликих братьях и сестрах и возненавидела их. Она рассматривала их как гротескные карикатуры на саму себя: все с пухлыми губами, все важничают и считают себя особенными, потому что их папаша был донором спермы, их папаша был французским педиатром. Кроме того, у нее были сестры, две прекрасные сестры. Неважно, что они умерли; они по-прежнему оставались в ее сердце, и там не было места для кого-то постороннего. Робин закинула за уши тяжелые локоны и внимательно посмотрела на папку.

– Что ты сделаешь, если я не возьму ее?

– Уберу в надежное место, – ответила мать. – Туда, где ты сможешь найти ее. Потом, когда нас не станет.

Робин немного подумала. Ей пришлось признать, что существует возможность, что однажды по какой бы то ни было причине у нее возникнет желание связаться со своим биологическим отцом. Робин допускала, что ей может понадобиться, скажем, трансплантация печени или у ее будущего ребенка обнаружат какое-нибудь редкое генетическое расстройство. Возможно, однажды ей понадобится, чтобы этот мужчина перестал быть двухмерным диснеевским принцем и стал полноценным человеком из плоти и крови, с живой ДНК. И может быть, тогда будет лучше, если эти бумаги окажутся у нее. Робин соскочила с коричневого плюшевого дивана и нацепила маску решимости.

– Хорошо, – сказала Робин. – Отлично. Дай ее мне. – Она протянула руки. Папка оказалась тяжелой, словно была наполнена мокрым песком. – Но я не собираюсь совать туда нос, если только мне действительно не будет очень, очень нужно. Ты понимаешь, правда? Мне не нужен этот тип или другие дети, рожденные от него. У меня есть все необходимое.

Ночью она проснулась в холодном поту и с непривычным беспокойством, как будто позабытый сон толкался в границы ее осознания. Она чувствовала себя потерянной и дезориентированной. Ее желудок был полон еще не переваренных пирожных, кусочков мяса и дешевого белого вина.

Она встала с ощущением, что должна что-то сделать. Рассеянно прошла по комнате, потирая свой недовольно бурчащий живот. Очевидно, Робин знала, что собирается сделать. Она знала это с тех пор, как впервые взяла папку и согласилась стать собственницей ее содержимого. Робин достала папку из нижнего ящика комода и открыла ее.

Сейчас

Робин держала под мышкой подшивку по микробиологии, а на носу сидели очки для чтения в черной оправе, хотя сейчас не собиралась читать. Она была в симпатичном клетчатом платье-рубашке от «Urban Outfitters», зеленых колготках и старомодных сапогах. Она выглядела умной и прикольной. Неформальный шик. В колледже она одевалась совсем не так, как дома. Там, в Бакхерст-Хилл, она выглядела более рафинированной. Здесь, в практичной лондонской обстановке, она позволяла себе немного расслабиться. Впрочем, ей не хотелось выглядеть девушкой, только что приехавшей из Эссекса. Она по-прежнему носила достойное нижнее белье, пользовалась помадой от «Mac» и духами «Agent Provocateur Boudoir».

Она находилась на Гоуэр-стрит и после учебных занятий направлялась в главную библиотеку на лекцию в институте неврологии. Робин была одна. Солнце стояло низко над горизонтом, и Лондон казался странно притихшим, как будто стояло раннее утро и подземка еще не начала работать. «Куда все подевались?» – гадала Робин. Но ей это нравилось; это давало ощущение исключительности и владения местом, как бывает, когда полицейские освобождают улицу для съемок фильма и обычным людям приходится направляться в обход или просто стоять и глазеть на более значительных людей, которые, вполне возможно, являются лишь помощниками осветителей или ассистентами оператора. Пустые улицы заставляли Робин чувствовать себя звездой собственного кино. Она улыбнулась, зная о том, что никто этого не видит, и стала покачивать бедрами при ходьбе. Никто не смотрел, но она вела себя так, как будто все взоры были устремлены на нее. Ей нравились такие моменты, она была студенткой медицинского колледжа, но в процессе изучения медицины иногда не участвовала. Между лекциями она могла моментально очистить свой мозг от всех фактов, профессионального жаргона, имен и чисел, которые ей приходилось постоянно носить в голове, и просто наслаждаться фактом своего существования в этом разреженном мире. В остальное время она была ошеломлена и устрашена количеством знаний, которые ей предстояло усвоить. Книги, похожие на шлакоблоки, наполненные жизненно важной информацией, ежедневные тесты, обучение, усвоение, запоминание. Это было не то, чего она ожидала. Она думала, что будет сидеть в
Страница 17 из 23

просторной и хорошо проветриваемой аудитории с записной книжкой у локтя и внимательно слушать ученых мужчин и женщин, пожевывая кончик карандаша. Она полагала, что экзамены будут легкими, а тесты окажутся пустяковыми. Месяц за месяцем, вместе с небольшими, беспокоящими вспышками осознания, ей становилось все яснее, что она не такая умная, какой себя считала.

Робин свернула за угол и оказалась перед Брансуик-Центром. Она улыбнулась, поскольку неотразимый соблазн новых магазинов каждый раз взывал к ее тщеславию. В торговом центре она нашла магазин одежды с характерным названием «Радость». Внимание сразу же привлекло яркое платье, выставленное в витрине. Оно было блестящим и красно-оранжевым, с низким лифом и длинной юбкой. Оно вместе с расшитым кардиганом и золотыми туфлями на платформах идеально подошло бы для ее девятнадцатилетия в следующем месяце. Но цена – 89,99 фунта. Откуда ей взять девяносто фунтов? Родители подарили ей на день рождения тысячу, но эта сумма была предназначена для чего-то значительного и важного – годового пребывания за рубежом, покупки автомобиля, депозита на новую квартиру, а не для разбрасывания на новые платья. И в конце концов, сколько выходных платьев нужно для одной девушки? Робин подавила искушение зайти в магазин и примерить платье. (Оно будет отлично смотреться на ней; она уже знала об этом, но если ты примеряешь вещь, то уже на шестьдесят процентов соглашаешься с ее покупкой.)

Робин испытала удовольствие от своей решимости, когда с пустыми руками миновала магазин. Она взрослела и менялась. Пошарив в кармане, она нашла сложенный листок бумаги и для большей уверенности погладила его кончиками пальцев. Это было письмо от ее отца, от ее настоящего отца, которое мать отдала ей в августе, когда они вернулись из паба после праздничного обеда в честь ее совершеннолетия.

Робин постоянно носила письмо с собой, сама не зная почему. По правде говоря, она не хотела этого знать. Письмо было коротким, меньше страницы формата A4, и Робин помнила его почти дословно, включая мелкие грамматические ошибки и редкие восклицательные знаки. Письмо было безобидным. Оно никак не нарушало ее детскую фантазию. Более того, оно лишь укрепляло ее, добавив новые слои фактуры и подробностей. Робин живо представляла симпатичного врача с полными губами, одетого в белый халат и забавную пеструю шапочку, какие носят педиатры, чтобы дети чувствовали себя непринужденно; Робин видела, как он благожелательно улыбается болезненному ребенку на больничной кровати, держа руки в карманах и, возможно, покачиваясь с пятки на носок. Теперь Робин могла добавить к этой сцене частицу индивидуальности: очаровательно неправильное употребление английских причастий в прошедшем времени, склонность заканчивать фразы на удивленной нотке, определенную застенчивость и самоуничижение.

Вместо того чтобы сделать его неприятно человечным в физическом смысле слова, письмо делало его еще более вымышленным и недостижимым. В свою очередь, это лишь укрепляло Робин в ее решении никогда-никогда не встречаться с ним.

Но это было тихим февральским утром во вторник, на полпути между учебными занятиями и лекцией, ровно за две недели до того, как она познакомилась с Джеком Хартом и влюбилась.

Был вечер вторника, разгар поздней торговли на Оксфорд-стрит. Робин стояла у кассы внизу, в отделе мужской одежды. Магазин закрывался через полчаса, и она так устала, как будто работала в угольной шахте. Она вышла из дома в восемь утра, прослушала несколько лекций, потом провела изнурительно групповое занятие после обеденного перерыва, потом опрокинула с подругой желанный стаканчик в баре и прибыла в магазин «Zara» в 18.00 для работы в вечернюю смену.

Когда Джек Харт вошел в магазин, часы показывали 20.31. Он миновал Робин, даже не взглянув на нее, и сразу же направился к витрине с вязаными вещами. Что-то в его осанке заставило Робин слегка выпрямиться и облизнуть губы. Он не был высоким и мускулистым, но в нем было что-то пружинистое и энергичное, как будто он с ходу мог прокрутить сальто. Его черные волосы были подстрижены в «лохматом» стиле. Робин еще не видела его лица, но была зачарована его спиной, покроем пальто, углом плеч, манерой стоять на широко расставленных, напружиненных ногах. В нем не было ничего сказочного или неопределенного. Он стоял с таким видом, как будто торговый зал принадлежал ему, как будто он был королем, инспектирующим своих подданных. Он с разочарованным видом перебрал несколько кардиганов. Это не было бездумным перебором; он явно искал что-то определенное, о чем заранее составил представление и чего, по-видимому, не существовало в реальной жизни.

– Вам помочь? – поинтересовалась Робин, убрав гнусавые тона своего эссекского выговора и стараясь улыбаться не слишком широко.

Посетитель повернулся и удивленно посмотрел на нее, как будто полагал, что пребывает в одиночестве.

По его лицу промелькнула улыбка. Безразличие.

– Вообще-то да, – ответил он, как будто мысль о том, что помощница в торговом зале может кому-то помочь, никогда не приходила ему в голову. – Да. Я ищу свитер, похожий на этот. – Он распахнул пальто и продемонстрировал свитер. – Но только умеренно коричневого цвета.

Робин улыбнулась.

– Очень приятный свитер, – сказала она. – Думаю, мы сможем найти именно то, что вам нужно.

Она пошла по торговому залу, и покупатель последовал за ней. Робин носила облегающие серые брюки и шифоновую блузку без рукавов. Она знала, как выглядит сзади, так как уже проверила это в примерочной, когда переодевалась для работы. Ее волосы были собраны в пучок, обнажая шею, и Робин знала, что он видит крошечную татуировку на вершине ее позвоночника, причудливые завитушки, составленные из инициалов ее сестер: G и R, Джемма и Рэйчел. Робин сделала эту татуировку в прошлом году, с разрешения родителей. «Если ты потом пожалеешь, что сделала ее, то всегда можешь закрыть ее волосами», – сказали они. Позже они плакали, когда увидели татуировку. Сказали, что она очень красивая и сделана со вкусом, на память об их дорогих девочках.

– Хм-мм, – протянул посетитель, когда она развернула третий джемпер кремово-кофейного цвета на столе в задней части магазина. – Почти, почти…

– Но не совсем?

– Да, вам не кажется, что он чуточку золотистый? – Он ущипнул себя за подбородок и улыбнулся: – Я кошмарный покупатель, верно?

Робин рассмеялась:

– Нет, вовсе нет. Хорошо, когда знаешь, чего ты хочешь. Это значит, что совершаешь в жизни меньше ошибок.

– Ага, – сказал он. – Значит, я разговариваю с коллегой-педантом?

– Возможно. – Она улыбнулась: – Да. Я знаю, чего хочу. Я знаю, что мне нравится, и не готова идти на компромиссы.

Он шутливо попятился.

– Теперь я говорю, как кошмарная педантка! – со смехом воскликнула она.

– Нет, вовсе нет, – возразил он. – Вы говорите, как девушка с таким характером, который мне нравится.

Он явно заигрывал с ней, но это не могло сбить Робин с выбранного курса. Она ожидала этого не просто потому, что была хорошенькой и привыкла к мужскому флирту, но и потому, что все в этом человеке казалось очень знакомым. Его замечание выглядело не так, словно появилось из ниоткуда; оно больше напоминало часть более
Страница 18 из 23

долгого и интимного разговора.

Робин посмотрела на собеседника. Раньше она толком не смотрела на него, так как отвлекалась на вязаные вещи. Он был красавцем, другого слова не подберешь. Просто красавцем. Черты его лица были мягкими, почти женственными, но на мужской стороне андрогинности. Кожа была чистой и гладкой, а глаза – зеленовато-голубыми, льдистого оттенка. Аккуратный прямой нос хорошо сочетался с полными губами, но впечатление ума и юмора, исходившее от него, было более убедительным, чем безупречная внешность.

Робин пропустила его комментарий мимо ушей и спросила:

– А для чего понадобился новый джемпер?

– Ни для чего в особенности. Просто для того, чтобы я перестал все время носить старый.

Робин украдкой взглянула на его левую руку: нет ли там обручального кольца? Судя по манере поведения, он мог быть женат или иметь серьезные отношения с женщиной. Люди, как правило, описывают состояние одинокого человека как ту или иную степень отчаяния. Робин смотрела на это по-другому. Для нее одиночество было связано с ощущением уязвимости. Существовала некая хрупкость в одиноком человеке, который смотрит на другого человека. Нечто тонкое и ломкое, как скорлупа воробьиного яйца. Не имело значения, как сильно старается одинокий человек скрыть свое состояние за похвальбой и бравадой: оно по-прежнему оставалось под поверхностью, беспомощное, как новорожденный птенец. Но у этого человека не было скорлупы птенца. Он был цельным от начала до конца. Значит, либо он женат, либо он гей, либо не имеет ни малейшего интереса к знакомству с кем-либо.

– Где вы достали этот? – спросила Робин и указала на его джемпер, подавив желание положить ладонь парню на грудь.

– Здесь. – Он улыбнулся. – В магазине «Zara», около трех лет назад. А теперь он побит молью. – Он закатал подшитый край и показал дырочку на спине.

Робин скорчила гримаску.

– Ненавижу моль, – сказала она. – Это сущее зло.

– Абсолютное зло, – со смехом согласился покупатель. – Поэтому я решил, что пришло время купить новый джемпер от «Zara». Это прекрасная возможность расстаться с серым цветом.

В конце концов Робин продала ему три джемпера: коричневый, еще один серый и черный. Его привлекательность вовсе не означала, что она не сможет заработать на нем дополнительную комиссию.

После того как Робин сняла ценники, сложила джемперы и упаковала их, атмосфера стала вязкой и напряженной. Она уклонилась от его единственной попытки продолжить беседу о джемперах, и он явно не собирался предпринимать новую.

– Сто восемнадцать фунтов, пожалуйста, – сказала Робин.

Он приподнял бровь с таким видом, словно 118 фунтов для него были целой кучей денег, и передал Робин дебетовую карту.

– Спасибо. – Робин попыталась прочитать его имя на карте за тот короткий момент, пока вставляла ее в приемник. Ей удалось заметить «мистер», двойные инициалы и фамилию Харт. Мистер такой-то и такой-то Харт.

Робин Харт.

Эта мысль промелькнула у нее в голове со скоростью пассажирского экспресса. Робин моргнула, чтобы убедиться, что все закончилось. Раньше она никогда не соединяла свое имя с мужской фамилией. Никогда, даже в школе. Она вообще не имела желания менять собственную фамилию, которая принадлежала ей, отцу и матери, сестрам. Она никогда не откажется от нее, ни ради кого. Но вот же оно: Робин Харт. Доктор Харт. Это воспринималось уже не как школьная фантазия, а скорее как пророчество.

– Будьте добры, введите пин-код, – слабым голосом попросила Робин.

Она посмотрела, как покупатель сильным указательным пальцем вводит номер, и облизнула губы. Его сумка лежала на стойке, готовая и собранная. Автомат напечатал чек, и Робин оторвала его часть.

– Положить в сумку?

– Да, конечно. – Харт кивнул.

Их мимолетное знакомство неотвратимо близилось к концу. Сейчас он подхватит сумку за ручки, улыбнется и уйдет. И это, вдруг поняла она, будет трагедией.

– Вы работаете здесь? Все время?

Робин ощутила, как напряжение покидает ее. Мистер Харт бросил спасательный круг для утопающей. Она подхватила его и благодарно улыбнулась.

– Нет, – ответила она после небольшой заминки. – Нет, только вечером по четвергам. А еще по субботам и воскресеньям в местном отделении сети, рядом с моим домом.

– А чем вы занимаетесь в остальное время?

Робин снова улыбнулась:

– Я студентка. Учусь на медицинском факультете.

Приподнятые брови обозначили его удивление.

– Ого, это классно. В какой области специализируетесь?

– Педиатрия.

– Напомните-ка, это что-то, связанное с ногами? Или с детьми?

– С детьми. – Она рассмеялась. – Я хочу лечить больных детей. Ну и, разумеется, стремиться к миру во всем мире.

Харт тоже рассмеялся.

– Значит, в один прекрасный день вы станете врачом?

– Да, по идее, примерно так. Но, конечно, сначала мне придется пройти долгий путь. Я еще в самом начале. Но если упорно работать, то можно надеяться, что когда-нибудь я буду лечить одного из ваших еще не родившихся детей.

Он поморщился. Сначала она подумала, что его покоробило от одной мысли о детях, но потом она поняла скрытый смысл собственных слов.

– О господи, нет, конечно же, я не имела в виду… Если у вас будет ребенок, я очень надеюсь, что мне не придется лечить его…

– Если только это не будет ваш ребенок, – с улыбкой закончил он.

Ее мысли лихорадочно скакали, пока она старалась интерпретировать его слова в таком виде, который бы не означал того, что явно угадывалось за его словами.

– Что? Вы хотите сказать…

Он выглядел немного смущенным.

– Ничего, – сказал он. – Просто сморозил глупость. Не обращайте на меня внимания. Так или иначе, – он повел разговор к стремительному завершению, – спасибо за то, что были так терпеливы и внимательны в вопросе о выборе коричневого джемпера. И… э-э-э… желаю удачи.

– Спасибо, – сказала она. – Надеюсь, что вы и ваши новые джемперы будете счастливы вместе.

Он натянуто улыбнулся. Робин видела, что какие-то новые слова пытаются пробиться через эту улыбку. Ей хотелось, чтобы это произошло, но ничего не случилось.

Когда он уходил, его фигура выглядела не такой подвижной и жизнерадостной, как двадцать две минуты назад. Магазин опустел. Часы на стойке показывали 20.54. Пора было снимать кассу, выключать приборы, приглушать освещение и уходить.

Через полчаса Робин надела пальто, сменила шпильки на кроссовки, перекинула сумку через плечо и вышла из магазина через парадный вход, сопровождаемая оглушительным звоном поставленной на взвод охранной сигнализации.

Вместе с менеджером и другой девушкой Робин собиралась повернуть налево и направиться к станции подземки Тоттенхэм-Корт-роуд, когда сбоку появилась мужская фигура.

– Прошу прощения, – сказал мистер такой-то и такой-то Харт. – Я полчаса околачивался поблизости, как сумасбродный охотник. Просто было интересно. Я знаю, что уже поздно, но вам обязательно прямо сейчас идти домой, или у вас есть время для беседы?

Робин посмотрела на него, потом на свою подругу. Та послала ей предостерегающий взгляд. Робин снова посмотрела на Харта. «Я верю тебе, – подумала она. – Я знаю тебя». А потом она выразила свое согласие простым кивком.

Она познакомилась с Хартом всего лишь час назад, но уже мечтала стать его женой, а он
Страница 19 из 23

уже говорил о том, что может стать отцом ее детей. Иначе и быть не могло.

Дин

– Ты хоть понимаешь, что выглядишь жалко?

Дин вздрогнул. Он упирался лбом в сжатые кулаки, а его нос уткнулся в пол. Он смотрел на грязное пятно на сером ковре. Происхождение грязи было трудно определить. Это могла быть подпалина или просто растоптанный комок дерьма. Под таким углом зрения было трудно судить, выпуклое оно или вогнутое. Жилка на виске Дина начала пульсировать в такт с голосом Скай. Вы думаете, что у девушки по имени Скай должен быть голосок жаворонка или голубицы? Думаете, девушка по имени Скай должна носить цветы в волосах и благоухать жасмином или розовой водой? Нет. Эта Скай, его Скай, была жесткой и суровой. Она была маленькой, даже крошечной, словно недоношенный ребенок, который никогда не вырастет до нормального размера. Но она возмещала нехватку объема своей манерой поведения. Скай пугала. Пугала еще в то время, когда была обычной девятнадцатилетней девушкой, не имевшей более важных забот, чем выбор одежды для вечернего выхода… но теперь, когда забеременела, вообще стала похожа на одержимую дьяволом. Она относилась к Дину как к грязи или еще хуже. Как будто он был досадным пятном. Непонятно, чего Скай могла ожидать от грязи – быть немного менее грязной?

– Я жду ребенка, – процедила Скай. – Настоящего ребенка. Я отказалась от выпивки, отказалась от сигарет, даже отказалась от гребаной диет-колы. Так? И я всего лишь прошу тебя перестать курить эту вонючую дрянь, так? Ты не можешь себе этого позволить, и это плохо для твоей головы. Так?

Он медленно оторвал голову от кулаков и посмотрел на Скай через опущенные ресницы. Хуже всего, что она была права. Он не мог себе этого позволить. И это было плохо для его головы. Но это был его личный выбор, пусть и неправильный. А Скай хотела его лишить даже этого. Он вздохнул. «Оставь мне хоть что-нибудь, – хотелось сказать ему. – Ты забрала мою юность и мою свободу. Оставь мне это. Только это». Но он лишь улыбнулся.

– Ты права, – он указал на коробочку, лежавшую на столе, – клянусь, я завяжу, хорошо?

Скай подняла брови.

– Так. Хорошо. Я верю тому, что вижу. Но это нечестно, – продолжала она. – Только я приношу все эти проклятые жертвы. Мое тело… ты только посмотри на это. – Она приподняла край туники. – Сплошные долбаные растяжки. Они никогда не сойдут. Они останутся у меня на всю жизнь, понимаешь? Мне девятнадцать лет, и я уже просрала свое тело. А для тебя это просто большая игра. – Скай опустила тунику. – Просто большая игра. Ты. Маленький. Дрянной. Мальчишка.

Скай выбралась из глубины дивана и с некоторым усилием подняла себя и свой раздутый живот (Дин подозревал, что тут не обошлось без дополнительного драматического эффекта). Потом она зашаркала в поношенных кожаных шлепанцах, устало придерживаясь одной рукой за копчик, вошла в спальню и театрально хлопнула дверью.

Дин провел пальцами по коротко стриженной голове и снова вздохнул. Еще недавно он работал на перевозках, зарабатывал больше 250 фунтов в неделю, имел достаточно денег на развлечения, спиртное и все остальное, чего душа пожелает. У него была ладная подружка Скай Донелли, секс по предъявлению спроса, хорошая жизнь. Потом работа пропала, Скай забеременела, стала фригидной и покрылась растяжками. Он никак не мог бросить ее, и не имело значения, как сильно она грызла его и собачилась с ним. Никаких шансов. Так уж он был воспитан. Кроме того, он вырос без отца и не мог допустить, чтобы такое случилось с кем-то из его детей.

Это будет девочка. Маленькая девочка. Скай хотела назвать ее Айседорой. Дин хотел назвать ее Кэти в честь своей бабушки, которая умерла год назад. Он знал, кто победит в этой схватке. Его Скай – маленькая, но смертоносная.

Айседора Кэти Хиггинс. Звучало не очень складно, но все-таки гораздо лучше, чем добрая половина имен, которыми награждают детей в наши дни. Один из его приятелей из товарного депо назвал своих близнецов Гуччи и Прада.

Через пять минут Скай вышла из спальни. Она была полностью одета.

– Куда ты собралась? – спросил Дин.

– В клинику.

– Зачем?

– Ох! Для того чтобы сделать долбаный педикюр, вот зачем! Сам-то как думаешь?

– Я не знаю, поэтому и спросил.

– У меня кровотечение.

– Что?

– Да, кровотечение. Понятно?

– Вот дерьмо. Ты думаешь…

– Я думаю, что могу потерять ребенка, и не собираюсь сидеть здесь и ждать, когда это случится. Ты идешь или как?

Через полчаса после того, как Скай и Дин вошли в клинику и обратились в отделение интенсивной терапии, им сообщили, что у Скай начались первые схватки, но плацента лежит слишком низко, и Скай в опасном количестве теряет кровь. Их отправили прямиком в акушерское отделение госпиталя королевы Шарлотты, где сказали, что ребенка нужно рожать немедленно.

– Но у меня лишь тридцать недель! – запричитала Скай.

– У нас работает одно из лучших неонатальных подразделений в стране. С ребенком все будет в порядке.

– Но он будет крошечным!

– Да, но у нас бывали еще меньше. К нам поступали дети после двадцати двух недель беременности, которые выживали и потом прекрасно себя чувствовали.

– Но я сама была недоношенным ребенком. Я много недель пролежала в клинике, а потом отставала во всем. Что, если ребенок окажется умственно неполноценным?

– Послушайте, Скай, – сказала медсестра. – Если вы сейчас не родите ребенка, то оба можете умереть. Поэтому на самом деле мы просто должны рискнуть.

Скай схватила Дина за руку и отчаянно посмотрела на него:

– Вот дерьмо, Дин! Господи, я боюсь! Я правда боюсь!

Он сжал ее руку и выдавил улыбку через маску ужаса, сковавшую его лицо.

– Все будет хорошо, детка. Ты слышала, что они говорят? Все будет отлично.

– Но тридцать недель! Она будет такой маленькой. Нам придется покупать новые распашонки, комбинезоны и все остальное. О боже, Дин, я не готова к этому. Я не готова!

Дин тоже не был готов. Он никогда не был готов и не представлял, что это вообще может случиться. Он оттягивал этот момент в надежде, что если он не будет думать об этом, то ничего не произойдет, что его жизнь каким-то образом пойдет дальше, превратившись в маленькое серое пятнышко на горизонте. В каком-то смысле даже хорошо, что это происходит сейчас. По мере приближения назначенной даты Дин становился бы все более нервозным, все менее способным совладать с надвигающейся реальностью. А теперь реальность свалилась ему на голову, как кирпич. Это лучше, чем недели тошнотворного ожидания.

– Все будет в порядке, – повторил Дин. – Честно. Я попрошу маму достать для ребенка новые вещи.

– Я бы сейчас не стала беспокоиться об одежде для младенца, – вмешалась медсестра. – Малышка пробудет здесь еще несколько недель, ей надо будет окрепнуть. Здесь у нас есть необходимая одежда, а к тому времени, когда вы заберете ее домой, ей подойдут все те чудесные вещи, которые вы уже купили для нее.

Дин поразмыслил об этом. Ребенок скоро родится, но останется здесь. О малышке будут заботиться другие люди. Он сможет отправиться домой, все обдумать и хорошенько выспаться. Все начинало казаться вполне осуществимым. Скай больше не будет беременна, и не будет еще десяти недель вечной грызни. Десять недель, в течение которых она, вероятно, будет
Страница 20 из 23

постоянно находиться здесь, рядом с ребенком. И все это время он будет медленно, постепенно знакомиться со своей малышкой. Она капля за каплей просочится в его жизнь, а не стремительно ворвется в нее.

Дин улыбнулся.

– Все будет замечательно, – теперь уже совершенно искренне произнес он.

– Они собираются разрезать меня, Дин! Они вскроют мне живот. Черт, у меня больше никогда не будет плоского живота! О боже, я не позвонила маме… Сколько мне осталось? – обратилась она к медсестре.

– Уже готовят хирургический кабинет, скоро подойдет анестезиолог. Ваш ребенок должен появиться на свет в течение часа.

– Вот дерьмо! Дин, достань мой телефон. Дай его мне!

– Где он?

– У меня в кармане. В моем пальто. Там… нет, не там. В другом кармане! В другом, ты слышишь, недоумок? – Скай выхватила телефон из его пальцев и набрала номер своей матери. – Мама, я в клинике! У меня схватки! Кровотечение… Да. И они собираются достать ребенка. Нет. В отделении C. Да. Дин здесь, да. Ты приедешь, мама? Приедешь сейчас? Пожалуйста, приезжай, мама. Мне так страшно. О господи, анестезиолог уже здесь. Они собираются сделать мне инъекцию. Скорее, мама, скорее!

Скай плакала. Дин был странно тронут при виде слез, блестевших на щеках его подруги. Скай никогда не плакала, даже после смерти своего приемного отца. Даже когда они смотрели действительно грустные истории вроде «Икс-фактора». Она была жесткой и совершенно не сентиментальной. Сейчас она бросила ему свой телефон и в отчаянии отвернулась к стене. Акушерка взяла ее за руку и сочувственно улыбнулась:

– Здесь все самое лучшее. Лучшие врачи. Здесь вы в безопасности, поверьте.

Скай повернулась и слабо улыбнулась акушерке. Это была улыбка из разряда «да, все верно», какими она постоянно пользовалась в общении с Дином.

– Ты собираешься позвонить своей маме?

Дин заморгал.

– Она захочет узнать, Дин. Это ее первая внучка, а я могу умереть. Ты должен ей сказать.

Он приподнял брови и выпятил нижнюю губу.

– Полагаю, да, – сказал он и нащупал свой телефон во внутреннем кармане куртки. На номере его матери включилась голосовая почта, и Дин оставил сообщение:

– Мама, это я. Перезвони нам, ладно?

Он убрал телефон на место и заметил, что Скай пораженно уставилась на него.

– Перезвони нам? Перезвони нам?

– Да. А что?

Она сжала губы и покачала головой:

– Ты проклятый придурок, Дин. Разве ты не мог сказать что-нибудь дельное? Например, где ты находишься? Или что происходит? Или о том, что я тут подыхаю? Господи!

– А что? – неуклюже возразил он. – Она все равно перезвонит, и тогда я все расскажу.

Скай закатила глаза, потом скривилась от боли. Дин вскочил и взял Скай за руку:

– Ты в порядке?

– Да, да, просто крутануло… Схватка. Мышцы сокращаются, понимаешь?

Дин сжал ее руку, гадая, что он может сказать или как может помочь. Все казалось потенциально опасным. Но сидеть и молчать было еще опаснее.

– Я могу что-то сделать для тебя? – спросил он, посчитав это предложение достаточно безобидным.

– Дай мне нормальную плаценту и еще десять недель, чтобы доносить ребенка. – Скай наградила его улыбкой из разряда «ты полный идиот», сложила руки на животе и отвернулась.

Прибыл анестезиолог, азиат с бородкой клинышком и в модных туфлях. Он попросил Скай принять позу зародыша и сделал укол ей в спину. Дин не мог на это смотреть. Он болезненно относился к иглам, особенно к таким, которые вкалывают в позвоночник. Скай дернулась и застонала, но уже через несколько секунд совершенно успокоилась.

Оглядываясь на день рождения своего первенца, Дин едва мог припомнить что-либо после того, как Скай увезли на операцию. События начали разворачиваться с пугающей быстротой. В какой-то момент появилась Роза, мать Скай, и сразу же стала вести себя так, словно до ее прибытия никто ничего не мог сделать правильно. Потом позвонила его мать и сказала, что не сможет приехать раньше, чем через два часа, потому что находится в Брайтоне. Дин был настолько потрясен, что даже не удосужился спросить, какого черта она там делает. Потом мать Скай сфотографировала его, облаченного в зеленую накидку, зеленые штаны и такую же зеленую шапочку. Как они это называли? Ах да, хирургическая форма. Возможно, он сам надел все это. Потом медсестра сказала, что он может пройти в операционную, и он хорошо запомнил, что подумал: «Вот черт, нет времени для быстрого перекура», а потом еще подумал, насколько легче было бы наблюдать за рождением ребенка приняв чего-нибудь спиртного. А потом и опомниться не успел, как ее вынесли. Айседора. Вот. Похожа на освежеванного ягненка. Обвисшая кожа, голубые жилки, ручки и ножки размером с ноготь большого пальца. Дин едва успел взглянуть на ее лицо. Девочку тут же унесли и положили под лампу, словно похищенную инопланетянами, но потом кто-то позволил им быстро, очень быстро пройти мимо нее, так что Дин успел заметить широко расставленные глаза, большой рот и темные волосы, которые росли низко на лбу. И в этот краткий миг его дочь посмотрела на него с таким разумным и понимающим выражением, что у него пресеклось дыхание и он почувствовал себя мелким и незначительным, как фруктовая мушка.

Скай послала ему отчаянный взгляд, когда ребенка снова унесли.

– Все в порядке? – выкрикнула она. – С ней все в порядке?

– Она выглядит потрясающе, – сказала медсестра. – Ее унесли для большей уверенности. Но она выглядит потрясающей. Она действительно сильная.

– Я хочу маму! Где моя мама?

– Она ждет снаружи.

– Можно мне увидеть ее? Я хочу ее видеть.

– Вы сможете увидеться с ней, когда мы закончим приводить вас в порядок, хорошо?

– Дин, иди и скажи ей, – попросила Скай. – Иди и скажи ей, что ребенок здесь, иначе она все там разнесет.

Дин сделал, как ему было сказано. Мир как будто разлетелся на отдельные фрагменты и вращался вокруг его головы. Дин не мог ни за что уцепиться. Он смутно помнил, как мать Скай вскочила с места, когда увидела его, схватила его за плечи и едва ли не закричала:

– Все в порядке? Они в порядке?

Потом он помнил людей, устремившихся наружу из родильной палаты, помнил их крики. Он стоял и смотрел в каком-то оцепенении, не в силах связать одни факты с другими. Они кричат о ком-то другом, внушал он себе, может быть, там есть дверь, ведущая в другую палату.

– Что происходит? – спросила мать Скай следующего человека, который быстро шел мимо. Человек на долю секунды взглянул на нее, но ничего не сказал и пошел дальше.

У Дина пересохло во рту. Он облизнул губы. Он чувствовал страх, исходивший от матери Скай, как волны излучения. Чем больше она паниковала, тем больше Дин замыкался в себе. Если он не будет ничего говорить и делать, то в конце концов все успокоится.

– Как ты можешь просто стоять и ничего не делать? Это твоя женщина лежит там! Выясни, что за чертовщина здесь творится!

Наконец кто-то вышел в коридор и сообщил им, что у Скай продолжается кровотечение, что она потеряла опасное количество крови и что возникло затруднение в подборе крови нужного типа, но они начнут переливание, как только найдут подходящую кровь.

Тогда Дин ощутил спокойное смирение. Он ничего не мог поделать, эти люди делают все возможное, и он очень скоро отправится домой. У него снова мелькнула мысль, что он мог бы
Страница 21 из 23

тихонько выйти и покурить, но поскольку нервная, крикливая мать Скай находилась рядом, он понимал, что ему не позволят это сделать. У него было такое чувство, как будто он существовал в трех разных измерениях. Часть его находилась здесь, спокойная и рассудительная, но две другие его части, его малышка и ее мать, были отделены от него и заключены за пределами восприятия. Каждый раз, когда он пытался передать какую-то мысль одной из них, другая требовала его внимания, и в конце концов он оказывался у себя в голове, желая курнуть. Скай, малышка, курнуть, бонг, бонг, бонг.

А потом, спустя какое-то время, может быть, час, может быть, меньше, появился врач, который с мрачным выражением на лице застыл перед Дином и матерью Скай, и она сразу же начала завывать: «Нет, нет, только не моя девочка, только не моя маленькая девочка, нет, нет, нет!», и никто не произносил слова «умерла», но Дин знал, что она мертва.

Скай мертва.

Его хорошенькая строптивая девушка замолчала навеки.

Мать Скай не прикасалась к нему. Она вела себя так, как будто он убил Скай. Возможно, так оно и было. Она забеременела от него. Если бы она не забеременела, то по-прежнему была бы жива.

Его мать приехала через час после смерти Скай. Дин сел и позволил ей ненадолго обнять себя, пока мать Скай завывала и кричала на персонал. Физически он так ничего и не сделал. Он не плакал, не кричал, не падал в обморок, никого не бил и ничего не бросал. Насколько он помнил, он даже ничего не говорил. Это и не требовалось. Мать Скай произносила все слова, которые следовало произнести, и даже более того.

Через несколько минут к ним подошла медсестра, и мать Дина выпустила сына из своих объятий.

– Малышка хорошо справляется, – сказала медсестра. – Хотите посмотреть на нее?

Вопрос был обращен к Дину. Он кивнул: ему действительно хотелось видеть Айседору. Его мать пошла с ним, но мать Скай не захотела расставаться со своей дочерью.

– Я приду позже, – сказала она. – Сделайте фотографию для меня. Поцелуйте ее. О господи!

Мать взяла его за руку, когда они шли по коридору следом за медсестрой. Дин чувствовал, как его голова приходит в порядок по мере того, как они удаляются от горестного сумбура и направляются к более мирному ландшафту.

– Она выглядит немного непривычно, – с улыбкой объяснила медсестра. – Масса трубок и других вещей, но бояться там нечего. Она очень сильная и надолго в таком положении не останется.

– Нам можно будет взять ее на руки? – спросила мать.

– Возможно. Вам придется поговорить с дежурной сестрой.

Они дочиста оттерли руки в низкой металлической раковине и прошли через двойной ряд защитных дверей, прежде чем оказались в маленьком, хорошо освещенном помещении с инкубаторами.

Дин огляделся по сторонам. Обстановка казалась неземной. Восемь младенцев кукольного размера, подключенных к сияющим аппаратам.

– Вот она, – сказала медсестра, – ваша маленькая девочка.

Дин втянул воздух в легкие. Девочка была в белой вязаной шапочке, слишком большой для нее, и в огромном подгузнике. Ее ноги высовывались из пещерообразных отверстий подгузника, распластанные, как у цыпленка в супермаркете. Руки были раскинуты в стороны, и девочка выглядела так, как будто принимала солнечную ванну.

– Она прекрасна, – сказала мать. – Ох, Дин, она просто прекрасна!

Дин заглянул в инкубатор. Малышка спала. Ее пальчики сворачивались и разворачивались во сне. Со своим широким ртом и расставленными глазами она была немного похожа на куклу из «Маппет-шоу», словно ее лицо могло разделиться пополам, когда она открывала рот. Дочка выглядела прямо как он. Точно так же, как он.

– Она похожа на тебя, правда? – спросила его мать.

Дин кивнул.

– Можно мне прикоснуться к ней? – спросил он у медсестры.

– Да, можно.

Он погладил ладонь малышки кончиком пальца. Ее кожа была теплой и такой тонкой и просвечивающей, как будто он прикоснулся к теплому дуновению воздуха.

– Она такая маленькая, – пробормотал Дин.

– Немного меньше четырех фунтов, – сказала медсестра. – Хороший вес для ее срока. Как вы собираетесь назвать ее?

Дин посмотрел на малышку и передвинул кончик пальца на ее щеку, покрытую невесомым пушком. Наполовину кукла, наполовину оборотень.

– Айседора, – сказал Дин. – Айседора Кэти.

Медсестра улыбнулась.

– Красивое имя, – сказала она. – Вы уже решили… прежде чем…

– Да, – ответил он. – Так хотела Скай.

– Очень хорошо, – сказала медсестра. – Хорошо, что вы решили заранее. Тогда мы можем это записать, верно? Ай-се-до-ра? Кэ-ти? Хиггинс? Чудесно. Замечательно. Тогда я ненадолго оставлю вас с ней, хорошо?

Мать пододвинула стул для сына, и они несколько минут сидели рядом, глядя на ребенка. Дин был рад, что матери Скай не было с ними. Она бы только говорила. Мать Дина была похожа на него – тихая, задумчивая.

– Поразительно, правда? – наконец сказала она. – В ней все твое. Вся твоя сущность, словно ингредиенты для торта.

Дин кивнул. Он этого не ожидал. Не ожидал, что малышка окажется похожей на него. Вся беременность была посвящена Скай. Все всегда вращалось вокруг Скай: ее тело, ее ребенок, ее беременность, ее жизнь, ее квартира, ее мир. Еще недавно Дин полагал, что его дочь будет точной копией Скай в миниатюре. И вот она: четыре фунта его собственного подобия. Скай была бы крайне разочарована. Она даже однажды высказалась на эту тему: «Надеюсь, в этой девочке не будет ничего от тебя, Дин, иначе она всю жизнь будет хмурить свои чертовы брови и выть на луну».

Но его черты хорошо легли на ее лицо, какой бы крошечной и недоношенной она ни была. Она была хорошенькой.

Другая медсестра с улыбкой присоединилась к ним.

– Чудесная малышка, – сказала она и повернулась к Дину: – Я очень сожалею о вашей утрате.

Дину показалось, будто ему влепили пощечину. Его утрата. До сих пор он не сознавал, что что-то утратил. Он постарался вызвать образ Скай, не той Скай, которая недавно умерла на операционном столе, не той Скай, которая провела последние полгода в едва сдерживаемой ненависти к нему, а другой Скай, той, которую он вожделел три года подряд и о которой строил фантазии. Дин не был уверен, что когда-либо любил ее больше, чем любую другую девушку, с которой переспал.

Нет, он не утратил любовь к жизни. Он не потерял спутницу своей души. Но он потерял женщину, которая собиралась родить ему ребенка. Эта женщина ушла вместе со своим молоком, своими колыбельными и энтузиазмом для покупки маленьких розовых платьиц. У малышки не было матери. Очень скоро этот ребенок станет достаточно большим, чтобы покинуть хорошо освещенную маленькую комнату, и кому-то придется забрать ее домой и вырастить. Тут все поочередно оборачивались и глядели на Дина.

В его голове проносились образы: пустая квартира, кричащий младенец у него на плече, темная ночь за окном, освещенная бутылочка молока, вращающаяся в микроволновке, – вся его жизнь, сведенная к бытию среди дерьма, шума и одиночества. Дин сказал, что хочет в туалет. Вместо этого он украдкой выскользнул на улицу и вышел под навес в начале асфальтовой дорожки, где трясущимися руками достал сигарету из пачки и выкурил ее до фильтра.

Он обдумал вероятность возвращения домой. Уже начинало темнеть, и никто не заметил бы его ухода. Он посмотрел
Страница 22 из 23

на здание за спиной и подумал о том, что там находится. Крошечный недоношенный ребенок, весь опутанный трубками и проводами, тянущимися из каждого отверстия; тело матери этого ребенка, вялое и обескровленное, как кусок кошерной телятины; бабушки этого ребенка, больные, обесцвеченные пергидролем и постаревшие на десять лет за последние полчаса. Дин подумал об ожиданиях, нуждах и потребностях, заключенных внутри этого здания. Ему стало тошно. Он ощутил слабость. Над ним низко нависало пурпурное небо. Стены здания давили. Его загоняли в угол и сдавливали со всех сторон. Он понимал, что должен бежать в том или ином направлении.

Он сделал выбор: убежать прочь.

Мэгги

Мэгги Смит сняла прозрачную упаковку с пары бисквитов «Rich Tea» и разломила один из них пополам. Она опустила кончик полукольца в чашку чая и несколько секунд размачивала его, прежде чем поднести ко рту и откусить мягкую часть. Потом Мэгги посмотрела на чашку. Это была ее чашка. Мэгги принесла ее с собой из дома, устав от вкуса пластика и его хрупкости. Эту чашку она взяла из маминого дома после ее смерти: прочную коричневую чашку с кремовой внутренней частью и ручкой, которая выглядела так, словно ее приделали задним числом. На фаянсе образовалась тоненькая трещина, проходившая от края по борту. Нужно быть осторожнее, подумала Мэгги, когда-нибудь чашка треснет, и ее обварит кипятком.

Мэгги аккуратно поставила чашку на стол слева от себя, потом посмотрела на мужчину в постели и улыбнулась:

– Как вы там, Дэниэл? Вам что-нибудь нужно?

Мужчина закряхтел; значит, ему было больно.

– Еще таблеток, милая. Можно попросить еще?

Он снова закряхтел и скривился.

Мэгги поднялась на ноги, разгладила переднюю часть джинсов и высунула голову за дверь. Коридор, покрытый бархатным ковром, был совершенно пустым. Мэгги повернула голову слева направо. Это могло бы происходить в отеле, подумала она, в двухзвездочном отеле при аэропорте, в цветах персика и перечной мяты, с обитыми сиденьями из трубчатого металла, с обрамленными акварелями французских рыбацких деревушек и лепными гипсовыми светильниками, направлявшими свет вертикально вверх.

Она прошла по ковровой дорожке к небольшой и начищенной рабочей стойке, где две женщины в белых халатах перебирали бумаги.

– Извините за беспокойство, – начала Мэгги самым мягким и участливым тоном; кто знает, какую непосильную задачу она может возложить на их плечи? – Мистер Бланшар испытывает определенное неудобство… когда вы освободитесь, не сейчас, но когда у вас будет свободная минутка… – Ее голос пресекся.

Одна из женщин, – Мэгги казалось, что ее зовут Сара, но она была не вполне уверена, потому что здесь было много людей, которые приходили и уходили без ее ведома, – терпеливо улыбнулась и отложила свои бумаги.

– Разумеется, – сказала она. – Я приду прямо сейчас.

Мэгги впервые побывала в хосписе две недели назад и испытала такое же чувство благоговейного страха, как перед акушерками в родильном отделении, где двадцать пять лет назад родила своего первого ребенка. «Ну и ну, – думала она. – Есть люди, которые делают это». Она поиграла с мыслью о том, чтобы самой стать акушеркой, желая быть частью этой волшебной работы, но потом желание потускнело. Теперь она испытывала те же чувства по отношению к мужчинам и женщинам, которые работали здесь. Присутствовать на дальней стороне жизненного спектра, наделять достоинством и милосердием эти прощальные моменты, наблюдать исход человеческого бытия… Это было поистине вдохновляющим делом. Теперь она чувствовала себя здесь как дома. Здесь она была на своем месте.

Она последовала за медсестрой в палату Дэниэла и посмотрела, как та регулирует аппараты, к которым он был подключен.

– Спасибо, – прошептал он, когда морфий хлынул в его вены. – Спасибо вам.

– Всегда пожалуйста! – проворковала медсестра. Она сунула руки в карманы и немного помедлила, с улыбкой глядя на него. – Что-нибудь еще, мистер Бланшар? Немного соку? Газету?

Дэниэл улыбнулся, чуть изогнув губы, и едва заметно покачал головой.

– Хорошо! – пропела Сара. – Тогда я оставлю вас вместе с вашей подругой. Очень скоро вы почувствуете себя гораздо лучше! – Она пожала руку, лежавшую на белой простыне, и ушла.

Мэгги взяла его другую руку в свои ладони и задержала ее. Она смотрела, как напряженные морщины начинают стираться с его лица, с его красивого лица. Мэгги до сих пор помнила, как впервые увидела это лицо. Это случилось чуть более года назад. Он явился перед ней, как призрак, как гримасничающий ангел над стойкой, где она сидела дважды в неделю, записывая на частные сеансы физиотерапии.

– Доброе утро, – произнес Дэниэл, и Мэгги сразу же пленилась его мягким, обволакивающим французским акцентом. Потом она обратила внимание на угловатое лицо, пухлые губы, черные волосы с серебряными прядями, оливковую кожу, бирюзовые глаза и вдруг ощутила сосущую пустоту в животе. Женщине определенного возраста редко удавалось найти мужчину сравнимого возраста, который вызывал ощущение пустоты в животе и заставлял сердце биться быстрее и решительнее.

– Доброе утро. – Мэгги улыбнулась, втайне радуясь тому, что в прошлом месяце уговорила себя пройти сеанс отбеливания зубов, чтобы чувствовать себя моложе и красивее. – Чем могу помочь?

– Моя спина. – Дэниэл поморщился. – Один мой друг порекомендовал это место. Он сказал, что здесь я смогу найти Кэнди Стэплтон.

– Ах да. – Она снова улыбнулась, показывая чудесные белые зубы. – Разумеется. Записать вас на прием?

Он выпрямился и безутешно посмотрел на нее. У Мэгги сжалось сердце от сочувствия к нему.

– Я надеялся встретиться с ней. Сегодня. Мне нужна срочная помощь. Моя спина так… – Он снова поморщился и ухватился за поясницу.

Спина. Вечно эта спина. Колени – в лыжный сезон, а в остальное время года – боли в спине. Мэгги сочувственно посмотрела на него.

– Посмотрю, что можно сделать. Садитесь.

В конце концов он провел там около трех часов. Достаточно долго для того, чтобы между ними завязался непринужденный разговор; достаточно долго для того, чтобы она узнала, что он на самом деле француз, проживший в Англии более тридцати лет, что он никогда не был женат и что последние два месяца его все сильнее беспокоят боли в спине. Мэгги налила ему чаю из своего чайника и рассказала, что она разведена, имеет двух взрослых детей и работает здесь около пяти лет, просто ради денег на карманные расходы. Бывший муж хорошо позаботился о ней, так что на самом деле в работе нет необходимости. Она постаралась, чтобы ее рассказ был как можно увлекательнее. Мэгги исходила из того, что французское происхождение изначально делает Дэниэла более интересным человеком. Наверное, во Франции тоже есть скучные люди, но почему-то это казалось мало вероятным. Она считала Англию скучным местом, откуда происходят скучные люди, к которым она причисляла и себя.

Он не любил улыбаться. Он ни разу не улыбнулся за те три часа, которые провел в комнате ожидания, даже когда Мэгги подавала ему чай. С другой стороны, заключила она, кому захочется улыбаться с больной спиной?

После этого Дэниэл приходил ежедневно для встречи с физиотерапевтом Кэнди. Терапия не особенно помогала;
Страница 23 из 23

в сущности, его состояние день за днем только ухудшалось. В конце концов Кэнди направила его к специалисту в местную клинику, и Мэгги поняла, что может больше никогда не увидеть его. Поэтому она совершила, наверное, один из самых храбрых поступков в своей жизни, когда подошла к нему и сказала:

– Может быть, мы могли бы…

Тогда Дэниэл наконец улыбнулся и сказал:

– Да, мы могли бы. Завтра вечером? Поужинаем вместе, да?

Мэгги ответила благодарной улыбкой. Она собиралась сказать, что они могли бы встретиться за чашкой чая, но ужин был еще лучше. Мэгги была рада, что правильно истолковала невысказанные сигналы.

Первый ужин прошел в сдержанной атмосфере. Дэниэл (так его звали в Англии) был немногословен из-за своей спины. Он глушил боль красным вином и маленькими белыми таблетками, которые держал в прозрачной пластиковой коробочке в кармане пиджака. К тому времени, когда подали десерт, Дэниэлу явно не терпелось покинуть свой стул, поэтому они удалились в неярко освещенный уголок бара, где стоял низкий диван, и тогда положение временно улучшилось. Дэниэл похвалил волосы Мэгги: «У вас просто замечательные волосы; видно, что вы ухаживаете за собой». Впрочем, так оно и было. Подростком она не отличалась красотой, а после двадцати лет растолстела из-за рождения детей и просидела, как пудинг, большую часть десяти лет замужества. Потом она развелась, сбросила вес и внезапно оказалась очень привлекательной тридцатишестилетней женщиной, словно внутри нее все это время пряталась незнакомка. Приближаясь к сорокалетию, она становилась все привлекательнее; структура лицевых мышц немного изменилась, отчего ее внешность стала «свежей и современной», как пишут в рекламных статьях об омолаживающей косметике и здоровой диете. Мэгги никогда не выглядела лучше, чем в сорок два года. Это была кульминация, но потом красота начала уходить. «Нет, еще рано, – думала Мэгги. – Я только что привыкла выглядеть привлекательно и не готова отказаться от этого». Она провела ряд процедурных ухищрений: отбеливание зубов, маленькая инъекция ботокса и силиконовых наполнителей, дорогие кремы и добавки. Теперь ей было сорок три года, и в приглушенном свете, вдали от жестокой критической оценки дневного света, она до сих пор могла, действительно могла выглядеть на сорок два года.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=24735641&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Пайки (pickey) – уничижительное прозвище, которым сначала награждали бедных ирландских переселенцев, а потом вообще бедняков, живущих в палатках и автоприцепах (здесь и далее прим. пер.).

2

Группы, выступавшие в стилистике гранж-рока.

3

Группы, выступавшие в стилистике хард-н-хэви-рока.

4

«Окадо» – британский сетевой супермаркет.

5

Lord’s Pavilion – главный крикетный павильон Англии, историческая достопримечательность в центральной части Лондона.

6

Марочное сухое вино из Германии.

7

Популярный сорт детского молочного питания.

8

Вок – сковорода с выпуклым дном для быстрого обжаривания; принадлежность восточноазиатской кухни.

9

Город в Уэльсе, как и Тонипанди.

10

«Дюлакс» (Dulux) – крупная международная компания по производству лакокрасочных материалов.

11

«Реестр родственников по донорской сперме Соединенного Королевства».

12

Анна Фрил (р. 1976) – британская актриса, снимавшаяся в многочисленных исторических, мистических и романтических телесериалах.

13

Австралийский модный бренд.

14

Уровни английской системы среднего образования: общий аттестат с количеством экзаменов, экзамены первого и второго повышенного уровня для подготовки к высшему образованию.

15

Брайан Мэй (р. 1947) – гитарист группы Queen.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.