Режим чтения
Скачать книгу

Сокровище рыцарей Храма читать онлайн - Виталий Гладкий

Сокровище рыцарей Храма

Виталий Дмитриевич Гладкий

Исторические приключения (Вече)

Ранним утром 13 октября 1307 года по тайному приказу короля Филиппа IV по всей Франции начались аресты членов Ордена Храма, а имущество и казна захвачены. В тот же день из порта Ла-Рошель отплыли в неизвестном направлении семнадцать кораблей тамплиеров, а юный граф Гитар де Боже сумел тайно покинуть Париж, забрав с собой одну из святынь Ордена.

Спустя шестьсот лет к владельцу похоронного бюро в Киеве Ванику Бабаяну явился странный человек и предложил сделать тайное захоронение на заброшенном кладбище за огромные деньги, а затем и стать хранителем могилы. Бабаян согласился. Но лучше бы он этого не делал!..

Виталий Гладкий

Сокровище рыцарей Храма

© Гладкий В. Д., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

Пролог

1306 год, весна, Париж.

Амори Оже, хронист и приор церкви Пресвятой Девы Марии, высунув от напряжения кончик языка, писал:

«…Ближе к вечеру, когда солнце клонилось к закату, тысячи парижан высыпали на улицы города, чтобы посмотреть на въезд в столицу Великого магистра тамплиеров[1 - Тамплиеры, храмовники – первый по времени основания из религиозных военных орденов, Орден храма Соломонова (лат. Templique Solomonici); был основан в 1118 году группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода. Первоначально орден именовался «Нищенствующие рыцари Христа», но вскоре его стали называть «Рыцари храма», поскольку первая резиденция ордена в Иерусалиме находилась в крыле королевского дворца, воздвигнутого на месте, где некогда, согласно легенде, стоял храм Соломона (ныне на этом месте находится мечеть Аль Акса). На Венском соборе в 1312 году Орден был распущен.] Жака де Моле. Его сопровождали 60 рыцарей-крестоносцев, которые шли боевым строем. Несмотря на почтенный возраст, Великий магистр твердо сидел в роскошном восточном седле. На нем был белый плащ с красным крестом на плече; такие же плащи были надеты и на 60 сопровождавших его рыцарях – членах капитула Ордена храмовников. За рыцарями следовали служители в темных плащах с капюшонами, оруженосцы и лучники. Великий магистр привез с собой 150 000 золотых флоринов[2 - Флорин – высокопробная золотая монета (вес около 3,6 г); золотые флорины, чеканенные Венецией с 1284 года, обычно называли дукатами.], которые лежали в окованных железом сундуках. А серебра было столько, что его везли в кожаных тюках, навьюченных на 12 мулов. Завершали процессию священники в черных балахонах и убранные во все черное лошади, которые везли черный катафалк.

Когда до Тампля[3 - Тампль – храм (франц.). Замок Тампль был построен в 1222 году. Его высокие стены окружал глубокий ров, поэтому замок считался неприступной крепостью. Внутри, вдоль стен, тянулись конюшни и казармы. Посреди крепостного двора располагались плац для воинских упражнений, колодец и маленький садик с лекарственными растениями. Над ними высились собор и семь башен. Главная башня являлась резиденцией Великого магистра; она не была связана ни с одним из зданий замка Тампль. Местом заседания орденского Капитула являлась церковь с толстыми стенами и окнами, похожими на бойницы. В Тампле захоронен и привезенный из Палестины гроб с прахом Гийома де Боже.] оставалось совсем немного, неожиданно зазвонили колокола всех колоколен парижских церквей, принадлежащих тамплиерам. Молчаливая до этого момента толпа начала выкрикивать приветствия и креститься. Рыцарь, который ехал рядом с магистром, развернул гонфалон[4 - Гонфалон – средневековое знамя или баннер квадратной формы, всегда заканчивающееся несколькими лентами, вымпелами или полосами. Использовался в военных, церемониальных и религиозных целях. Военные и церемониальные гонфалоны украшались гербом или замысловатым орнаментом, религиозные – изображением святых.] и поднял его высоко над головой, дабы каждый из собравшихся зевак мог прочитать следующие слова: Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam[5 - «Не нам Господи, не нам, а во славу имени твоего» (лат.).]. Праздные горожане в едином порыве выразили в общем вопле свое восхищение перед вступившими в их город храмовниками. Париж пал без боя. У воинов Христа никогда не было подобной бескровной и полной победы за всю историю ордена.

Так переезжал в парижский замок Тампль Великий магистр Ордена тамплиеров, который вместе с казной перевозил и прах своего предшественника Гийома де Боже…»

1307 год, 11 октября, замок Тампль

В орденской церкви царил полумрак. Толстые колонны, поддерживающие церковный свод, казались стволами вековых дубов, достающих кроной до самого неба. Впечатление усиливалось оконными витражами: их верхнюю часть застеклили голубыми стеклами, а нижнюю – зелеными, коричневыми и желтыми.

Великий магистр Ордена тамплиеров Жак де Моле сидел на возвышении в массивном кресле, напоминающем королевский трон. Оно было богато украшено слоновой костью, перламутром и драгоценными камнями, привезенными крестоносцами из Святой земли. Перед ним стояли три рыцаря, три его старых и верных боевых товарища: Годфруа де Шарне, Гуго де Перро и Жоффруа де Гонвиль. Их иссеченные многочисленными шрамами темные лица, еще не освободившиеся от восточного загара, были хмурыми и сосредоточенными. Говорил магистр:

– …Нам хорошо известно, что постоянные распри с сеньорами и продолжительная война против фламандцев и англичан истощили королевскую казну. В поисках средств французский король стал фальшивомонетчиком – он выпустил низкопробную монету. Он конфисковал имущество евреев и изгнал их из страны. Но всего этого ненасытному божьему помазаннику показалось мало. Он обратил внимание на наш орден, которому, кстати, задолжал полмиллиона ливров. Сначала король пытался навязать ордену своего сына на пост гроссмейстера, чтобы распоряжаться нашей казной. А когда из этой затеи ничего не получилось, Орден решили обвинить в ереси!

Рыцари взволнованно зашумели. Вперед выступил Годфруа де Шарне.

– Этого не может быть, брат Жак! – сказал он своим зычным голосом, от которого завибрировали стекла в оконных витражах. – Откуда у тебя такие сведения?

Когда Годфруа де Шарне шел в бой с военным кличем храмовников «Босеан!», даже хорошо тренированные дестриэ[6 - Дестриэ – громадные боевые кони рыцарей Средневековья, жеребцы; весили тонну и больше. Боевые кони были обучены избегать ударов, они не знали страха и без колебаний шли на сомкнутые ряды пехоты, били пехотинцев копытами, давили своей массой и людей, и более мелких лошадей. Копья не могли проткнуть (или пробивали с трудом) кожу и мышцы дестриэ и ломались о кости.] испуганно шарахались в сторону и становились на дыбы.

– У нас везде есть верные люди. К сожалению, они не занимают высоких постов… Главными обвинителями Ордена выступают духовник короля, Великий инквизитор Франции Гийом Парижский и фаворит Филиппа, новый хранитель королевской печати Гийом де Ногаре[7 - Гийом де Ногаре (ум. в 1313) – французский легист, канцлер Франции с 1307 года, профессор права в университете Монпелье, с 1296 года – член королевского совета, советник Филиппа IV Красивого. Сыграл большую роль
Страница 2 из 19

в борьбе Филиппа IV против римского папы Бонифация VIII – во главе посольства был отправлен в Италию, чтобы низложить папу. Делегация во главе с Ногаре осыпала папу бранью и угрозами, а сам Ногаре якобы ударил его железной перчаткой по лицу. 86-летний Бонифаций вскоре после этого умер.].

При имени последнего ненависть исказила лица рыцарей. Жоффруа де Гонвиль тихо пробормотал проклятие, а Гуго де Перро яростно стиснул рукоять кинжала. Тамплиеры не могли простить де Ногаре низложения предыдущего папы, который был весьма благосклонен к Ордену. Новый папа, французский епископ Бертран де Го, был всецело на стороне короля Филиппа.

– Они не посмеют тронуть Орден! – запальчиво сказал Гуго де Перро, самый молодой из четверых.

– Уже посмели, – с потрясающим спокойствием ответил Великий магистр. – Четырнадцатого сентября, еще до вступления в должность хранителя королевской печати, Гийом де Ногаре от имени короля приказал разослать секретные послания, адресованные избранным агентам по всему королевству: сенешалям, бальи, прево и особенно новым missi dominici[8 - Сенешаль – во Франции со времен Меровингов так назывался высший придворный чиновник, заведовавший внутренним распорядком при дворе, а также отправлявший судебные обязанности. Бальи – в северной части средневековой Франции королевский чиновник, глава судебно-административного округа (бальяжа). Прево – староста. Missi dominici – государевы посланцы, рыцари короля (лат.).]. Эти инструкции заключены в двойные конверты и должны быть распечатаны только в назначенный день и час. Письма содержат обвинения в адрес Ордена и приказ о немедленном аресте наших братьев.

После слов Жака де Моле в церкви воцарилась неестественная тишина. Все будто окаменели. Только во взглядах, направленных в сторону Великого магистра, читались и недоумение, и боль, и ярость. Первым взял слово – по старшинству – Годфруа де Шарне.

– Брат Жак, твои слова, как раскаленный меч. Он пронзили наши сердца. Неужели все, что ты сказал, – правда?

– Да, братья мои, да.

– И когда должны нас арестовать?

– Увы, сие мне неизвестно. Человек, который принес нам эту страшную весть, скоропостижно умер. Он писец, и его отравили сразу же после того, как письма были написаны и вложены в конверты. Наверное, тайные агенты инквизиции узнали, что он наш сторонник. Писец успел пересказать почти весь текст королевского послания, за исключением даты ареста. Он умер в страшных муках.

Храмовники перекрестились.

– Мир праху его… – за всех сказал Годфруа де Шарне.

– Амен, – дружно ответили остальные.

– Завтра я должен присутствовать на похоронах Екатерине де Куртене, супруги Карла Валуа, – сказал задумчиво магистр. – Мне доверено нести погребальное покрывало. Это доверие меня очень беспокоит. А особенно мне не нравится просьба Филиппа быть крестным отцом его новорожденного сына. С чего бы вдруг такое расположение?

– Чтобы усыпить нашу бдительность, – ответил славившийся своей проницательностью Жоффруа де Гонвиль.

– Может, пользуясь случаем, переговорить с королем? – вступил Гуго де Перро. – В конечном итоге мы можем забыть о его долге, лишь бы он оставил нас в покое.

– Брат Гуго, ты плохо знаешь короля, – мрачно сказал Великий магистр. – А еще хуже – Гийома де Ногаре. Этот пес не успокоится, пока не получит все – и наши головы, и наши сокровища.

– Тогда примем бой! – запальчиво воскликнул Годфруа де Шарне. – У нас достаточно сил и средств, чтобы заставить короля Филиппа уважать Орден и отказаться от нелепых обвинений.

– Мой добрый друг… – в голосе магистра звучала глубокая печаль. – Не нужно горячиться. Тебе ведь хорошо известно наше правило: никогда не поднимать оружия против братьев по вере.

– Но что тогда нам делать?!

– Будем надеяться, что Господь не оставит нас в своих милостях. Ну а если придется взойти на эшафот… что ж, мы не раз смотрели смерти в лицо. Каждый из нас мог двадцать раз погибнуть, сражаясь с сарацинами. И тем не менее мы живы, а значит, наше предназначение состоит в чем-то другом.

– В чем? – дружно спросили рыцари.

– Зерно, брошенное в землю, должно дать новый росток, – несколько туманно ответил магистр. – Как скоро это будет, не знаю. Но некоторые меры на всякий случай я уже принял. Брат Годфруа, ты с удивлением спрашивал меня позавчера, почему больше десятка возов вывозят сено из Тампля. Теперь я могу ответить. Под сеном была спрятана наша казна. А сегодня ночью на трех повозках будет вывезен тайный архив Ордена. Повозки должны сопровождать сорок два рыцаря с оруженосцами. В Ла-Рошели их уже ждут семнадцать кораблей.

– Почему так много? – спросил Гуго де Перро.

– В Ла-Рошель свозятся ценности и архивы Ордена со всей Франции.

– И куда отправятся корабли?

– Этого лучше вам не знать. Нет-нет, это не значит, что я вам не доверяю! Но человек слаб, и если нас арестуют, то будут пытать. А пытки редко кто может выдержать. Открою вам секрет: даже мне неизвестны места, где будут находиться наши сокровища. Только страна – и все, не более того. Место тайников определят те наши братья, которым поручена вся эта операция.

– Разумно, – после некоторого размышления выразил общее мнение Годфруа де Шарне. – И все же мне не хочется верить…

– Мне тоже, – грустно ответил Жак де Моле. – Но мы подчинимся воле Господа нашего. И будь, что будет. Нужно молиться, дабы укрепить наш дух…

После ухода рыцарей магистр некоторое время размышлял, прикрыв веки. А затем позвонил в колокольчик. На зов бесшумной поступью пришел служка в темном плаще из грубой овечьей шерсти. Жак де Моле приказал:

– Позвать ко мне графа Гитара де Боже. Быстро!

Служка убежал. Спустя какое-то время в церковь вошел юнец, румяное лицо которого еще не знало бритвы. Взгляд Великого магистра потеплел.

– Мой мальчик… – сказал он, пытаясь улыбнуться; но мышцы лица повиновались с трудом, и вместо улыбки получилась скорбная гримаса. – Как нам не хватает твоего дяди, Великого магистра Гийома де Боже! Он был велик и мудр. Да-да, я знаю, что ты еще не принял обет, но твое сердце и душа всецело принадлежат Ордену. Поэтому я доверяю тебе самую большую нашу тайну. Среди тех, кто находится в Париже и кто предан Ордену, только у тебя есть возможность спастись от тех несчастий и бед, которые скоро обрушатся на рыцарей Храма.

Взволнованный юноша преклонил колени. На его длинных ресницах блеснула слеза. Он пока не понимал, о чем идет речь, но его чувствительная натура сразу уловила настрой Великого магистра.

– Встань, Гитар, и слушай внимательно. Если со мной что-то случится, ты должен скрытно увезти из Тампля один сундук. Он спрятан в полой колонне церкви. Поди сюда…

Магистр поднялся, подошел к одной из колонн, которая находилась напротив входа в крипту[9 - Крипта – сводчатое помещение под алтарной и хоральной частями христианских храмов, служащее для погребений и экспонирования мощей святых.], проделал какие-то манипуляции, и капитель провернулась вокруг оси, открыв отверстие тайника.

– Запомнил? – спросил он юношу.

– Да…

– Повтори, – сказал Жак де Моле, закрывая тайник.

Гитар де Боже исполнил
Страница 3 из 19

его приказание, и капитель снова повернулась с легким скрипом. Внутри тайника стоял узкий, но длинный сундук, похожий на пенал для хранения портуланов[10 - Портуланы (портоланы) – морские навигационные карты, употреблявшиеся в XIII–XVI вв. мореплавателями Средиземного моря. Береговая полоса показывалась на портуланах подробно, указывалось много географических наименований; внутренние части суши обычно оставлялись пустыми. Для определения и прокладки пути корабля на портулане в ряде точек наносились компасные сетки, указывавшие положение стран света и промежуточные направления, а также помещались (впервые) линейные масштабы. В кон. XV – нач. XVI в. портуланы уступили место картам с сетью меридианов и параллелей.], только больших размеров. Он был опечатан главной печатью Ордена тамплиеров, на которой были изображены два рыцаря, скачущие на одном коне.

Там же находились несколько небольших ларчиков. Магистр открыл тот, что поближе, и потрясенный юноша увидел, что он доверху наполнен драгоценными камнями.

Магистр взял один из них – прозрачный и большой, величиной с грецкий орех, – и сказал:

– Это самый благородный и прочный камень – адамас[11 - Адамас – алмаз.]. Ему нет цены. В других ларцах золотые флорины. Все эти сокровища твои. Употреби их с умом. Главная твоя задача – сохранить для Ордена то, что сокрыто в сундуке. Любой ценой! Вот адреса наших братьев, они помогут тебе в этом деле… – Жак де Моле передал юноше небольшой пергаментный свиток. – Адепты Ордена разбросаны по всему миру. Текст зашифрован, но шифр тебе известен. Однако никто и ни в коем случае не должен знать, где находится тайник! Об этом должно быть известно только тебе, а затем твоему наследнику. Потом его старшему сыну… и так далее.

Гитар де Боже был потрясен тем, что услышал от магистра, но, сдержанный по натуре, не стал вдаваться в расспросы. Приказ есть приказ. И он его выполнит. Любой ценой и во славу Ордена храма. Гитар де Боже лишь высказал сомнение, в котором прозвучал достаточно дельный для его юного возраста вопрос:

– Но если с вами случится что-то… нехорошее, то меня ведь могут и не пустить в Тампль. И уж тем более – не выпустят. Сундук и ларцы в сумке не унесешь.

– Ты представишь дело так, будто хочешь перезахоронить прах своего дяди, Великого магистра Гийома де Боже, в усыпальнице предков. В этой просьбе, я уверен, тебе не откажут. Но в могиле кроме его останков находится часть архивов Ордена и реликвии – корона иерусалимских царей и четыре золотые фигуры евангелистов, которые украшали Гроб Христа и которые не достались мусульманам. Вместе с гробом магистра ты вывезешь сундук и ценности.

– Извините, но я хотел бы спросить…

– Спрашивай, мой мальчик. Не стесняйся. Пока есть время, мы должны прояснить все вопросы.

– Что находится в сундуке?

Жак де Моле нахмурился и острым, жалящим взглядом посмотрел на юношу. Но тот не отвел глаз, искрящихся молодостью и чистосердечием. Взгляд Великого магистра смягчился, он ностальгически вздохнул, вспомнив свои юные годы, и ответил:

– Там лежит ENS ENTIUM[12 - Сущность сущностей (лат.).] – главное сокровище Ордена и главная наша тайна, которой ни в коем случае не должны завладеть наши враги. Ты знаешь, что это такое?

– Нет, – ответил Гитар де Боже, все так же глядя на магистра светлым, ничем не замутненным взглядом.

Он и под пытками не признался бы, даже самому Великому магистру, что ему известно значение этого термина. Гийом де Боже рассказал о нем своему племяннику, будучи на смертном ложе. И присовокупил, что это знание очень опасно для Гитара и он должен держать язык за зубами, если не хочет умереть раньше времени.

– Ну и не нужно тебе знать, – с облегчением вздохнув, сказал Жак де Моле. – Большие знания – большие горести. Тем более в такой сложный для всех нас момент. Возможно, потом… когда-нибудь… Это для тебя сейчас не главное. Основная твоя задача – вывезти сундук из Тампля. Тебе окажут помощь наши люди, на этот счет можешь не беспокоиться. А потом ты покинешь Францию и уедешь в далекую Московию. Только там тебя не достанет длинная рука короля и папской инквизиции. Все. Иди, мой мальчик. Пусть будет благословенен твой путь…

Тени в церкви храмовников сгустились еще больше. Приближался вечер. Неожиданно от одной из стен отделился высокий мужчина в плаще с капюшоном, который скрывал его лицо, и неторопливым шагом направился к Жаку де Моле. Казалось, что незнакомца родил полумрак. Обескураженный и немного испуганный магистр мог бы поклясться чем угодно, что в церкви, кроме юного графа де Боже и его самого, никого не было.

Мужчина подошел вплотную к Жаку де Моле и показал ему свое лицо. Оно было бледным до нездоровой синевы – как у вурдалака. Казалось, что незваный гость много лет провел в заточении. Магистр невольно привстал, с почтением приветствуя незнакомца, но тот жестом разрешил ему сидеть.

– Ты все правильно делаешь, брат Жак, – сказал мужчина. – Сокровища Ордена нужно спрятать. По крайней мере те, что во Франции. Великий магистр Тайного Храма и Высшие Братья шлют тебе благодарность и свое благословение.

Жак де Моле, который немного пришел в себя от неожиданного появления мужчины, ответил резче, чем следовало бы:

– За благословение приношу вам свою искреннюю благодарность, но нам нужна более существенная помощь.

– Увы, планеты расположились не в пользу Ордена. Мы не в состоянии изменить что-либо в Книге судеб. Однако можешь быть уверен – ты будешь отомщен.

– Будь мне двадцать или тридцать лет, – молвил магистр, – я бы сказал, что это слабое утешение.

– Утешься в вере.

– Что ж, коли так, придется… – суровое лицо Жака де Моле закаменело.

На какой-то миг его безмерно страдающая душа воспарила в неведомые выси, а когда вернулась обратно в тело, таинственного незнакомца и след простыл.

Ранним утром пятницы 13 октября 1307 года сенешали, бальи и прево короля приступили к аресту всех тамплиеров королевства и захвату имущества Ордена согласно полученным секретным инструкциям. В Париже только восемь тамплиеров избежали ареста, покончив жизнь самоубийством. Жака де Моле застали в постели…

1314 год, 18 марта, Париж.

Архиепископ Сансский и трое кардиналов-заседателей зачитали Жаку де Моле и его товарищам Годфруа де Шарне, Гуго де Перро и Жоффруа де Гонвилю приговор на эшафоте, воздвигнутом напротив портала собора Парижской Богоматери. Как только решение о пожизненном заключении было зачитано, Великий магистр и Годфруа де Шарне, командор Нормандии, громко провозгласили невиновность Ордена и отказались от своих показаний, которые были вырваны у них под пыткой. Король и его совет были проинформированы об инциденте и приняли решение сжечь Великого магистра и командора как нераскаявшихся еретиков.

Костер сложили на Камышовом острове, расположенном между королевским садом и церковью монахов-августинцев. Жак де Моле приготовился умереть спокойно и даже с каким-то воодушевлением, что произвело глубокое впечатление на собравшихся зевак. Когда пламя уже охватило его тело, Великий магистр указал в сторону дворца и крикнул:

– Папа
Страница 4 из 19

Климент! Король Филипп! Гийом де Ногаре! Не пройдет и года, как я призову вас на Суд Божий! Проклинаю вас! Проклятье на ваш род до тринадцатого колена!..

Предсмертное предсказание Жака де Моле осуществилось довольно скоро: спустя месяц после аутодафе на Камышовом острове, 20 апреля 1314 года, папа Климент V умер от внезапного приступа дизентерии – его свели в могилу кровавый понос и приступы рвоты. Еще через месяц в страшных муках скончался палач-канцлер Гийом де Ногаре. А в конце того же года, 29 ноября, неожиданно умер король Филипп, всегда отличавшийся завидным здоровьем.

Что касается сокровищ тамплиеров, то они бесследно исчезли. Королю Филиппу IV Красивому досталась самая малость. Когда по Франции прокатилась волна арестов рыцарей Храма, большой флот тамплиеров покинул Ла-Рошель и ушел в неизвестном направлении. А следы графа Гитара де Боже, который разными правдами и неправдами все-таки вывез из Тампля гроб своего дяди, затерялись где-то в Московии.

Глава 1

1914 год. Черный карлик

Ваник Бабаян был мудр. Он очень гордился своей светлой головой. Но только Ануш – жена – знала о его гордыне, которая для владельца погребальной конторы была совсем неуместной. Мало того даже опасной, потому что они жили в Киеве на птичьих правах, а потому должны были вести себя тише воды, ниже травы. Об этом Ануш твердила мужу почти каждый день.

А Ваник, благодушно посмеиваясь, отвечал ей: «Девочка моя, что бы мы делали в нашем Арцахе? На сапогах, которые я тачал, много не заработаешь. А в Киеве я уважаемый человек. У кого можно приобрести приличный гроб, обитый глазетом[13 - Глазет – французская парча с шелковой основой.]? Только у Бабая! (Местный народ переиначил армянскую фамилию Ваника по-своему, называя его Ванькой Бабаем, чему он не очень и сопротивлялся; лишь бы денежка шла.) Кто избавит семью усопшего от многочисленных хлопот, связанных с похоронами? Опять-таки Бабай. И все это стоит приличных денег. Никто не экономит на похоронах. Мы же имеем с этого хороший достаток, а потому честно и благородно кушаем свой белый хлеб с маслом».

Но Ануш все равно пребывала в постоянной тревоге и сомнениях. «Чует мое сердце, – говорила она, – что большие деньги принесут нам горе. Люди злы и завистливы». Ваник возражал: «Кто может завидовать человеку, который каждый день общается с потусторонним миром?»

Этот день в погребальной конторе «Бабаян и сыновья» начался как обычно – с перепалки Ваника и его ближайшего помощника Ионы Балагулы, под началом которого была бригада копателей могил.

Нужно сказать, что вся бригада состояла из самых пропащих мужиков. Работы было много, а потому землекопы почти всегда были пьяны. Родственники усопших, согласно обычаю, выставляли копателям могил штоф оковитой с закуской, дабы те могли помянуть преставившихся. Так как Иона не хотел быть среди подчиненных белой вороной, то и он в конце концов пристрастился к спиртному.

Однако это еще было полбеды. Главная проблема заключалась в том, что Балагула, общаясь с подольской голытьбой, стал революционером. В перерывах между похмельем и работой он посещал подпольный кружок анархистов.

– Иона, ты нас погубишь! – в отчаянии стонал Ваник, делая вид, что хочет вырвать из своей головы добрый клок волос. – Я запрещаю тебе водиться с этими нечестивцами!

– Хозяин, шо ты так волнуешься? Таперича усе умные люди стали революционерами. Знающие люди балакают, шо скоро будет большая война, яка принесет нам свободу. А за нее надо бороться, – каждодневное общение с городским пролетариатом сильно сказалось и на лексике Ионы; он разговаривал на характерном для Малороссии суржике – смеси украинского и русского языков.

– Ты дурак! – взвился Ваник. – Твоя борьба, Ион, принесет мне разорение, а тебе – каторгу! Городовой уже интересовался, чем занимаются мои служащие в нерабочее время. С чего бы?

– А ты не жмись, дай ему «катеньку»[14 - «Катенька» – сторублевая ассигнация с изображением царицы Екатерины II.], он и отстанет, – добродушно посмеивался Балагула в рыжие усы.

Неизвестно, чем бы закончился их весьма напряженный диалог, но тут звякнул колокольчик, подвешенный у входной двери, и в заведение Бабаяна вошел господин низкого роста и зловещей наружности.

Почему зловещей? Ваник и сам не смог бы сразу ответить на этот вопрос. Может, потому, что глаза посетителя погребальной конторы светились в полумраке помещения фанатичным огнем, а его аскетическое лицо с большим носом, похожим на ястребиный клюв, казалось маской, вырезанной из дерева и обожженной на костре.

Когда посетитель подошел ближе, то оказалось, что это одетый во все черное горбун. Вернее, карлик-горбун. Следует отметить, что Иона тоже поразил внешний облик незнакомца, поэтому и Балагула, и Бабаян на какое-то время по неизвестной причине утратили дар речи.

– Страфствуйте, хоспода! – старательно выговаривая слова, скрипучим голосом приветствовал он хозяина и его помощника и изобразил полупоклон – слегка кивнул; похоже, карлик был иностранцем.

Очутившись в помещении, он первым делом снял странного вида шляпу с широкими полями и высокой тульей, похожую на головной убор немецких охотников; не хватало лишь обязательного фазаньего пера. Ваник, словно очнувшись, сделал шаг вперед, поклонился странному посетителю (при этом он не спускал с него глаз) и вежливо поинтересовался:

– Чем могу служить вашему благородию?

Его слова прозвучали настолько фальшиво, что Балагула, который с утра успел выпить лафитник казенки, едва не хохотнул. Но сдержался, глядя на очень серьезное, напряженное выражение лица своего хозяина.

Иона знал, что Ваник видит людей насквозь. Так что обращение «ваше благородие» было произнесено вовсе не для красного словца. И уж тем более Бабаян не имел даже в мыслях как-то уязвить раннего посетителя его физическим недостатком. Мало того, Балагула вдруг понял, что Ваник напуган. У хозяина даже изрядно поседевшие курчавые волосы вздыбились.

«Что за чертовщина?! – подумал Иона. – Карла, он и есть карла. Намедни, третьего или четвертого дня, они схоронили почти такого же уродца. Однако знатный был цирюльник… На всем Подоле нельзя было найти лучшего. Может, это его брат? Приехал из-за границы и пришел в погребальную контору с какой-нибудь претензией…»

– Мне надо говорить с хозяин контора, – веско сказал карлик и, словно для убедительности, пристукнул о пол красивой резной тростью черного дерева.

– Я вас слушаю, – ответил Ваник.

– Мне хотелось бы побеседовать с вами наедине, – сказал карлик, бросив на Иону пронзительно-острый взгляд.

– Как прикажете, – ответил Бабаян и кивком головы указал Ионе на выход.

Балагула с большим удовольствием поторопился покинуть контору. Ему вдруг стало очень неуютно в присутствии этого странного карлы. От уродца веяло могильным холодом. А уж в чем, в чем, но в этом вопросе Иона хорошо разбирался. «Вурдалак какой-то, – думал он, усаживаясь в фургон с шанцевым инструментом. – Точно вурдалак, чтоб мне завтра не дали опохмелиться…»

На этой сцене с участием Ионы можно опустить занавес. Что касается Ваника Бабаяна, то он
Страница 5 из 19

закрыл дверь погребальной конторы на засов – уж неизвестно почему – и предложил карлику собственное кресло с изрядно потертой кожаной обивкой. Ваник обставил контору по высшему разряду (то есть все, что можно было, обил рытым бархатом, покрасил приятными глазу красками и покрыл сусальным золотом), а на кресле сэкономил, благо его почти не было видно из-за письменного стола.

Обычно клиенты сидели на венских стульях – они были весьма прочны и могли прослужить очень долго, – но карлик произвел на Бабаяна столь неизгладимое впечатление, что Ваник просто не мог позволить, чтобы тот гремел своими костями на жестком деревянном сиденьи.

Наверное, немец оценил такую жертву со стороны хозяина погребальной конторы, потому что его суровое лицо на миг утратило жесткость черт, и тонкие сухие губы изобразили подобие поощрительной улыбки.

– Моя просьба несколько необычна… – начал карлик, не спуская с Ваника своих черных, как самая темная ночь, блестящих глаз. – Скажите, в Киеве есть старинное кладбище, на котором уже давно никого не хоронят? Подальше от центра, где-нибудь на окраине…

– Да… есть.

– Вот и отлично! – почему-то обрадовался карлик. – Это то, что нужно.

– Но я не понимаю…

– А вам ничего и не нужно понимать, – отрезал немец. – Внимательно слушайте и, как у вас говорят, мотайте на ус. Ночью на том кладбище нужно вырыть могилу предельно возможной глубины. Только не до водоносного слоя! Яма должна быть сухой. В этой могиле вы похороните цинковый ящик, который доставят вам к утру. Затем перемешайте три бочки мазута с песком, присыпьте этой смесью ящик на метр-полтора, утрамбуйте хорошо и опустите в яму настоящий гроб. Потом могилу закопаете и поставите надгробный камень. Мазут и надгробие вам привезут вечером, перед началом работы. Когда все будет закончено, могиле нужно придать старый, заброшенный вид. Как это сделать, уверен, вы знаете.

С этими словами карлик вдруг поднялся, подошел к двери и принес оттуда большой саквояж. Наверное, он оставил его там, когда вошел в контору. В пылу перебранки с Ионой Бабаян не заметил, с чем пожаловал таинственный уродец.

Открыв саквояж, немец не без усилия достал оттуда шкатулку, поставил ее на стол перед Ваником и небрежным движением поднял крышку. Бабаян оцепенел. Шкатулка была доверху наполнена золотыми царскими червонцами!

– Это аванс, – добил его карлик. – По окончании работы получите еще столько же.

Глядя на золото и слушая слова немца, Ваник тут же решил, что за такие огромные деньги он может зарыть в могиле не только цинковый ящик, но и Балагулу в придачу, который конечно же по пьяной лавочке проболтается о тайном захоронении своим дружкам-анархистам. Что могло быть в ящике, Бабаяна не интересовало. Заказ есть заказ. Его нужно выполнять. Он всего лишь хозяин погребальной конторы, а не сыщик полицейского управления.

Однако у Ваника оставались кое-какие вопросы. У него в последнее время начала побаливать поясница, и по вечерам, кряхтя под сильными руками жены, которая делала ему массаж, втирая какие-то противные мази, он повторял, словно заклинание: «О, эти годы… О, эти годы…» Поэтому, вспомнив свои страдания, Бабаян немного помялся, но затем отважился и робко сказал:

– За одну ночь вдвоем с помощником мы не сможем вырыть яму такой большой глубины…

– А вам и не надо заниматься земляными работами. Для этого у вас существует, насколько мне известно, бригада копачей могил.

– Но как же…

– Как можно сохранить тайну? – закончил карлик мысль Бабаяна и снисходительно улыбнулся: – Ваш помощник и землекопы получат столько денег, что им и их детям хватит до конца жизни. Но… – тут его негромкий проникновенный голос приобрел силу и упругость. – Но они должны будут немедленно покинуть не только Киев, но и пределы Российской империи. И никогда сюда больше не возвращаться. Если же они вздумают открыть кому-либо тайну захоронения или сами решат узнать содержимое ящика… – тут в голосе черного карлика прозвучал металл. – Упаси Господь! В этом случае землекопов ждет неотвратимая и жестокая смерть.

– Ну, если так… – Ваник все еще пребывал в больших сомнениях.

Он думал, что его землекопов только могила исправит, что они никуда не поедут, что деньги – даже миллион – мужики все равно пропьют, а затем, взяв заступы, придут на старое кладбище и отроют цинковый ящик. Кто им может в этом помешать?

Что касается угроз карлика, то землекопам на них наплевать. Тот, кто каждый день общается со смертью, становится циником и фаталистом. Для него переход в мир иной – само собой разумеющееся дело. Он не боится умереть; его просто не посещают такие мысли. Гробокопатели со слабой психикой долго на кладбище не задерживаются.

А еще у Бабаяна мелькнула в голове совсем уж нехорошая мыслишка. Что ни говори, а этот таинственный карлик был всего лишь немцем, иностранцем. Когда-нибудь он вернется же в свою Германию? А если так, то неплохо бы самому Ванику поинтересоваться, что лежит в цинковом ящике.

Карлик словно подслушал мысли хозяина погребальной конторы. Он покривил губы в снисходительной улыбке и сказал:

– Все участники захоронения уедут, а вы останетесь. Будете присматривать за могилой и хранить эту тайну до конца своих дней. Да-да, ваши услуги будут оплачены. Раз в год к вам будет приезжать наш курьер и привозить плату за ваши труды. Золотом.

Ваник был окончательно сражен. Он вдруг понял, что уже не волен распоряжаться своей судьбой. Какие-то высшие силы вмешались в его жизнь, и теперь он должен плыть в том русле, которое ему укажут. Иначе…

Угрожающее «иначе» испуганный до дрожи в коленях Бабаян тут же выбросил из головы. Он не хотел об этом даже думать. Набравшись смелости, Ваник посмотрел прямо в глаза темному карле и спросил:

– Кто вы?

– Вопрос вполне закономерен… – немец глядел испытующе и остро. – Я хотел вам это сказать, но вы опередили меня. Я полномочный представитель общества «Вольных каменщиков» в России.

Ванику показалось, что под ним провалился пол и он летит в одну из тех могил, которые он выкопал за свою жизнь. А их насчитывалось много, очень много. Особенно в первое время, пока его погребальная контора не стала крепко на ноги и не завоевала себе авторитет. Поначалу у Бабаяна был только Балагула, и Ванику пришлось сильно потрудиться, благо в молодости силой он не был обижен и копал могилы, как семечки щелкал. Поэтому теперь и спина болит.

Карлик – масон! Ваник плохо представлял, кто такие масоны и чем они занимаются, но он точно знал, что лучше вольным каменщикам не перечить и с ними не конфликтовать. В этот момент Ваник поклялся себе самой страшной клятвой, что ни за какие коврижки не станет открывать цинковый ящик и что будет прилежно исполнять все указания карлика, благо тот обещал хорошо за это платить…

Спустя неделю после «похорон» таинственного цинкового ящика (по размерам он был немного меньше гроба) Ваник закрылся с женой в спальне, которую хозяин погребальной конторы считал самым защищенным и святым местом в доме, и сказал:

– Ануш, как это ни горько мне говорить, но мы должны
Страница 6 из 19

на некоторое время расстаться, – а сам в этот момент подумал: «Прости меня, любимая, за эту ложь! И прощай. Наверное, навсегда. Боюсь, что мы уже вряд ли когда свидимся». – Ты с детьми первым же пароходом отправишься в Америку. Я дам тебе письмо к нашим родственникам в Одессе, они помогут вам с билетами и со всем остальным.

Он долго думал над этим вопросом. И в конце концов пришел к выводу, что если уж его жизнь кончена, то нужно хотя бы спасти жену и детей. Ваник не поверил в щедрость и доброту карлы. Поэтому принял решение отправить своих домочадцев подальше, в Америку, где можно затеряться в большой массе людей, прибывающих туда со всех концов света каждый день и куда не достанут даже длинные руки вольных каменщиков. По крайней мере он очень на это надеялся.

Верная супруга Бабаяна не стала устраивать сцен. Она видела, что Ваник несколько последних дней был явно не в себе. Похоже, случилось что-то очень серьезное и даже страшное. Ануш лишь нахмурилась и спросила:

– Почему?..

– Так надо. И пожалуйста, не требуй от меня объяснений!

– Хорошо, хорошо, не буду… Это так срочно?

– Да, моя девочка, да! Более чем срочно.

– А как же ты?

– Я приеду… потом, – соврал Ваник. – Позже. Нельзя оставлять дело.

– Но у нас не так много денег, чтобы обосноваться в Америке…

– Деньги есть. Это вам на обустройство… на первое время.

Ваник достал из комода две шкатулки и открыл их. Вторую шкатулку черный карлик передал ему уже на кладбище. Он приехал, когда ставили надгробие. До этого за работами надзирал угрюмый неразговорчивый тип в плаще с капюшоном – ночью немного моросило.

Посмотрев на золотые червонцы, Ануш даже не ахнула от потрясения, только прижала сухонькие кулачки к груди и сильно побледнела. Теперь у нее уже не было сомнений, что ее Ваник опять влип в какую-то очень опасную историю, как это бывало раньше, в молодые годы…

Семья Бабаяна исчезла из Киева 28 июня 1914 года, ровно в тот день, когда в Сараеве был убит вместе со своей супругой эрцгерцог Австро-Венгрии Франц Фердинанд. А через месяц, 1 августа, Германия объявила России войну.

Глава 2

2007 год. Старый кладоискатель

Официально безработный кандидат исторических наук Глеб Тихомиров, главным (и тайным) занятием которого была «черная» археология, ехал к деду Ципурке, патриарху советского кладоискательства, которому недавно исполнилось девяносто лет. Он не стал выводить из гаража свою «ауди», а трясся в трамвае, готовом рассыпаться на ходу в любую минуту.

Последнее время ему начало казаться, что за ним ведется скрытное и очень профессиональное наблюдение. Глеб не видел своих преследователей, но ощущал их присутствие шейными позвонками. С какой стати?

На этот вопрос у него не было ответа. Возможно, он таился в профессии Глеба. Молодой Тихомиров слыл среди «черных» археологов докой, и у него дома хранились такие уникальные раритеты, что за них некоторые коллекционеры, не очень разборчивые в средствах для достижения своих целей, не пожалели бы ни денег, ни человеческой жизни.

Клан Тихомировых занимался не вполне законным кладоискательством с давних пор. Начало этому увлечению, ставшему для Тихомировых смыслом жизни, положил в эпоху Петра Великого инок Григорий, нечаянно узнавший тайну некоего артефакта, едва не стоившую ему жизни. В конечном итоге он бежал на Дон, где его приняли в казачий курень.

С той поры Тихомировы только тем и занимались, что рыскали по всей Российской империи (и даже за ее пределами) в поисках кладов и различных древностей. И, нужно сказать, делали это вполне профессионально и не без удачи, сопутствовавшей им почти во всех их изысканиях.

Благодаря тайному ремеслу Тихомировы жили безбедно при всех властях, но войны и сталинские репрессии сильно проредили их клан. И теперь кладоискательством серьезно занимались лишь Глеб и его отец, Николай Данилович. Он недавно защитил докторскую диссертацию, и в очередной раз подтверждал свой высокий статус в достаточно узком мирке экспертов по древностям в Англии, куда его в качестве консультанта пригласило на некоторое время руководство «Сотбиса»[15 - «Сотбис» (Sotheby and Co) – крупнейшее в мире аукционное предприятие по продаже произведений искусства, антиквариата, мемориальных предметов и коллекций. Основано в 1744 году в Лондоне С. Беккером; до 1917 года функционировало исключительно как книжный аукцион. С 1930-х открыты филиалы в Амстердаме, во Флоренции, в Милане, Мадриде, Париже, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и других городах.].

Дед Ципурка позвонил вчера, поздним вечером. Глеб очень удивился – до онемения, услышав его глуховатый голос со странным акцентом. Вообще-то старый кладоискатель был то ли чех по национальности (если судить по имени), то ли поляк (если принимать во внимание его отчество), но всю свою сознательную жизнь прожил в России и мог бы за долгие годы изучить русский язык досконально.

Ан, нет. В его речи иногда проскакивали явно иноземные (хоть и славянские) словечки и обороты. Наверное, Ципурка таким образом выражал глубоко упрятанный протест, присущий всем «окраинным» славянским народам по отношению к «старшему», более сильному и значимому в мировой истории «брату» – русскому народу.

Почти каждая нация считает себя пупом земли, а уж братья-славяне в этом отношении всех перещеголяли. Особенно отличаются поляки. Они носятся со своей «очень цивилизованной» прозападной Речью Посполитой, как дурак с писаной торбой, обличая Россию во всех мыслимых и немыслимых грехах.

Но Глеб, историк по образованию, почти наверняка знал, что именно служит польскому «паньству» постоянным раздражителем. Братки-католики никак не могут простить Минину и Пожарскому их славных деяний. Будучи во главе народного ополчения, эти два народных героя дали такого пинка под зад польской шляхте, захватившей Москву и мечтавшей навсегда покончить с Русью, что ее последышам и до сих пор больно.

Что касается чехов, то к славянам они уже имеют весьма отдаленное касательство. Онемеченные и окатоличенные, чехи во все времена по отношению к России старались в глазах Запада выглядеть святее папы римского. А уж Ватикан никогда не пылал страстной любовью к православным христианам. Скорее наоборот.

Ципурка попросил, чтобы Глеб срочно к нему приехал. На вопрос «Зачем?» – старый кладоискатель довольно туманно ответил: «Тебе будет интересно…»

Глеб недоумевал. Ему хорошо было известно, что Ципурка всегда соперничал с Тихомировыми. Конечно, это соперничество не превращалось в нецивилизованную разборку (при всем том Ципурка имел шляхетный гонор и честь), но мирок, в котором они вращались, был настолько мал, что любое неосторожное движение заканчивалось или оттоптанной ногой, или синяком на ребрах.

В общем, Глеб был сильно заинтригован. Ципурка не слыл пустословом, поэтому его намек Глеб понял, как и должно, – у деда было НЕЧТО, какой-то уникальный артефакт, способный заинтересовать такого доку в археологии, как Тихомиров-младший. Ведь старый кладоискатель точно знал, что Тихомировы на мякину не размениваются.

Дед Ципурка жил в пригороде, в старом купеческом
Страница 7 из 19

особняке. В свое время – сразу после войны – особняк хотели взорвать, чтобы расчистить участок под новое строительство, потому что для одной семьи по советским меркам он был великоват, а для коммуналки – слишком неудобен. Кроме того, от здания остались одни лишь стены, под которые и заложили взрывчатку.

Увы, вместо мощного взрыва, который должен был разрушить особняк, получился большой пшик – метровой толщины стены, сложенные из очень прочного красного кирпича по специальной технологии с применением яичного белка, устояли. Наверное, мало заложили взрывчатки.

Ну, а потом все произошло, как и должно было произойти в плановой социалистической экономике. Материал израсходован (в данном случае взрывчатка)? Да, имеется подтверждающая документация. Смета выполнена? Конечно, на все сто процентов. Вот и отлично. А дальше хоть трава не расти. Конечный результат уже никого не интересовал.

Так и простояли кирпичные стены до хрущевской «оттепели». Пока на них не обратил внимания Ципурка. Уж больно понравился ему бесхозный участок, на котором вырос целый лес, скрывающий здание от нескромных глаз.

Ципурка «подмазал», кого следует, и, когда реставрированное строение приобрело прежний вид, претензий со стороны властей к нему не было, хотя особняк получился вызывающе большим и шикарным. Естественно для гражданина Страны Советов, которому были положены от щедрот родного государства пять соток тощей землицы и разрешение на строительство дачного домика размером с собачью будку.

Трамвайная остановка находилась неподалеку от дома Ципурки. Глеб, стоя на задней площадке вагона, наблюдал, не следует ли за трамваем какая-нибудь подозрительная машина. Но его опасения оказались безосновательными, и когда он покинул трамвай, то оказался на остановке один-одинешенек.

Калитка в высоких кованых воротах поражала вычурностью. Ее тоже сработал кузнец, но он явно был человеком неординарным, потому как в ковке чувствовались мотивы барокко, что для человека малообразованного оказалось бы слишком мудрено, даже если ему дать хорошие чертежи. Так тщательно и со знанием дела приладить все детали ворот и калитки мог лишь большой мастер.

Глеб долго нажимал на кнопку звонка, пока не раздались шаркающие шажки и на дорожке, вымощенной импортной тротуарной плиткой розового цвета, появился дед Ципурка. Он был невысокого роста, седоволос (несмотря на весьма преклонные годы, его шевелюра почти не поредела) и худощав. Подойдя к воротам, Ципурка нацепил очки, и некоторое время внимательно всматривался в лицо Тихомирова-младшего.

– Здравствуйте, Вацлав Станиславович! – бодро сказал Глеб. – Не узнаете?

Они не виделись семь или восемь лет – с того момента, когда совсем еще юный Тихомиров-младший собирал материал для кандидатской диссертации. У Ципурки было несколько старинных раритетных книг, и он оказался настолько любезен, что дал Глебу возможность с ними поработать. Естественно, в стенах своего дома.

Работа эта продолжалась почти две недели, и за это время одинокий старик проникся к молодому представителю конкурирующей с ним династии Тихомировых большим уважением. А все потому, что у Глеба на любой его каверзный вопрос по части оценки антикварных вещей всегда был наготове очень обстоятельный, аргументированный и точный ответ.

– Ну как не узнать? – улыбнулся Ципурка. – Тебе никто не говорил, что ты похож на афганскую борзую? Извини за сравнение… Такой же высокий, худой, поджарый, быстрый – даже молниеносный – в решениях и чрезвычайно эффективный в поиске. Наслышан я о твоих подвигах на ниве кладоискательства, наслышан… Завидую… Эх, где мои молодые годочки?!

– Что вы, Вацлав Станиславович, – засмущался Глеб. – Это всего лишь слухи.

– Перестань… Ишь, зарделся, как девица красная. Ты ведь знаешь, что я не пользуюсь непроверенной информацией. Заходи… – Ципурка повернул ключ в замке и отворил калитку. – А то я уже заждался тебя.

Глеб снова покраснел и покаянно опустил голову – он опоздал почти на час. Так вышло…

Особняк выглядел как новогодняя игрушка. Он блистал недавно вымытыми окнами и новой крышей светло-салатного цвета из металлопластика. Что касается живой природы на участке, то над ней явно потрудился искусный садовник. Все было ухожено и настолько красиво – особенно цветочные клумбы, что Глеб даже замедлил шаг, дабы насладиться зрелищем, приятным глазу.

– Вы не боитесь жить в одиночестве? – спросил Глеб. – Времена нынче смутные, много всякой швали развелось. А у вас здесь окраина, и на участке растет целый лес.

– Что ты, мил дружочек, мне ли в мои годы чего-то бояться… – Ципурка засмеялся, задребезжал жестяным смешком. – Но ты прав – береженого Бог бережет. Это правило я исповедую издавна… потому и дожил до преклонных лет, несмотря на нашу весьма небезопасную профессию, – он снова хихикнул. – Так и быть, покажу тебе своих защитников… – с этими словами он тихо, по-особому, посвистел, и Глеб неожиданно оказался в окружении трех здоровенных псов.

Они не лаяли и даже не имитировали нападение, лишь скалили внушительного размера клыки и смотрели на молодого человека такими нехорошими взглядами, что у него мурашки побежали по коже. Переборов страх, Глеб определил, что перед ним американские стаффордширские терьеры – бесстрашные бойцовые псы. Все они были одного роста и возраста и походили друг на дружку как две капли воды, – поджарые, мускулистые, рыжие, с белой грудью. Наверное, их рожала одна сука.

Тихомиров-младший разбирался в породах собак. И знал, как противостоять их нападению. Эту науку Глебу преподал отец. Полуподпольная деятельность «черных» археологов всегда таила в себе много разнообразных опасностей, и псы входили в ареал оружия, которое применяли друг против друга неразборчивые в средствах конкуренты или охрана. Загрызенный псами кладоискатель в принципе не может вызвать повышенного внимания к своей персоне со стороны правоохранительных органов…

– Круто, – сказал Глеб. – Эти зверюги и сожрать могут. А вы сами их не опасаетесь? Не ровен час…

– Запомни, мил дружочек, простую истину: как ты относишься к животным, так и они будут к тебе относиться. Я с моими мальчиками… – дед Ципурка любовно потрепал за загривок ближнего пса, – строг, но справедлив. И они это понимают. Им известно, что они обязаны меня защищать, поэтому мои мальчики готовы загрызть любого злоумышленника, который рискнет причинить мне зло, хотя я и не натаскивал их на смертоубийство.

– Кто бы в этом сомневался – что стаффордширские терьеры в состоянии перегрызть человеку глотку… – пробурчал Глеб, бочком продвигаясь к спасительной веранде.

Ципурка коротко рассмеялся, свистнул, и псы исчезли в мгновение ока – словно сквозь землю провалились.

В особняке было на удивление пусто, хотя раньше в комнатах стояла антикварная мебель разных эпох, а на полу лежали дорогие персидские ковры ручной работы – старый кладоискатель любил богатство и комфорт. Создавалось впечатление, что дед Ципурка готовится съехать на другую квартиру.

– Вы продаете дом? – не сдержал Глеб
Страница 8 из 19

любопытство.

– Нет, – ответил Ципурка. – Я с ним прощаюсь.

– То есть?..

– Ухожу я, мил дружочек. Туда… – старый кладоискатель ткнул пальцем в потолок. – Я и так зажился на этом свете.

– Что вы такое говорите?!

– Хочешь сказать, что человеку неведомо, когда наступит его конец?

– Да, именно так.

– Согласен. Ты прав. Это непреложная истина. Но я видел вещий сон. А снам я верю. Правда, не всем, лишь некоторым. Они приходят как откровение. Ты просыпаешься и уже точно знаешь, что сон сбудется.

Глеб не стал спорить, лишь индифферентно пожал плечами. Похоже, у дедушки крышу начало сносить. В его годы это понятно и простительно.

– Что касается мебели и тех раритетов, что еще остались у меня от прежних моих «подвигов», – продолжал Ципурка, – то почти все я раздал своим детям и внукам. Дабы потом они не устроили на моей могиле дележ наследства с мордобоем и судебными тяжбами.

– Разумно, – сказал Глеб, неприкаянно рассматривая пятна на обоях.

– Надеюсь… Пойдем в кабинет. Он остался в неприкосновенности. Там я и сплю.

Они поднялись на второй этаж. Кабинет Ципурки был весьма просторен и не страдал излишествами: большой письменный стол на резных львиных лапах, кожаное кресло-вертушка, сейф в углу, диван у окна, еще два кресла, тоже обтянутые кожей, и книги в шкафах и на полках. Много книг. Среди них были и старинные фолианты. Книги заполнили все стены – до потолка.

Дед Ципурка был очень образованным человеком и знал пять или шесть европейских языков, а также латынь и древнегреческий.

– Присаживайся, – сказал Ципурка, указывая Глебу на креслице возле стола. – Есть предложение отметить нашу встречу, – продолжил он, доставая из тумбы стола хрустальный графин, наполненный янтарной жидкостью, две серебряные с позолотой рюмки (начало девятнадцатого века, Франция, быстро определил про себя Глеб) и фарфоровую тарелочку (эпоха Цин, восемнадцатый век, покрытие – «пламенеющая глазурь») с лимонными дольками. – Не возражаешь?

– С удовольствием, – приободрившись, с энтузиазмом ответил Тихомиров-младший.

Нужно сказать, что вчерашний вечер он провел в компании друзей и уже с утра начал сожалеть, что чересчур много выпил. Притом еще и смешал водку с пивом. Поэтому с утра у него в голове царил сумбур, а в висках скапливалась свинцовая тяжесть.

Напиток был потрясающим. Приятный на вкус, достаточно крепкий и ароматный, он не обжигал нутро, а согревал – мягко и постепенно. По идее, в графине находился какой-то очень дорогой коньяк, но Глеб не поручился бы, что это именно так. Увы, дегустатор из него был аховый.

Его сомнения подтвердил и Ципурка. Он спросил, хитро улыбаясь:

– Как тебе сей животворящий элексир?

– Супер, – честно признался Глеб.

– Хе-хе… Мое производство.

– Не может быть! Я думал, что какой-то дорогой французский коньяк.

– Мил дружочек, нынче все испортилось. В том числе и французские коньяки. От них у меня изжога. Поэтому я разработал личный рецепт. Да-да, на основе коньячного спирта. Травки разные, корешки целебных трав, мускатный орех… Ну и так далее. Длительный и сложный процесс. Но конечный продукт получается выше всяческих похвал. Не влияет ни на сердце, ни на желудок. Скорее, наоборот, лечит.

– Рецепт продадите? – пошутил Глеб. – Готов заплатить любую сумму.

– Тебе даром отдам. Там… – дед Ципурка сделал многозначительную паузу, – деньги мне не понадобятся. Только заступничество Девы Марии. Я, знаешь ли, много нагрешил…

Глеб благоразумно промолчал. От отца он знал, что в свое время Ципурка слыл очень жестким и хватким кладоискателем. Его авантюрная натура нередко приводила к стычкам с другими «черными» археологами, и Ципурка всегда отвечал ударом на удар.

Но с кланом Тихомировых он никогда не выяснял отношений. Может, потому, что и дед, и отец Глеба всегда придерживались неписаного закона «правильных» кладоискателей: не перебегать дорогу коллегам по ремеслу.

Отыскал что-то интересное – копай, там все твое; в земле столько всего спрятано, что на всех хватит. В противном случае может пролиться кровь. Азарт и предчувствие близкой удачи кружат голову, и человек теряет над собой контроль.

– Я вот зачем тебя позвал… – Ципурка открыл сейф и достал оттуда пакет.

Он был небольших размеров, но тяжелый – судя по звуку, который издал пакет, когда старый кладоискатель положил его на стол. Похоже, под бумажной оберткой находился металл.

– История, которую я расскажу тебе, началась давно… – старик сноровисто снял обертку, и Глеб увидел бронзовую квадратную пластину, на лицевой поверхности которой виднелись рельефные изображения. – Я был тогда совсем еще юнцом и только начинал интересоваться археологией…

– Что это? – спросил сильно заинтригованный Глеб.

Он любил различные тайны, в том числе и мистические (обычно «черные» археологи старались обходить их стороной), и нередко впутывался в такие мероприятия, которые могли стоить ему жизни. Но хождение по лезвию ножа лишь добавляло ему в кровь адреналину, и Тихомиров-младший снова и снова затевал дерзкие авантюрные экспедиции – что называется, на грани.

В устах коллег по ремеслу истории его похождений уже начали превращаться в легенды, обрастающие фантастическими подробностями. Поэтому среди «черных» археологов Глеб пользовался бешеной популярностью, и к его советам прислушивались с таким вниманием, будто он был патриархом.

Отец, большой дока в археологии, даже по-доброму завидовал успехам сына на поприще кладоискательства, но всегда напоминал ему, что их фамильный промысел – ТАЙНЫЙ, ПОДПОЛЬНЫЙ. И чем меньше людей будут о нем знать, тем лучше.

– А ты возьми и пощупай, – улыбнулся дед Ципурка. – И выскажи свое мнение. Проверь свою квалификацию.

Пластина явно была старинной, неподдельной. «Где-то пятнадцатый-шестнадцатый век», – подумал Глеб. Примерную датировку можно было определить даже на глаз – по материалу, из которого изготовили пластину.

Средневековая бронза – это сплав меди и олова. В некоторых месторождениях медных руд присутствует до 2 % олова. Если процентное содержание олова больше, значит, сплав имеет искусственный характер, что приближает дату изготовления пластины к началу двадцатого века. Судя по цвету, пластина изготовлена из оловянной бронзы полуострова Корнуолл.

«Интересно… Очень даже интересно…» – Глеб взял предложенную дедом Ципуркой сильную лупу.

По всем четырем углам пластины было отчеканено солнце с волнистыми стилизованными лучами; на самом солнечном диске искусный гравер вырезал изображение обычного прямого креста и три латинские буквы IHS. А посредине пластины возвышался рельефный герб ордена тамплиеров – два рыцаря на одном коне – и над ним крест, очень похожий на восьмиконечный мальтийский. Все изображения поражали точностью и выверенностью мельчайших деталей.

«Уж не сам ли Альбрехт Дюрер[16 - Альбрехт Дюрер (1471–1528) – немецкий живописец и график, один из величайших мастеров западноевропейского искусства эпохи Ренесанса.] резал эту пластину?! – взволнованно подумал Глеб. – По времени совпадает…»

– Ну, и что ты на это скажешь? –
Страница 9 из 19

нетерпеливо спросил дед Ципурка.

Наверное, ему хотелось побыстрее сразить одного из представителей клана Тихомировых своими большими познаниями в средневековых реалиях. Глеб мысленно ухмыльнулся – держи карман шире, уважаемый Вацлав Станиславович. Мы тоже щи не лаптем хлебаем.

– Пластина действительно старинная. Изготовлена – если на глазок – в конце пятнадцатого века, – уверенно начал Глеб. – Это видно по материалу, качеству литья и внешней отделке. Полировали пластину не качественным порошкообразным абразивом, а мелким песком, который плохо подходит для таких дел, потому что оставляет глубокие царапины. Но гравировали ее где-то в 1510–1520 годах.

– Почему ты так решил? – быстро спросил Ципурка.

– Во-первых, только к началу шестнадцатого века у граверов появились резцы из очень качественной каленой стали. Видите, в углублениях и штриховке хорошо просматривается прямой угол. И так везде. Это значит, что инструмент был весьма прочен и не требовал многократных заточек. В противном случае прямой угол был бы закруглен. Это можно проследить практически на всех изделиях граверов более раннего периода.

– С какой стати у тебя есть такая уверенность, что гравер работал над изображениями в начале шестнадцатого века? – Ципурка был настойчив.

– Это же элементарно… – начал Глеб и запнулся; он хотел сказать «…Ватсон», да вовремя спохватился, чтобы не обидеть старика нечаянной фамильярностью. – На щитах рыцарей, изображенных на гербе Ордена тамплиеров, ясно видны кресты. Это более позднее изображение, которое появилось, скорее всего, в пятнадцатом веке – после того как Орден прекратил свое существование. Уж неизвестно, кто его сделал и зачем, ведь тамплиеры подвергались жестоким преследованиям. Кроме того, на ранних оттисках печати Ордена тамплиеров (она появилась где-то в 1259 году) лошадка, несущая рыцарей, не такая бодрая, как на новом изображении. И то верно – мало радости в том, чтобы нести на спине двух железных болванов весом почти в три центнера.

– Бедная лошадка… – Ципурка явно был удивлен «лекцией» своего молодого коллеги, но старался не подавать виду.

– Но самое главное – крест, – продолжал Глеб. – Это так называемый «патонс пате», ранняя его модификация. Здесь он еще очень похож на мальтийский крест – выпуклости между острыми концами едва просматриваются и сами концы прямые. С течением времени эти концы изогнутся и между ними как бы вырастет тупой шип. В конце шестнадцатого века крестом «патонс пате» начнут расшивать мантии западноевропейских вельмож и вплетут его в различные растительные орнаменты. Так вот, первые сведения о появлении «патонс пате» относятся к началу шестнадцатого века. А точнее – к 1509–1510 годам. Я бы мог сейчас назвать даже источник этих сведений, но, думаю, что в данный момент сие не главное.

– Недурно… – старик с удовлетворением улыбнулся. – Это все?

– Нет, не все. Этот ваш раритет – большая загадка. Мне так кажется.

– Почему?

– А потому, что в углах изображен ранний герб Ордена иезуитов – солнце с крестом. Странное сочетание… Уже одно это обстоятельство наводит на мысль, что пластина – очень даже любопытная штуковина. Хорошо известен исторический факт, что золото тамплиеров, на которое зарились палачи, исчезло. Предвидя аресты, храмовники его куда-то спрятали. Эти сокровища – а они были просто баснословными – до сих пор ищут. Особенно усердствовали в поисках золота рыцарей Храма отцы-иезуиты. Поэтому соседство на этой пластине гербов тамплиеров и «псов Господних», как называли в прежние времена иезуитов, более чем странное. Возможно, пластина принадлежала иезуиту, являющемуся тайным поклонником возрождающегося Ордена храма. Как раз в XV–XVI веках начался ренессанс тамплиеров. В общем, непонятно… В этом есть какая-то загадка.

– Да, мил дружочек, есть… – с этими словами дед Ципурка взял в руки пластину и нажал на выпуклый выступ в виде головки заклепки посреди креста «патонс пате».

Внутри пластины что-то мелодично щелкнуло, и крест приподнялся над пластиной. Ципурка сначала повернул его два раза против часовой стрелки, отчего крест немного опустился, а затем стал поворачивать в обратную сторону – будто заводил будильник.

У Глеба даже глаза от удивления полезли на лоб – пластина начала раздвигаться! Примерно так были сконструированы полевые иконы-складни (или триптихи) – чтобы их легко было транспортировать – во время войны 1914 года, но они раскладывались безо всяких механических ухищрений, при помощи рук.

А тут неизвестный мастер умудрился запихнуть в не очень толстую пластину какой-то мудреный и весьма миниатюрный механизм.

Когда пластина снова стала единым целым (лишь увеличившись в размерах), снова раздался щелчок, и крест опустился в свое гнездо. Как Глеб ни смотрел, он так и не смог определить, где находятся пружина и шестеренки, приводившие в движение две остальные части этого бронзового складня.

– Фантастика… – сказал восхищенный Глеб.

– А то… – довольный Ципурка растянул в улыбке рот до ушей.

Удивительно, но его морщинистое худое лицо не вызывало в Тихомирове-младшем тех неприятных ассоциаций, которые испытывают молодые люди, общаясь со стариками, особенно с чужими, неродными. Как это ни больно сознавать, но к старости человек чаще всего становится безобразным. Что вполне объяснимо. И не только с точки зрения физиологии.

С годами все тайные пороки, которые мы тщательно скрываем от окружающих, начинают выползать на лицо. В этом вопросе плохо помогают даже различные косметологические ухищрения, чем сильна современная медицина. Старческую маску негодяя не скрыть никакими подтяжками кожи, никакими массажами и кремами.

Природа будто предупреждает молодых: взгляните на этого человека и старайтесь прожить свою жизнь без излишеств и в гармонии с окружающим миром. Будьте добры к ближним и окружающим вас и не забывайте, что наказание за ваши проступки придет обязательно, рано или поздно.

Увы, редко кто это понимает…

Старческое лицо деда Ципурки было приятным во всех отношениях. В его чертах чувствовалось благородство и отсутствие озлобленности, присущей многим старикам. Эта озлобленность пожилых людей извинительна; она неосознанная и происходит не от скверного характера, и даже не от того, что начали одолевать болезни и пенсия совсем мизерная, а от осознания той непреложной истины, что молодость уже не вернешь и все в этом мире конечно.

– Здесь какой-то план! – удивленно воскликнул Глеб.

Он взял в руки трансформировавшуюся пластину и перевернул ее – все еще пытался сообразить, как действует таинственный механизм.

– Хе-хе… – дед Ципурка быстро-быстро потер ладонями – будто озяб. – Это как раз то, о чем мы сейчас будем разговаривать.

Гравированная картинка (как и гербы на лицевой части пластины) тоже была выполнена искусным гравером. В этом Глеб убедился, когда начал рассматривать ее через лупу. Изображение оказалось детальным планом части какого-то города. Глебу на какой-то миг показалось, что он уже где-то видел такой план, но где именно и что за местность на нем
Страница 10 из 19

изображена, он не вспомнил.

План был так тонко выгравирован и настолько детален, что уже сам по себе являлся выдающимся произведением искусства. Между миниатюрными домиками и церквушками мастер сумел воткнуть совсем уж крохотные фигурки горожан, которые спешили по своим делам.

– Что это за местность? – спросил заинтригованный Глеб, потому что на плане не было никаких надписей, и подумал: «Обалдеть… Ну и работа. Гравер будто лазером орудовал. Такая классная проработка деталей… никогда прежде не видел ничего подобного».

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – философски ответил Ципурка.

В свое время он слыл заядлым преферансистом и в былые годы даже участвовал в неофициальных турнирах профессионалов карточных игр. Поэтому в его речах иногда проскальзывали жаргонные словечки картежников.

– Это точно, – сухо улыбнулся Глеб.

Он уже взял себя в руки и спрятался, как краб-отшельник, в свою обычную ракушку деловитости и здорового скептицизма. Глеб уже начал догадываться, зачем дед Ципурка устроил это рандеву, но некие тайные соображения держал при себе.

И все же он не угадал. Ципурка не стал ходить вокруг да около, в своей обычной манере, а сказал прямо:

– Эту вещь я дарю тебе.

– Не понял… – Глеб опешил. – С какой стати? Извините, но я должен спросить… Мы ведь не родственники, и не настолько близки, чтобы вы дарили мне такие ценные подарки. Эта антикварная штуковина, как мне думается, стоит больших денег.

– Ты даже не представляешь, каких больших… – Ципурка вдруг нахмурился. – Скажу правду: будь я моложе лет эдак на двадцать, этого разговора не было бы. Но я уже стар и доживаю последние дни. И мне не хочется забирать эту тайну с собой в могилу.

– Тайну?..

– Да, мил дружочек, тайну. У меня достаточно оснований утверждать, что на этом плане указано место, где зарыт клад. А чтобы план не потерялся, не подмок или не сгорел, что часто случается с бумагой или пергаментом, его выгравировали на этой пластине с секретом. Вот и весь сказ.

– Но почему именно мне?

– Потому, что у меня нет достойных наследников, – с горечью ответил Ципурка. – Как я говорил, мои родственники свое уже получили… и еще получат – с банковского счета. Когда я упокоюсь. Никто из них не пожелал заниматься археологией. Они даже смеялись над моим увлечением, считая его несерьезным. Правда, до поры до времени… Но это мои семейные дела, они тебя не касаются.

– И вы, значит, решили сделать меня душеприказчиком… – тут уж Глеб не сумел сдержать иронии.

«Ну, начинается…» – подумал он с тоской. Сколько раз Тихомирову-младшему приходилось слышать подобные предложения, которые на поверку оказывались пустышкой. В маленьком мирке «черных» археологов за ним закрепилась слава не только везунчика, но и специалиста высокого класса, который, прежде чем выйти в «поле», всегда проводил обстоятельный архивный поиск. И он умел это делать как никто другой. Так учили его дед и отец, потомственные кладоискатели.

Поэтому предложений начать совместный поиск было – хоть отбавляй. «Но зачем деду Ципурке еще одно приключение на старости лет? – недоумевал Глеб. – И кстати, он ведь собрался в ближайшее время отправиться на небеса. Если, конечно, верить его словам…»

– Вроде того, – ответил Ципурка. – Только ты не думай, что я навязываю тебе свою компанию. Отнюдь. План теперь твой, и ты волен им распорядиться как тебе заблагорассудится. А я… я уже настолько стар, что самому временами становится страшно. Иду и думаю: вот сейчас упаду и рассыплюсь на запчасти. И никто не успеет меня вовремя собрать.

– Вы бы наняли служанку, – осторожно сказал Глеб. – В наше время слуги уже не гримасы проклятого капитализма и не диковинка, а образ жизни.

– Что ты, мил дружочек! Чужие люди в доме, где полным-полно разных дорогих и весьма соблазнительных вещиц… Нет-нет, незачем губить невинные души. Служанка не удержится от искушения, начнет воровать, а это уже будет грех… и не только ее, но и мой. Ведь я выступлю в роли искусителя.

– А почему бы вам не пожить у своих родственников?

– Предлагали. Но я отказался.

– По какой причине?

– Ох, Глебушка… – дед Ципурка покривился; наверное, изобразил мрачную улыбку. – Ничего ты не понимаешь… Весь тот антиквариат, который меня окружает, – мои близкие друзья. Исследуя раритетные вещицы, я беседую с ними, и они постепенно открывают мне свои тайны. Я не могу представить, что кто-то – пусть и родной мне человек – может вмешаться в наш диалог. Это будет нетерпимо.

– Вот теперь до меня дошло. Извините…

– Ты еще совсем юн… И, наверное, не знаешь, что у вещей есть что-то такое… нет, не совсем душа… но близко к этому. Вещь может полюбить человека, а может и отвергнуть его. Да-да, это так, не смейся! Станешь постарше – поймешь, о чем я говорю.

Глеб благоразумно промолчал. Он уже знал, что деда Ципурку иногда переклинивает и он начинает философствовать. Все было бы ничего, но его философия не походила ни на какую-либо другую и очень попахивала мистикой и фантастикой. Такие философские «лекции» могли длиться часами, но Ципурка сразу же замолкал, если ему не поддакивали; или не вступали с ним в околонаучный спор.

На этот раз старый кладоискатель сдержал свои инстинкты ментора. Он коротко вздохнул и перешел к самой сути дела.

– Восемнадцать лет назад, – начал Ципурка, – ушел из жизни один мой добрый приятель. Можно сказать, друг. Но он был гораздо старше меня. Так получилось, что мы жили на одной улице, в одном доме, и наши квартиры находились на втором этаже – дверь в дверь. Оскар (так его звали) был очень одинок и всегда чего-то опасался. Уже перед самой кончиной он признался, что никогда не расстается с револьвером, даже в ночное время держит его под подушкой.

– Это уже диагноз… – пробурчал Глеб.

– Что ты сказал?

– Говорю, что ему нужно было лечиться. У вашего друга была какая-то фобия.

– Не исключено. Однако я думаю, что все страхи Оскара были отнюдь не беспочвенными. Когда он умер и его похоронили, какие-то люди взломали дверь квартиры Оскара и перевернули все в ней вверх дном. Они что-то искали.

– Я догадываюсь, что именно, – сказал Глеб, чувствуя, что начинает волноваться.

Похоже, дед Ципурка не фантазирует – на горизонте и впрямь нарисовался интересный след. Хотя… «Не знаю, не знаю…» – думал озадаченный Глеб.

– Да-да, это так. Молодец. Ты все схватываешь на лету. Искали эту пластину. Потому что в квартире Оскара просто нечего было взять. Он жил небогато – как все. Ну разве что охотились за револьвером – тогда оружие было в цене. И не продавалось, как сейчас, на рынке из-под полы.

– Я так понимаю, за эту пластину с секретом Оскар держался так же крепко, как и за свой архаический ствол. Каким образом она очутилась у вас?

– За неделю до смерти Оскара я позвал его отметить свой день рождения. Тогда он и подарил мне пластину. Оскар знал, что я занимаюсь антиквариатом.

– И что, он ничего вам не рассказал?

– Увы, нет. Только намекнул, что у пластины очень интересная история. И что он как-нибудь расскажет мне о том, где взял ее и какую роль она сыграла в его судьбе.
Страница 11 из 19

Я тогда был на подпитии и не очень вслушивался в речи Оскара. А напрасно. Это я понял немного позже, когда его квартиру посетили взломщики. Тут до меня все и дошло. Оскар не просто подарил пластину. Предчувствуя скорую кончину, он вручил ее мне как эстафетную палочку. Оскару было известно, что я люблю разные загадки подобного рода, и он точно знал, что благодаря его подарку память о нем будет жить долго. Но Оскар во мне ошибся – я так и не смог разобраться в этом плане. Хотя уверен – да, да, уверен! – на все сто процентов, что в нем указано место, где лежат большие сокровища.

Ах, эта безапелляционность прожженных кладоискателей! Любой клочок бумаги или пергамента с нечитаемыми закорючками и линиями, явно начертанными детской рукой, они готовы принять за план, в котором указано место захоронения сокровищ Али-Бабы.

Но лишь тот, кто плохо знает таких людей, может подумать, что ими движет только жажда наживы. Отнюдь. В большинстве своем это неисправимые романтики, вольница, которую хлебом не корми, а дай поковыряться в земле или опуститься на дно океана, чтобы найти там золото испанских галеонов. Да что золото! Хотя бы медную пушку петровских времен или, на худой конец, ржавый якорь ганзейского корабля.

Полная свобода, солнце, свежий ветер, морской бриз, костер в ночи – вот главные ценности «черных» археологов. Ну а если им выпадает удача, то это уже сверх программы. Тогда кладоискатели не просто счастливы, а счастливы в превосходной степени.

Но Глеб не стал высказывать свои сомнения. Он лишь коротко ответил:

– Возможно…

– Что ж, без сомнений и колебаний ни одно серьезное предприятие не обходится, – заметил старый кладоискатель. – Надеюсь, в скором времени ты изменишь свое мнение и о старом Ципурке, который, как тебе кажется, выжил из ума, и об этом раритете.

– Я и в мыслях не имел… – начал было оправдываться Глеб, но Ципурка перебил его:

– В принципе мне совсем не важно, что ты думаешь обо мне. Главное заключается в другом – ты должен раскрыть эту тайну. Нет – обязан! Такая задача тебе по плечу. В этом я уверен. У меня есть лишь одно условие: если у тебя все получится и ты найдешь благодаря плану что-то ценное, не продавай найденное по нашим каналам, а объяви его, сдай государству. И при этом обязательно скажи, напиши в газетах, журналах, кому ты обязан такой находке.

«Ну надо же… – подумал Глеб. – Оказывается, дед Ципурка, который долгие годы работал на ниве «черной» археологии тихой сапой, на склоне лет возжаждал мировой славы».

– Даю слово, – сказал он торжественно.

– Верю. Тебе я верю. Тихомировы всегда были в таких вопросах щепетильными. С придурью (извини), как считали многие наши коллеги по ремеслу… – Ципурка улыбнулся. – Зато теперь ваши находки стоят на стендах многих известных музеев, даже в Эрмитаже. Вы почти что бессребреники. А вот я в твои годы и на твоем месте никогда не дал бы такое слово. А ведь ты его сдержишь, в этом у меня совершенно нет сомнений.

– Да, сдержу, – нахмурился Глеб.

Действительно, Тихомировы нередко сдавали особо необычные и ценные (в историческом плане) находки государству. В этом был свой смысл. Во-первых, жажда обогащения никогда сильно не мучила ни Тихомирова-старшего, ни Глеба, а во-вторых, некоторые раритеты просто нельзя было продать в России из-за их большой цены, а вывозить такие находки за границу совесть не позволяла.

– Вот и хорошо, мил дружочек. Теперь я могу отправиться на погост совершенно спокойно.

– Думаю, что вы еще поживете. И очень надеюсь, что мне удастся разгадать тайну этого плана до того, как вы покинете земную юдоль.

– Спасибо тебе, мой мальчик, на добром слове, – у старика подозрительно заблестели глаза.

«Похоже, дед стал совсем сентиментальным», – мельком подумал Глеб. И сказал:

– Мне нужны фамилия и отчество вашего Оскара и желательно год рождения. А также адрес его бывшей квартиры. И хорошо бы узнать о нем поподробней.

– Фамилию – пожалуйста, адрес – нет проблем, а что касается его биографии, то тут я должен тебя разочаровать. Он был настолько замкнут, что я даже не знаю, есть ли у него родственники.

– Ну хоть что-нибудь вы можете вспомнить? Вам ведь приходилось часто общаться. Может, на какие-то подробности вы не обратили тогда особого внимания.

– Попытаюсь покопаться в памяти. Только ты спрашивай. Так будет вернее. А то шестеренки в моей голове уже заржавели, и им требуется постоянная смазка.

Уходил Тихомиров-младший от деда Ципурки со странным чувством. И оно было совсем не похожим на вдохновение, которое охватывает кладоискателя, когда ему удается схватить за хвост голубую птицу удачи. В груди Глеба угнездилась какая-то непонятная тревога, которая не покидала молодого человека до самого порога его квартиры.

Глава 3

1915 год. Киевские мазурики

Известный всему Киеву мазурик[17 - Мазурик – вор (жарг.).] Васька Шнырь не очень внимательно слушал сбивчивый рассказ Петра Лупана. Когда-то они даже дружили, но Васька теперь солидная фигура в воровском мире, а Петря так и остался работягой, граком.

Они сидели в трактире Сироштана на Подоле и пили скверную самопальную водку, которую половой подавал им в чайнике. «Сухой закон», введенный царем-батюшкой в 1914 году, продолжал действовать, но его обходили, как только могли. Сироштан, например, варганил свою «смирновскую» в подвале и по ночам. Его очень крепкий «продукт» был уже не самогоном, но еще и не водкой, и пить его могли только люди непритязательные, с лужеными глотками и желудками, способными переварить даже гвозди.

Конечно, риск был, и большой, но он оправдывался простотаки баснословной прибылью. За год Сироштан пристроил к трактиру еще один зальчик, который тоже никогда не пустовал, и даже купил акции одного очень надежного акционерного общества.

– …Вот те крест! – закончил свое повествование Лупан на высокой ноте.

– Брехня… – Васька невозмутимо пережевывал своими крепкими волчьими зубами жилистый кусок мяса.

– Но почему брехня, почему?! – горячился Петря. – Мне надежный человек сказал.

– Такой же румын, как и ты? – насмешливо поинтересовался Шнырь. – У вашего брата семь пятниц на неделе. Уж я-то знаю. Мы с тобой корешимся не один год.

– Это правда… – смутился Лупан. – Иногда на меня находит… Так ведь добрая байка еще никому в жизни не повредила.

– Да, на байки ты мастак… – посмеивался Васька.

По национальности Петря был молдаванин, и он очень не любил, когда его причисляли к румынам. Бывало, и до драки дело доходило. Несмотря на свой небольшой рост и совсем небогатырское телосложение, Лупан был жилист, вынослив и дрался как заведенный. Он запросто мог уложить любого.

Только Васька Шнырь имел право безнаказанно обзывать его румыном – по старой дружбе. Петря знал, что это просто шутка, без неприятного подтекста. Несмотря на свою воровскую сущность, мазурик был добр к нему и щедр. Вот и сегодня он угощает Петрю по-царски. На столе чего только не было.

В очередной раз вспомнив, что у него в кармане пусто, Петря продолжил осаду Васьки Шныря:

– Гришка говорил, что сам закапывал тот ящик. Тяжелый…
Страница 12 из 19

Еле подняли его вчетвером.

– Чудак человек… Ты сам посуди, какому дураку придет в голову прятать сокровища в могилу? Скорее всего, там схоронили тайно какого-то человека. Так бывает. Грохнули кого-то и, чтобы спрятать следы, закопали его поглубже. Вот и все дела. Копачам хорошо заплатили?

– Гришка не рассказывал, но деньги у него появились, и немалые, это точно. Он прибарахлился, по дорогим кабакам начал ходить…

– Вот видишь… Мужикам расщедрились, чтобы они держали рот на замке. Иначе – кутузка и кандалы. Никому не позволено тайно хоронить мертвецов. Гробокопателям это хорошо известно. Значит, они преступили закон. К тому же, сам подумай, могилу копали четверо… так? Так. И какая после этого гарантия, что никто из них не проболтается? Никакой. Что и доказал твой Гришка. Поэтому я уверен, что в ящике лежит жмурик, а не клад. Да-а, брат, силен ты брехать…

– Ты еще не все знаешь, – сумрачно сказал Петря.

– Так просвети меня, великий сказочник, – живое лицо Васьки вмиг превратилось в маску тупого любопытства; он был опытным ширмачом[18 - Ширмач – карманный вор (жарг.).] (таких асов в его среде называли «купцами») и мог практически мгновенно, «по ходу пьесы», изобразить любого человека – от надменного козыря до жалкого, забитого существа, одного из тех, кто пробавляется на церковной паперти.

В общем, Васька Шнырь был еще тем артистом…

– На другой день после нашего разговора Гришку нашли мертвым… – Петря содрогнулся.

Быстро схватив чашку, до половины наполненную водочным самопалом, подкрашенным чайной заваркой, он выпил ее одним духом и занюхал хлебной коркой.

– С печки упал? – безразлично поинтересовался Васька.

– Зарезали… как барана. В его же хате. Кровищи было… – Петря снова побледнел.

– Наверное, дружки… по пьяной лавочке, – высказал предположение Шнырь. – Не водись с кем ни попадя.

– Не было у него дружков! Он общался лишь со своими напарниками по работе, а также со мной – по-соседски, и то очень редко. Гришка всегда сторонился людей. Он так и не женился, хотя мужик был видный. Потому и пошел в гробокопатели – я так думаю, – чтобы быть подальше от мира. У Гришки было намерение податься в монахи, но его сдерживало то, что в монастырях запрещено даже прикасаться к вину. А это для Гришки было как кость в горле.

– Да, это загадка… – Васька разлил «чай» Сироштана по чашкам и сказал: – Давай выпьем… за упокой души раба Божьего Гришки…

Приятели выпили, и Шнырь, подозвав молоденького полового, кивком головы указал на опустевший чайник. Мальчишка с юной прытью побежал выполнять заказ.

– Так говоришь, Гришке всунули «перо» между ребер… – Васька задумчиво разминал папироску своими на удивление длинными и гибкими пальцами.

– Не просто пырнули ножом, а разрезали его на куски, как свинью, – уточнил Петря.

– Да-а, значитца, в этом деле и впрямь что-то нечисто…

– Я ж тебе говорю.

– Ну, это еще не факт, что зарыли что-то ценное. Однако же неплохо бы проверить… Тихо, тихо! Не горячись. Сразу соваться на кладбище нельзя. Нужно все обмозговать как следует, набрать ватагу, а там и… В общем, понятно. Вдвоем мы вряд ли справимся. Уж больно сурьезная картина вырисовывается. А к тебе потом никто не подходил, про Гришку не спрашивал?

Петря похолодел.

– Спрашивали, – сказал он упавшим голосом. – Где-то спустя две недели после его смерти. Какой-то большой полицейский чин приезжал. Странный…

– И что он хотел узнать? – Васька пригнулся к столу и смотрел на своего приятеля с хищным вниманием.

– Дружил ли я с ним, какие разговоры велись между нами…

– Ну, это обычное дело. Сыск. Тебя обязаны были допросить.

– Так ведь допрашивали… на следующий день. Я сказал, что никакого отношения к Гришке не имею, знаю его лишь как соседа («Наше вам…» – «До свидания»), никогда с ним близко не общался, ничего не видел и ничего не знаю. Хорошо, что я в ту ночь подрядился разгружать вагоны… до утра разгружал. А потом пошли в трактир, прямо с утра. Гужевали до полудня, нам хорошо заплатили. Вся бригада грузчиков подтвердила, что я никуда не отлучался.

– Алиби… – сказал Шнырь. – Это называется алиби. Повезло тебе, румын. Иначе хлебал бы ты сейчас пустые щи в Лукьяновском замке[19 - Лукьяновский тюремный замок – сначала острог, затем тюрьма в Киеве, основанная в 1863 году; в настоящее время – СИЗО под № 13.]. Сшили бы легавые дельце – и привет. Но, я вижу, фараон тебе сильно не понравился. С чего бы?

– Чересчур гладко стелил. Я ведь раньше лишь с околоточным надзирателем общался, но тот, ежели что, сразу кулаком в морду. Этот же все культурно, грамотно, с подходцем. Прям убаюкал. Я едва не начал выкладывать ему все как на духу. Да вовремя спохватился, потому что наступил пяткой на гвоздь. У меня сапоги прохудились, и я, когда их чинил, каблуки прибил чересчур длинными гвоздями. Но концы не все загнул. Просмотрел. Вот гвоздь и начал шпынять меня, когда я из трактира вышел. А дома я даже не успел снять сапоги, как появился этот полицейский.

– Дело пахнет керосином… – Васька Шнырь неожиданно вспотел неизвестно отчего. – Похоже, Петря, это я охломон, а не ты. Извини. Нужно дернуть за эту ниточку. Обязательно нужно. В моей груди уже просто пожар. Когда так бывает, это значит, что дело верное. Там точно закопали что-то ценное. И теперь прячут концы в воду.

– Может, шпиёны?.. – высказал предположение Петря. – Война идет…

– Возможно. Проверим Петря, будь спок. Ежели найдем там барахлишко какое или золото – отлично, ну а если какие-нибудь шпионские штучки – тоже хорошо. Получим благодарность от государя императора… за бдительность. Для городовых будет отмазка – чтобы не теребили лишний раз. А где это кладбище находится?

– В Китаевской пустыни[20 - Китаевская пустынь – находится в Голосеевском районе Киева (в девяти километрах от Киево-Печерской лавры). Основателем обители считают князя Андрея Боголюбского (XII в.), прозванного «Китаем»; другое толкование названия связано с находившимся здесь древнерусским укрепленным городищем – южным форпостом Киева (тюркское слово «китай» означает укрепление, крепость). До XVI–XVII вв. здесь находился небольшой лаврский скит с пещерами. Вплоть до 1870-х гг. Китаевская пустынь служила местом погребения почивших иноков лавры.].

– Что-то не припоминаю…

– Старый монастырский погост на Китай-горе. Там уже давно никого не хоронят.

– А, ну да… Выходит, ящик заныкали на старом кладбище. Мудро. Но есть одна загвоздка – неплохо бы знать, где именно расположена эта заветная могилка. Гришка об этом тебе говорил?

– Нет, не говорил.

Васька Шнырь скептически ухмыльнулся и сказал:

– Вот так всегда: удача сначала поманит, а потом взмахнет крылышками – и ищи-свищи ее. Или ты предлагаешь все могилки на кладбище разрыть?

Немного поколебавшись, Петря сказал:

– Все могилки трогать не надо. Я знаю точное место.

– Да ну?! – удивился Васька. – Ты ж сказал, что Гришка на эту тему разговор не заводил. Непонятно… И где оно, это заветное местечко? Колись, друг ситцевый.

Даже Ваське Петря не рассказал бы, чем он занимался, когда нашел тело Гришки. Вместо того чтобы
Страница 13 из 19

сразу бежать в полицейский участок, он тщательно обыскал все потайные места в убогой хатенке своего соседа. Но искомое нашел лишь в сарайчике, где Гришка когда-то держал кур.

Коробка из-под монпансье была спрятана под стрехой. В ней Петря нашел около полусотни рублей, которые Гришка хранил на «черный день», и мятую бумажку с нарисованным чьей-то неверной рукой планом Китаевского кладбища. Заветную могилку обозначили крестиком.

Большие деньги, на которые надеялся Лупан, исчезли. А они точно были. Наверное, их забрали убийцы.

Досконально изучив найденный план, Петря набрался смелости и однажды посетил сначала церквушку, возле которой находился погост, – помолился, – а затем и само кладбище. Надгробие над могилой оказалось старинным, но у Петри был зоркий глаз, и он сразу определил, что оно установлено недавно.

Похоже, кладбище, откуда взяли надгробие, располагалось в другой местности, поэтому мох на могильном камне оказался с южной стороны, а должен быть с северной, как на других надгробиях. Или копачи сделали так намеренно – уж неизвестно зачем, или впопыхах воткнули камень абы как.

А еще в высокой траве Лупан нашел несколько достаточно свежих комочков глины, которую можно было достать только из-под полуметрового слоя чернозема. Наверное, те, кто маскировал захоронение, проглядели их.

– Не все сразу, – ухмыльнулся Петря. – Когда будем на месте (если, конечно, сговоримся), тогда и покажу.

– Выходит, не доверяешь мне… – Васька Шнырь изобразил обиду. – Нехорошо…

– Без доверия к тебе этого разговора не было бы, – неожиданно жестко ответил Петря. – Похоже, в деле, как ты намекнул, будем не только мы двое. Поэтому лучше мне приберечь свой козырь в рукаве. Или я не прав?

– В общем-то да, ты прав… – неохотно согласился Васька. – Ладно, все, никаких обид.

Уж он-то хорошо знал нравы и обычаи воровского сообщества…

– Так ты согласен? – с надеждой спросил Петря.

– Я-то согласен… но нам нужна, как я уже говорил, подмога. Сурьезная подмога. Надобно идтить на поклон к Федьке Графчику.

– Кто это?

– О, это большой человек на Шулявке, – уклончиво ответил Васька. – Если он согласится войти в дело, тогда все будет тип-топ.

– Ну, если так…

– Не переживай. Свою долю в случае удачи ты точно получишь. Мы ж не какие-нибудь фармазоны. Мы солидные, фартовые мазурики. Между прочим, ты и один мог пойти на промысел… Почему не решился?

– Боязно одному.

– То-то… Очко ведь не железное. Гуртом и батьку легче бить. А скажи мне, ты знаешь напарников Гришки?

Петря насторожился. Он сразу понял, куда гнет Васька, и на какой-то миг пожалел, что связался с ним, но потом с присущим ему благоразумием подумал, что другого выхода у него все равно не было. Раскромсанное тело Гришки постоянно вставало перед внутренним взором Петри.

– Откуда? О них он не говорил, – с легким сердцем ответил Лупан; в данном случае он говорил чистую правду.

– Это плохо… – похоже, Васька не очень поверил своему приятелю, однако не стал на него напирать; он уже полностью уверовал в то, что на Китайке спрятан клад, и боялся, что чересчур подозрительный Петря может дать задний ход. – Но не беда. Может, тебе известно, у кого Гришка работал?

– Да, известно. У Ваньки Бабая.

– Понял. Козырное заведение. Это уже легче… Ну что, брат, допиваем ханку и по коням? Сегодня мне много чего нужно сделать. А ты сиди дома, никуда не ходи. Возможно, уже этим вечером понадобишься. Но ежели не сегодня, то завтра – точно. Жди.

– Ты ж не подведи…

– О чем базар? Все сделаем, как надо. Кстати, где ты достал такой козырный кишкотник?[21 - Кишкотник – поясной ремень (жарг.).]

Брюки Лупана поддерживал прочный флотский ремень (почти новый), который застегивался бронзовой бляхой с двуглавым имперским орлом и якорями. Когда началась война, такие ремни начали считаться у городской босоты большим шиком.

– Морячок один подарил. Он был в Киеве проездом.

– Не может быть!

– Ну, не совсем подарил… В общем, мы махнулись: он мне ремень, а я ему зажигалку. Помнишь, ту, что я купил у тебя? Но ремень-то стоит гораздо дороже…

– А… – Васька вздохнул с облегчением – слава богу, что зажигалки уже нет в Киеве.

Зажигалка, которую он продал Петре за бесценок, конечно же стоила больших денег, потому что была серебряной. Да вот только держать ее у себя Шнырь не мог, потому как она была ворованной. Притом Васька украл ее не у кого-нибудь, а у самого участкового пристава Семиножко. И слямзил он зажигалку не ради наживы, а для понта, чтобы выпендриться перед другими карманными ворами, которые боялись пристава как огня.

– Ладно, бывай, – сказал Шнырь. – Я сваливаю…

Первым делом Васька нанес визит Федьке Графчику. Он не очень верил, что тот подпишется на это тухлое дело, – козырный Графчик порхал по верхам и шел лишь на фактурный промысел,[22 - Фактурный промысел – выгодное дело (жарг.).] – но Шнырь обязан был доложиться. Ведь Китаевский монастырь и кладбище входили в район, который «опекал» Федька.

Графчика он нашел в «малине», которую держал Остап Кучер. Это было шикарное заведение – везде ковры, бархат, фальшивая позолота и жратва с выпивкой от пуза. Вся блатная Шулявка мечтала побывать в «малине» Остапа, да не каждому из мазуриков открывались в ней двери. Васька Шнырь лишь совсем недавно сподобился такой чести.

Федька Графчик сидел в отдельном кабинете в окружении девиц сомнительного поведения, которые, как было известно Шнырю, постоянно обретались в Ямской слободе[23 - Ямская слобода, Ямская улица, Ямки – до октябрьского переворота центр ночной жизни Киева, улица, на которой было много борделей, так называемых «Зойкиных квартир»; в отличие от Запада, где подобные кварталы отличались от других красными фонарями, дома и заборы на Ямках были выкрашены зеленой краской.], и лениво потягивал из высокого фужера охлажденное шампанское. Бутылка «Клико» заманчиво светилась фольгой в серебряном ведерке, почти доверху заполненном льдом. Васька невольно облизал пересохшие губы – после острой и соленой трактирной еды очень хотелось пить.

Он минуты две безмолвно стоял перед столом, переминаясь с ноги на ногу, пока наконец Графчик не соизволил заметить его присутствие; первому подать голос в такой ситуации считалось неприличным. В воровской иерархии Федька стоял выше, чем Шнырь, потому-то он и подержал Митьку на фонаре[24 - Быть на фонаре – ожидать (жарг.).] как халдея «Чего изволите?». Васька угодливо улыбался, но мысленно дал себе зарок, что когда-нибудь припомнит Федьке его «гостеприимство».

– А, Шнырь… Наше вам… – Графчик неуловимо быстрым жестом фокусника поймал из воздуха папиросу, и она тут же задымилась в его руках.

Он любил производить впечатление на мазуриков такими выступлениями. Его матерью была цирковая акробатка, а отцом – по косвенным сведениям – какой-то граф, запавший на прелести юной девицы. До четырнадцати лет (пока его не посадили) Федька дневал и ночевал в цирке; там он и нахватался разных штучек, чтобы удивлять ими доверчивых охламонов.

Но Васька Шнырь и сам был еще тот жох. Он умел отводить глаза не хуже Графчика. Таким же
Страница 14 из 19

небрежным движением, как и Федька, он извлек из ниоткуда папироску и сказал, ухмыляясь:

– Привет честной компании! Разрешите прикурить?

– Прикуривай… – буркнул мигом помрачневший Графчик и бросил Ваське коробок спичек.

Шнырь пыхнул два раза зажженной папиросой и сказал:

– Благодарствуем.

– Присаживайся, – буркнул Графчик. – Выпьешь? – указал он на бутылку шампанского.

Васька мужественно задавил в себе желание утолить жажду и отрицательно покрутил головой. Еще чего – пить на халяву. Такие вещи солидный вор позволить себе не может. Графчик знал этот неписаный закон и все же устроил провокацию.

«Вот сука…» – думал Шнырь, при этом мило улыбаясь девицам. Не принеси Петря в клювике наколку на дело, он никогда бы не пришел на поклон к Федьке Графчику. У них были разные воровские «специальности», и их пути практически никогда не пересекались. Федька был «ювелирщиком» – воровал золотые изделия. При этом нередко вступая в интимные связи с дамами высшего света – он выдавал себя за дворянина.

Такая роль не требовала от него особых усилий: во-первых, сказывалась порода – Графчик с виду вылитый барин, во-вторых, он был красив, а в-третьих, неплохо знал французский язык, которому его научил цирковой клоун, безответно влюбленный в Федькину мамашу. Клоун, отпрыск обедневшего французского дворянина, оставшегося в России после разгрома войск Наполеона, привил мальцу и аристократические манеры.

– Спасибо, нет, – вежливо ответил Шнырь. – У меня к тебе есть одно дельце.

– Да? – удивился Графчик; но сразу же среагировал, как должно: – Дамы, вы немного погуляйте.

Девушки безропотно поднялись и скрылись в дамской комнате. Васька присел к столу и без лишних деталей рассказал Графчику о странном захоронении на Китаевском кладбище. Шнырь, конечно, мог провернуть раскопки и без привлечения Федьки, но он знал, что у того везде есть глаза и если его вместе с Петрей засекут за этой работой, то тогда у них могут быть большие неприятности, вплоть до правилки – воровского суда.

– И ты веришь этому румыну? – со скепсисом спросил Графчик.

– Не так, чтобы очень… – вынужден был признаться Васька.

– Вот и я об этом.

– Так ты подписываешься в компанию? – спросил Шнырь, исподлобья глядя на Графчика.

– Шнырь, это твое дело. Ты и занимайся им… если, конечно, у тебя есть желание превратиться в гробокопателя. А насчет раскопок у меня нет возражений. Можешь ковыряться в гробах, сколько тебе влезет.

В последней фразе прозвучала едва заметная ирония вперемежку с презрением. Васька понял, что Федька не может себе позволить опуститься так низко, дабы не уподобиться какому-нибудь крестьянину-граку. И очень этому обстоятельству порадовался. Если в захоронении будет что-то стоящее, то Ваське плевать на осуждение ряженого фармазона Графчика. К тому же и делиться с ним не придется, что совсем уж хорошо.

– Спасибо, Графчик… – Васька поднялся. – Не забуду… Бывай.

С этими словами Шнырь и покинул «малину» Остапа Кучера.

После его ухода Графчик какое-то время сидел молча, с пристальным вниманием разглядывая пузырьки углекислого газа, поднимающиеся со дна бокала с шампанским, а затем сильно щелкнул пальцами. Позади него раздвинулись портьеры, и появился ближайший помощник и телохранитель Федьки, коренастый здоровяк по кличке Серега Матрос.

– Все слышал? – спросил его Графчик.

– А как же, – ответил Матрос, запихивая наган за пояс под рубаху – она была навыпуск.

Когда половой сообщил, что Васька Шнырь желает встретиться с Графчиком, Матрос, как обычно, спрятался в нише и взял посетителя на прицел. Уж больно времена пошли лихие. Война подняла со дна всю человеческую муть, и теперь даже в надежной «малине», где мазурики были под защитой воровских законов, иногда случались кровавые разборки.

– И что думаешь? – Графчик нервным движением сломал очередную папиросу и бросил ее в пепельницу.

– Ты разве не знаешь Шныря, – с ленцой ответил Матрос. – Как всегда, мутит. Не верю я в эти сказочки.

– Вот и я… не верю. Может, зря? Надо покумекать. А пока… Вот что, Матрос, подбери из блатной[25 - До переворота 1917 года блатными называли не профессиональных преступников, а тех, кто был близок к ним, помогал ворам; «блатным» мог быть и полицейский, и чиновник-взяточник, и юнец, попирающий нормы общественной морали.] шпаны несколько смышленых архаровцев, и пусть они не спускают глаз со Шныря. Ты и возглавишь эту банду. Чтобы не напортачили. Шнырь хитер… Вдруг и вправду что-то нарисуется. Для нас главное – узнать, где та могилка. А раскопать ее мы и сами сумеем. Найдем что-нибудь – хорошо, не найдем – значит, фарт не наш. Всего-то делов.

– Понял, – ответил Серега Матрос и хищно ухмыльнулся.

Остап Кучер, который слышал все разговоры в кабинете благодаря хитро устроенной системе, похожей на большой докторский стетоскоп, оторвал ухо от отверстия в стене, закрыл его деревянной пробкой, а затем пустыми ящиками и быстро вышел из кладовки. Воровато осмотревшись по сторонам, он тщательно запер прочную дубовую дверь на сложный внутренний замок, который не могли открыть даже опытные воры-«медвежатники», спецы по сейфам, и поторопился на кухню.

Глава 4

2007 год. Завещание Оскара Трейгера

Пластина с гравированным планом лежала на столе перед Глебом, который смотрел на нее, как «баран на новые ворота». Так он мысленно охарактеризовал свое состояние. Глеб бился над планом уже пять или шесть часов, с раннего утра, но все его потуги оказались напрасными.

Он отсканировал изображение и ввел его в компьютер, но программа, в памяти которой содержались десятки тысяч карт и планов местности, была безжалостна; она отвечала, что аналогов данному файлу нет. Хотя бы знать более-менее точное время, когда создавался этот план, с тоской думал совсем отчаявшийся Глеб. Но кому это может быть известно?

Таинственному Оскару… Только ему. По идее. Но Глеб – не Одиссей и не может спуститься в преисподнюю, чтобы поспрашивать Оскара о том, как попал ему в руки этот план и что за местность на нем изображена.

Впрочем, у Тихомирова-младшего были подозрения, что и сам Оскар этого не знал. Иначе он давно отыскал бы клад (если, конечно, это не старческие бредни деда Ципурки) и сбежал в какие-нибудь западные или ближневосточные палестины.

Пока вырисовывался лишь один-единственный шанс – покопаться в биографии Оскара. Но как это сделать? Ведь родственников у Оскара, судя по информации, полученной от Ципурки, не было. А может, все-таки были? Что если этот Оскар скрывался?

Тогда еще хуже. Он мог прятаться и под чужой фамилией. Если в советские времена Оскар не боялся носить ствол – а это была серьезная статья в Уголовном кодексе, то от истории его жизни можно всего ждать.

«Будем искать…» – сказал сам себе Глеб с тяжелым вздохом. И невольно улыбнулся, вспомнив, из каких глубин памяти всплыла эта фраза. Так говорил герой одного комедийного фильма. Но ему был нужен всего лишь женский халат с перламутровыми пуговицами, а Глеб должен, как в сказке, «пойти туда – не знамо куда; и найти то – не знамо что…»

Старый
Страница 15 из 19

пятиэтажный дом, в котором соседствовали Оскар и Ципурка, на удивление и к радости Глеба, все еще стоял; правда, в окружении новостроек. И даже люди в нем жили. Старики.

Наверное, им просто некуда было деться, и они покорно дожидались, пока снесут или дом, или их – на погост. Именно дожидались, потому что жить в таком доме было опасно, судя по фасаду, который пошел трещинами. Издали пятиэтажка казалась побитой молью и изрядно полинявшей фуражкой серо-песочного цвета, надетой на голову пьяного мужичка набекрень.

– Здравствуйте! – поприветствовал Глеб старушек, которые грелись на солнышке, рассевшись по двум садовым скамейкам, державшимся на честном слове: столбики, к которым были прибиты доски, сильно подгнили.

– День добрый, – вежливо ответила одна из них, в больших роговых очках.

«Скорее всего, бывший педагог», – с почтением подумал Глеб. Именно такой он и представлял учительницу на пенсии: строгий, но изрядно поношенный темный костюмчик, белая кофточка с отложным воротником, седые волосы, схваченные на затылке в тугой узел, и главное – большие очки. Они были основным штрихом для завершения образа.

– Можно, я присяду рядышком? – спросил Глеб с любезной улыбкой.

– Садитесь, – опять ответила «учительница».

– Спасибо… – Глеб сел, чувствуя себя немного неловко под обстрелом любопытных старушечьих глаз.

Чтобы раскрепоститься и быстро наладить нужный контакт, он решил сразу же пустить в ход своего «троянского коня» – большую коробку шоколадных конфет, которую захватил с собой именно для такого случая. По-прежнему улыбаясь, Глеб открыл коробку и сказал:

– Угощайтесь.

Долго упрашивать старушек не пришлось. Похоже, им нечасто выпадала такая лафа. И то верно – на пенсию сильно не разгонишься. Последней взяла конфету «учительница»; при этом она вежливо кивнула – поблагодарила.

– Вы будете нас агитировать? – спросила бабулька в цветастом ситцевом сарафане и вязаной кофточке.

– С чего вы взяли? – удивился Глеб.

– А нас нонче тока агитаторы и угощают. Как выборы, так сразу бегуть с пакетами. Чтобы, значит, мы какого-нибудь кандидата поддержали. Но больше водку носят. А нам она зачем? Мы пьем в основном чай.

– Нет, вы ошибаетесь. Я не агитатор. Но если честно, то пришел к вам тоже не без задней мысли. И все же, поверьте мне, угощаю вас конфетами с пребольшим удовольствием.

– Спросить чего хошь? – снова подала голос словоохотливая бабулька.

– Именно так. Может, вы вспомните… Когда-то в вашем доме, в девятнадцатой квартире, жил некий Оскар Трейгер. Вы помните такого?

– Трейгер… – бабулька задумалась.

Остальные старушки тоже зашуршали извилинами, наморщили лбы, но больше из вежливости, как понял Глеб по их безразличным глазам. «Как же их достала эта «демократическая» жизнь, – подумал Глеб. – Теперь никто ради другого человека даже пальцем не шевельнет, тем более – бесплатно. Раньше любого приютили бы, а нынче и на порог не пустят, даже больного или раненого оставят умирать на коврике у двери».

– Нет, не припоминаем, – за всех ответила бабулька спустя какое-то время.

Все, факир был пьян и номер не удался… Глеб огорченно вздохнул и встал.

– Что ж, извините за беспокойство, – сказал он старушкам с легким поклоном. – Всех вам благ, не болейте.

– Я знала Оскара…

Негромкий голос «учительницы» словно ножом полоснул по нервам Глеба. Он даже дернулся от неожиданности и перевел на нее взгляд. Она по-прежнему была спокойна и невозмутима, а ее глаза смотрели сквозь стекла очков не по-старушечьи остро и проницательно.

– Вы… знали Оскара Трейгера? – переспросил Глеб.

– Да. Я живу на третьем этаже, в двадцать второй квартире…

То есть как раз над девятнадцатой, в которой жил Оскар, сразу же вычислил Глеб. И сказал:

– Нам бы поговорить…

Он увидел, что у старушек сразу загорелись глаза, и они насторожили уши. Ох уж эти женщины… Их хлебом не корми, а расскажи какую-нибудь интересную новость. Потом они насытят ее выдуманными подробностями, и начнет по миру гулять уже не новость, а сплетня.

– Пойдемте ко мне, – понимающе кивнув, сказала старушка, и Глеб поднялся вместе с нею на третий этаж.

Нужно сказать, по лестнице он шел с опаской, потому как ему казалось, что она вот-вот развалится и он рухнет вместе с крошащимся бетоном в подвал. Наверное, разыгравшееся воображение Глеба подогревала обвалившаяся штукатурка на лестничных маршах.

Двухкомнатная квартира «учительницы» была удивительно уютной и блистала чистотой. В кухне, куда старушка пригласила Глеба, на подоконнике сидел здоровенный рыжий кот. Он неодобрительно посмотрел на Глеба своими изумрудными глазищами, мягко спрыгнул на пол и удалился с видом аристократа, которому не пристало находиться в одной компании с простолюдином.

– Не хотите чаю? – предложила старушка.

– Нет-нет, спасибо… Меня зовут Глеб, – представился Тихомиров-младший.

– Ольга Никаноровна, – ответила «учительница».

Глеб уже хотел выдать дежурную фразу «Очень приятно», да вовремя сдержался. Она прозвучала бы нелепо. Поэтому он лишь вежливо изобразил легкий поклон.

– Что вы хотите узнать? – спросила Ольга Никаноровна.

– Как вам сказать… – Глеб замялся. – В общем, меня интересует биография вашего бывшего соседа.

– Зачем это вам?

– Я… в некотором роде историк, пишу книги о революции, о войне, – недолго думая, соврал Глеб. – Копаясь в архивных материалах, я нечаянно наткнулся на имя Оскара Трейгера, а потом узнал, что он долгое время жил в нашем городе. К сожалению, его родственников мне не удалось разыскать…

– Чем же Оскар вас так заинтересовал? – допытывалась Ольга Никаноровна.

– Долго рассказывать… – ушел от прямого ответа Глеб. – Короче говоря, его фамилия всплыла в связи с некоторыми событиями на фронте… в сорок втором году… – он врал напропалую, надеясь на русское «авось».

И попался. «Учительница» коротко улыбнулась и сказала:

– Этого не может быть.

– То есть как?..

– В сорок втором году Оскар был далеко от фронта. Он не принимал участия в боевых действиях.

«Блин!» – выругался Глеб. И что теперь? Похоже, у него чересчур быстро закончился запас лапши, которую он намеревался навешать на уши старушке. Но был и положительный момент в начавшемся разговоре: Ольга Никаноровна, несомненно, ХОРОШО знала Оскара Трейгера, если ей были известны такие подробности. Например, его сосед и приятель, почти друг, Ципурка понятия не имел, чем Оскар занимался во время войны.

– И все-таки я уверен, что это был именно он, – не дрогнув лицом, невозмутимо ответил Глеб. – В документах не указано, что Оскар Трейгер был на передовой и ходил в атаки, но его имя упоминалось несколько раз.

– Откуда у вас такая уверенность? Может, это его однофамилец.

– Перед тем как прийти сюда, я беседовал еще с одним вашим бывшим соседом, Ципуркой…

– С Вацлавом Станиславовичем? – оживилась Ольга Никаноровна.

– Да, с ним.

– Он еще жив? Не знала…

– Пока жив. Чувствует себя неплохо, но, по-моему, немного хандрит.

– И он подтвердил, что Оскар был на фронте?

– В какой-то мере… – неопределенно ответил
Страница 16 из 19

Глеб.

Если хочешь вытащить из клиента какую-нибудь ценную информацию, нужно напускать побольше тумана.

– Ну, не знаю… – Ольга Никаноровна с сомнением пожевала сухими губами. – Мне Оскар говорил совсем другое…

– Если это не большой секрет, то что именно?

– Ладно, вам скажу… – «учительница» испытующе заглянула в глаза Глебу. – Теперь это уже не может быть тайной. Он давно в могиле, а я… – она скупо улыбнулась. – Моим уделом стало одиночество…

Глеб напрягся. Уж больно загадочной была старушка.

– Так вот, молодой человек, в начале пятидесятых Оскар находился за границей, – продолжила после небольшой паузы Ольга Никаноровна. – У него была другая война…

Неужели Оскар Трейгер служил в НКВД? Глеб взволнованно спросил:

– Он был разведчиком?

– Оскар так не говорил. Он сказал лишь, что в 1940 году жил в Гааге. А затем переехал в Швейцарию, в Берн, где и пробыл вплоть до июня 1945 года.

– Понятно, – машинально сказал Глеб, хотя на самом деле понятного было мало; как попала в руки Оскара Трейгера пластина и что за местность на ней обозначена? – Он ничего вам не рассказывал о жизни за границей?

– Совсем немного. Большей частью описывал обычаи в тех странах, где он бывал, говорил о западной архитектуре, о музеях и коллекциях…

– Оскар был коллекционером? – перебил Глеб «учительницу».

Ему показалось, что мелькнул кончик ниточки, за которую можно ухватиться и размотать клубок тайны. Но его надежда оказалась пустышкой.

– Нет, он не занимался коллекционированием. Оскар немного рисовал… – Ольга Никаноровна поднялась. – Пойдемте…

Они прошли в гостиную, и «учительница» указала Глебу на большое живописное полотно; это был натюрморт – полевые цветы в красивой вазе.

– Это работа Оскара. Его подарок.

Неплохо, подумал Глеб, рассматривая картину. Похоже, Оскар Трейгер до того, как стал сотрудником внешней разведки, учился на художника. Так точно и уверенно положить на полотно красочные мазки дилетант не мог.

– А почему нет подписи? – поинтересовался Глеб.

– Оскар подписал картину, – ответила Ольга Никаноровна. – Но только с обратной стороны.

– Можно посмотреть?

– Смотрите… – как ни странно, но «учительницу» почему-то совсем не удивляла назойливость Тихомирова-младшего.

Глеб снял картину, повернул к себе тыльной стороной… и едва не уронил ее на пол. Свою подпись Оскар Трейгер вплел в графическое изображение креста «патонс пате»! Подпись была выполнена крупным, размашистым почерком, толстым грифелем, поэтому крест просматривался достаточно отчетливо.

– Убедились, что картину написал именно Оскар, а не кто-либо другой? – в голосе Ольги Никаноровны звучала нескрываемая ирония.

Неужто она решила, что Глеб – сотрудник ФСБ или какой-нибудь другой подобной «конторы»? Забавно… Тихомиров-младший широко улыбнулся и ответил:

– Я вижу, вы очень проницательны…

– Когда поживете с мое, тогда поймете, что человек не такая уж большая тайна, как о нем пишут в книгах. Редко кто может спрятать свои истинные чувства под маской невозмутимости. Вот Оскар мог.

«Ну надо же… А старушка, похоже, философ, – подумал не без иронии Глеб. – Может, она не учительница, а, например, бывший доцент университета? Толкает речь, будто читает лекцию…»

– Это… все, что у вас осталось от Оскара? – осторожно спросил Глеб.

– Нет, не все… – Ольга Никаноровна указала на янтарные бусы, которые висели у нее на шее. – Бусы тоже его подарок… – она немного поколебалась, а затем потащила Глеба за рукав в спальню. – Примерно за неделю до смерти Оскар отдал мне еще одну картину. Вот она.

Полотно было размером примерно сорок на тридцать сантиметров. На нем художник изобразил пятиглавый православный храм, окруженный церквушками поменьше и какими-то зданиями. Перед храмом он нарисовал озеро (или пруд), а позади строений виднелись поросшие лесом холмы. По манере письма Глеб сразу определил, что картину рисовал не Оскар Трейгер. Мало того, ее написали очень давно, возможно, до революции. Чтобы сделать такое заключение, у Тихомирова-младшего опыта и знаний было вполне достаточно.

– Вы сказали, отдал… – Глеб вопросительно посмотрел на Ольгу Никаноровну.

– Да, именно так. Я всего лишь хранительница этой картины.

– Простите, не понял…

– Все очень просто… – у Ольги Никаноровны вдруг увлажнились глаза. – Так и быть, расскажу… Мне нет никакого смысла тащить с собой на тот свет чужие тайны. Оскар предупредил, что за этой картиной кто-то должен прийти. Уж не вы ли? Те, кто приходил до вас, интересовались лишь бумагами Оскара, его дневниками и документами. Они были… его коллегами по работе. А вам, как я поняла, нужно совсем иное…

Глеб понял, что ошибался в своих умозаключениях. «Учительница» благодаря знакомству с таинственным Оскаром Трейгером имела немалый опыт общения с «конторой» (так раньше называли НКВД и КГБ), а потому сразу определила, что ее собеседник не может быть чекистом. В таком случае…

Да, все верно. Скорее всего, она решила, что Глеб – тот человек, о котором ее предупреждал Оскар. Но почему тогда Ольга Никаноровна сразу не показала ему картину с нарисованным храмом?

Вывод напрашивался сам собой: Глеб должен был сказать какой-то пароль. Или предъявить что-то в качестве пароля. Старушка, которой надоело ходить вокруг да около, ускорила ход событий, решив проверить его своими откровениями.

Глеб размышлял недолго, но очень интенсивно. За считаные секунды он проанализировал свой разговор с дедом Ципуркой и понял, что Оскар Трейгер и впрямь относился к своему соседу как к настоящему другу. Зная страсть Ципурки к разгадыванию исторических загадок, он подарил ему самое дорогое, что имел, – ключ от большой тайны.

Действительно, это был очень дорогой подарок. Возможно, благодаря ему дед Ципурка и прожил так долго. А все потому, что он, как истинный профессионал, просто не мог уйти в мир иной, не разобравшись с планом. Это желание держало его на земле прочнее всяких лечебных процедур и лекарств. Когда у человека есть цель и он страстно желает ее достичь, то на какое-то время даже годы и болезни отступают.

Увы, дед Ципурка не смог проникнуть в тайну Оскара Трейгера. Возможно, тот не очень и надеялся на это. Для него главным было другое – дать Ципурке стимул к долгой жизни.

Но тогда возникает следующий вопрос: кто должен был прийти к Ольге Никаноровне за картиной? Тут есть два варианта – или Ципурка, если у него хватит смекалки разобраться с планом, или кто-то другой. Возможно, даже иностранец, вспомнил Глеб, где находился Трейгер в годы войны.

Потому-то никто за картиной и не явился – железный занавес. К тому же в СССР иностранцы всегда были под присмотром КГБ. А что, это вполне возможно…

И самое главное: как выглядит этот пароль – какая-то фраза, записка, вещь… Может, прямо спросить об этом «учительницу»?

Ага, так она тебе и расколется, с сарказмом подумал Глеб. Уж если Ольга Никаноровна даже сотрудникам «конторы» не рассказала о своеобразном завещании Оскара Трейгера, то она и подавно пошлет его туда, где Макар телят не пас. Естественно, в вежливой форме,
Страница 17 из 19

но смысл будет тот же.

«А что, если?.. – Глеб невольно прикоснулся к внутреннему карману, где лежали фотографии пластины; он сделал несколько снимков в разных ракурсах – на всякий случай; саму вещь носить с собой он побоялся и спрятал ее в тайник. – Я почти уверен, что Оскар показывал ей этот раритет. Похоже, у них были отношения гораздо ближе добрососедских… М-да… Кто не грешил в молодости, тот пусть первым бросит в меня камень. Показывать-то он показывал, но служит ли пластина паролем? Это вопрос…»

Была не была! Тихомиров-младший достал один из снимков и молча протянул его Ольге Никаноровне. По напряженному выражению, которое вдруг появилось на ее морщинистом лице, Глеб понял, что попал в точку. Или почти попал.

– Выходит, я не ошиблась… – внимательно рассмотрев фотографию, сказала «учительница». – Вы – тот самый человек…

Она подняла на Глеба глаза. Он старался казаться спокойным, невозмутимым и строгим, но все его тело начала сотрясать мелкая противная дрожь – так сильно он волновался. Почему? Глеб не смог бы ответить на этот вопрос. Возможно, причиной его волнения была ложь. Получается, что он обманывает старушку самым наглым образом.

А может, все-таки рассказать ей правду? Все на душе спокойнее будет… Ну, не отдаст она эту картину ему, а он не сумеет раскрыть тайну плана – и что с того? В его профессии разных тайн и загадок – пруд пруди. Сотни жизней не хватит, чтобы со всеми разобраться.

Старушка разом прекратила все сомнения и терзания Глеба. Вернув ему фотографию, она сказала:

– Я верю вам. Но вы должны показать мне сам предмет. Так наказал Оскар в своем устном завещании.

Есть! Выстрел в «яблочко»! У Глеба мгновенно отлегло от души, и он успокоился. На сцену вместо мятущегося интеллигента неожиданно даже для Глеба вышел циник и прагматик – прожженный кладоискатель, «черный» археолог, готовый ради какого-нибудь раритета работать до изнеможения и лгать, если потребуется, без малейших угрызений совести.

– Это не проблема, – ответил он с легкой душой и улыбнулся. – Я привезу вам его… через час.

– Не получится.

– Почему?

– Мне надо идти в поликлинику на процедуры. А там всегда большая очередь. Так что я не знаю, когда вернусь домой. Ну, а после процедур мне нужно зайти на рынок… Давайте перенесем нашу встречу на завтра. До обеда я свободна.

– Хорошо. Завтра так завтра, – не без сожаления, согласился Глеб; ему не терпелось продолжить работу с планом.

А еще он очень хотел подтвердить свои умозаключения, что Ольга Никаноровна – бывшая учительница. Этот вопрос давно вертелся у него на кончике языка. Но Глеб мужественно сдерживал себя, чтобы не уйти в сторону от главной темы разговора. Он боялся, что Ольга Никаноровна, как почти все пожилые люди, ударится в воспоминания и потом ему придется битый час выслушивать разные житейские истории, не имеющие никакого отношения к его делу.

Они еще немного побеседовали – о том, о сем – и Глеб откланялся. Ольга Никаноровна проводила его до двери. У выхода он все-таки не совладал с бесом любопытства и спросил:

– Вы, случаем, по профессии не педагог?

– Почему вы так думаете? – удивилась старушка.

– Как вам сказать… – Глеб замялся. – Я, конечно, плохой физиономист… но мне так показалось.

Ольга Никаноровна неожиданно рассмеялась. С облегчением. Похоже, наказ Оскара Трейгера был для нее тяжелой ношей, и теперь она радовалась, что наконец может выполнить его последнюю волю.

– Нет, я не учитель, – ответила Ольга Никаноровна. – Я инженер. Работала в конструкторском бюро…

Уже сидя в салоне своей «ауди», Глеб довольно улыбнулся. Действительно, физиономист он аховый. Но это была его единственная ошибка в переговорах. Все сложилось как нельзя лучше. Хорошо, что он догадался сделать снимки пластины и взял их с собой…

Сворачивая с улицы на бульвар (там было кафе, в котором хорошо готовили, и Глеб лишь теперь вспомнил, что утром выпил только чашку чая и съел бутерброд, а про обед и вовсе забыл), он вдруг почувствовал холодок между лопаток. Так было всегда, когда за ним велось скрытное наблюдение.

Глеб обладал потрясающей интуицией и даром предвидения, который перешел к нему в наследство от прапрадеда Саввы Тихомирова, казака и сорвиголовы, сумевшего в своих кладоискательских походах добраться даже до Египта. И не только добраться, но и выбраться оттуда с грузом золотых украшений, пролежавших долгие века в гробнице египетского вельможи времен фараона Аменхотепа.

Бросив взгляд на зеркала заднего вида, Глеб разочарованно вздохнул: как можно в городе, в этом огромном муравейнике, да еще и в час пик, вычислить без специальной подготовки того, кто за тобой наблюдает?!

«Да пошли они все!.. – мысленно сказал сам себе Тихомиров-младший. – Будет время – разберусь, в чем дело». И направил «ауди» на стоянку возле кафе.

Электронное табло на центральном городском почтамте в очередной раз подсказало всем интересующимся, что уже половина пятого.

Глава 5

1915 год. Надзиратель сыскной полиции

Шнырь решил навестить Ваника Бабаяна. Прежде чем соваться на Китаевское кладбище, нужно было проверить информацию Петра Лупана. А для этого неплохо бы найти напарников убиенного Гришки, подумал Васька. Шнырь по жизни был осторожным и недоверчивым; может, поэтому его ни разу и не поймали с поличным.

Погребальная контора Бабаяна, или Ваньки Бабая, как его называли горожане, была одной из лучших в Киеве, но ее хозяин одевался на удивление скромно, чтобы не сказать – бедно. После отъезда семьи в Америку Ваник сильно сдал. Он поседел, еще больше потемнел лицом, а его длинный нос с горбинкой стал еще длиннее.

– Желаете похоронить кого? – вежливо спросил он Шныря, который с непонятным томлением в душе рассматривал выставочные гробы и венки.

В небольшом зальчике погребальной конторы было темновато, поэтому Ваник с его близорукостью не мог обстоятельно рассмотреть очередного клиента, как он считал. Иначе Бабаян сразу бы понял, с кем имеет дело. Киевских мазуриков отличал особый блатной шик, который выражался не только в развязном поведении, но и в одежде.

– Желаем, – в тон хозяину погребальной конторы ответил Васька.

– Гроб берем с глазетом или как? – деловито поинтересовался Бабаян.

– Об этом позже… Мне бы для начала с бригадой копачей договориться.

– Будьте спокойны, они много не берут. У меня есть расценки… – Ваник зашуршал бумагами.

– Контора пишет… – Шнырь криво осклабился и подошел поближе. – Нам расценки ни к чему.

Теперь на него падал свет с оконца, который высветил и наглый Васькин прищур, и косую челку, падающую на глаза, и сапоги-хромачи с голенищами «гармошкой», и простонародную косоворотку, но из очень дорогого китайского шелка. Хозяин погребальной конторы вдруг почувствовал слабость в ногах. Он понял, кто перед ним. Конечно, ему доводилось хоронить и урок, но уж больно хлопотно это было. А главное, почти никакой прибыли.

– Что ж, копачей так копачей, – покорно согласился Ваник. – Где будем хоронить?

– А разве я об этом говорил?

– Нет, но…

– Вот что, папаша, мне нужны
Страница 18 из 19

напарники Гришки. Помнишь его?

– Гришка… – Бабаяна на какой-то миг переклинило; он молча зевал широко открытым ртом, словно карп, выброшенный на берег.

Еще бы не помнить… После смерти Гришки к Ванику снова заявился черный карлик. Разговор у них получился недлинный, но тяжелый. Прощаясь, карла заявил: «Если вы думаете, что нам неизвестно, куда вы отправили свою семью, то это большая ошибка. Еще раз хочу напомнить – благополучие вашей семьи зависит только от вас. Вы обязаны строго соблюдать нашу договоренность. Это в ваших интересах».

Хозяин погребальной конторы никак не мог предоставить молодому человеку приблатненной наружности напарников несчастного Гришки. Несмотря на обещание уехать за границу и большие деньги, которые они получили для этой цели от людей черного иезуита, копачи так и остались в Киеве. А спустя какое-то время всех четверых словно нечистый прибрал.

Один утонул в Днепре, второй сгорел от водки, пропивая шальное золото, Гришку зарезали, а Иона Балагулу за связь с анархистами отправили по этапу в Сибирь. Похоже, с горечью думал Ваник, Иона в нашей компании самый счастливый. Из Сибири еще можно возвратиться живым, а вот с того света даже весточку нельзя прислать.

Нет, Бабаян не горевал по своим работникам. Ваник лишь констатировал тот факт, что из пятерых человек, посвященных в историю с цинковым ящиком, в наличии остался только он один. До поры до времени он будет нужен масонам – пока исполняет роль надзирателя за местом захоронения, – а что потом?

Это «потом» не давало Ванику спокойно спать по ночам, а днем вообще превращалось в сплошной кошмар. Тревожные мысли обсели его быстро седеющую голову как навозные мухи. Бабаян начал бояться даже собственной тени.

– Их нет в Киеве, – наконец молвил Ваник.

– Как нет! А где они?

– Ах, молодой человек, кабы я знал… – хозяин погребальной конторы изобразил скорбь, сложил руки лодочкой на груди и поднял глаза к потолку. – И мы туда когда-нибудь отправимся…

– Хочешь сказать, что?.. – Васькин лоб мгновенно покрылся испариной.

– Ага. Мертвы. Все… – тут Ваник немного приврал; но кто знает, может, и Ионы уже нет в живых?

– К-когда?..

– Еще в прошлом году. А зачем вам эти копачи? У меня есть другие.

– Надо было, – буркнул Шнырь. – А ты, папаша, случаем, не врешь?

– Ваник никогда не врет, – выпрямившись, с достоинством ответил хозяин погребальной конторы. – Можете кого угодно спросить.

Васька резко развернулся и выскочил наружу. Нет, больше спрашивать он никого не будет. Все и так ясно. Те, кому принадлежит таинственный ящик, мочат свидетелей. Это для мазурика было понятно.

«Значит, румын не соврал… В ящике точно есть что-то такое… эдакое… В общем, в нем стоит покопаться. Что ж, буду собирать братву. Нужны надежные люди. Где их только сейчас найдешь?»

После ухода мазурика Бабаян некоторое время стоял как столб. Он размышлял. А затем, ссутулившись, устало побрел к телефону, спрятанному за ширмой.

Нужно сказать, что в дореволюционном Киеве телефон был редкостью. Его ставили только известным людям, в учреждения и присутственные места. Поэтому установка телефона в погребальной конторе была событием из ряда вон выходящим.

Телефон поставили по указке черного карлика. Какие силы он привел в действие, кому и сколько заплатил – про то Ваник не знал. Просто однажды в погребальную контору пришли молчаливые монтеры, опутали ее проводами, поставили аппарат и исчезли настолько незаметно, что Бабаян даже подумал, не привиделись ли они ему.

Но стоявший на тумбочке новенький телефон напрочь отвергал мысль о привидениях. Он не только радовал глаз своими формами и обилием никелированных деталей, но еще и отменно работал. В чем Ваник и убедился спустя час, когда ему позвонили и дали номер, по которому он был обязан обратиться в случае срочной надобности.

Что собой представляла эта «надобность», Бабаяну объяснять было не нужно. Сегодня она как раз и явилась к нему в облике молодого мазурика.

– Алло, барышня!.. – Ваник продиктовал номер.

Спустя считаные секунды его соединили с нужным человеком, которому хозяин погребальной конторы и обрисовал сложившуюся ситуацию. Тот внимательно выслушал, задал несколько вопросов, вежливо поблагодарил за информацию и дал отбой. Ваник вытер холодный пот со лба и поспешил на зов колокольчика, который висел у входной двери, – встречать нового клиента…

Васька уговаривал Клима уже битый час. Это был здоровенный бык с немереной силушкой. И кличка к нему прилипла подходящая – Чугун, что почти соответствовало его фамилии – Чугунов. Он был как железный и дрался так, будто не ощущал ударов.

Поистине чугунные кулачищи Клима были притчей во языцех. Когда устраивались драки стенка на стенку, то появление Чугуна в рядах какой-нибудь команды считалось залогом победы. Так оно и было. Одним ударом Клим валил двоих, а остальные просто разбегались под его бешеным бычьим взглядом. Редко кто мог быть ему соперником.

Чугун не был мазуриком. Однако срок отсидел. Но не за воровство или разбой, а по причине своего буйного нрава.

Как-то по пьяной лавочке он повздорил с городовым, и тот, недолго думая, взял и врезал Климу по мордам. Ответ был поистине зубодробительным. В общем, городовой остался без передних зубов, а Чугун в полной мере испытал на своей шкуре, что такое озлобившиеся фараоны и царская кутузка.

С той поры Клим возненавидел полицию дикой ненавистью. В 1905 году, когда случилась заваруха, Чугун первым полез на баррикады. Но это было в другом городе, далеко от Малороссии. После того как революционные волнения подавили, Клим сбежал в Киев, где у него жила родная тетка. Поговаривали, что он не одного фараона отправил на тот свет, но точно этого никто не знал, а сам Чугун большой словоохотливостью не отличался.

Возможно, полиция искала Клима, но его взял под свое крыло один богатый купец, которому нужны были верные люди, без долгих размышлений и колебаний готовые по указке хозяина свернуть шею кому угодно, и Чугун выпал из поля зрения царской охранки. Возможно, не без помощи купеческой мошны.

Ваську Шныря свел с Климом случай. Однажды в трактире у кого-то из пользующихся авторитетом посетителей украли кошелек, а поскольку среди всей честной компании на тот час лишь Васька был вором-карманником и трактирщик это знал, то все «вопросы» на эту тему Шнырю и достались. Его начали бить, даже не обыскав и не выслушав объяснений.

Если бы не Клим, который вступился за Ваську, возмутившись явной несправедливостью по отношению к невинному человеку, лежать бы Шнырю в городском морге. Или, в крайнем случае (но не в лучшем), в монастырской больнице, где лечили нищих и бездомных.

С той поры Васька и Клим задружили. Наверное, по принципу «единства противоположностей». Более разных людей, чем мазурик и почти революционер с анархистскими замашками, трудно было сыскать. Тем не менее общий язык они нашли быстро и были довольны друг другом.

Это довольство происходило от того, что и тот, и другой умели слушать. Благодарные слушатели всегда в цене, потому что у каждого человека бывают моменты,
Страница 19 из 19

когда нужно выговориться, поведать другому о своих бедах и невзгодах, чтобы на душе стало легче. Особенно это относится к тем, кто ведет замкнутый образ жизни, – таким, как Васька Шнырь и скрывающийся от полиции Чугун.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/vitaliy-gladkiy/sokrovische-rycarey-hrama-11055655/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Тамплиеры, храмовники – первый по времени основания из религиозных военных орденов, Орден храма Соломонова (лат. Templique Solomonici); был основан в 1118 году группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном после Первого крестового похода. Первоначально орден именовался «Нищенствующие рыцари Христа», но вскоре его стали называть «Рыцари храма», поскольку первая резиденция ордена в Иерусалиме находилась в крыле королевского дворца, воздвигнутого на месте, где некогда, согласно легенде, стоял храм Соломона (ныне на этом месте находится мечеть Аль Акса). На Венском соборе в 1312 году Орден был распущен.

2

Флорин – высокопробная золотая монета (вес около 3,6 г); золотые флорины, чеканенные Венецией с 1284 года, обычно называли дукатами.

3

Тампль – храм (франц.). Замок Тампль был построен в 1222 году. Его высокие стены окружал глубокий ров, поэтому замок считался неприступной крепостью. Внутри, вдоль стен, тянулись конюшни и казармы. Посреди крепостного двора располагались плац для воинских упражнений, колодец и маленький садик с лекарственными растениями. Над ними высились собор и семь башен. Главная башня являлась резиденцией Великого магистра; она не была связана ни с одним из зданий замка Тампль. Местом заседания орденского Капитула являлась церковь с толстыми стенами и окнами, похожими на бойницы. В Тампле захоронен и привезенный из Палестины гроб с прахом Гийома де Боже.

4

Гонфалон – средневековое знамя или баннер квадратной формы, всегда заканчивающееся несколькими лентами, вымпелами или полосами. Использовался в военных, церемониальных и религиозных целях. Военные и церемониальные гонфалоны украшались гербом или замысловатым орнаментом, религиозные – изображением святых.

5

«Не нам Господи, не нам, а во славу имени твоего» (лат.).

6

Дестриэ – громадные боевые кони рыцарей Средневековья, жеребцы; весили тонну и больше. Боевые кони были обучены избегать ударов, они не знали страха и без колебаний шли на сомкнутые ряды пехоты, били пехотинцев копытами, давили своей массой и людей, и более мелких лошадей. Копья не могли проткнуть (или пробивали с трудом) кожу и мышцы дестриэ и ломались о кости.

7

Гийом де Ногаре (ум. в 1313) – французский легист, канцлер Франции с 1307 года, профессор права в университете Монпелье, с 1296 года – член королевского совета, советник Филиппа IV Красивого. Сыграл большую роль в борьбе Филиппа IV против римского папы Бонифация VIII – во главе посольства был отправлен в Италию, чтобы низложить папу. Делегация во главе с Ногаре осыпала папу бранью и угрозами, а сам Ногаре якобы ударил его железной перчаткой по лицу. 86-летний Бонифаций вскоре после этого умер.

8

Сенешаль – во Франции со времен Меровингов так назывался высший придворный чиновник, заведовавший внутренним распорядком при дворе, а также отправлявший судебные обязанности. Бальи – в северной части средневековой Франции королевский чиновник, глава судебно-административного округа (бальяжа). Прево – староста. Missi dominici – государевы посланцы, рыцари короля (лат.).

9

Крипта – сводчатое помещение под алтарной и хоральной частями христианских храмов, служащее для погребений и экспонирования мощей святых.

10

Портуланы (портоланы) – морские навигационные карты, употреблявшиеся в XIII–XVI вв. мореплавателями Средиземного моря. Береговая полоса показывалась на портуланах подробно, указывалось много географических наименований; внутренние части суши обычно оставлялись пустыми. Для определения и прокладки пути корабля на портулане в ряде точек наносились компасные сетки, указывавшие положение стран света и промежуточные направления, а также помещались (впервые) линейные масштабы. В кон. XV – нач. XVI в. портуланы уступили место картам с сетью меридианов и параллелей.

11

Адамас – алмаз.

12

Сущность сущностей (лат.).

13

Глазет – французская парча с шелковой основой.

14

«Катенька» – сторублевая ассигнация с изображением царицы Екатерины II.

15

«Сотбис» (Sotheby and Co) – крупнейшее в мире аукционное предприятие по продаже произведений искусства, антиквариата, мемориальных предметов и коллекций. Основано в 1744 году в Лондоне С. Беккером; до 1917 года функционировало исключительно как книжный аукцион. С 1930-х открыты филиалы в Амстердаме, во Флоренции, в Милане, Мадриде, Париже, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и других городах.

16

Альбрехт Дюрер (1471–1528) – немецкий живописец и график, один из величайших мастеров западноевропейского искусства эпохи Ренесанса.

17

Мазурик – вор (жарг.).

18

Ширмач – карманный вор (жарг.).

19

Лукьяновский тюремный замок – сначала острог, затем тюрьма в Киеве, основанная в 1863 году; в настоящее время – СИЗО под № 13.

20

Китаевская пустынь – находится в Голосеевском районе Киева (в девяти километрах от Киево-Печерской лавры). Основателем обители считают князя Андрея Боголюбского (XII в.), прозванного «Китаем»; другое толкование названия связано с находившимся здесь древнерусским укрепленным городищем – южным форпостом Киева (тюркское слово «китай» означает укрепление, крепость). До XVI–XVII вв. здесь находился небольшой лаврский скит с пещерами. Вплоть до 1870-х гг. Китаевская пустынь служила местом погребения почивших иноков лавры.

21

Кишкотник – поясной ремень (жарг.).

22

Фактурный промысел – выгодное дело (жарг.).

23

Ямская слобода, Ямская улица, Ямки – до октябрьского переворота центр ночной жизни Киева, улица, на которой было много борделей, так называемых «Зойкиных квартир»; в отличие от Запада, где подобные кварталы отличались от других красными фонарями, дома и заборы на Ямках были выкрашены зеленой краской.

24

Быть на фонаре – ожидать (жарг.).

25

До переворота 1917 года блатными называли не профессиональных преступников, а тех, кто был близок к ним, помогал ворам; «блатным» мог быть и полицейский, и чиновник-взяточник, и юнец, попирающий нормы общественной морали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.