Режим чтения
Скачать книгу

Сонная Лощина. Дети революции читать онлайн - Кит Де Кандидо

Сонная Лощина. Дети революции

Кит Р. А. Де Кандидо

КИНО!!Сонная Лощина

Прогуливаясь по зимнему парку, Икабод Крейн внезапно переносится в междумирье, где его супруга, Катрина Крейн, предупреждает его о грядущей беде и просит отыскать некий наградной крест. Тем временем в соседнем городке совершается тройное убийство: нападавший – явно маг или ведьма, он – или она – ограбил музей, выкрав Крест Конгресса. Аналогичные награды времен Американской революции пропали и в Метрополитен-музее. Икабоду Крейну и его напарнице Эбби Миллс, капитану Ирвингу и Дженни Миллс стоит поторопиться, прежде чем злая сила соберет все кресты и произведет таинственный обряд, который может привести к непредсказуемым последствиям для человечества.

Кит Де Кандидо

Сонная Лощина. Дети революции

«SLEEPY HOLLOW. CHILDREN OF THE REVOLUTION»

by Keith R. A. DeCandido

This translation published by arrangement with Broadway Books, an imprint of the Crown Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC and with Synopsis Literary Agency.

© 2014 Twentieth Century Fox Film Corporation. All rights reserved.

© Абдуллин Н. Н., перевод, 2015

* * *

Посвящается трем благородным котам: Стерлингу, Джезебелль и Луи. Пока я писал эту книгу, первые два скончались, а третий вошел в наш дом. Все они обогатили мою жизнь во многих смыслах – порой просто лежа рядом, такие милые и требующие почесать их.

Глава 1

Сонная Лощина, штат Нью-Йорк

Январь 2014 года

Окруженный людьми, Икабод Крейн оставался одинок, и в том заключалось величайшее противоречие его жизни.

Проснувшись в начале двадцать первого века – по сути, лишь через мгновения после гибели в восемнадцатом, от руки обезглавленного им же врага, – он вынужден был приспосабливаться к бесчисленному множеству вещей. Более всего досаждало количество людей вокруг. В прежней жизни Икабод, сперва солдат британской армии, а после – Континентальной, был аристократом и редко когда находился в обществе незнакомцев: как правило, недолго и чаще всего на поле боя.

В самом деле, откуда в колониях взяться толпам незнакомцев? На момент временной смерти Крейна общая численность населения колоний чуть превосходила две тысячи душ. Когда в Сонной Лощине год 2013 сменился годом 2014-м, ее население уже на порядок превышало эту цифру. Притом что городок был одним из «спальных районов» (как называла их Миллс), в нижней части Гудзонской долины, к северу от Нью-Йорка.

Прежде Крейн мог прожить целый год, не встретив никого, с кем не был хотя бы шапочно знаком. Нынче его окружало море незнакомцев в нелепых нарядах, спешащих по непонятным делам.

Тот факт, что его собственные занятия показались бы обывателю еще менее понятными, утешал слабо.

Этим холодным зимним днем Крейн, как это часто с ним случалось, невольно забрел в Парк Патриотов на юге Сонной Лощины, где городок граничил с Тарритауном. В центре парка стоял памятник Джону Полдингу, одному из трех солдат Континентальной армии, схвативших шпиона по имени Джон Андре. О поимке Крейн слышал, хотя на тот момент находился далеко от места действия. Однако он почти не сомневался, что Андре, союзника Бенедикта Арнольда, схватили не здесь, а примерно в четверти мили отсюда. Прожитые в двадцать первом веке месяцы убедили Крейна: если кто и знает историю его времен, то лишь весьма и весьма приблизительно.

Крейн только порадовался, что в парке тихо. Траву припорошило снегом, зато овальные мощеные дорожки расчистили. С противоположной стороны главной улицы доносились детские голоса: в школе имени Полдинга завершился очередной учебный день.

Углубившись в мысли, Крейн прошел мимо памятника и оказался наконец на одном из двух мостов через ручей.

Среди немногочисленных посетителей парка Крейн приметил даму восточного происхождения, что выгуливала крохотную собачонку неопределенной породы. На нос она нацепила модные среди местных пластиковые очки и оделась в куртку из шкуры животного, явно не соответствующую погодным условиям. А уж сколько потертостей и прорех насчитывали ее парусиновые штаны!..

Уяснив, что не все люди нынешнего века ценят радость обыкновенного приветствия, Крейн даме ничего не сказал.

Дама же, на удивление и к радости Крейна, оказалась не столь сдержанной.

– Какое пальтишко! Чистый винтаж! Где раздобыли?

– Это подарок. – Так Крейну было проще всего объяснять происхождение своего наряда.

– Ух ты, а какой акцент! Спорю, вам теплей… В пальто, конечно же, не от акцента. Зима выдалась просто ужасная. Собака так некстати выбрала момент, чтобы обнюхать этот мост.

– Ужасная, говорите? – улыбнулся Крейн. – В этих краях случались холода куда как посильнее. Нынешние же, напротив, можно сказать, бодрят.

– Может, и так, но мне не терпится домой. Кали ждет.

– Калли? Кто это?

– Не кто, а что. Калифорния. Я оттуда.

– Боюсь, не имел удовольствия бывать там.

Дама глянула на собачонку – та все еще обнюхивала мост.

– Мне правда нравится, как вы разговариваете, – улыбнулась она. – Просто восхитительно. Короче, я из Эл-Эй, и там всегда лето. Не то что здесь – у меня чуть зад не отвалился.

Крейн подавил желание убедиться, что зад у дамы и правда отпал. Последний раз, когда он буквально понял ту же фразу, то получил оплеуху.

– Просто удивительно, как люди вашего времени, в котором стали возможны чудеса вроде центрального отопления и термоизоляции, умеют цветисто выразиться о том, насколько им холодно. Впрочем, эти же люди, по-моему, находят истинное счастье в излиянии жалоб.

– Нашего времени? Чувак, да ты не старше меня.

– Мисс, – улыбка Крейна сделалась шире, – вы ничего не знаете.

В этот момент собачонка добралась с инспекцией до сапог Крейна.

– Похоже, Падди ваши сапоги нравятся не меньше моего, – хихикая, заметила дама. – Тоже подарок?

– Вы совершенно правы. – Крейн посмотрел на Падди. – Надеюсь, ваш питомец не поспешит пометить мою обувь, коль скоро она пришлась ему по нраву?

– Нет, он только деревья метит. Единственный, наверное, в мире пес, который не жалует пожарные гидранты. Потому и люблю его здесь выгуливать. Ну, и сам парк тоже ничего. Я, знаете ли, обожаю историю, памятники павшим героям.

Крейн кивнул. Возле выхода стояло три монумента – тем горожанам, что не вернулись с каждой из трех войн, потрясших мир за последнее столетие.

– Хотя, по-моему, это не совсем честно, – добавила дама.

У самого Крейна список несправедливостей был куда как широк, однако из вежливости – не из искреннего интереса – он все же уточнил:

– Что именно?

– Ручей – его назвали в честь Андре. С какой стати называть ручей именем врага?

– Удивительно, зачем вообще было давать ему имя. Страсть к присваиванию имени всем и вся обескураживает. Вот, помню… – Крейн умолк, напомнив себе: всякий раз, стоило упомянуть, что он из иного времени, и разговор тут же заканчивался. Далеко не приятным для него образом. – Было время, когда у этого ручья совсем не было имени, да он в таковом и не сильно нуждался.

– Хотелось бы, чтобы он оставался безымянным. Просто меня возмущает: Андре ведь был шпионом, черт бы его побрал. Полдингу поставили памятник, школу его именем назвали, в честь Андре – ручей.

А как насчет Уильямса и ван Варта?

– Полагаю, дело
Страница 2 из 12

в том, что Полдинг был единственным из троих схвативших Андре ополченцев, кто был обучен грамоте. Именно он прочел бумаги, которые нес при себе Андре, и так выявил в нем предателя.

– Вот как… – Дама призадумалась. – Не знала. Ишь ты!

В это время Падди, видно, решил перебраться на противоположный конец моста и утянул за собой хозяйку. Та махнула Крейну свободной рукой.

– Рада была пообщаться! С Новым годом вас!

– И вас также, мадам! – Крейн махнул ей в ответ, сочтя беседу на удивление воодушевляющей – даже несмотря на неуместные жалобы на холод.

Облокотившись на перила, Крейн вслушался в мерный, наводящий дремоту плеск ручья, естественной границы промеж двух городков.

Он на мгновение прикрыл глаза и вообразил звук, с которым жарится на сковородке мясо.

Тут же Крейн вспомнил, что еще не обедал, о чем лишний раз напомнило урчание в желудке. Крейн открыл глаза…

…и оказалось, что он больше не в парке. Не сделав ни шагу с места, Крейн перенесся в густой лес. Стояла темнейшая ночь. Кругом, насколько хватало глаз, тянулась чаща кривых деревьев, сквозь ветви которых не проникал и лучик солнца. Воздух из чистого и прохладного сделался тяжелым и затхлым. Дыхание давалось с трудом, и Крейн едва мог стоять на ногах.

Сквозь редкие прорехи в переплетенных кронах он заметил звезды и полную луну. Казалось бы, начало января и до ближайшего полнолуния – еще полмесяца. Выходит, Крейн перенесся либо в будущее – который раз! – либо в потусторонний мир.

Последнее – более вероятно, если учесть недавние события. Во снах ему являлась Катрина, а наяву – и ему, и лейтенанту Миллс – и Катрина, и Молох, и Генри Перриш, пожиратель грехов. Сейчас Крейну как будто послали очередное видение. Ну, знаете ли, всему есть предел…

– Кто заманил меня сюда? Покажись!

Может, осмотреться? Нет, раз уж Крейна перенесли сюда, то здесь ему и положено быть, и лучше не сходить с места. Если же нет, то, мотаясь в темноте по лесу, он никому лучше не сделает.

– Покажись! – снова прокричал Крейн.

Внезапно он перенесся в особняк ван Брантов, где пил за компанию с Абрахамом ван Брантом в ожидании курьера, который должен был доставить дальнейшие распоряжения от Континентального конгресса.

– Должен признать, Икабод, что этот бренди просто ужасен. Где ты его взял?

Как и в тот раз, Крейн, не думая, ответил:

– У тебя в буфете, Абрахам.

– Обидно. Я-то считал, что у меня есть вкус.

Крейн покачал головой, пытаясь заставить себя снова поговорить с другом. Оставалось несколько ночей до рокового дня, когда Катрина ван Тассель расторгла помолвку с ван Брантом и призналась в любви Крейну. Дружба между двумя мужчинами умерла, и чуть позднее ван Брант, дабы отомстить Крейну и Катрине, продал душу демону, перешел на сторону зла.

Комната и ван Брант внезапно исчезли, им на смену пришли генерал Вашингтон и побоище у Олбани, что в штате Нью-Йорк. Крейн, Вашингтон и несколько его адъютантов стояли посреди разрушенного лагеря: порванные палатки, кострища, гнилая еда, сломанное оружие и трупы – сожженные, обугленные тела. Никакая артиллерия неспособна была причинить такой ущерб.

– После взятия Трентона я ждал чего-то подобного, – произнес Вашингтон. – Мы в тот день и победили, и проиграли.

Не успел Крейн ответить, как картина вновь переменилась: на сей раз он перенесся в ловушку масонов, ту самую, куда они с лейтенантом Миллс и капитаном Ирвингом заманили Смерть, одного из всадников Апокалипсиса, воплощенного в теле ван Бранта. Тогда воскрешенный из мертвых товарищ Миллс – лейтенант Брукс – говорил за всадника, насмехаясь над Крейном.

– Я уничтожил тебя! Уничтожил в бою! Перебил твоих братьев-масонов и сделал из их голов светильники! Убил ее напарника, убью и тебя.

И вновь окружение сменилось: Крейн теперь стоял над големом, которого Катрина создала для защиты Джереми. Боль и отчаяние мальчика, его кровь превратили куклу в орудие разрушения, и Крейну пришлось умертвить ее – пронзить ножом, окропленным собственной кровью.

Крейн произнес те же слова, что произнес тогда, посреди странной ярмарки, держа голема за уродливую руку:

– Ты пережил достаточно боли. Довольно. Упокойся.

Затем Крейн перенесся в морозный зимний день. Континентальная армия только что захватила форт Карильон. Крейну, Калебу Уайткомбу и Генри Ноксу поручили перевезти оттуда в Бостон несколько пушек.

– Думаешь, стоит, Нокс? – спрашивал Уайткомб. – Капитан Делаплейс еще не сдал нам форт, а он уже не годился для обороны. Так стоит ли ослаблять его сильнее, забирая пушки?

– Мы это уже обсуждали, – ответил Нокс, как и тогда, в 1775-м. – Бостон куда важнее, чем Два Озера.

Крейн улыбнулся, услышав, как звучит на английском ирокезское название Тикондерога… и перенесся в Нью-Йорк, на встречу «Сынов свободы», которую проводил Маринуй Виллетт. Крейн сидел в окружении, собственно, «Сынов свободы» и сочувствующих им. Рядом был ван Брант.

– Враги, – вещал Виллетт, – повсюду срывают наши флаги свободы, едва мы успеваем их поднимать. Пора бы пересмотреть тактику.

Человек, имени которого Крейн так и не узнал, воскликнул:

– Нет! Наши флаги – как головы гидры. Срубят один – и два поднимутся!

– Ну хорошо, – улыбнулся Виллетт.

Крейн перенесся обратно в лес уродливых деревьев. Сквозь скрюченные ветви проглядывала половинка луны.

Сердце Крейна забилось чаще, когда он увидел перед собой Катрину. Ничего прекраснее ее рыжих волос и волевого лица он вообразить не мог. Долгие месяцы, что он провел в диком новом столетии, на войне, которой даже не понимал, от нисхождения в полное безумие его спасала мысль о том, что возлюбленная супруга томится в чистилище и наверняка есть способ ее оттуда вызволить. Он найдет его, обязательно.

Катрина являлась Крейну в видениях, передавала послания, и всякий раз сердце Крейна обливалось кровью.

Сколько раз он ни оказывался в чистилище, Катрина менялась: то она в элегантном платье, что было на ней в ночь, когда она расторгла помолвку, то в скромном меннонитском[1 - Меннонитство – ветвь протестантизма, названная по имени основателя, голландского священника Менно Симонса (1496–1561). Здесь и далее – примечания переводчика.] платье и чепце, что были на ней в день первой встречи с Крейном, то в одеянии санитарки, что было на ней в день, когда Крейн столкнулся со Всадником.

Катрина стояла в нескольких шагах от Крейна.

– Катрина! – Он шагнул к ней, но расстояние не сократилось.

– Отыщи крест, которым тебя наградили!

Сказав это, Катрина исчезла, оставила Крейна одного посреди страшного леса.

– Катрина! – еще громче прокричал Крейн.

Он устремился было к тому месту, где только что была супруга, но путь ему преградили переплетенные сухие ветки. Они окружили Крейна со всех сторон, оплели его.

Он больше не видел ни человека из прошлого, ни самих деревьев, хотя в небе еще светила неполная луна. Точнее, восемь половинок лун… – Катрина!

– Эй, чувак, что еще за Катрина?

Ослепленный солнечным светом, Крейн закружился на месте. Прикрыв глаза ладонью и поморгав, он увидел перед собой давешнюю даму с собачкой: та встревоженно
Страница 3 из 12

смотрела на него, а Падди заливался писклявым лаем.

Крейн мотнул головой и произнес:

– Примите мои извинения, мисс, я вовсе не хотел… – Он глубоко вздохнул.

Озабоченность у нее на лице сменилась улыбкой.

– Ничего страшного, и со мной такое случалось. Стоишь себе, солнце светит в глаза, ручей журчит, и вот ты уже в мире грез… Верно?

– Похоже на то, – неуверенно ответил Крейн.

Нужно срочно поговорить с лейтенантом Миллс. Для разговоров, даже с милыми незнакомками, не время!

Дама тем временем протянула руку.

– Зовут меня, конечно, не Катрина, а Лиана. Я вдруг вспомнила, что забыла представиться, вот и вернулась. Мама учила, что вежливому человеку представиться нужно обязательно. Честное слово, с тех пор, как я сюда переехала поступать в колледж, таких обходительных граждан еще не встречала.

Крейн незамедлительно поцеловал ей пальчики.

– Это большая честь для меня, мисс Лиана. Меня зовут Икабод Крейн, и я ваш смиренный слуга. Боюсь, однако, – добавил он, выпрямляясь, – что мои… грезы напомнили об одном срочном и безотлагательном деле. Прошу простить…

Лиана уставилась на облобызанные пальчики с таким недоумением, какое Крейн в иных обстоятельствах счел бы забавным.

Еще раз поклонившись и приняв молчание дамы за верный знак согласия простить его, Крейн вернулся на мощеную дорожку, ведущую к главной улице. Из кармана пальто, которым так восхищалась Лиана, Крейн достал устройство, именуемое «сотовый телефон». Забавная шутка, подумал про себя Крейн, ведь современное человечество, излишне полагаясь на хитроумные устройства, попадает к ним в плен, в этакие соты.

И все же он не мог не восхищаться достижениями современных умельцев. Введя условленный код на панели прибора, с виду напоминающего плоский кирпичик очищенного металла, он мог теоретически связаться с любым человеком в мире. Такое попросту не укладывалось в голове, и Крейн частенько задумывался: чего могла бы добиться Континентальная армия, имей она в своем распоряжении такие устройства связи.

С другой стороны, доступ к аналогичным устройствам получили бы и враги. Они бы непременно сообщили лорду Джорджу Саквиллу, что река Бронка[2 - На самом деле река Бронкс (см. историческую справку в конце книги).] не предназначена для судоходства, по ней самое большее может пройти гребная шлюпка. Его светлость не опозорился бы тогда, велев провести ее руслом канонерские лодки.

Справившись наконец с кодом, Крейн связался с лейтенантом.

Эбигейл Миллс ответила после первого же гудка.

– Говори быстрее, Крейн, у меня на другой линии помощник прокурора, по делу Ипполито.

– Ипполито? Кто же сей джентльмен?

– Грабитель. Это было еще до тебя: взлом с проникновением. Мы с Корбином повязали Ипполито, и наконец, после жутких проволочек, дело дошло до суда. Я даю показания Черневски.

Крейн так и не уловил сути, однако не стал допытываться у Миллс, поскольку его собственное дело было куда как важнее.

– Мне надо срочно встретиться с тобой, лейтенант. Назревает очередной кризис, природа которого, впрочем, остается тайной – и вот ее-то нам с тобой и предстоит разгадать.

– Опять двадцать пять, – сухо ответила Миллс. – Понимаю, мы же Свидетели.

– Опять двадцать… – нахмурился Крейн и, вздохнув, ответил: – А, ясно. Смешная шутка.

– Слушай, Черневски еще минут десять меня будет мурыжить, так что давай встретимся на другой стороне дороги через четверть часа?

– Очень хорошо.

Крейн направился к арсеналу, переделанному под архив. После гибели предыдущего шерифа, Огаста Корбина, туда отправили все наработанные им материалы, а наработать шериф успел немало – собрал внушительное количество информации о загадочных событиях в Сонной Лощине и ее окрестностях. С благословения его зама капитана Фрэнка Ирвинга Крейн и Миллс устроили в архиве штаб борьбы с нечистой силой.

Ирвинг оказался ценным союзником – как и сестра Миллс, Дженни, помогавшая в свое время Корбину собирать сведения о войне, в которой все они оказались невольно замешаны. Штаб мисс Дженни любила называть «пещерой Бэтмана». Что еще за Человек – летучая мышь? Сравнение осталось за гранью понимания Крейна.

Арсенал был одним из немногих строений, что сохранились со времен Крейна. Если верить хроникам, с которыми он успел ознакомиться, первый наплыв людей – как богатых, так и бедных, – случился после изобретения железной дороги. Второй – когда изобрели автомобиль. С приходом двадцатого века фермерские домики попросту исчезли, сменившись новыми городскими постройками.

Редкими исключениями служили старая реформатская церковь – эта была на век старше самого Крейна, – и, собственно, арсенал, в стенах которого некогда составили планы битв при Лексингтоне и Конкорде.

Пеший путь до Бикмен-авеню, на которой стояли полицейский участок и арсенал, оказался коротким и быстрым.

Крейн вошел в здание и кивнул охраннице в форме, что сидела за металлическим столом и читала выпуск местной газеты, «Джорнал ньюс».

– Добрый день, мистер Крейн.

Крейн удивленно поднял бровь. Этому констеблю он вроде не представлялся.

– День добрый, – ответил он. – Боюсь, вы меня опередили, офицер… – Он присмотрелся к нагрудной табличке с именем. – …Марбл. Мы прежде не встречались?

Она сложила газету и убрала ее в сторонку.

– Нет, но поверьте: вас тут знает каждый.

– Правда? – смущенно переспросил Крейн.

– Да бросьте, – фыркнула Марбл. – Корбина убили, Эбби отказалась ехать в Вашингтон и теперь на пару с вами проводит уйму времени тут. Плюс ее давно не ставят в дежурство, а Ирвинг прикрывает ваши задницы… – Она усмехнулась. – Городок у нас маленький, поболтать особенно не о чем – разве что когда бейсбольный сезон начинается.

– А, так вы тоже поклонник этой игры? Боюсь, я не сумел в полной мере оценить ее прелести, пока лейтенант Миллс не взяла меня как-то с собой на матч.

– Тогда не дайте ей себя одурачить: «Метс» – ни разу не хорошая команда. Хотите увидеть настоящую игру? Отправляйтесь на стадион «Янкиз».

– Буду иметь в виду, – тактично ответил Крейн, хотя не понял почти ничего из сказанного. – Прошу простить…

– Да ладно, – ответила Марбл и снова уткнулась в газету. – Удачи, ребята, чем бы вы там ни занимались.

Из кармана пальто Крейн достал увесистую – и без конца растущую – связку ключей. Нужный он подобрал не сразу.

Войдя наконец в помещение, он вскоре устроился в кресле сомнительных рекреационных качеств, а через несколько минут услышал в вестибюле голос Миллс – она и офицер Марбл обсуждали неких господ: Харви, Танаку, Сабатию и Райта, а еще кого-то по прозвищу Эй-Род[3 - Мэтт Харви, Масахиро Танака, Си-Си Сабатия, Дэвид Райт и Алекс Эй-Род Родригес – игроки команды «Нью-Йорк Янкиз».].

Наконец Миллс вошла и, покачав головой, сказала:

– Не знаю, кто сильней поехал крышей: Лиз Марбл – потому, что не верит в очередной провал «Янкиз», или Джонни Ипполито – потому, что просит выпустить его. Если бы он полтора года назад, когда мы с Корбином его только взяли, принял предложение Черневски, уже гулял бы на свободе. – Она шумно выдохнула. – Ну, что там
Страница 4 из 12

за очередная тайна?

Крейн, не вдаваясь в подробности, рассказал о своем видении и закончил словами:

– Похоже, Катрина не могла долго поддерживать связь со мной в чистилище, отсюда и отсутствие деталей.

– Да, – кивнула Миллс, – похоже, Молох пристально следит за ней. Так что там за крест?

– Понятия не имею. – Покачав головой, Крейн встал. Теперь, посвятив в курс дела Миллс, он был не в силах усидеть на месте. – Ни от короны, ни от колонистов я наград не получал.

– Катрина даже не намекнула?

– Я же точно процитировал тебе ее сообщение, слово в слово, – вспыльчиво ответил Крейн. – «Отыщи крест, которым тебя наградили».

– Может, дело не только в словах? Что еще ты видел?

– Еще я видел людей, так или иначе вовлеченных в наш конфликт: генерал Вашингтон, ван Брант, ты, Молох и… – Крейн часто-часто заморгал. – Погоди… ну конечно! Еще я видел Виллетта!

– Это кто такой?

Крейн покачал головой.

– Маринуй Виллетт, лидер «Сынов свободы». Континентальный конгресс наградил нас десятерых особыми крестами – за храбрость, проявленную в борьбе с короной. Крест, впрочем, был не единственной наградой: некоторым солдатам вручили шпаги, а также медаль «За верность» – Джону Полдингу, например, и его товарищам, за поимку майора Андре.

– Странно, как мистер Фотографическая Память мог забыть о таком, – улыбнулась Миллс. – Ну, и что же стало с твоим крестом?

– Мистер Фотографическая Память, – кисло ответил Крейн, – не забыл. Он просто не получил награды на руки. Когда Конгресс объявил о награждении, сами кресты еще только заказали одному французскому серебряных дел мастеру. К моменту моего недосмертельного столкновения со Всадником тот не успел закончить работу.

– Недосмертельного? Мне нравится. Вообще-то, если кого-то награждают медалью посмертно, то награду вручают семье покойного.

Крейн покачал головой.

– Не в моем случае: Катрина, наложив заклятие на мой труп, подалась в бега, а про нашего ребенка мало кто знал. – Он невольно вздрогнул: недавнее откровение о том, что Катрина родила от него сына, потрясло до глубины души. Катрина и сама не ведала о беременности, а после гибели мужа, родив Джереми, оставила младенца на попечение верным товарищам. Правда, вскоре те погибли, а мальчик отправился в приют. – Боюсь, единственным моим наследником тогда мог считаться отец. Сомнительно, чтобы правительство новообразованных Соединенных Штатов передало такую награду члену британской аристократии, который отказался от сына, изначального получателя награды, стоило тому перебежать на сторону противника.

– Представляю: «Получите медаль покойного сына от друзей-повстанцев». Да уж, навряд ли. – Миллс вздохнула. – Ладно, думаю, перво-наперво следует разузнать про Крест Конгресса. Кто еще получил его?

– Затрудняюсь ответить. Маринуй Виллетт, ван Брант и я узнали о награде уже постфактум. Имена остальных получателей до нашего сведения не довели.

– Это плохо. – Миллс подошла к ноутбуку, намереваясь отыскать нужную информацию в невидимой библиотеке, то есть в интернете.

Поколдовав немного над клавиатурой, она нашла наконец страницу с нужными сведениями.

– Кажется, твоего серебряных дел мастера звали Гастон Мерсье. Кресты он закончил в 1785 году. Готовые награды морем отправил в Штаты, где Джордж Вашингтон вручил их выжившим героям и семьям погибших.

Крейн покачал головой.

– Мы уже выяснили: это применимо не ко всем. Эта твоя плетеная страница предоставляет список имен?

– Не плетеная, а сетевая. И да, список есть. Правда, в нем всего одно имя – кроме Виллетта и ван Бранта. Тенч Тилман. – Миллс оторвалась от экрана. – Кем надо быть, чтобы назвать ребенка Тенчем? – Она мотнула головой. – Спросила я у человека, которого нарекли Икабодом.

– Вообще-то, – заломил бровь Крейн, – мое имя восходит к библейским временам и даже упоминается в книге Самуила[4 - 1Цар. 4:21: «И назвала младенца: Ихавод, сказав: «отошла слава от Израиля» – со взятием ковчега Божия и [со смертью] свекра ее и мужа ее».]. Что до мистера Тилмана, то, боюсь, не имел чести знать его. Зато помню, что он был среди самых доверенных помощников Вашингтона.

Миллс откинулась на спинку кресла.

– В общем, в сети насчет крестов подробностей нет. Я продолжу копать, но если Катрина не даст больше подсказок, то не знаю, как нам быть.

– В самом деле… Катрину я люблю больше жизни, но с каждым днем все сильнее убеждаюсь, что знал ее не так, как должен бы. Остается питать надежды, что это мое незнание не обернется губительным.

Глава 2

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Январь 2014 года

Пока с дочерью Фрэнка Ирвинга не произошел несчастный случай, он даже не обращал внимания на Закон об инвалидах 1990 года.

Нет, про сам закон он знал. Еще когда он был новичком в департаменте полиции Нью-Йорка, сержант, бывало, отправлял его выписывать штрафы за нарушения правил парковки. Фрэнк часто штрафовал тех, кто занимал места для инвалидов, и тех, кто загораживал специальный пандус для колясочников на тротуаре. Да и сам он временами грешил тем, что пользовался гаражным лифтом, когда просто лень было подниматься пешком.

Однако по-настоящему доброту Конгресса он сумел оценить, лишь когда Мейси выписали из больницы и врачи сказали, что ходить она больше никогда не сможет.

Сама дочка воспринимала это как должное, потому как родилась уже после того, как закон приняли. Случись самому Ирвингу сесть в инвалидное кресло в возрасте Мейси – в 1980-х, – ему пришлось бы куда сложнее: меньше лифтов, меньше пандусов, отдельных мест для парковки и прочая, прочая.

Да, жизнь в последнее время сильно переменилась. Появление солдата времен Войны за независимость бесследно для Ирвинга не прошло…

Они с дочерью двигались вверх по Пятой авеню ко входу в Метрополитен-музей, мимо уличных художников и лотков с едой и напитками.

– Ну вот, Фасолинка, – сказал он, придерживая для дочери дверь. – Я тебе не рассказывал, как первый раз пришел сюда?

– Всего-то тысячу раз, пап, – снисходительно улыбнулась Мейси. Это был их обычный ритуал, когда они наведывались в музей.

– Что, правда? – притворно удивился Ирвинг. – Уверена, что я рассказывал, как приходил сюда в четыре года?

– Да, пап. Ты говорил, что не помнишь всю поездку, только обрывки, образы вроде картин. Ты стоял у главного входа, смотрел на Рембрандта, глядел на монетки в колодце желаний у храма Дендеры…

– И голуби – голубей не забудь. – У гардероба Ирвинг снял пальто и помог раздеться Мейси. – Они пикировали на меня, как бомбардировщики. Я будто в фильме Хичкока очутился… Но все равно приезжал сюда всякий раз, когда мог.

Мейси улыбнулась.

– Не ты ли говорил, что в своем участке ты был единственным копом с членским билетом?

– Да, я. Однажды, правда, совершил ошибку: уболтал ребят пойти со мной. – Копы и искусство редко сочетаются; Ирвинг натерпелся насмешек. – Меня потом еще лет десять Пикассо дразнили.

Сдав одежду, они прошли к стойке регистрации, где забрали стикеры с логотипом музея и датой: приклеив их на грудь, они получили доступ в музей на весь остаток дня. У лифта Ирвинг спросил
Страница 5 из 12

Мейси:

– Куда пойдем сначала?

– Давай посмотрим «Китайский дворик»? Один мальчик в клубе анимэ уже ходил туда, и мне тоже не терпится взглянуть.

– Когда это ты вступила в клуб анимэ? – нахмурился Ирвинг.

– Так уж давненько, пап. Помнишь, я ездила на марафон мультфильмов Миядзаки?

– А, да, конечно, – быстро проговорил Ирвинг и мысленно упрекнул себя за то, что не уделяет жизни дочери должного внимания. Он сделал в уме пометку: узнать, что еще за Миядзаки такой, и убедиться, что его репертуар подходит для подростка.

Закон подлости: «Китайский дворик» – на противоположной стороне музея, занимающего площадь в четыре городских квартала. Ирвинг с Мейси поднялись на второй этаж, прошли через отдел «Древнегреческое и римское искусство», главный вестибюль с высокими потолками и деревянными скамьями, через толпы народа, затем через «Древнеегипетское искусство» – и после вышли к лифту.

В главном вестибюле очередь в гардероб выстроилась гораздо длиннее.

– Видишь, папа, – улыбнулась Мейси, – есть плюсы в том, что ты калека.

Ирвинг поморщился. Они с бывшей женой, Синтией, очень старались не употреблять слово «калека» в присутствии Мейси – само собой, дочь со временем смирилась с этим определением. Отчасти это было попыткой справиться с положением, и Ирвинг мог это принять. В его районе некоторые принимали расистские оскорбления – даже начинали сами ими пользоваться. Точно как некоторые геи сами начинают употреблять в отношении себя слова типа «педик». Правда, Ирвинга не отпускало подозрение, что Мейси намеренно называет себя калекой, лишь бы вогнать в краску родителей. Мол, пусть помнят: их дочь несмотря ни на что остается подростком.

Лифт доставил их на второй этаж, прямо к лунным вратам – входу во дворик. Открытый в 1981 году, он представлял собой реконструкцию китайского дворика династии Мин: с прудиком, в котором плавали карпы кои, небольшим садиком, беседкой, каменными скульптурами и прозрачным потолком. Первый раз Ирвинг побывал здесь, когда экспозиция только открылась, в тринадцать лет.

Даже полная народу, она буквально излучала спокойствие.

Со временем Ирвинг привык ходить позади Мейси. Даже когда у нее появилось управляемое электроникой кресло, он все равно держался сзади, приглядывал.

В воротах он застыл, не в силах пройти дальше.

Мейси не сразу это заметила.

– Пап? – позвала она, обернувшись.

– Прости, Фасолинка, я просто… – Тряхнув головой, он наконец вошел и оглядел сад камней, растения, скромно украшенные окна и узоры на земле.

Мейси съехала по пандусу.

– Все хорошо, пап? – спросила она.

Ирвинг спустился следом за дочерью.

– До меня только дошло: я ведь сюда после той аварии не приходил.

– Почему?

– Не знаю, я… – Он печально улыбнулся. – Это место служило мне убежищем: ребенком я сбегал сюда от мира. Что бы ни случилось: проблемы дома, в школе, с соседскими парнями – я приходил сюда. Здесь в тишине и спокойствии всегда можно было подумать, во всем разобраться. Поступив на службу в полицию, я сюда тоже частенько заглядывал.

– Один, надо думать? – усмехнувшись, спросила Мейси.

Ирвинг хохотнул, довольный, что напряжение спало.

– Ну конечно, один. Мне тут становилось лучше, я мог подумать… Пока не случилась авария.

Мейси развернула кресло и взяла отца за руку.

– Пап, со мной все хорошо. То есть не совсем все, но чувствую я себя нормально.

– Знаю, Фасолинка, просто когда я пришел сюда сразу после аварии… Ты еще лежала в больнице, и врачи не знали, будешь ли ты ходить… Они даже допускали, что тебя парализует полностью.

Улыбка сошла с лица Мейси.

– Этого я не знала.

На этот раз Ирвинг сам поспешил снять напряжение.

– Ну еще бы! Тебя накачали такими сильными обезболивающими. Ты даже имени своего не вспомнила бы.

Мейси улыбнулась.

– Ладно. И что случилось, когда ты пришел сюда?

– Я сам до сих пор не понимал… Просто, приходя сюда, я мог успокоиться и подумать обо всем, привести мысли в порядок. Но когда ты пострадала… – Ирвинг снова покачал головой. – Я перестал ходить сюда. Только сейчас это понял.

Ирвинг присел. Раньше он мог успокоиться и отпустить тревоги, но в прошлый раз ужас и страх того, что может стать с дочерью, перешел от него в это место, отравил его.

Душевному покою приходилось пробиваться из глубин наружу – пересиливая страх перед безголовым солдатом, продолжающим убивать. Страх перед ведьмами и призраками, страх перед смертью, безумием, с которыми он столкнулся, едва переведясь в Сонную Лощину на замену убитому коллеге.

Ирвинг всю жизнь проработал в полиции и большую ее часть – в нью-йоркском департаменте, однако прежде не сталкивался с ходячими трупами и революционерами из прошлого. Место-то казалось тихим, работа – непыльной, но за четыре месяца убийств в Сонной Лощине произошло больше, чем за последние двадцать лет.

Второй раз подряд – и второй раз за всю жизнь – «Китайский дворик» не сумел принести желанного отдохновения.

Тяжело вздохнув, Ирвинг встал.

Мейси же, напротив, наслаждалась тишиной, и потому Ирвинг решил молча постоять в сторонке.

– Ну ладно, – сказала наконец дочь, насмотревшись на карпов в прудике. – Куда дальше?

– Как насчет «Американского декоративного искусства»?

– Хорошо, – пожала плечами Мейси.

Прежде «Американское» крыло стояло особняком, к северу от музея. Это был внутренний дворик, который после вошел в состав основного здания. Ирвинга тогда еще в проекте не было, однако он живо мог вообразить, что зимой смотреть на открытую экспозицию – удовольствие сомнительное.

В той части музея Ирвинг не бывал уже давно, по крайней мере, с тех пор, как ее перестроили: из многоярусного сада сделали одну большую мраморную площадку. Чисто эстетически реконструкция Ирвингу не понравилась, зато как отцу ребенка-инвалида – вполне.

– У-ух ты-ы! – выдохнула Мейси, когда отец провозил ее мимо стеклянной двери в отдел оружия и доспехов. – Давай туда!

– Может, позже? – вздрогнул Ирвинг. С недавних пор мечи, шпаги и нательная броня стали у него плотно ассоциироваться с исчадиями ада.

Впрочем, воспоминания о тех же исчадиях ада и привели его в эту секцию музея. Ирвинг с дочерью вошли в некогда стоявшее отдельно здание и нашли там терминал с интерактивной картой. Ирвингу было особенно интересно взглянуть на экспонаты времен Войны за независимость.

– Чего это тебя сюда потянуло, пап? – спросила Мейси. Понятное дело, теряется.

– Так, любопытно стало, – неловко ответил Ирвинг, понимая, что в одном зале собраны предметы искусства: картины и прочее – из периода с 1770 года по 1800-й, периода, который Ирвинг про себя окрестил «эпохой Крейна».

Галерея располагалась на третьем этаже – туда отец и дочь поднялись в прозрачном лифте. Мейси решила, что это «самый крутяцкий» лифт в мире.

По пути в одной из галерей они увидели знаменитую картину Эммануила Лёйца: Джордж Вашингтон пересекает реку Делавэр на лодке. В это время в галерее проходила экскурсия, и Мейси потихоньку катила через толпу – люди молча расступались перед коляской.

Гид в это время рассказывал:

– Джордж Вашингтон
Страница 6 из 12

и правда пересек реку Делавэр в рождественскую ночь 1776 года, однако в действительности выглядело это иначе, не как на полотне. Начнем с того, что, даже несмотря на полнолуние, было куда как темнее. К рассвету Вашингтон давно уже был на пути в Трентон, а реку он преодолел в три пополуночи. Ночь выдалась дождливой, коней и пушки переправили паромом. На картине люди Вашингтона несут звездно-полосатое знамя, однако тогда его еще не использовали. В ходу был Континентальный флаг – полосатый, но без звезд. И наконец самое вкусное: Вашингтон никак не мог устоять в лодке на прямых ногах, непременно свалился бы в воду.

Толпа расхохоталась – и Мейси с ними заодно. Тем временем они с отцом проследовали в другую галерею, где висели работы Ральфа Эрла, Чарльза Пила, Джона Трамбула, Гилберта Стюарта и других художников, многие из которых учились за рубежом, чтобы позднее вернуться в новообразованные Соединенные Штаты и написать портреты героев революции.

Ирвинг почти ждал увидеть где-нибудь портрет самого Крейна, но судьба смилостивилась над ним.

– Ну, это уж совсем странно, – заметила Мейси, глядя на очередной портрет Вашингтона. Первый президент США стоял под деревом.

– А что?

– Он указывает на дверь.

Ирвинг рассмеялся. Вашингтон и впрямь указывал – сквозь него – на вход в галерею. На перпендикулярной стене висел портрет некоего Маринуя Виллетта, который – если верить табличке – был лидером «Сынов свободы», организации, что вела переговоры с племенем маскоги. А еще Виллетта в 1807 году поставили мэром Нью-Йорка.

Мейси тоже прочитала надпись на табличке.

– Мэров назначали? Это неправильно.

– Тебя в школе ничему не учат? – насмешливо спросил Ирвинг. – Мэров Нью-Йорка назначали до 1834 года.

– Фигово.

– Это и есть самое замечательное в нашей стране, Фасолинка, – мы меняемся, развиваемся. Не забывай: когда была написана Конституция, таких, как мы с тобой, и за людей-то не считали.

– Знаю, знаю, пап, – отмахнулась Мейси. – Уж этому-то нас учат.

Улыбнувшись, Ирвинг прочел до конца, что написано на табличке.

– Похоже, до того, как Виллетт стал мэром, его дважды наградили. В том числе и шпагой, что он держит в руке.

Мейси указала на витрину слева от картины.

– К слову, она сохранилась.

– Да, шпага та самая. – Поразительно, как детально воссоздал клинок Эрл, художник, написавший портрет Виллетта: перенес на холст все до последней мелочи.

– Ну, а вторая награда – какая? – спросила Мейси, глядя на табличку.

– Некий Крест Конгресса. – Ирвинг выпрямился. – Тут сказано, что он хранится в галерее на мезонине, с прочими предметами декоративного искусства. Хочешь, взглянем?

– А то!

Такого энтузиазма Ирвинг от дочери не ожидал, но быстро вспомнил, что на мезонин можно подняться, еще раз прокатившись на «самом крутяцком» лифте в мире.

К несчастью, Центр Люса, где и хранился врученный Виллетту Крест Конгресса, состоял из сорока пяти стеклянных витрин высотой до самого потолка, которые стояли чуть не впритирку. Мейси с трудом перемещалась между ними. К тому же они с Ирвингом постоянно отвлекались на прочие интересности вроде старинных предметов обихода. Мейси они особенно понравились.

– Красота! Ни за что бы не подумала, что такие вещи были в ходу у людей той эпохи.

Ирвинг, вспомнив о нежелании Крейна менять гардероб, решил воздержаться от комментариев.

Наконец добрались и до витрины с крестами… которых на месте не оказалось. Табличка на пустой витрине сообщала, что тут полагается лежать двум крестам, которыми наградили в общей сложности десятерых героев революции – за проявленную недюжинную доблесть. Тут же, правда, имелась вторая табличка, на которой другим шрифтом сообщалось: кресты отправились на чистку.

Стоило Ирвингу прочесть имя второго человека, удостоенного Креста Конгресса, как сердце сжала невидимая ледяная рука. Абрахам ван Брант.

Ирвинг знал, что ван Брант и Крейн некогда были близкими друзьями: аристократы, оба они предали корону и перешли на сторону колонистов. Оба любили одну женщину – Катрину ван Тассель, однако та, обещанная ван Бранту, любила Крейна. Узнав обо всем, ван Брант слегка повредился рассудком, и этой его слабостью воспользовался Молох, обратил ван Бранта на свою сторону, сделал одним из всадников Апокалипсиса.

Временами Ирвинга так и подмывало поведать эту историю преподобному отцу Боланду, дабы тот мог использовать ее в проповеди: мол, вот что бывает, когда не блюдешь десятую заповедь. Возжелай жены ближнего своего, и ближний твой – лучший друг – обратится предвестником конца света… – Пап, ты чего?

– Ничего, Фасолинка, – ответил Ирвинг. – Задумался. Работа не отпускает.

– Тогда сам ее отпусти. Ты же со мной, – чопорно напомнила Мейси. – Нельзя думать о работе, когда развлекаешь дочь. Лучше прокати ее напоследок еще разок на крутяцком лифте.

– Хороший у тебя план, – улыбнулся Ирвинг.

Глава 3

Трентон, штат Нью-Джерси

Декабрь 1776 года

Полковник Иоганн Ралль, командир гессенского полка, что удерживал Трентон по поручению британской короны, получил два послания. Прочитав каждое, он преисполнился ужаса.

Первое принес один из командиров, подполковник Бальтазар Бретауэр. Ралль сломал печать и, тяжело вздыхая, прочел депешу.

– Полагаю, вести недобрые? – сухо поинтересовался Бретауэр.

– Верно полагаете, подполковник. Генерал-майор фон Доноп передает глубочайшие сожаления: генерал Грант отказался пополнить наши ряды за счет британских солдат.

Бретауэр раздраженно фыркнул и оправил жилет.

– Англичашки наняли нас помочь подавить восстание, а сами воевать не желают. Как это на них похоже.

Ралль покачал головой и отложил депешу на стол.

– Грант и фон Доноп – глупцы, – хмыкнул он. – В глупости последнего я и не сомневался, однако надеялся на благоразумие генерала Гранта. Трентон не удержать, располагая всего пятнадцатью сотнями солдат, тогда как сам город стратегически очень важен. Колонисты наверняка обратят на него внимание. Если они нападут…

– Осмелюсь напомнить, что наши инженеры изыскали способы физически укрепить город.

– Какой в том прок? – кисло отозвался Ралль. – Их планы я уже отверг, а дважды повторять не привык.

Бретауэр поклонился с намеком на почтение и спросил:

– Разумеется. На этом все?

– Да, вы свободны.

Бретауэр щелкнул каблуками, еще раз поклонился и покинул кабинет.

И то хорошо, потому как вторая депеша не предназначалась для его ушей и глаз. Нет, это бремя Ралль должен был принять единолично.

Сегодня, в полнолуние, ему предстояло свершить ритуал и привести в мир силу Аваддона.

Приказ Молоха был столь же категоричен, как и отказ фон Донопа прислать подкрепление. Расплата же за ослушание ждала куда страшнее, нежели трибунал. Правда, по иронии судьбы, Молох сам решил проблему с нехваткой сил, ибо ведьма, которой надлежало стать вместилищем яростного демона, станет могучим союзником.

Ралль заранее распорядился, чтобы никто не напивался, даже в эту рождественскую ночь. Дабы ритуал прошел гладко, всем надлежало блюсти трезвость: пускай солдаты напрямую и не участвуют
Страница 7 из 12

в ритуале, их жизненная сила умножит эффект заклинания.

Когда взошла полная луна, Ралль откупорил бутылку бренди, дабы, следуя собственному распоряжению, выпить скромный бокал за рождение Христа. При этом он отметил иронию происходящего: пить за Сына Божьего перед тем, как призвать в мир орудие Сатаны.

Выпив, он заперся в кабинете и, убрав ковер, достал из ящика стола кусок мела. Опустился на колени и тщательно начертил на дощатом полу сигил.

Сказать по правде, ритуал Ралль мог провести и месяц назад, во время предыдущего полнолуния, однако на тот момент он еще не получил от Молоха ясных инструкций.

Его отец пытался даже в отсутствие прямых приказов от Молоха предугадать желания и потребности повелителя. Иоганн Ралль еще не успел пожить на свете, чтобы позволить себе ту же ошибку.

Закончив рисовать магический знак, Ралль поднялся и позвал помощника, совсем юного лейтенанта Пиля.

– Господин полковник? – войдя, произнес тот и вытянулся по струнке.

– Будьте добры, приведите фройляйн Зерильду. – Будет исполнено! Но, господин полковник…

– В чем дело, лейтенант? – нетерпеливо отозвался Ралль.

– Мы получили донесение от одного из информаторов. – Пиль протянул клочок бумаги.

Немой упрек застыл на губах Ралля. Британская корона дала ясно понять, что любое сообщение от лоялистов, служивших информаторами, является срочным. Однако этой ночью важнее всяких донесений – ритуал. Ралль принял бумагу и, кивнув, сказал:

– Свободны, лейтенант.

Когда Пиль вышел, он спрятал донесение в карман жилетки.

Вскоре в комнату вошла женщина в плотном шерстяном плаще – несомненно, для защиты от холода.

Внешне эта женщина ничем особым не выделялась. Предводительница ковена, она прибыла два месяца назад и Трентона не покидала, проводя все время в пансионе, трапезничая в разное время, дабы не пересекаться в обеденной с другими постояльцами. Ралль слышал, что эти самые другие постояльцы не возражают.

Прежде она не покидала пансиона, и вживую Ралль увидел ее впервые. Предыдущие два месяца они общались исключительно посредством записок, доставляемых с курьером. И вот в кабинет вошла непримечательная женщина среднего роста и телосложения. Она скинула капюшон, открыв каштановые волосы, уложенные в прическу, каковую можно видеть на голове буквально каждой горожанки Штральзунда, родного города Ралля.

– Я вас себе иначе представлял, фройляйн.

Зато выделялись глаза ведьмы: черные, как обсидиан, словно два глубоких омута. Под пристальным взглядом этих глаз полковник попятился. Сердце его на миг перестало биться.

– Сомневаетесь в мощи нашего господина? – произнесла ведьма елейным голосом, в котором слышался акцент, типичный для цыган из родных земель Ралля.

– Нисколько, – с нажимом ответил Ралль. – Приступим?

– Разумеется. – Зерильда скинула плащ, под которым обнаружилась одна лишь белая сорочка, надетая, скорее всего, на голое тело.

Ралль машинально отвел взгляд.

– Что за глупости! – презрительно произнесла ведьма, стягивая сорочку через голову и обнажая тело. – Не позволяйте ханжеству мешать нашей великой работе.

Она разулась.

– Что здесь глупого…

Зерильда подошла вплотную к Раллю, так что ему пришлось невольно любоваться ее прелестями.

– Ваши священники твердят, якобы человеческое тело нечисто и его надлежит скрывать. – Она нехорошо улыбнулась. – Те же священники твердят, мол, если ты уверуешь в их несуразного божка, то жизнь твоя исполнится благости. Но мы ведь оба знаем: они ошибаются, верно?

– Конечно же, – сдержанно ответил Ралль.

– Так есть ли смысл слушать их ложь о теле? – Ведьма снова улыбнулась. – Пожалуй, и вам не мешало бы обнажиться.

– Ритуал того не требует. – Ралль прекрасно знал, что в ходе ритуала тело Зерильды претерпит изменения, которым может помешать одежда. Ему обнажаться причин не имелось, зато было несколько причин оставаться одетым, и первая среди них – собачий холод.

Глумливо рассмеявшись, ведьма прошла в центр начерченного на полу сигила.

– Начнем?

Ралль тяжело вздохнул. Разумеется, Зерильда права: он и без того нарушил все принципы веры, в которой вырос дома, в Гессене, так зачем смущаться женской наготы?

Вытянув перед собой руки, Ралль принялся нараспев читать заклинание на языке, который не звучал уже тысячи лет. Отец рассказывал, дескать, некогда по земле ходили твари – пока их не изгнали в глубины преисподней, – что пользовались этой речью для общения.

Даже по сравнению с немецким этот язык с его гортанным произношением звучал грубо. Ралль не знал в точности, что обозначают отдельные слова, хотя догадывался: целиком заклинание служит для призыва.

Когда Ралль закончит, Зерильдой овладеют темные силы, которые гессенцы обрушат на врагов Молоха. Горе неразумным бунтарям, что осмелятся встать у них на пути.

Чем дольше Ралль читал заклинание, тем сильнее, однако, овладевали им сомнения: он несет тарабарщину, а Зерильда стоит в центре начерченного мелом знака, с ней ничего не происходит… Но стоило произнести последние слова, как мебель в комнате задрожала, посуда зазвенела, и в кабинет из ниоткуда ворвался горячий зловонный ветер.

Вскинув руки, Зерильда воскликнула:

– Приди, Аваддон! Соединись со мной, и вместе мы погрузим этот мир, что заточил тебя в неволю, в сиятельный хаос! Ты отомстишь!

Налетел новый порыв смрадного, как дыхание бешеной собаки, ветра, и Ралль покачнулся. Зерильда тем временем начала преображаться: кожа ее потемнела и уплотнилась, глаза загорелись желтым огнем, пальцы превратились в длинные загнутые когти, а зубы – в клыки. Каштановые пряди медленно оборачивались змеями, как у Медузы Горгоны с греческой вазы.

Не опуская рук, Зерильда расхохоталась безумным смехом, который разнесся по кабинету. Ралля до самых костей пробрал холод.

Вспыхнул ослепительный свет, стало жарко, как в преисподней. Ралль заслонился руками, жалея, что и правда не разделся: на лбу выступили градины пота, а в красном мундире полковник почувствовал себя, словно оказался дома, в Гессене, посреди жаркого лета.

Прошло мгновение – а может, и часы, – но когда Ралль опустил наконец руки, и свет, и жар исчезли. Вернулся жуткий холод, от которого не спасали ни каменные стены, ни огонь в очаге.

Пропала и Зерильда. Слышалось только эхо ее хохота.

За окном занимался рассвет, хотя казалось, что ритуал занял всего несколько минут. На деле же он отнял часы.

В помещение ворвался Пиль и прокричал:

– Повстанцы заняли главные улицы города!

И вновь Раллю было не за что упрекнуть его.

– Как это?

– Командующий повстанцами, генерал Вашингтон, ночью пересек реку барона де ла Варра и на рассвете атаковал заставу у дороги на Пеннингтон!

Когда до Ралля дошел наконец смысл сказанного, он покачал головой.

– Построить полк в конце Кинг-стрит. Сегодня Вашингтон и его сброд торгашей, который он зовет армией, не возьмут Трентон!

Из кармана жилетки он достал доставленное накануне Пилем сообщение. В депеше говорилось, что Вашингтон и его люди уже идут на Трентон… Ралль горько покачал головой.

* * *

Морозный воздух обжигал горло. Генерал
Страница 8 из 12

Вашингтон мчался на белом коне, ведя людей на Трентон. Сопротивления они встретили даже меньше, чем ожидали. Он, правда, надеялся напасть еще до рассвета, но лед на воде помешал быстрой переправе. Высадиться на противоположном берегу реки де ла Варра в полночь не вышло: Вашингтон прибыл на место не ранее трех часов пополуночи, да и генералы Кадволладер и Юинг не смогли присоединиться к нему из-за суровых погодных условий.

В иных обстоятельствах генерал Вашингтон дождался бы их, но сейчас он просто не имел права терять время. Он обязан был захватить Трентон – и не только по той причине, которую он представил Континентальному конгрессу. Конечно же, после потери Нью-Йорка Континентальная армия остро нуждалась в победе еще до Нового года.

Однако боевой дух людей едва ли волновал генерала в первую очередь. Нет, после отступления из форта Ли он выбрал своей целью Трентон по иному резону: нужно во что бы то ни стало помешать гессенцу Раллю призвать Аваддона. Полнолуние как нельзя лучше подходило для того, чтобы поместить демоническую силу и ярость в человеческий сосуд. Если верить донесениям лазутчиков, сосудом готовилась стать ведьма по имени Зерильда, глава одного из ковенов.

Въехав же тем утром в Трентон, генерал Вашингтон уловил запах серы – неизменный спутник темного колдовства – и понял, что опоздал. Ритуал свершился, и Аваддон пришел на землю.

Удерживавшие Трентон гессенцы отступали. Приметив всадника с полковничьими знаками отличия, Вашингтон рассудил, что это – Иоганн Ралль, потомственный прислужник Молоха. Генерал вскинул пистолет и выстрелил Раллю в спину. Пуля попала в цель, однако лошадь продолжала скакать, унося раненого седока прочь по главной улице. Вскоре Ралль смешался с остальными гессенцами, и Вашингтон потерял его из виду.

– Да не застанешь ты хаоса, что на твоей совести, гессенец, – тихо произнес он.

Погоняя коня, Вашингтон повел людей дальше, к победе, которая не принесла желанной радости.

Глава 4

Сонная Лощина, штат Нью-Йорк

Январь 2014 года

Эбби Миллс всегда терялась, когда приходило время заказывать еду.

На службе с этим всегда было проще. Много лет назад, когда тоже приходилось засиживаться на работе и народ ссорился, спорил, жаловался – во время массовых заказов еды на вынос, – Корбин наконец установил систему. Заказ определялся теперь по дням недели: понедельник и четверг – пицца, вторник и пятница – деликатесные закуски, среда и суббота – китайская кухня, а по воскресеньям – японская, более дорогая, но так как за работу по выходным платили сверхурочные, то люди могли себе это позволить.

Капитан Ирвинг решил следовать традиции «кулинарного календаря», и это Эбби в нем очень понравилось.

Правда, работа в паре с Крейном внесла свои коррективы.

Камнем преткновения стали, собственно, блюда. Крейн в прежней жизни даже не нюхал азиатской кухни, в его время не было пиццы, какой ее знают американцы. Единственное, что хоть отдаленно напоминало привычные ему блюда, это деликатесные закуски.

В конце концов Крейн приобщился к пицце и китайской кухне, сопроводив знакомство с новой едой Очередной Напыщенной Тирадой (значок копирайта).

Этим вечером Миллс, нарыв каплю полезной инфы по Кресту Конгресса в интернете и еще меньше – в библиотеке Корбина, решила заказать пиццу. В конце концов, был четверг, и оба они – Миллс и Крейн – сильно проголодались.

– Ты ведь в курсе, – произнес Крейн, когда Миллс сделала заказ в «У Сальваторе», – что этот безродный потомок греческой лепешки существует исключительно благодаря экспансии европейцев в это полушарие. Томаты изначально произрастали в Андах, но позже их завезли в Европу.

– Сказал тот, кто ни разу не пробовал пиццы без томатного соуса, – усмехнулась Эбби.

– Пусть так, но претензии итальянцев на авторство этого блюда изрядно смущают. Едал я в тех землях, и ни разу не доводилось мне пробовать ничего, даже отдаленно напоминающего эту самую… пиццу. Как я уже говорил, она, скорее, греческого происхождения.

– Что еще может так строго соответствовать американскому духу? Итальянская версия греческого блюда, приготовленного из южноамериканских овощей русскими эмигрантами и доставленного темнокожей женщине.

– Сальваторе… – нахмурился Крейн. – Вряд ли это имя имеет славянские корни.

– Так и есть, но кто пойдет есть пиццу в заведение «У Владимира»?

Крейн улыбнулся и слегка поклонился.

– Очко в твою пользу, лейтенант. – Он, как всегда, произнес «лейтенант» на старинный британский манер, что поначалу сильно раздражало, зато теперь казалось Эбби забавным.

В арсенал вошел капитан. В руках он нес большую коробку с пиццей.

– Кажется, сегодня четверг, – сухо произнес он.

– Не знал, – удивленно произнес Крейн, – что вы, капитан, подрабатываете доставкой еды вразнос.

– Да уж, – хихикнула Эбби, – а я не знала, что бюджет нам урезали так сильно.

– Я смотрю, вы двое те еще юмористы. – Ирвинг положил коробку на стол рядом с ноутбуком Эбби, который та поспешила закрыть. – Ну, что нового из чокнутого мира Молоха и его демонического промысла? А, да, вы мне должны пятнадцать баксов за пиццу.

Пока Эбби рассчитывалась с капитаном, Крейн пересказал ему свое видение.

– Погоди… как называлась награда, которую тебе вручили?

– Фактически мне не успели ее вручить, – кисло произнес Крейн. – Меня лишь представили к ней. Получи я ее, смог бы обеспечить нас вразумительными сведениями касательно предупреждения Катрины.

Эбби прикрыла глаза и тяжело вздохнула. Она глубоко уважала Крейна, и за последние месяцы сплошного безумия он стал ей не просто другом, но… бывали моменты, когда ей хотелось просто ударить его по губам. Открыв коробку с пиццей и вдохнув пьянящий аромат томатного соуса и расплавленного сыра моцарелла, Эбби ответила капитану:

– Крест Конгресса.

– Один из десяти крестов, выпущенных Континентальным конгрессом?

– Да, – удивленно произнес Крейн. – Вы знаете о них? Нам тяжких трудов стоило отыскать подробности относительно вручения, на котором я, собственно говоря, не имел чести присутствовать. С курьером мне прислали уведомление о том, что я представлен к почетной награде.

– Да, я знаю о крестах, но только с сегодняшнего дня.

Капитан поведал, как днем ходил с дочерью в Метрополитен-музей. Эбби только порадовалась независимому подтверждению факта, что Виллетт и эта сволочь ван Брант свои кресты получили. Хотя лучше бы Ирвинг вызнал, кто еще удостоился награды.

– Не нравится мне это, – признался капитан. – Именно в день, когда твоя почти покойная жена велит найти крест, я узнаю, что два из них – музейные экспонаты – отсутствуют.

– Вы ведь не думаете, что их правда на полировку забрали? – нахмурившись, спросила Эбби.

– Еще пять минут назад я так и думал.

Крейн, выгнув бровь, посмотрел на Эбби.

– Похоже, этот день для нас проходит под знаком совпадений, лейтенант.

Ирвинг покачал головой.

– Я в совпадения не верю.

– Зато я верю, – ответила Эбби. – Они случаются сплошь и рядом. Я за одну неделю на работе могу повидать всяких совпадений. Вот только они меня
Страница 9 из 12

напрягают.

Крейн тем временем достал из коробки ломтик пиццы. На сей раз сырный топпинг у него не сполз и даже не растянулся вязкими нитями, не без гордости заметила Эбби. Это была одна из маленьких побед, которые радовали ее больше, чем победы крупные – в деле приспособления Крейна к реалиям современной жизни. Наверное, только способность быстро адаптироваться к переменам и помогала ему выживать.

Оставалось надеяться, что Эбби от него не отстанет. Да, Крейн отстал от жизни на несколько веков, но и ей приходилось наверстывать упущенное.

Надкусив пиццу, Крейн произнес:

– Как показывает мой собственный житейский опыт, совпадения – верный признак грядущих событий дурного толка.

Мысль Крейн высказал зловещим тоном, однако весь эффект был испорчен томатным соусом, в котором он испачкал бороду. Эбби думала даже не говорить ему, проверить, долго ли напарник будет ходить чумазым, но – к немалому ее разочарованию – Крейн сам утер лицо бумажной салфеткой.

– Крейн, без обид, но твое присутствие в нашем мире – уже предвестник злого рока. – Ирвинг достал из кармана телефон. – Вышло так, что страховой следователь, который занимается делами музея, – мой бывший напарник.

– Правда? – удивилась Эбби.

– Почти все страховые следователи – из силовых структур, – пожал плечами Ирвинг. – Мы с Бэтани Наджент вместе учились, а после год на пару чесали улицы. Оттрубив двадцать лет, она подалась в страховщики. Позвоню ей.

Пока он копался в адресной книге, Крейн глянул на Эбби так, что она внутренне съежилась. Не первый раз, кстати.

– Полагаю, насчет общего смысла сказанного я догадался, однако конкретные выражения, как-то: «чесать улицы» и «оттрубить двадцать лет», – признаться, поставили меня в тупик.

Эбби не спешила с ответом. Ей и без того с трудом давалось объяснение простого сленга, а объяснять полицейский жаргон значило залезть в такие дебри, из которых можно вовсе не выбраться. «Оттрубить двадцать лет» следовало понимать как «отработать два десятка лет»; выходит, напарница Ирвинга заслужила полную пенсию. С этим все просто, зато смысл выражения «чесать улицы» ее и саму не радовал.

Слава богу, Ирвинг избавил ее от неловкости, переведя телефон в режим громкоговорителя. Из крохотного динамика доносился тихий тоновый сигнал.

– Сукин сын, – недовольно и без прелюдий произнес сухой женский голос. – Только подумала, что для полного счастья сегодня мне не хватает звонка от бывшего напарника.

Улыбаясь от уха до уха, Ирвинг ответил:

– Ну, я-то привык слышать твой голос в кошмарах, так что по телефону общаться с тобой уже не страшно.

Крейн хотел было что-то спросить у Эбби, но та вскинула руку и одними губами произнесла: все хорошо.

– Ты все так же в пригороде?

– Да. В Сонной Лощине.

– Ты ведь знаешь, что в округ Вестчестер ссылают копов, которые не справляются со службой в нью-йоркском департаменте?

– Ага, а те, кто не справляется и здесь, идут в страховщики.

Из динамиков раздался смех.

– Туше. Знаешь, тебе в этой Сонной Дрищине, может, и нечем заняться, зато другим приходится зарабатывать на хлеб. Так что давай, выкладывай, зачем звонишь. Черт, я ведь не забыла про твой день рождения, а?

– Нет, я вообще-то по делу. Ты у меня на громкой связи. В комнате со мной один из подчиненных – Эбби Миллс, и консультант из Англии, Икабод Крейн.

Тон Наджент моментально изменился.

– В чем дело? – сама серьезность, спросила она. – Мы с Мейси вчера в музей заглядывали.

– Как она, кстати? – Тон Наджент снова переменился, на этот раз в ее голосе звучала дружеская забота.

– Хорошо. К экзаменам готовится.

Эбби пристально посмотрела на капитана. В первом предложении он откровенно солгал, зато второе произнес тоном гордого отца. Как родителя Эбби начальника знала плохо, но выражение гордости у него на лице ей понравилось.

– Да ну, брось, какая ей проверка академических способностей? Она же еще совсем кроха. Только в прошлом году девятилетие отмечала.

– Размечталась, – фыркнул Ирвинг. – Я помню день, когда она родилась, как будто это было на прошлой неделе. Даже лучше.

– Зато Рождество выдалось кошмарное, да?

Ирвинг мельком глянул на Эбби и Крейна.

– Если честно, кошмарная у меня вся жизнь. Короче, я зачем звоню-то: мы с Мейси заглядывали в «Американскую» секцию музея, где должны быть выставлены Кресты Конгресса, в количестве двух штук. Вручены были Мариную Виллетту и Абрахаму ван Бранту. Конфиденциальный источник сообщил, что некто собирается их выкрасть.

– Откуда… а, ну да, пригород. Понятно, откуда у тебя инфа касательно краж предметов искусства. Может, ты еще знаешь, какие винные лавки скоро ограбят?

Наджент тянула время.

– Мисс Наджент, это лейтенант Миллс. Капитан Ирвинг сказал, что кресты якобы забрали на чистку, однако, судя по тому, что вы употребили термин «кража предметов искусства», правду от широкой публики скрываете.

– Очко в копилку пригородного копа. Слушай, Фрэнк, нельзя, чтобы эта инфа просочилась вовне. Мы утаили ее от прессы, полиции Нью-Йорка и ФБР, но…

У Эбби чуть глаза на лоб не вылезли.

– Вы никому не сообщили о пропаже крестов?

– Пока не сообщили… Мы думаем, что это сделал кто-то из своих, и хотим разобраться по-тихому. Если не выгорит, то я сама обращусь в девятнашку и напишу заявление.

Крейн снова посмотрел на Эбби взглядом, полным непонимания. Мол, что еще за «девятнашка»?

Эбби жестом попросила его молчать. Девятнашка – девятнадцатый участок полиции Нью-Йорка, юрисдикция которого распространяется на Метрополитен-музей.

– Не волнуйся, Бэт, лейтенант Миллс и мистер Крейн – члены группы по особым, секретным, делам. Они никому ничего не расскажут, – пообещал Ирвинг, красноречиво глядя на Эбби и Крейна. Англичанин посмотрел на него в ответ ошарашенно, а Эбби взглядом как бы спросила: вы серьезно?

– Ну хорошо, – сдалась Наджент. – Дайте мне сперва закончить внутреннее расследование. Два дня – и если я не прижму никого, то лично приеду к вам, и мы сравним материалы.

– Значит, договорились. Спасибо, Бэт.

– Мисс Наджент, это Икабод Крейн.

Эбби поморщилась. Если Крейн заговорил с кем-то, кто не был в курсе творящегося в Лощине безумия, то жди беды.

– Ах да, консультант. Милый акцент у вас.

– Э-э… благодарю. У меня имеется вопрос касательно крестов. Как вышло, что они оказались в собственности музея?

– Около сотни лет назад оба креста были подарены музею потомками награжденных героев. Вроде бы внучатым племянником ван Бранта и правнуком Виллетта. Могу проверить, если хотите.

– Нет нужды, благодарю.

– Еще раз спасибо, Бэт, – сказал Ирвинг и потянулся за трубкой. – Созвонимся.

– Не сомневаюсь. Поцелуй свою малышку в лобик за тетушку Бэт, ладно?

– Непременно, – улыбнулся Ирвинг. – Береги себя.

Он дал отбой.

Крейн смущенно посмотрел на Ирвинга.

– На первых этапах вашего телефонного разговора с мисс Наджент я было испугался, что она – ваш враг.

В ответ Ирвинг расхохотался, немало поразив Эбби. Она в свое время готова была чуть ли не на Библии поклясться, что у него и зубов-то нет – так редко он
Страница 10 из 12

улыбался.

– Да, – произнес капитан. – Прекрасно тебя понимаю.

– Полагаю, обмен словесными шпильками восходит к тем временам, когда вы с ней на пару… причесывали улицы?

Теперь уже расхохоталась Эбби.

– Отлично, он уже наш жаргон коверкает. Мы обречены.

Глава 5

Тарритаун, штат Нью-Йорк

Январь 2014 года

Кэролайн Толли сама не понимала, как опустилась до охранника в музее Кортландтов в Тарритауне.

Казалось, еще вчера у нее была шикарная работа в фирме по управлению денежными средствами на Хадсон-стрит, прекрасная квартира в Верхнем Вест-Сайде, лучший в мире муж и чудесный сын.

Джамал учился замечательно и готовился поступать в колледж, поэтому Кэролайн с Грэгом присматривали себе дом в местах вроде Тарритауна, Сонной Лощины и Хэйстингс-он-Гудзон – в нижней части Гудзонской долины. Даже внесли залог за жилье в Хэйстингсе.

Потом Грэга уволили. Пособие закончилось, а новой работы так и не предвиделось. Он обзвонил знакомых, но никто ничего обещать не мог. Банк отозвал разрешение на ипотеку.

Закончилось все разом. Как-то Грэг отправился на собеседование и вернулся в доску пьяный, поколотил жену. Кэролайн заявила на него в полицию, и тут выяснилось: семейные сбережения он тратил на выпивку – каждый раз, как уезжал «на собеседование» или «на ярмарку вакансий».

Остатки денег Грэг потратил на залог, а после въехал на машине в грузовик – прямо посреди перекрестка Коламбус-авеню и Западной Сотой улицы. На следующий день Джамала арестовали за хранение наркотиков. Он заключил сделку с окружным прокурором – условно-досрочное освобождение в обмен на сдачу дилера. Дилер в отместку подослал убийцу – Джамалу выстрелили в затылок.

На следующий день Кэролайн сообщили, что шеф смотался на Багамы, прихватив деньги фирмы – едва успев до прихода проверяющих. Фирме грозила ликвидация.

Все произошло, пока Кэролайн лежала в больнице Святого Луки – Рузвельта, залечивая переломы ноги и руки и ушибы лица, которыми ее успел наградить муж.

С поиском работы она настрадалась даже больше, чем Грэг: связь с опорочившей себя фирмой стала пятном в резюме. С таким стажем, как у Кэролайн, ее даже не приглашали на собеседования, а стоило спросить о профессии ниже ступенькой, как ей отвечали: «Вам будет скучно, уйдете уже через месяц».

Кэролайн замучилась уверять кадровиков, что ей плевать на скуку, лишь бы хватало денег заплатить за жилье.

В конце концов с квартирой на Девяносто седьмой улице пришлось расстаться и переехать в клоповник в Сонной Лощине. Там Кэролайн подалась в ночные дежурные, стала одним из трех охранников, что следили за ценностями.

Ирония судьбы: работа охранником досталась ей – человеку столь ненаблюдательному, что не сумел распознать в муже алкоголика, в сыне наркомана, а в начальнике – вора.

Прямо сейчас Кэролайн смотрела в мониторы, на которые передавалось изображение с камер наблюдения в галереях. За стойкой сидел напарник Кайл Минс, а на столе перед Кэролайн лежал роман в мягкой обложке. Книгу она проглотила за полсмены, вторую прихватить не додумалась.

Кайл читал с планшета, и Кэролайн ощутила укол зависти. Когда-то у нее была киндловская «читалка», но экран сдох, а новый гаджет Кэролайн себе позволить не могла. В принципе, она и книги уже себе не могла позволить; эту, прочтенную, она взяла в библиотеке. Но, черт подери, «читалки» все равно недостает! Не говоря уже о телевизоре, айподе и смартфоне… Все старые приборы давно сдохли, а из нового Кэролайн смогла купить лишь телефон-раскладушку, с которой даже смску не отправишь.

Рация протрещала:

– Эй, Каролина, ты где? Пойдешь в обход – загляни ко мне, обязательно.

Кэролайн давно смирилась с тем, что Педро Гомес неверно произносит ее имя. С ним она познакомилась в додзё, куда ходила заниматься еще в первый месяц после переезда. Потом, правда, деньги закончились, и пришлось прервать обучение. Секция в Тарритауне входила в сеть школ со штаб-квартирой в Верхнем Вест-Сайде, куда Кэролайн ходила, пока жила в Нью-Йорке. Собственно, Педро и рассказал ей про вакансию в Тарритауне, и Кэролайн за это решила простить ему неверное произношение ее имени.

Вот она взяла рацию, чтобы ответить третьему дежурному, в чьи обязанности входила охрана дебаркадера – тот, как и парадный вход, был заперт.

– Что-то у меня колено болит, лучше мне пока посидеть. Да и какой смысл делать обход, если камеры следят за всем? Черт, три охранника – для музея это уже перебор. Скажем Майре, что я совершила обход, и ладно.

– Так нечестно, Каролина. Мне и так в воскресенье в куче грехов исповедоваться. Не хочу признаваться еще и во лжи.

– Мини? – глянула на напарника Кэролайн.

– Я в прошлый раз обход совершал, – ответил Кайл Минс, даже не отрываясь от планшета. – И еще мне позарез нужно дочитать эту главу к завтрашним занятиям. Кстати, – поднял он, наконец, взгляд, – я просил не называть меня Мини.

Кэролайн невольно хихикнула. Милее человека она еще не встречала, вот и не смогла удержаться, дала ему прозвище.

– Ну сделай скидку, Мини, меня в последнее время жизнь что-то совсем не радует.

Тяжело вздохнув, она поднялась с места. При этом колено несколько раз влажно хрустнуло, как залитые молоком рисовые подушечки.

– Ухх, – скривился Кайл. – Тревожный звоночек.

– Ага. Вот что происходит, когда теряешь медицинскую страховку, не успев получить направление на физиотерапию. – Кэролайн взяла со стола рацию. – Ладно, Педро, я иду. Но когда загляну к тебе на дебаркадер, ты должен будешь признаться в том, что собираешься открыть исповеднику. Хотя бы часть.

– Про один грешок я тебе наверняка расскажу.

– По рукам.

Повесив рацию на пояс, Кэролайн осторожно двинулась через вестибюль в сторону первой попавшейся галереи. Она не то чтобы сильно хромала, но и удовольствия от ходьбы не испытывала. Спасибо Закону о доступном медицинском обслуживании, с Нового года у нее снова появилась страховка. Еле дождалась. На следующую среду Кэролайн как раз записалась к врачу на осмотр. После побоев рука вроде как зажила, зато нога никак не желала приходить в норму.

Кэролайн вошла в Желтую комнату – в музее все галереи получили обозначения в соответствии с цветовой схемой окраски помещений, – где висели портреты давно преставившихся и, наверное, чем-то знаменитых людей. К искусству Кэролайн никогда интереса не питала, а потому ей плевать было на все экспонаты. Вот если бы в музее выставляли обувь… Как же она соскучилась по шопингу!

Мысленно упрекнув себя за мелочность и покачав головой, Кэролайн проследовала в Зеленую комнату – здесь висели пейзажи. Муж-пьяница мертв, сын-наркоман – мертв, а она только и может тосковать по шопингу, потому что застряла на низкооплачиваемой работе в музее, полном совершенно неинтересного хлама.

Кортландты были одной из богатейших семей, перебравшихся в нижнюю часть Гудзонской долины в девятнадцатом веке. И хотя они не были столь же богаты и известны, как те же Рокфеллеры, сделали они немало. Музей, например, открыли – которым ныне руководил трастовый фонд Кортландтов в лице невероятно
Страница 11 из 12

докучливой семейной пары. Финансами заведовал муж – Дэниел Капсис, а персоналом – Майра, его супруга. Именно она настаивала на регулярных обходах, хотя в каждом помещении были установлены камеры наблюдения с отличной инфракрасной подсветкой. Фишка в том, что нужен был человек – следить за самими камерами, а трое ночных дежурных шли к ним в довесок. Днем, когда по музею бродят посетители, полезно выставлять в галереях охрану, зато ночью… Это же трата денег!

Не то чтобы Кэролайн жаловалась. Бог свидетель, ей нужны деньги, как и Кайлу – платить за учебу в колледже, и Педро – содержать себя, престарелую матушку, племянницу и кучу любовниц… Вот бы он поведал именно о своих любовных похождениях.

Более-менее интересное начиналось в Синей комнате, галерее декоративного искусства. Кэролайн, может, и не занимали портретики и пейзажики, однако ей всегда нравилось смотреть, как обставляют дома другие люди.

В конце дня, когда закрывались двери музея, большие потолочные огни гасились; зажженными оставались только лампочки над картинами. Правда, когда Кэролайн вошла в Синюю комнату, не горели и они.

Потянувшись за фонариком, другой рукой Кэролайн сняла рацию с пояса и произнесла в микрофон:

– Эй, Мини, в Синей комнате что, питание нарушено?

Секунду спустя приглушенный голос произнес в ответ:

– Да нет, свет горит, я четко вижу тебя на экране.

А в чем дело?

Кэролайн удивленно моргнула. Включив фонарик, она удивилась еще больше: из рассеивателя ударил лучик света длиной всего в четверть дюйма.

Дальше он тонул в чернильной тьме.

– Тут темно, хоть глаз коли.

– Ничего такого не вижу, Кэролайн.

Она прошла чуть дальше в глубь комнаты. Пользы от фонарика по-прежнему не было никакой.

Резко похолодало, Кэролайн вздрогнула, поежилась.

– Мини, ты что, кондер включил?

– Кэролайн, на дворе январь. Кондер до первого мая включать запрещается.

– А, верно. – Кэролайн и забыла о правилах пользования кондиционером, хотя, с другой стороны, устроилась она сюда работать поздней осенью. Кондиционер при ней не включали, и, само собой, правила вылетели у нее из головы. – Все равно, какого черта… Уходи!

Кэролайн сама не заметила, как развернулась и устремилась назад, в Зеленую комнату. Приказ бежать прозвучал у нее в голове!

Кэролайн замотала головой, словно пытаясь прогнать неведомый источник голоса.

– Мини, быстро включай сигнализацию! В Синей комнате что-то не так!

– На экранах ничего нет. Ты ломишься из Синей просто так, без причины. Что там у тебя?

– Я загляну, проверю, – вызвался Педро.

– Да, знаю, звучит как бред! – прокричала Кэролайн, не в силах успокоиться. Она сделала несколько быстрых вдохов-выдохов. – Кто-то велел мне бежать.

– Кэролайн, – с нажимом произнес Кайл, – нет там ниче…

Голос Кайла затих, и когда пауза затянулась секунды на две, Кэролайн позвала в рацию:

– Мини, что там?

– Я… бред какой-то. Одна из витрин открывается сама собой.

– Каролина, – позвал Педро, – я у дальнего входа. Ничего не вижу. Тут сплошная тьма.

Отяжелевшие ноги отказывались идти обратно к Синей комнате.

– Нет, это бредятина какая-то, – произнес Кайл, чуть не крича. – Вижу комнату на мониторе, отчетливо вижу. Педро, вон ты стоишь у дальнего входа. И витрина – витрина открывается сама собой… Черт возьми, крест вылетел из нее!

– Крест? – переспросила Кэролайн. Если память не подводит, этим крестом наградили какого-то героя Американской революции. Или Франко-индейской войны? Половина экспонатов в Синей комнате относилась к тем двум конфликтам, а история занимала Кэролайн еще меньше искусства, вот она и путала все.

– Я вхожу, – сказал Педро. – Эй, кто здесь? Не двигаться! Мы вызвали полицию, и… ауууууугх!

Внезапный крик вывел Кэролайн из ступора, и она помчалась к Синей комнате. Правда, бег в последнее время не входил в число любимых занятий, и она споткнулась и упала. Ощутила горький привкус во рту, жжение в горле. Кое-как встала на ноги, гадая: что такого могло произойти с Педро? К чему такой душераздирающий крик?

– Педро? – проорал в рацию Кайл. – Педро, в чем дело? Кэролайн, все камеры вырубились. Я ничего не вижу!

– Полицию вызвал?

– Только сигнализацию включил.

– Долго же ты. – Встав наконец, Кэролайн вошла в Синюю комнату.

Тьма исчезла, и светильники над витринами вновь освещали экспонаты – все, кроме креста. Витрина, в которой ему надлежало храниться, опустела.

Впрочем, Кэролайн этого практически не замечала. Все ее внимание было приковано к тому, что она увидела на полу.

По мраморным плитам были разбросаны части тела Педро: голова – на одной из витрин, туловище – в середине зала, руки – в разных концах помещения, ноги – на другой витрине.

Крови было на удивление мало, хотя опыт общения с мертвецами – несмотря на гибель сына и мужа – у Кэролайн имелся не очень богатый.

Кэролайн сама не знала, почему не кричит. Почему не орет в рацию, не убегает, как поступил бы на ее месте любой другой. Она же молча пялилась на голову Педро.

Бессмыслица какая-то. Грэг уже был законченным алкоголиком, когда врезался в грузовик. Джамал уже был наркоманом, когда получил пулю в затылок. Но Педро… Всего несколько секунд назад она говорила с ним, он был жив. Несправедливо…

Кэролайн не сразу заметила, что крест парит в воздухе.

Комната опять погрузилась во тьму. С одной стороны, Кэролайн даже обрадовалась: не стало видно останков Педро, однако тут снова похолодало, и она ощутила… чье-то присутствие. Словно тьма обрела плоть.

Бред, конечно, но Кэролайн чувствовала, как тьма сжимается вокруг нее. Сдавливает ей горло, не дает дышать. На шею как будто накинули петлю. Кэролайн не могла ни сглотнуть, ни втянуть в легкие ни капли воздуха.

Из рации раздался крик Кайла:

– Скажите уже кто-нибудь, какого дьявола тут происходит?!

Это было последнее, что услышала Кэролайн. Когда она наконец набралась храбрости, чтобы закричать, в шею вонзилось нечто холодное.

* * *

Не успела Эбби Миллс войти в спальню, как зазвонил телефон. Работать они закончили поздно; Эбби подбросила Крейна до лесного домика Корбина и отправилась к себе. Жутко хотелось спать.

– Ну, Крейн, если это ты, берегись у меня… – Она осеклась, увидев на экране незнакомый номер.

– Миллс, – ответила Эбби, поднеся телефон к уху.

– Лейтенант Миллс? Это офицер Ван. Простите, я вас не разбудил?

– Разбудили бы, если бы позвонили на пару минут позже.

– Прошу прощения, мэм, но сержант велел сразу звонить вам, если случится нечто из разряда секретных материалов.

Помассировав переносицу, Эбби спросила:

– Что у вас?

– Происшествие в музее Кортландтов, в Тарритауне. У нас тут… э-э… жуткое месиво. Три трупа. Не просто тела – расчлененка!

Эбби метнулась на кухню, где забрала кожаную куртку, бесцеремонно брошенную на спинку стула.

– Выезжаю. И передайте сержанту: Малдер и Скалли – это прошлый век.

– Вообще-то, – виноватым голосом произнес Ван, – это мое сравнение. Я когда-то обожал Джиллиан Андерсон.

– Спасибо, офицер Ван. Скоро буду.

Заехав сперва за Крейном, Эбби отправилась к музею, который некогда был
Страница 12 из 12

особняком Кортландтов. Они поселились в этом викторианском каменном доме, перебравшись в Тарритаун в конце девятнадцатого века. Сейчас перед зданием стояло с полдюжины патрульных машин; сине-красное мерцание мигалок било по глазам, отражалось в ночном небе. Тут же стоял фургон патологоанатомов.

Заметив у дверей музея детектива Косту, Эбби поморщилась.

– В чем дело, лейтенант? – спросил Крейн, выбираясь из салона машины.

– Это Лиза-Анна Коста. В дела вцепляется мертвой хваткой, а консультантов терпеть ненавидит.

– То есть помощи коллеги-офицера и консультанта она будет рада от всей души, – сухо констатировал Крейн.

Эбби невольно улыбнулась.

– Не знаю почему, но мне становится легче от осознания, что сарказм был в моде еще в восемнадцатом веке.

Заметив Эбби, Коста устремилась прямо к ней. Полы ее плаща развевались на встречном холодном ветру.

– Ты-то здесь какого черта делаешь, Миллс? Это Тарритаун, и дело – мое.

– Это я позвонил ей, – ответили слева от Эбби. Обернувшись, она увидела полицейского азиатской внешности. Должно быть, офицер Ван. – Нас проинструктировали: если происходит что-то странное, сразу звонить этим двоим.

Коста раздраженно ткнула пальцем в его сторону.

– Придется серьезно поговорить с вашим сержантом. А вам, Сонная Лощина, – снова обратилась она к Эбби и Крейну, – здесь ловить нечего. Повторяю: дело мое, так что возвращайтесь по домам, отоспитесь и завтра все узнаете из «Джорнал ньюс». Ясно?

Эбби уже раскрыла было рот, но Крейн опередил ее. Сперва она хотела перекричать напарника, однако раздумала: предыдущий опыт общения с Костой научил ее, что резкий ответ приведет лишь к перепалке. Настроение, конечно, было паршивое, и Эбби даже получила бы удовольствие от ссоры с Костой, но так не выяснить, что же произошло в музее. Быть может, чары Крейна Старомодного подействуют там, где прежде терпела крах напористость Эбби Стервозной?

– Детектив Коста, если бы вы только соблаговолили известить нас, происшествие какого рода имело место в музее, мы были бы весьма и весьма признательны. Происшествие – как следует понимать из сообщения офицера Вана – может быть прямо связано с нашим собственным текущим расследованием, начало которому положило тройное убийство: шерифа Корбина, мистера Огелви и преподобного Наппа. Всех троих обезглавили. Мы ни в коей мере не собирались узурпировать вверенную вам территорию и совершенно законно порученное вам расследование. Нам лишь всенепременно требуется выяснить, нет ли каких-то совпадений с обстоятельствами нашего дела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11962028&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Меннонитство – ветвь протестантизма, названная по имени основателя, голландского священника Менно Симонса (1496–1561). Здесь и далее – примечания переводчика.

2

На самом деле река Бронкс (см. историческую справку в конце книги).

3

Мэтт Харви, Масахиро Танака, Си-Си Сабатия, Дэвид Райт и Алекс Эй-Род Родригес – игроки команды «Нью-Йорк Янкиз».

4

1Цар. 4:21: «И назвала младенца: Ихавод, сказав: «отошла слава от Израиля» – со взятием ковчега Божия и [со смертью] свекра ее и мужа ее».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.