Режим чтения
Скачать книгу

Сталинград читать онлайн - Энтони Бивор

Сталинград

Энтони Бивор

Сталинградская битва стала переломным моментом во Второй мировой – самой грандиозной и кровопролитной войне в истории человечества. От исхода жестокого сражения, продолжавшегося 200 дней (17 июля 1942 – 2 февраля 1943), зависели судьбы всего мира. Отчаянное упорство, которое проявили в нем обе стороны, поистине невероятно, а потери безмерны. Победа досталась нам немыслимо высокой ценой, и тем важнее и дороже память о ней.

Известный британский историк и писатель, лауреат исторических и литературных премий Энтони Бивор воссоздал всеобъемлющую картину битвы на Волге, используя огромный массив архивных материалов, многочисленные свидетельства участников событий, личные письма военнослужащих, воспоминания современников. Его повествование строго документально и подчеркнуто беспристрастно, и тем сильнее оно захватывает и впечатляет читателя. «Сталинград» Энтони Бивора – бестселлер № 1 в Великобритании. Книга переведена на два десятка языков.

Энтони Бивор

Сталинград

© Antony Beevor and Artemis Cooper, 1998

© Саксин С., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

КоЛибри®

* * *

Энтони Бивор – самый авторитетный и самый издаваемый в мире автор, пишущий о Второй мировой войне. Его книги «Падение Берлина», «Вторая мировая война» и «Высадка в Нормандии» переведены на многие языки и напечатаны миллионными тиражами.

Необыкновенно мощная книга… рассказ Бивора о событиях величайшего сражения остается с читателем еще долго после того, как тот перевернет последнюю страницу.

    TorontoGlobe and Mail

Душераздирающая трагедия Сталинграда нуждалась в летописце, способном не только собрать исторические факты, но и заглянуть в человеческую душу. И таким летописцем стал Энтони Бивор.

    PhiladelphiaInquirer

«Сталинград» примечателен не только тщательной исследовательской работой и мастерством рассказчика, умеющего увлечь читателя. Запоминаются портреты простых людей, оказавшихся в гуще этого самого ожесточенного сражения ХХ века.

    Sunday Telegraph

Предисловие к новому изданию

«У нас в архиве действует одно простое правило, – сказал мне полковник в российском Министерстве обороны, когда я в 1994 году начал собирать материалы для этой книги. – Вы называете тему, и мы подбираем документы». Я сразу понял, что спорить бесполезно. Хотя российские государственные архивы в 1991 году открыли свои хранилища для зарубежных исследований, военные продолжали упорно сопротивляться. В конце концов под давлением со стороны правительства Ельцина Центральный архив Министерства обороны (ЦАМО), расположенный в Подольске Московской области, вынужден был уступить. Мне посчастливилось оказаться в числе первых иностранцев, которых допустили туда. «Ну, вам известно, что я пишу о Сталинградской битве, – ответил я тому полковнику. – Чтобы вы получили представление о том, какие материалы мне нужны, скажу, что самыми интересными документами, которые я обнаружил в немецких военных архивах во Фрайбурге, были свидетельства людей, не имевших прямого отношения к военным действиям, а также военных врачей и священников». – «В Красной армии не было никаких священников!» – от всей души рассмеялся полковник и погрозил мне пальцем. «Разумеется. А как насчет политруков? Мне нужны материалы, в которых отражена реальная жизнь простых солдат, участвовавших в сражении». – «Значит, документы политотделов… – задумчиво протянул полковник. – Надо будет посмотреть».

Когда пять месяцев спустя нас с моей переводчицей Любовью Виноградовой наконец допустили к подольским архивам, обилие предоставленных материалов многократно превзошло все мои ожидания. Практически каждый день сражения, начиная со второй половины августа 1942-го и до конца года, политотдел Сталинградского фронта отправлял в Москву по воздуху невообразимо подробный доклад, какой не встретишь в военных дневниках. Эти отчеты были адресованы Александру Щербакову, начальнику Главного политического управления Красной армии. Ежедневные доклады содержат от 10 до 24 страниц. В них совершенно отсутствует пропагандистский глянец – поразительная редкость в бескрайнем море архипелагов советских архивов. Объясняется это тем, что Сталин, обеспокоенный исходом битвы, желал знать правду такой, как она есть, без прикрас. Эти документы оказались именно тем, что я искал.

А еще мне бесконечно повезло с выбранным для работы временем. К сожалению, приоткрывшееся было окно в настоящее время снова наглухо закрыто. В 2001 году, вскоре после того как я завершил исследования для своей следующей книги «Падение Берлина», мне позвонил шведский историк Леннарт Самуэльсон, сообщивший, что ФСБ (новое обличье КГБ) начала проверять реестры архивов, выясняя, с какими именно документами знакомились западные исследователи. Еще через несколько месяцев Кэтрин Мерридейл, специалист по современной российской истории, работавшая в то время в Москве над своей новой книгой, рассказала мне, что ее даже не пустили в Подольск, а вся деятельность зарубежных исследователей, несомненно, отслеживается. Об изменении ситуации красноречиво свидетельствовало то обстоятельство, что теперь за иностранными специалистами следили с помощью компьютеров, однако при этом не нашлось денег, чтобы ввести в компьютер каталог хотя бы одного-единственного архива.

Сталинград, олицетворяющий героизм советских солдат, – в высшей степени деликатная тема. Это особенно верно сегодня, когда Кремль и вообще практически все политические лагеря стремятся использовать Жукова и Красную армию (по их мнению, не запятнанную «сталинизмом», поскольку она подверглась чисткам) в качестве символа величия и единства России. Беседуя с ветеранами, я вскоре понял, что ни в коем случае нельзя ввязываться с ними в политические споры. Малейший намек на критику действий Сталина – и даже самый ярый антисталинист тотчас займет глухую круговую оборону. Казалось, критика Сталина, величайшего полководца, умаляла их подвиги и жертвы.

Исследовательские работы в Германии проходили намного проще, но и там меня ждало несколько сюрпризов. В Федеральном военном архиве во Фрайбурге-на-Брейзегау я рассчитывал найти только голые цифры и сухие отчеты о событиях, содержащиеся в дневниках и документах. Все они были вывезены по воздуху до того, как русские захватили аэродромы окруженной 6-й армии Паулюса. Но даже интендантские сводки с описанием продовольственных пайков открыли малоизвестную сторону великого сражения: достаточно много мирных советских граждан работало на вермахт.

Также во фрайбургском архиве я неожиданно обнаружил немало данных относительно боевого духа и бытовых условий в донесениях врачей, как правило чутких очевидцев человеческих страданий, и свидетельствах военных священников. Там также была толстая папка с копиями сотен писем солдат, написанных в середине января 1943 года женам и родителям. Они понимали, что это будет их последняя весточка домой, поскольку Красная армия уже вплотную подступила к «Питомнику» – одному из семи главных аэродромов, использовавшихся вермахтом во время Сталинградской битвы. Все эти письма были перехвачены и
Страница 2 из 38

арестованы по приказу Геббельса – тот хотел использовать их в качестве основы описания героических жертв немецкого народа (данная затея была вскоре заброшена). Этими материалами, служащими интереснейшим свидетельством различных настроений – контраст между сдержанностью и напыщенностью разителен, – немецкие историки до сих пор практически не пользуются, разве что желая показать, что так называемые письма, процитированные в знаменитом бестселлере 50-х годов прошлого столетия «Последние письма из Сталинграда», несомненно являются подделкой.

В другом разделе архива я обнаружил отчеты, которые заставили написать офицеров и солдат, вывезенных по воздуху из Kessel – «котла». Этих людей, как правило, по два от каждой дивизии, отбирали для гитлеровского Ноева ковчега. Замысел фюрера заключался в том, чтобы стереть в памяти катастрофу под Сталинградом, возродив новую 6-ю армию из символических семян прежней. Эти личные впечатления, записанные практически сразу после возвращения к своим, показались мне особенно ценными, если учесть, при каких обстоятельствах они были написаны. У всех этих солдат и офицеров не было начальства, которого следовало бы бояться. Они понимали, что тем, кто попросил их написать отчеты, нужна достоверная информация о случившемся, и сами они также, очевидно, испытывали потребность быть правдивыми, поскольку были в долгу перед боевыми товарищами, оставшимися в Сталинграде.

Меня поразила невообразимая смесь облегчения и чувства вины, которую испытывали все вывезенные из «котла». Более того, я нашел очень интересным то, что офицеры, которым посчастливилось вырваться из адского окружения, не обвиняли сдавшихся в плен генералов, таких как Зейдлиц-Курцбах, перешедший на сторону русских в тщетной надежде поднять против Гитлера «революцию». Эти люди понимали гнев попавших в плен военачальников, которые считали, что фюрер предал их, и в то же время испытывали чувство вины перед своими солдатами за то, что посылали их на бессмысленную смерть. Но, беседуя с младшими офицерами, которые после капитуляции попали в плен и каким-то чудом пережили советские лагеря, я с удивлением понял, что они до сих пор не могут простить своих генералов, сотрудничавших с победителями.

Свидетельствам ветеранов и очевидцев, особенно сделанным по прошествии 50 лет после самого события, доверять можно с большой оглядкой, однако, если использовать их в сочетании с достоверными источниками, они могут оказаться очень познавательными. Мне повезло – я смог связаться с несколькими офицерами штаба 6-й армии, которых по приказу Паулюса вывезли из окружения в самый последний момент. Генерал Фрейтаг-Лорингховен – с ним я беседовал в Мюнхене – командовал танковой дивизией, в августе 1942 года первой вышедшей к Волге на северной окраине Сталинграда. Еще более важной оказалась встреча с Винрихом Бером, стремившимся прояснить один исторический момент. Бер поведал мне об истинной цели своей миссии, когда в январе 1943 года по поручению Паулюса и фельдмаршала фон Манштейна он пытался убедить Гитлера дать согласие на капитуляцию 6-й армии. Я не забуду тот день, когда Бер рассказал мне о встрече с фюрером в его ставке в Растенбурге.

Вне всяких сомнений, одной из главных проблем для историка, пишущего о Сталинграде, является ответ на сложный по своей сути вопрос: Красная армия смогла вопреки всему устоять исключительно благодаря искреннему мужеству и готовности солдат и офицеров к самопожертвованию или свою роль сыграли заградительные отряды НКВД и комсомольцев, а также особые отделы, каравшие за трусость расстрелом? Нельзя сказать точно, какой процент солдат поддавался панике на ранних этапах сражения за город в конце августа – сентябре. Вполне вероятно, в тот период, до того как политотдел Сталинградского фронта сделал 8 октября свое зловещее заявление: «Пораженческие настроения почти полностью ликвидированы, и количество случаев измены неуклонно снижается», этот процент был весьма значительным. Но в то же время не может быть никаких сомнений в том, с какой решимостью многие солдаты Красной армии, если не большинство, отстаивали этот постоянно уменьшающийся клочок земли на правом берегу Волги. За все время Второй мировой войны западные армии не совершили ничего, что достойно было бы встать в один ряд с этим великим подвигом. Больше того, с ним может сравниться разве что страшная жертва, принесенная французами под Верденом (1916).

В любом случае подобные споры имеют гораздо большее значение, чем это может показаться на первый взгляд. Сегодня российская молодежь не способна в полной мере осознать страдания Второй мировой войны, как это страстно доказывал мне один полковник, мой попутчик в следующем в Волгоград поезде. Но если это не могут понять они, как в будущем сможет постигать подобное новое поколение европейских и американских историков? Попытается проанализировать число коммунистов и комсомольцев в боевых частях, процент кадровых военных, удельное соотношение людей умственного труда, рабочих и колхозников, ранжирует их по возрасту и семейному положению и в конечном счете составит свое заключение исключительно на основании архивной статистики? Что ж, из этого ничего не выйдет. Советская система, в отличие от бюрократии вермахта, просто не утруждала себя подобными личными подробностями жизни своих солдат. Такая информация фиксировалась только в том случае, если НКВД подозревал какого-то конкретного человека в измене Родине.

Вскоре после выхода в 1998 году в свет первого издания этой книги грандиозную полемику развернул Дэвид Гланц в своей монографии «Величайшее поражение Жукова». Гланц пролил свет на операцию «Марс», неудачное масштабное наступление Красной армии на Ржевском выступе, предпринятое в ноябре 1942 года одновременно с операцией «Уран», в ходе которой и была окружена немецкая 6-я армия под Сталинградом. Вне всяких сомнений, Гланц внес существенный вклад в историографию войны на Восточном фронте, сосредоточив внимание на этой ужасной кровавой бойне, которую командование Красной армии постыдно замалчивало. Его работа поднимает ключевые вопросы касательно Сталинградской битвы. Была ли операция «Марс» на севере просто отвлекающим маневром, призванным содействовать наступлению под Сталинградом? Или же это самостоятельная операция, такая же важная, как «Уран», окружение гитлеровских войск на юге, под Сталинградом? Если верно последнее, потребуется кардинальная переоценка всей Сталинградской битвы.

Гланц, возможно увлекшись своим открытием, решил, что Жуков полностью взял на себя руководство операцией «Марс», предоставив планировать грандиозное окружение под Сталинградом Василевскому. У меня возникли серьезные сомнения в справедливости утверждения Гланца, после того как я проконсультировался с двумя виднейшими специалистами в данном вопросе – покойным профессором Джоном Эриксоном и профессором Олегом Ржешевским из Российской академии наук. Последний до того, как его привела в бешенство моя книга о Берлинской операции, оказал мне неоценимую помощь в работе над книгой о Сталинграде. Ржешевский, похоже, не согласился даже с основополагающим заключением Гланца о том, что
Страница 3 из 38

операция «Марс» закончилась полным провалом. В своем выступлении на семинаре в Лондоне в мае 2000 года, посвященном Сталинградской битве, он констатировал: «Основная задача операции [“Марс”] была достигнута, поскольку ни одна [немецкая] дивизия не была переброшена с центральной части фронта на юг».

Впоследствии в разговоре со мной профессор Ржешевский особо подчеркнул, что Василевского ни в коем случае нельзя считать единоличным разработчиком операции «Уран», поскольку каждое свое решение он должен был согласовывать со Ставкой Верховного главнокомандования, что фактически означало – лично со Сталиным. Это утверждение поддержал Джон Эриксон, сказавший, что ни у Василевского, ни у Жукова не было необходимых полномочий и что представители ставки являлись лишь посредниками Сталина. Определенно, то обстоятельство, что у Василевского не имелось своего штаба, подтверждает его чисто посредническую роль.

Я также еще раз проверил журнальную публикацию, в которой подробно расписаны все перемещения Г. Жукова в период, предшествующий обеим операциям. Дневник Жукова убедительно свидетельствует о том, что он провел значительно больше времени под Сталинградом, подготавливая операцию «Уран», чем на Калининском фронте, разрабатывая операцию «Марс». С 1 сентября по 19 ноября 1942 года включительно Жуков провел 19 дней в Москве, всего восемь с половиной дней на Калининском фронте и не меньше 52 с половиной дней на Сталинградской оси.[1 - О передвижениях маршала Жукова см.: Исаев С. И. Вехи фронтового пути // Военно-исторический журнал. 1991. № 10. С. 22–25.] Безусловно, этот разительный дисбаланс ставит под большое сомнение теорию, будто Жуков «был одержим» операцией «Марс», а Василевский являлся независимым главнокомандующим операцией «Уран» на юге. Он также многое говорит о том, насколько более высокий приоритет имел «Уран» над «Марсом».

Впоследствии профессор Ржешевский прислал мне результаты обсуждения всей этой проблемы Российской ассоциацией историков Второй мировой войны. Русские историки похвалили Гланца за кропотливую работу по восстановлению подробностей операции «Марс», и все же в целом их заключение однозначно: основной операцией с самого начала должен был стать именно «Уран», а «Марс» разрабатывался лишь в качестве отвлекающего маневра. По их мнению, ключевым обстоятельством является соотношение поставок артиллерийских боеприпасов. Операция «Уран» получила на каждое орудие на 80 процентов снарядов больше, чем операция «Марс». На взгляд российских историков, один этот факт уже можно считать решающим. Совершенно очевидно, что данный вопрос требует еще гораздо более значительной проработки, но, боюсь, отсутствие доступа к соответствующим документам в подольском архиве существенно затрудняет эту задачу.

Сталинград важен не только как великий символ советского героизма во Второй мировой. Это сражение стало психологически переломным моментом во всей войне. (Геополитическая поворотная точка наступила раньше, в декабре 1941 года, когда гитлеровские войска были отброшены от Москвы и в войну вступили США.) Известие о капитуляции армии Паулюса разнеслось по всему миру, убедив его в том, что фашизм не сможет одержать победу. И немцам тоже пришлось взглянуть на реальность своего будущего. Война завершится, когда Красная армия штурмом возьмет Берлин. На стенах рейхстага и по сей день можно увидеть надпись на русском языке, оставленную солдатами-победителями: «Сталинград – Берлин».

    Энтони Бивор

    Сентябрь 2010 года

Предисловие

«Умом Россию не понять», – сказал Тютчев. Сталинградскую битву невозможно правильно постичь при обычном исследовании. Изучение этой титанической борьбы чисто с военной точки зрения не способно передать реальность происходившего на земле, точно так же как карты в ставке Гитлера «Вольфшанце» в Растенбурге оставляли фюрера в мире фантазий, вдали от страданий его солдат.

Цель данной книги – показать, что пережили солдаты обеих сторон, в рамках обыкновенного исторического повествования, на основе широкого спектра новых материалов, особенно из российских архивов. Разнообразие источников очень важно для передачи беспрецедентного характера сражения и его влияния на тех, кто оказался вовлеченным в него, практически не имея надежды остаться в живых.

Эти источники включают в себя военные архивы, записи священников, личные воспоминания, письма, протоколы допросов немецких военнопленных следователями НКВД, дневники непосредственных участников событий и личные беседы с ними. Одним из богатейших источников оказался Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации в Подольске, содержащий очень подробные донесения, которые ежедневно отправлялись со Сталинградского фронта в Москву Александру Щербакову, возглавлявшему Главное политическое управление Красной армии. В этих донесениях описываются не только героические подвиги, но и «чрезвычайные события» (на языке комиссаров иносказательное выражение для обозначения предательства), такие как дезертирство, переход на сторону врага, трусость, некомпетентность, самострелы, «антисоветская агитация» и даже пьянство. Под Сталинградом было расстреляно около 13 500 советских солдат и офицеров – больше чем целая дивизия.[2 - Институт военной истории, 21 января 1993 г. См.: Erickson. Red Army battlefield performance. Р. 244. – Здесь и далее примеч. авт., если иное не указано особо.] Я быстро понял, что главная проблема заключается в том, чтобы отделить искреннее самопожертвование многих и многих бойцов Красной армии от жестокого принуждения, к которому прибегали в отношении колеблющихся особые отделы НКВД, очень скоро вошедшие в состав Смерша – советской контрразведки.

Невероятно беспощадная жестокость советской системы объясняет в значительной степени, но не полностью, почему так много бывших красноармейцев сражалось на стороне немцев. В полевых дивизиях 6-й армии под Сталинградом насчитывалось свыше 50 000 советских граждан в немецкой форме. Одних принудили перейти на службу к врагу голодом и истязаниями в лагерях военнопленных, другие сделали это добровольно. Многие немецкие документы свидетельствуют о мужестве и стойкости в боях на заключительном этапе этих «хиви»,[3 - От нем. Hilfswillige – вспомогательный служащий вермахта (представитель местного населения оккупированной страны). – Примеч. перев.] сражавшихся против своих соотечественников. Нет нужды говорить, что, когда стали известны масштабы измены, НКВД и его руководителя Берию охватила мания подозрительности.

Данная тема до сих пор остается под строжайшим запретом в современной России. Полковник-пехотинец, случайно оказавшийся моим попутчиком в поезде до Волгограда (бывшего Сталинграда), сначала наотрез отказался поверить в то, что хотя бы один русский согласился надеть немецкую форму. В конце концов его убедило то, что я рассказал о продовольственных сводках 6-й армии, хранящихся в немецких архивах. Его реакция была весьма любопытной для человека, несомненно, ненавидящего Сталина за чистки в Красной армии. «Они больше не были русскими», – тихо сказал полковник. Это замечание практически полностью совпало с формулировкой, которой за 50 лет до него
Страница 4 из 38

пользовались в донесениях со Сталинградского фронта в Москву Щербакову о «бывших русских».[4 - Донесение Добронина Щербакову, 8 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 81.] И по сей день отношение к Великой Отечественной войне остается почти таким же непреклонным, как и в ту пору.

Повествование о ярости в бою, безжалостности и трагедии раскрывается подчас с неожиданных ракурсов. С немецкой стороны самым поразительным аспектом является не столько известная тема участия вермахта в военных преступлениях, которую все так же горячо продолжают обсуждать в современной Германии. Гораздо важнее смешение причины и следствия, особенно смешение политических взглядов и их последствий. Немецкие войска в России, что подтверждают многочисленные письма из Сталинграда, пребывали в полной моральной растерянности. Задача покорения славянских народов и защиты Европы от большевизма при помощи упреждающего удара оказалась, мягко говоря, контрпродуктивной. И по сей день многие оставшиеся в живых немецкие ветераны видят в Сталинградской битве хитрую западню, куда Красная армия заманила их чередой умышленных отступлений. Как следствие, они склоняются к тому, что стали жертвами великой катастрофы, а не ее зачинщиками.

Но одно является бесспорным. Сталинградская битва по-прежнему остается настолько идеологически заряженной и символически значимой темой, что последнее слово о ней не будет сказано еще много лет.

Значительная часть времени, посвященного исследованиям в работе над данной книгой, оказалась бы потрачена впустую, многие возможности были бы упущены, если бы не помощь и не советы сотрудников архивов и библиотек. Особенно я признателен фрау Ирине Ренц из Bibliothek f?r Zeitgeschichte в Штутгарте, герру Майеру и фрау Эрхардт из Bundesarchiv-Militararchiv во Фрайбурге, фрау Штанг и другим сотрудникам Militargeschichtliches Forschungsamt – библиотеки в Потсдаме, Валерию Михайловичу Румянцеву из Военно-мемориального центра Вооруженных сил Российской Федерации и сотрудникам Центрального архива Министерства обороны в Подольске, Кириллу Михайловичу Андерсену, директору Российского государственного архива социально-политической истории в Москве, Наталье Борисовне Волковой, директору Российского государственного архива литературы и искусства, и Дине Николаевне Ноботович из Государственного архива Российской Федерации.

Я в неоплатном долгу перед доктором Детлефом Фогелем из Фрайбурга, который оказал мне неоценимую помощь в начале исследований, а также одолжил свое собрание публикаций немецких и австрийских членов Союза ветеранов Сталинградской битвы. Доктор Александр Фридрих Паулюс любезно разрешил мне ознакомиться с бумагами своего деда, генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса, и предоставил копии посвященных этой теме исследований, проведенных впоследствии членами его семьи. Профессор медицины Ганс Гиргенсон, патологоанатом 6-й армии в Сталинградском «котле», бесконечно терпеливо рассказал мне о своей работе в окружении. Это помогло составить более полную картину о том, как умирали от голода, холода и эмоционального ужаса немецкие солдаты. Бен Шеферд любезно поделился последними исследованиями, посвященными психологическому стрессу у солдат, участвовавших во Второй мировой войне. Я также очень признателен графу Курту фон Швайницу за его замечания относительно оперативного искусства противоборствующих сторон под Сталинградом, а также за разъяснения в области военной терминологии, использовавшейся в войсках связи в ноябре 1942 года.

Моя благодарность за советы относительно российских источников Екатерине Андреевой, профессору Анатолию Александровичу Чернобаеву, профессору Джону Эриксону, Виктору Горбареву, Джону Халлидею, полковнику Лемару Ивановичу Максимову из исторического отдела российского Министерства обороны и Юрию Овсянко. Я также в большом долгу перед теми, кто свел меня с ныне здравствующими ветеранами Сталинградской битвы как в Германии, так и в России, кто так великодушно помогал мне в этих странах – Крисом Александром, графом Леопольдом фон Бисмарком, Эндрю Гимсоном, майором Иоахимом Фрайберр фон Мальцаном, Глебом и Гарриет Шестаковыми, Мари Кристин Грэффин фон Штауффенберг и Кристиан ван де Вельде.

В Волгограде я многим обязан любезному содействию Раисы Маратовны Петруневой, проректора Волгоградского государственного технического университета, и ее коллегам, профессору Надежде Васильевне Дулиной, заведующей кафедрой истории, культуры и социологии, Галине Борисовне с исторического факультета и Борису Николаевичу Улько, заведующему музеем Волгоградского государственного технического университета, а также Николаю Степановичу Федорову, председателю Волгоградского областного комитета ветеранов войны, и подполковнику Геннадию Васильевичу Павлову.

Переводы с русского языка выполнены Галей Виноградовой и Любовью Виноградовой, чье содействие в переговорах относительно доступа к архивам было образцом искусной дипломатии, настойчивости и добродушия. Их вклад, не говоря уж о дружбе, помог коренным образом преобразить всю работу.

Я также в высшей степени признателен участникам и очевидцам событий, согласившимся посвятить столько времени и сил восстановлению прошлого. Многие из них любезно предоставили мне неизданные рукописи, письма и дневники. Их имена, за исключением тех троих, кто предпочел не быть упомянутым, приводятся после приложений.

Этой книги не было бы, если бы не Элео Гордон из издательства «Пингвин», предложившая саму идею, а также Петер Майер в Соединенных Штатах и Ганс Эвальд Деде в Германии. Их энтузиазм и поддержка с самого начала способствовали осуществлению проекта. Я счастлив, что у меня есть Эндрю Нюрнберг, мой литературный агент, советчик и друг.

Как всегда, самые теплые слова благодарности Артемис Купер, моей жене и первому редактору, оказавшей мне неоценимую помощь, хотя у нее более чем достаточно своей работы.

Часть первая

«Мир затаит дыхание»

Глава 1

Обоюдоострый меч «Барбароссы»

Субботнее утро 21 июня 1941 года выдалось в Берлине погожим. Многие жители города отправились на поезде в Потсдам, чтобы провести летний день в парке Сан-Суси. Другие купались и загорали на пляжах Ванзее и Николасзее. В многочисленных кафе богатый репертуар шуток о бегстве Рудольфа Гесса в Великобританию сменился разговорами о неминуемом вторжении в Советский Союз. Кое-кто, обеспокоенный мыслью о новой, широкомасштабной войне, тешил себя надеждой, что Сталин в самый последний момент уступит Германии Украину.

Сотрудники советского посольства, расположенного на Унтер-ден-Линден, были на своих местах. Срочный запрос из Москвы требовал «незамедлительно прояснить»[5 - См.: Бережков В. М. Страницы дипломатической истории. М.: Международные отношения, 1987.] суть грандиозных военных приготовлений вдоль всей границы от Балтийского до Черного моря. Валентин Бережков, первый секретарь посольства и старший переводчик, позвонил в Министерство иностранных дел Германии на Вильгельмштрассе, чтобы договориться о встрече. Ему ответили, что рейхсминистра Иоахима фон Риббентропа нет в городе, а дозвониться до статс-секретаря Эрнста фон Вайцзеккера не удается. Время шло, и из
Страница 5 из 38

Москвы приходили все новые и новые настойчивые запросы с требованием свежих новостей. В Кремле нарастала атмосфера сдержанной истерики: свидетельств агрессивных намерений Германии становилось все больше, и это добавлялось к более чем 80 предупреждениям, полученным на протяжении последних восьми месяцев. Заместитель руководителя НКВД только что доложил о том, что в предыдущий день «не меньше тридцати девяти самолетов нарушили государственную границу СССР».[6 - Масленников, РГВА, 38652/58.] Вермахт демонстративно выставлял напоказ свои приготовления, однако отсутствие секретности, похоже, только подтверждало сложившееся в больном сознании Сталина представление о том, что это лишь часть замысла Адольфа Гитлера, направленного на то, чтобы вытребовать больше уступок.

Советский посол в Берлине Владимир Деканозов разделял убеждение Сталина в том, что это лишь продолжение дезинформационной кампании, начатой англичанами. Он даже отмахнулся от доклада своего собственного военного атташе о том, что вдоль советско-германской границы развернуты 180 дивизий. Деканозов, выходец из Грузии, был ставленником Лаврентия Берии и занимал высокую должность в НКВД, в международных делах он совершенно не разбирался. Остальные сотрудники советской дипмиссии, хотя и не осмеливались выражать свои взгляды слишком открыто, не сомневались в том, что Гитлер планирует вторжение. Они даже переправили в Москву сигнальный экземпляр немецко-русского разговорника, предназначенного для солдат, который тайно передал в советское посольство немецкий коммунист, работник типографии. В этом разговорнике были такие полезные фразы, как «Сдавайся!», «Руки вверх!», «Где председатель колхоза?», «Ты коммунист?» и «Буду стрелять!».

На настойчивые звонки на Вильгельмштрассе Валентину Бережкову отвечали одно: «Риббентропа нет, и когда он будет, неизвестно».[7 - Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.] В полдень Бережков попытался действовать через другого высокопоставленного чиновника, начальника политического отдела. То, что он услышал, не предвещало ничего хорошего. «Кажется, в ставке фюрера проходит какое-то важное совещание. По-видимому, все сейчас там». Однако министр иностранных дел Германии не покидал Берлин. Риббентроп готовил инструкцию для немецкого посольства в Москве, помеченную грифом «Срочно! Сверхсекретно!». На следующий день рано утром, примерно через два часа после начала вторжения, посол граф Фридрих Вернер фон Шуленбург должен был вручить советскому правительству ноту с обвинениями, ставшими поводом для объявления войны.

Субботний день в Берлине перешел в вечер, а приходившие из Москвы запросы становились все более настойчивыми. Бережков звонил на Вильгельмштрассе каждые полчаса, но в министерстве ему по-прежнему отвечали второстепенные сотрудники. Из открытого окна своего кабинета он видел старомодные каски полицейских, охраняющих здание посольства. По вечерней Унтер-ден-Линден прогуливались берлинцы. В контрасте мира и возможной войны было что-то нереальное.

Пассажирский поезд Берлин—Москва должен был как ни в чем не бывало проехать мимо застывших в готовности немецких войск и пересечь границу.

В Москве советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов вызвал графа фон Шуленбурга в Кремль. Немецкий посол, лично проследив за уничтожением секретных документов, отправился на встречу, назначенную на половину десятого вечера. Ему были предъявлены доказательства военных приготовлений, но Шуленбург не признал, что Германия готовит вторжение. Он лишь выразил удивление тем, что Советский Союз не желает понять сложившуюся ситуацию, и отказался отвечать на все вопросы до тех пор, пока не проконсультируется с Берлином.

У Шуленбурга, дипломата старой школы, разделявшего убеждение Бисмарка о том, что Германии ни в коем случае не следует воевать с Россией, имелись все основания удивляться полному неведению Кремля. Больше двух недель назад он пригласил находившегося в то время в Москве Деканозова пообедать вдвоем и, оставшись с ним наедине, предупредил о планах Гитлера. Очевидно, старый граф посчитал себя свободным от всяких обязательств перед нацистским режимом после того, как фюрер солгал ему, заявив, что не имеет никаких замыслов насчет России.[8 - В конечном счете Гитлер все же отомстил непокорному графу. Шуленбург, избранный заговорщиками, которые в июле 1944-го совершили покушение на Гитлера в Растенбурге, министром иностранных дел, в ноябре того же года был повешен нацистами.] Однако Деканозов, ошеломленный откровением германского посла, тотчас заподозрил какой-то подвох. Сталин, отреагировавший на это известие так же, взорвался на заседании политбюро: «Теперь дезинформация вышла на уровень посольств!»[9 - Цит. по: Andrew and Gordievsky.] Советский вождь был убежден в том, что большинство предупреждений являются «английскими провокациями» – частью заговора, задуманного Уинстоном Черчиллем, заклятым врагом СССР, с целью втравить русских в войну с Германией. Перелет Гесса в Шотландию еще больше укрепил его подозрения.

Сталин, до субботы не веривший в возможность немецкого вторжения, по-прежнему панически боялся спровоцировать Гитлера. Геббельс вполне обоснованно сравнивал советского лидера с кроликом, завороженным взглядом удава. От пограничников непрерывным потоком поступали донесения о том, что в лесах за границей прогреваются двигатели танков, что немецкие саперы наводят переправы через реки и убирают стоявшие перед позициями заграждения из колючей проволоки. Командующий Киевским особым военным округом предупреждал, что война начнется в течение ближайших нескольких часов. Приходили сообщения о том, что находившиеся в балтийских портах немецкие корабли неожиданно прекратили погрузку и вышли в море. И все же Сталин, тоталитарный диктатор, не мог смириться с мыслью, что события вышли из-под его контроля.

Поздно вечером, после долгих споров у себя в кабинете с высшими руководителями Красной армии, он все-таки согласился направить в штабы всех военных округов зашифрованную директиву: «В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».[10 - ЦАМО, 208/2513/71. Л. 69.] Командование Военно-морского флота и некоторые высшие военачальники Красной армии самовольно нарушили приказ Сталина, запрещавший приводить в боевую готовность подчиненные им силы. Но все же в большинство частей директива от 21 июня с предупреждением, отправленная уже после полуночи, поступила слишком поздно.

В Берлине Бережков по мере того, как приближалась ночь, терял надежду дозвониться до Риббентропа. И вдруг в три часа пополуночи раздался звонок. «Герр рейхсминистр фон Риббентроп, – объявил незнакомый голос, – ждет советских представителей в своем кабинете в Министерстве иностранных дел на
Страница 6 из 38

Вильгельмштрассе». Бережков попытался было объяснить, что потребуется какое-то время, чтобы разбудить посла и приготовить машину.

«Машина рейхсминистра уже у вашего посольства. Министр желает встретиться с советскими представителями немедленно», – послышалось на том конце провода.

Выйдя из посольства, Деканозов и Бережков увидели черный лимузин. У открытой дверцы стоял сотрудник Министерства иностранных дел в парадной форме, рядом с водителем сидел офицер СС. Машина тронулась. Бережков отметил, что за Бранденбургскими воротами в небе над верхушками деревьев Тиргартена уже занимается рассвет. Заканчивалась самая короткая ночь в году.

Когда лимузин выехал на Вильгельмштрассе, Деканозов и Бережков увидели перед зданием министерства большую толпу. Чугунные ворота на входе были залиты ярким светом софитов операторов кинохроники. Советских дипломатов ослепили фотовспышки многочисленных журналистов. Этот неожиданный прием заставил Бережкова заподозрить худшее, однако Деканозов, похоже, все еще пребывал в непоколебимой уверенности относительно того, что Германия и Россия по-прежнему находятся в мире.

Советский посол, «всего пяти футов роста, с маленьким горбатым носом и несколькими прядями черных волос, зализанными на лысом черепе»,[11 - Andrew and Gordievsky.] представлял собой весьма невыразительное зрелище. Гитлер, чтобы подчеркнуть это, впервые принимая Деканозова, приставил к нему двух высоченных охранников-эсэсовцев. Однако этот коротышка-грузин был очень опасен для тех, кто находился в его власти. За карательные действия на Кавказе после Гражданской войны в России Деканозова прозвали бакинским палачом.

Риббентроп в ожидании советских дипломатов расхаживал по своему кабинету «словно зверь в клетке».[12 - Schmidt. Р. 212.] В его облике почти не было того «государственного величия, которое он приберегал для особо знаменательных случаев».[13 - Schmidt. P. 212.]

«Фюрер совершенно прав, напав на Россию сейчас, – твердил рейхсминистр, словно стараясь убедить в этом себя. – Русские обязательно сами напали бы на нас, если бы мы не сделали этого первыми».[14 - Ibid. Р. 234.] Подчиненные Риббентропа были убеждены в том, что министр иностранных дел не сможет принять крушение своего самого главного, на его взгляд, детища – пакта Молотова—Риббентропа. Кроме того, он, возможно, уже начинал подозревать, что безрассудная авантюра Гитлера в конечном счете обернется величайшей катастрофой в истории.

Советских дипломатов провели в огромный кабинет рейхсминистра. Широкая полоса узорного паркета вела к массивному письменному столу. Вдоль стен выстроились на постаментах бронзовые статуэтки. Подойдя к столу, Бережков удивился тому, как выглядит рейхсминистр. «У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза».[15 - Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.] У Бережкова мелькнула мысль, что хозяин этого кабинета пьян.

Последовали чисто формальные рукопожатия. Потом Риббентроп провел гостей к столу в углу, и все сели. Деканозов начал было зачитывать заявление с требованием объяснений от правительства Германии, но рейхсминистр перебил его, сказав, что пригласил советских дипломатов по совершенно другой причине. Запинаясь, он произнес фразу, по сути дела являвшуюся объявлением войны, хотя само слово «война» так и не было сказано вслух. «Враждебная позиция советского правительства по отношению к Германии и серьезная угроза, представляемая сосредоточением русских войск у восточной границы Германии, вынудили рейх предпринять военные контрмеры».[16 - Schmidt. Р. 234–235.] Риббентроп несколько раз повторил это на разные лады, упомянув также про военное нарушение территориальной целостности Германии. Внезапно Бережков понял, что вермахт уже начал вторжение. Рейхсминистр резко встал и протянул полный текст меморандума Гитлера послу Сталина, лишившемуся дара речи. «Фюрер поручил мне официально объявить вам о предпринятых нами оборонительных мерах…»[17 - Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.]

Деканозов тоже поднялся на ноги. Он едва доставал Риббентропу до плеча. До него наконец дошло полное значение услышанного. «Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы за это жестоко поплатитесь…»[18 - Там же.] – сказал он, развернулся и в сопровождении Бережкова направился к двери. Риббентроп поспешил за советскими дипломатами. «Передайте в Москве, – прошептал он, – что я был против нападения».

Деканозов и Бережков сели в лимузин. Уже рассвело. Ехать им было недалеко. На Унтер-ден-Линден они обнаружили, что отряд эсэсовцев уже оцепил весь квартал. Сотрудники посольства, дожидавшиеся возвращения дипломатов, сообщили, что все телефонные линии отключены. Деканозов приказал настроить приемник на русскую станцию. Время в Москве на час опережало берлинское летнее, поэтому там уже было шесть часов утра воскресенья 22 июня. К изумлению и тревоге советских дипломатов, все радиостанции СССР передали сначала урок гимнастики, а затем последние известия, начинавшиеся, как обычно, вестями с полей и сообщениями о достижениях передовиков труда. О германском вторжении не было ни слова. Сотрудники НКВД и Главного разведывательного управления (ГРУ), работавшие в посольстве, тотчас поднялись на последний этаж, в помещение со стальными дверями и железными ставнями на окнах. В специальные печи для быстрого сжигания бумаг, установленные на случай чрезвычайной ситуации, полетели секретные документы.

В советской столице между тем были подняты по тревоге войска противовоздушной обороны, однако подавляющая часть населения по-прежнему даже не догадывалась о происходящем. Номенклатурные работники, срочно вызванные на службу, чувствовали себя парализованными, не имея четких руководящих указаний. Сталин ничего не сказал. Никто не определил границу, отделяющую провокацию от полномасштабной войны, и никто не знал, что происходит на линии боевых действий. Связь с западными областями была прервана практически сразу после начала вторжения германских войск.

Надежды даже самых фанатичных кремлевских оптимистов рушились. В 3:15 поступило донесение командующего Черноморским флотом о том, что немецкие бомбардировщики совершили налет на военно-морскую базу в Севастополе. Советские военные моряки не могли не вспомнить о внезапном нападении японской эскадры на Порт-Артур в 1904 году. Георгий Маленков, один из ближайших соратников Сталина, отказался верить словам наркома ВМФ Николая Кузнецова и по собственной инициативе перезвонил в Севастополь, проверяя, не уловка ли это высшего командования флота, направленная на то, чтобы заставить вождя действовать. В половине пятого утра – через два часа после начала вторжения на западной границе – Шуленбург вручил Молотову ноту правительства Германии с объявлением войны. По словам одного из присутствовавших при этом, в глазах пожилого дипломата застыли слезы гнева. Потом Шуленбург добавил, что лично он считает решение Гитлера безумием. Молотов поспешил в кабинет Сталина, где собрались члены политбюро. Большевистский вождь, выслушав страшное известие, бессильно обмяк в
Страница 7 из 38

кресле и ничего не сказал. Его многочисленные грубейшие просчеты давали пищу для горьких размышлений. Советский лидер, славившийся своим беспощадным коварством, угодил в ловушку, которую во многом сам себе и подготовил.

В течение следующих нескольких дней новости с фронтов были настолько катастрофическими, что Сталин, в характере которого упрямство сочеталось с трусостью, вызвал Берию и Молотова на секретное совещание. Не следует ли заключить с Гитлером мир, какую бы дорогую и унизительную цену ни пришлось заплатить, как это было сделано в 1918 году в Брест-Литовске? Можно будет отдать бо?льшую часть Украины, Белоруссию и Прибалтийские республики. Позднее в Кремль вызвали болгарского посла Ивана Стаменова. Молотов спросил, согласен ли он взять на себя роль посредника, однако, к удивлению советских руководителей, Стаменов отказался. «Даже если вы отступите до Урала, – сказал он, – в конце концов все равно победите».[19 - Волкогонов Д. Сталин: триумф и трагедия.]

Подавляющее большинство граждан Советского Союза еще понятия не имело о том, какая страшная беда обрушилась на их Родину. 22 июня было выходным воскресным днем, и, как водится, народа в центре Москвы оказалось немного. Адмирал Кузнецов, народный комиссар Военно-морского флота, отметил это, направляясь на машине в Кремль. В наркомате «еще не чувствовалось дыхания войны, хотя уже было известно, что на переднем рубеже полыхает пламя ожесточенного столкновения».[20 - Кузнецов Н. На флотах боевая тревога. М., 1971.]

Наконец в полдень из громкоговорителей раздался голос Молотова, а не Сталина. «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…» В заявлении не было никаких подробностей. «Наше дело правое, – закончил его нарком иностранных дел. – Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Молотов говорил без воодушевления, однако его заявление нашло мощный отклик по всему Советскому Союзу. Расположенный на Волге Сталинград находился далеко от мест боев, но это нисколько не снизило эффект. «Это было подобно грому среди ясного неба, это было таким потрясением», – вспоминала впоследствии одна студентка.[21 - Гончарова, беседа, 22 ноября 1995 года.] Она тотчас добровольно записалась на курсы медсестер. Ее друзья, в первую очередь комсомольцы, начали сбор средств на нужды фронта.

Военнообязанные не ждали повесток. Они сразу пришли в военкоматы. Меньше чем через полчаса после обращения Молотова один их них, Виктор Гончаров, вышел из дома и направился в центр города в сопровождении своего престарелого отца, который, как он полагал, собрался только проводить его. Жена Гончарова, работавшая в трамвайном парке, не смогла вернуться домой, чтобы проститься с ним. Гончаров не предполагал, что его 81-летний отец, старый казак, «прошедший четыре войны»,[22 - Там же.] решил пойти в армию добровольцем. Когда в военкомате ему отказали, Гончаров-старший пришел в ярость.

Студенты Сталинградского тракторостроительного и механического института, расположенного неподалеку от огромного Сталинградского тракторного завода, повесили на стену большую карту, собираясь отмечать флажками продвижение Красной армии в глубь Германии. «Мы полагали, – рассказывала одна из студенток, – что враг будет сокрушен одним мощным решительным ударом».[23 - Нефедова, беседа, 22 ноября 1995 года.] Бесчисленные кадры кинохроники с новостями о росте производства танков и боевых самолетов убедили их в индустриальном и военном могуществе СССР. Эти сюжеты были вдвойне впечатляющими в стране, которая до самого недавнего времени являлась технически отсталой. Вдобавок всесилие сталинской системы в пределах Советского Союза делало его непоколебимым в глазах тех, кто смотрел на свою страну изнутри. «Семена пропаганды попали в хорошо подготовленную почву, – признавал другой сталинградский студент. – У нас в сознании сложился образ могучего Советского государства, и мы считали свою Родину непобедимой».[24 - Григорьев, беседа, 22 ноября 1995 года.] Никто из тех, кто слушал 22 июня 1941 года в Сталинграде заявление Молотова, не представлял себе, какая судьба ждет Советский Союз, и уж тем более не догадывался о том, что уготовано их образцовому городу с его современными заводами, прекрасными парками и кварталами белоснежных жилых домов, так красиво смотревшимися на берегах великой Волги.

Глава 2

«Для немецкого солдата нет ничего невозможного!»[25 - Выступление в рейхстаге 4 мая 1941 года // V?lkischer Beobachter. 1941. 5 Mai.]

В ту ночь, с 21 на 22 июня 1941 года, дипломаты в Берлине и Москве могли только гадать, что происходит вдоль разделявшей их государства границы. Еще никогда министерства иностранных дел не были столь мало осведомлены о событиях. Почти 3 050 000 немецких солдат вместе с армиями других примкнувших к оси стран, доводившими общую численность войск до 4 000 000 человек, ждали приказа о вторжении в Советский Союз на всем протяжении его границ от Финляндии до Черного моря. «Мир затаит дыхание!» – заявил Гитлер на совещании высшего командования вермахта за несколько месяцев до нападения. Конечной целью было «создание оборонительной линии вдоль границы азиатской части России, от низовьев Волги до Архангельска»,[26 - Директива фюрера № 21, 18 декабря 1940 года.] после чего последний промышленный район России на Урале можно будет уничтожить силами люфтваффе.

Это была самая короткая ночь в году. Сотни тысяч человек, занявших позиции в березовых и хвойных лесах Восточной Пруссии и оккупированной Польши, ждали сигнала к началу вторжения. Артиллерийские батареи, выдвинувшиеся в приграничные районы несколько недель назад якобы для маневров, были готовы открыть огонь. Бойцы орудийных расчетов, переодевшись в старую одежду, взятую у местных жителей, на крестьянских подводах подвозили снаряды и складывали их у заранее подготовленных огневых позиций. Многие солдаты верили в то, что это учения – часть масштабной операции, призванной скрыть приготовления к высадке на Британские острова.

С наступлением ночи, когда в немецкой армии были зачитаны приказы, сомнений ни у кого не осталось. Орудия выкатывали из сараев, где их укрывали от посторонних взоров, снимали маскировочные сетки, цепляли к лошадиным упряжкам, грузовикам и гусеничным тягачам с прикрытыми фарами и перемещали на огневые позиции. Артиллерийские наблюдатели находились на передовой линии вместе с пехотой, всего в нескольких сотнях метров от советских пограничных застав.

Некоторые офицеры из дивизий второго эшелона пили за успех предстоящей кампании выдержанное шампанское и коньяк, привезенные из оккупированной Франции. Кое-кто перечитывал мемуары генерала де Коленкура, которому Наполеон в 1812 году накануне вторжения в Россию сказал: «Avant deux mois, la Russie me demandera la paix».[27 - Не пройдет и двух месяцев, как Россия запросит у меня мира (фр.).] Другие, пытаясь представить, что ждет их впереди, листали немецко-русские разговорники – те самые, что советские дипломаты отправили в Москву в качестве свидетельства готовящейся германской агрессии. Были и такие, кто читал Библию.

Солдаты разводили костры в своих замаскированных лагерях, чтобы обезопасить себя от комаров. Кое-кто играл на
Страница 8 из 38

губных гармошках сентиментальные мелодии. Одни пели, другие оставались наедине с собственными мыслями. Многие боялись вторгаться в неизвестную страну, о которой они знали одни только ужасы. Офицеры предупреждали своих солдат, что, если те будут спать в русских домах, их покусают насекомые, переносчики инфекционных болезней. Однако многие смеялись над своими товарищами, которые собирались постричься наголо и сбрить все волосы на теле. В любом случае подавляющее большинство солдат верило своим командирам, утверждавшим, что насчет зимних квартир можно не беспокоиться. Например, капитан фон Розенбах-Лепински, командовавший мотоциклетным разведывательным батальоном 24-й танковой дивизии, заверял своих подчиненных: «Война с Россией продлится всего четыре недели».[28 - Пленный ефрейтор 24-й танковой дивизии, допрос 12 августа 1942 года. ЦАМО, 48/453/13. Л. 32.]

Подобная уверенность во многом понятна. Даже иностранные разведывательные службы не сомневались в том, что Красная армия очень скоро будет деморализована и побеждена. Вермахт собрал самые большие силы вторжения за всю историю – 4 000 000 солдат и офицеров, 3350 танков, около 7000 артиллерийских орудий и 2000 боевых самолетов. Немцы значительно улучшили уровень оснащенности автомобильным транспортом за счет техники капитулировавшей французской армии. Так, например, 70 процентов гусеничных тягачей 305-й пехотной дивизии – еще одной, которой предстояло в следующем году вести бои в Сталинграде, были французскими.[29 - См.: Механический транспорт 305-й пд. ВА-МА, RH19 VI/1. Л. 129.] В то же время вермахт, прославившийся молниеносной войной на Западе, по-прежнему использовал свыше 600 000 лошадей для буксировки орудий, санитарных повозок и подвод с продовольствием. Подавляющее большинство пехотных частей передвигалось в пешем строю, поэтому общая скорость наступления не могла значительно превышать ту, с которой в 1812 году шла по России Великая армия Наполеона.

Многие офицеры относились к предстоящему вторжению со смешанными чувствами. «После относительно легких побед в Польше, Франции и на Балканах наш оптимизм не знал границ», – вспоминал командир танковой роты, которая спустя 14 месяцев первой вышла к Волге под Сталинградом. Но, поскольку этот офицер был одним из тех, кто недавно перечитал Коленкура, его не покидало «дурное предчувствие относительно бескрайних просторов России».[30 - Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.] К тому же ему казалось, что начинать «такую амбициозную кампанию» нужно было раньше, еще весной. Действительно, планировалось, что операция «Барбаросса» начнется 15 мая. Задержка больше чем на пять недель, которую нередко списывают исключительно на кампанию Гитлера на Балканах, на самом деле оказалась обусловлена многими другими факторами, в том числе необычайно сильными весенними дождями, неспособностью люфтваффе заблаговременно подготовить полевые аэродромы, а также распределением по дивизиям моторизованного транспорта.

В тот вечер командирам частей сообщили о некоторых «особых приказах», касающихся предстоящих боевых действий. В их числе были директива о коллективной ответственности жителей деревень, вблизи которых будут действовать партизаны, и так называемый приказ о комиссарах. Политруков Красной армии, евреев и партизан следовало передавать войскам СС или тайной полевой полиции. Большинство штабных офицеров и, разумеется, всех офицеров разведки известили о приказе фельдмаршала фон Браухича от 28 апреля, в котором были изложены основные правила взаимоотношений армейских командиров и зондеркоманд СС и тайной полиции, действующих в тыловых районах. Их «специальная задача» заключалась в «последнем противостоянии двух противоположных политических систем».[31 - IMT ND-447-RS.] И наконец, «приказ о юрисдикции» лишал советских мирных граждан права жаловаться, что по сути дела априори оправдывало любые преступления, совершенные в отношении их немецкими солдатами, – грабежи, убийства и изнасилования. Приказ, подписанный 13 мая фельдмаршалом Кейтелем, оправдывал все это на том основании, что «в поражении 1918 года, последовавшим за ним периодом страданий немецкого народа и борьбе против национал-социализма, сопровождавшейся большим количеством кровавых жертв, принесенных во имя движения, можно проследить большевистское влияние. Ни один немец не должен забыть это».[32 - BA-MA, RW 4/577.]

Лейтенанту Александру Штальбергу о «приказе о юрисдикции» в личной беседе сообщил его двоюродный брат Хеннинг фон Тресков, впоследствии один из ключевых участников покушения на Гитлера в июле 1944 года. Штальберг воскликнул: «Но это же будет самое настоящее убийство!»[33 - Stahlberg. Р. 159.]

«Да, смысл приказа именно такой», – согласился фон Тресков. Штальберг спросил, от кого исходит этот приказ. «От человека, которому ты принес присягу, – ответил ему брат. – Впрочем, как и я»,[34 - Там же.] – добавил он, пристально посмотрев Александру в глаза.

Некоторые командиры отказались признать этот приказ и довести его до сведения своих подчиненных. В основном это были те офицеры, кто уважал традиции армейской этики и недолюбливал нацистов. Многие, но не все, происходили из семей потомственных военных, – теперь численность данной прослойки офицерского корпуса стремительно сокращалась. В первую очередь это относится к германскому генералитету. Впрочем, у генералов нет никаких оправданий. Больше 200 высших военачальников слушали обращение Гитлера, в котором тот не оставил сомнений относительно предстоящей войны. Она должна была стать «битвой двух противоположных мировых взглядов», «войной на полное уничтожение», сражением с «большевистскими комиссарами и коммунистической интеллигенцией».[35 - Цит. по: Messerschmidt. Р. 214.]

Идея Rasenkampf, или «расовой войны», сделала характер кампании в России беспрецедентным. В настоящее время многие историки утверждают, что нацистская пропаганда настолько эффективно лишила противника в глазах вермахта всех человеческих качеств, что с самого начала вторжения германская армия оказалась под моральной анестезией. Вероятно, лучшим свидетельством успешного вдалбливания нацистской доктрины в головы солдат явилось то, что они практически не возражали против массовых расправ над евреями – кроме всего прочего, такие расправы сознательно отождествлялись с мерами безопасности против партизан в тыловых районах. Многие немецкие офицеры были недовольны тем, что их армия отказалась от соблюдения законов международного права на Восточном фронте, однако лишь единицы высказали вслух свое отвращение по поводу действий зондеркоманд, даже когда стало очевидно, что они являются частью программы расового уничтожения.

В свете свидетельств, извлеченных из собственных же архивов, трудно поверить в то неведение, о котором после войны говорили офицеры вермахта, особенно штабные. Например, командование 6-й армии взаимодействовало с зондеркомандой 4а СС, следовавшей за ней от западной границы Украины до Сталинграда. Штабным офицерам не просто было прекрасно известно, чем именно занимается зондеркоманда, – они даже выделяли ей в помощь войска, которые участвовали в облавах на евреев, а потом сгоняли их ко рву в Бабьем Яре.

Оглядываясь назад, особенно трудно
Страница 9 из 38

оценить степень неведения на уровне командиров частей относительно истинной программы, в которой самым жестоким оружием предстояло стать голоду. Немногим офицерам была известна директива от 23 мая, призывавшая немецкие войска на востоке безвозмездно забирать все, что им нужно, а также отправлять в Германию не меньше 7 миллионов тонн зерна в год, однако догадаться о ней в общих чертах было нетрудно, исходя из распоряжения доставать все необходимое на месте. Нацистские лидеры не питали никаких иллюзий относительно того, какими последствиями обернутся для гражданского населения экспроприации на Украине. «Десятки миллионов человек будут голодать»,[36 - IMT ND 221-L.] – предсказывал Мартин Борман. Геринг предрекал, что крестьянам придется есть седла своих лошадей.

После того как в марте 1941 года началась подготовка основных деталей плана операции «Барбаросса», основная ответственность за то, что армия молча согласилась с массовыми репрессиями против гражданского населения, легла на генерала Франца Гальдера, начальника верховного командования сухопутными войсками вермахта. Подполковник Гельмут Гроскурт ознакомил с копиями секретных предписаний двух противников режима – бывшего дипломата Ульриха фон Хасселя и генерала Людвига Бека – еще в первую неделю апреля 1941 года. Кстати, сам Гроскурт погибнет вскоре после капитуляции под Сталинградом… «Волосы встают дыбом, – записал Хассель в своем дневнике, – когда читаешь о мерах, которые планируется предпринять в России, о систематическом нарушении законов военного времени, касающихся населения оккупированных территорий. Похоже, там будет властвовать бесконтрольный деспотизм – карикатура на любые законы. Такие действия превращают немецкого солдата в чудовище, до того существовавшее только во вражеской пропаганде». «Армии, – отметил далее Хассель, – придется взять на себя бремя ответственности за убийства и погромы, которое до сих пор оставалось уделом СС».[37 - Hassell. Р. 173.]

Пессимизм Хасселя имел под собой веские основания. Были командиры, которые неохотно передавали вниз по инстанциям эти распоряжения в своих частях, но большинство сами отдавали приказы, чуть ли не слово в слово повторявшие те, что родились в ведомстве Геббельса. Самую примечательную в этом смысле директиву издал командующий 6-й армией фельдмаршал фон Рейхенау. Генерал Герман Гот, которому предстояло командовать 4-й танковой армией в Сталинградской битве, заявил: «Полное уничтожение тех самых евреев, которые поддерживают большевизм, является мерой самозащиты».[38 - Приводится в: Jurgen F?rster. Motivation and indoctrination in the Wehrmacht, 1933–1945. Цит. по: Addison and Calder. Р. 270.] Генерал Эрих фон Манштейн, в прошлом прусский гвардейский офицер, по праву считающийся одним из самых блестящих стратегов всей Второй мировой войны, в очень узком кругу признававшийся в том, что в его жилах есть еврейская кровь, вскоре после того, как принял командование 11-й армией, подписал приказ, в котором говорилось: «Еврейско-большевистскую систему необходимо искоренить раз и навсегда».[39 - Приказ штаба 11-й армии от 20 ноября 1941 года. Цит. по: Klee and Dressen. Р. 41–44.] Он даже пошел дальше, оправдав «…необходимость суровых мер в отношении евреев». Впрочем, в своих послевоенных мемуарах «Утерянные победы» Манштейн ни словом не упоминает об этом…

Принятие армией нацистской символики и принесение присяги лично Адольфу Гитлеру окончательно развеяли миф о том, будто вермахт остается в стороне от политики. «Генералы поддержали Гитлера, – много лет спустя признал фельдмаршал Паулюс, находясь в советском плену, – и, как следствие, полностью взяли на себя вину за его политику и методы ведения войны».[40 - Paulus, 21 июля 1951. Das Verhalten der Generalit?t unter Hitler, BA-MA, N 372/9. Л. 1.]

Несмотря на все старания нацистов сплотить германскую армию, в июне 1941 года на уровне отдельных частей она оставалась вовсе не такой монолитной, как это впоследствии постарались представить некоторые писатели. Разница менталитета выходцев из Баварии, Восточной Пруссии, Саксонии и особенно австрийцев сразу бросалась в глаза. Даже в дивизиях, сформированных из жителей какого-то одного региона, можно было увидеть существенные различия. Например, многие молодые офицеры добровольных батальонов 60-й мотопехотной дивизии, впоследствии попавшей в окружение под Сталинградом, являлись выпускниками Высшей технической школы в Данциге. После возвращения родного города в состав фатерланда их охватила эйфория. «Для нас, – писал один из этих командиров, – национал-социализм был не программой партии, а квинтэссенцией немецкой нации».[41 - Edgar Klaus. Р. 36. Beitr?ge zur Geschichte der 60 Infanterie Division (mot.), TS, MGFA-P, 1919. Л. 3.] С другой стороны, офицеры 160-го разведывательного батальона той же дивизии происходили в основном из семей восточнопрусских землевладельцев. В их числе был князь цу Дона-Шлобиттен, еще в 1918 году воевавший в составе кайзеровской гвардии на Украине.

16-я танковая дивизия хранила традиции старой прусской армии. Ее 2-й полк, которому летом следующего года предстояло стать на острие прорыва немецких войск к Сталинграду, вел свою историю от старейшего прусского кавалерийского полка, лейб-гвардии кирасирского. В полку было так много представителей знати, что офицеры почти не обращались друг к другу по званиям. «Вместо “господин капитан ” или “господин обер-лейтенант”, – вспоминал много позже один танкист, – они говорили друг другу “князь” или “граф”».[42 - Кролль, беседа, 6 мая 1996 года.] В ходе кампаний в Польше и во Франции полк понес такие незначительные потери, что практически полностью сохранил свой довоенный состав, а стало быть, и лицо.

Традиции прежней эпохи давали еще одно преимущество. «В своем полку, – вспоминал офицер из другой танковой дивизии, – высказываться откровенно было безопасно. В Берлине никто не осмеливался шутить о Гитлере так, как это делали мы».[43 - Кагенек, беседа, 24 октября 1995 года.] Офицеры-земляки из Генерального штаба говорили о заговоре против фюрера, не опасаясь того, что на них донесут в гестапо. Доктор Алоис Бек, католический капеллан 297-й пехотной дивизии, пребывал в убеждении, что «из трех видов вооруженных сил вермахта сухопутные войска были наименее подвержены нацистской идеологии».[44 - Dr. Alois Beck, ?StA-AdR 522.] В люфтваффе не во всем согласные с режимом предпочитали молчать. «В те дни никому нельзя было доверять»,[45 - Беседа с ветераном, пожелавшим не называть себя, 16 мая 1996 года.] – рассказал лейтенант 9-го зенитного дивизиона, взятый в плен под Сталинградом. Сам он был искренним только с одним офицером-однополчанином, который как-то разоткровенничался с ним и с глазу на глаз признался, что нацисты уничтожили его умственно неполноценного брата.

Существует историческое указание, что, хотя «вермахт не следует рассматривать как единое целое», сама степень, в какой солдаты и офицеры были «готовы участвовать в войне на истребление с Советами, будь то антирусский, антибольшевистский или антиеврейский крестовый поход, представляет собой отдельную тему для исследований».[46 - Theo Schulte. The German soldier in occupied Russia. Цит. по: Addison and Calder. Р. 279.] Князь Дона из 60-й механизированной пехотной дивизии сказал, что был потрясен собственной черствостью, когда много лет спустя перечитал свой дневник.
Страница 10 из 38

«Сегодня невозможно понять, что я без единого слова протеста оказался заражен той манией величия, но тогда в нашем сознании доминировала мысль, что мы являемся частью огромной военной машины, неудержимо катившейся на восток уничтожать большевизм».[47 - Dohna-Schlobitten. Р. 213–214; беседа, 16 октября 1995 года.]

22 июня в 3:15 утра по берлинскому времени немецкая артиллерия начала обстрел. Мосты через реки были захвачены до того, как на советских заставах смогли понять, что происходит. Семьи пограничников, жившие на заставах, погибли вместе с ними. Некоторые заставы были уничтожены еще до начала боевых действий специальными диверсионными группами. Отряды из состава спецподразделения «Бранденбург» (название оно получило в соответствии с районом, где базировалось) уже действовали в тылу передовых частей Красной армии, разрушая линии связи, в первую очередь телефонные. Подрывная деятельность началась с конца апреля – через границу переправлялись группы антикоммунистически настроенных белоэмигрантов и националистов из числа украинцев. Эти отряды имели радиопередатчики. Еще 29 апреля Берии доложили о трех диверсионных группах с рациями, задержанных при пересечении границы. Тех, кого удалось взять в плен живыми, передали органам НКВД для дальнейшего расследования.[48 - См.: РГВА, 38652/1/8.]

Перед выдвинувшимися вперед пехотными частями на востоке заалели первые проблески зари. Наступало 22 июня. Ударные подразделения спускали на воду лодки, готовясь форсировать водные преграды. Пехотинцы, преодолевая последние сотни метров до исходных позиций, слышали надвигающийся сзади гул армад бомбардировщиков и истребителей. Пикирующие бомбардировщики Ю-87 – их называли «штуки»[49 - От нем. Sturzkampffl?gzeug – пикирующий бомбардировщик. – Примеч. перев.] – летели на малой высоте. «Юнкерсы» заранее знали, где им искать скопления танков, штабы и транспортные узлы.

Один из советских офицеров, инженер при штабе 4-й армии, проснулся из-за гула множества авиационных моторов. Он хорошо знал этот звук по гражданской войне в Испании, в которой участвовал в качестве военного советника. «Разрывы, следуя один за другим, слились в чудовищный грохот, – рассказывал впоследствии он. – По штабным коридорам бежали люди, слышалась команда покинуть помещение… Эскадрилья фашистских бомбардировщиков шла прямо на штаб. Мы – через площадь, через канаву – в какой-то сад. Вовремя бросились на землю. Видели, как окуталось дымом и пылью здание штаба армии. А бомбардировщики все прибывали. Взрывы рвали и рвали землю, повеяло гарью, в небо поднимался дым… Враг бомбил беззащитный городок около часа».[50 - Старинов И. Г. Записки диверсанта. М., 1967.]

Главный удар люфтваффе был нацелен на авиационные полки Красной армии. В течение первых девяти часов войны в ходе превентивных налетов оказалось уничтожено 1200 советских самолетов, причем подавляющее большинство на земле. Немецкие летчики не могли поверить своим глазам, когда, делая боевой заход над аэродромами, которые они сразу узнавали по данным аэрофотосъемки, видели вражеские самолеты, аккуратно стоящие крыло к крылу вдоль взлетно-посадочных полос. Те советские самолеты, которым все-таки удавалось подняться в воздух или которые прилетали с удаленных аэродромов, становились легкой добычей. Некоторые советские пилоты, не обладавшие опытом ведения боевых действий в воздухе и сознающие, что их устаревшие машины не имеют никаких шансов в противостоянии с новейшими самолетами, в отчаянии шли на таран. Некий генерал люфтваффе назвал эти воздушные бои с неопытными летчиками избиением младенцев.

Танкисты, сидевшие в своих машинах и полугусеничных бронетранспортерах, не слышали ничего, кроме того, что звучало у них в шлемофонах. Они получили приказ идти вперед, как только передовые отряды пехоты захватят мосты и переправы. Задача танковых соединений заключалась в том, чтобы прорывать оборону неприятеля, окружая его части и создавая Kessel – «котлы». Именно так вермахт намеревался разгромить главные силы Красной армии, после чего можно было бы практически беспрепятственно продвигаться к главным целям – Ленинграду, Москве и на Украину.

Группа армий «Север» под командованием фельдмаршала Вильгельма фон Лееба отвечала за наступление из Восточной Пруссии в Прибалтийские республики, захват морских портов и дальнейшее наступление на Ленинград. Группа армий «Центр» под командованием фельдмаршала Теодора фон Бока должна была проследовать путем Наполеона на Москву, по дороге окружив главные силы Красной армии. Однако главнокомандующий сухопутными войсками Вальтер фон Браухич и начальник его штаба Франц Гальдер были глубоко встревожены, когда Гитлер решил ослабить этот центральный удар ради того, чтобы усилить то, что им казалось лишь вспомогательной операцией. Фюрер полагал, что оккупация Украины с ее богатейшими запасами зерна и захват нефтяных месторождений Кавказа сделают рейх непобедимым. Решать эту задачу было доверено группе армий «Юг» под командованием фельдмаршала Герда фон Рундштедта, вскоре поддержанной на правом крыле небольшой венгерской армией и двумя румынскими. Когда румынскому диктатору маршалу Иону Антонеску за десять дней до вторжения в Советский Союз сообщили об операции «Барбаросса», он пришел в восторг. «Разумеется, я буду там с самого начала, – заявил Антонеску. – Когда встает вопрос о борьбе со славянами, можете всегда рассчитывать на Румынию».[51 - Schmidt. Р. 233.]

В тот самый день, когда Наполеон, штаб которого стоял в Волковыске, обратился к армии и заявил о своем решении начать войну с Россией, Гитлер, только сто с лишним лет спустя, выступил с длинной речью, в которой привел оправдания разрыва отношений с СССР. Фюрер все поставил с ног на голову, заявив, что Германии угрожали «около 160 русских дивизий, сосредоточенных на нашей границе».[52 - Domarus. Vol. ii. Р. 1731.] Тем самым «крестовый поход Европы против большевизма»[53 - V?lkischer Beobachter. № 194. 28 Juni.] Гитлер начал бессовестной ложью своим солдатам и собственному народу.

Глава 3

«Выбейте дверь, и все это прогнившее здание рухнет!»

Редко кто из агрессоров оказывался в таком выгодном положении, как это было с Германией в июне 1941 года. Пограничники и передовые части Красной армии, которым было приказано не поддаваться на провокации, просто не знали, что делать. Даже после полудня 22 июня Сталин продолжал в отчаянии надеяться на примирение и не хотел отдавать своим войскам приказ нанести ответный удар. Офицер, вошедший в кабинет генерал-полковника Д. Г. Павлова, командующего Западным военным округом, услышал, как тот кричит на очередного офицера с передовой, докладывающего о действиях немцев на границе: «Знаю! Все это мне уже доложили! Но те, кто наверху, знают лучше нас!»[54 - Старинов И. Г. Указ. соч.]

У трех советских армий, вытянутых вдоль границы по приказу Сталина, не было никакой возможности организовать сопротивление: их танковые бригады оказались уничтожены ударами с воздуха еще до того, как успели развернуться в боевые порядки. Могучая крепость XVIII века в Бресте, том самом городе, где в 1918 году кайзеровский Генеральный штаб навязал такой унизительный договор Ленину и Троцкому, была окружена в первые несколько часов. Две танковые
Страница 11 из 38

группы армии «Центр» под командованием генералов Гота и Гудериана стремительными прорывами окружили значительные силы Красной армии в двух «котлах». Через пять дней эти группы соединились под Минском, расположенном на расстоянии около 300 километров от границы. Больше 300 000 солдат Красной армии оказались в окружении, 2500 танков были уничтожены или захвачены.

На севере 4-я танковая группа, двинувшись из Восточной Пруссии и переправившись через Неман, без труда прорвала русскую оборону. Пять дней спустя 56-й танковый корпус генерала фон Манштейна, преодолевая почти по 80 километров в день, занял переправы через Двину, на полпути к Ленинграду. «Этот дерзкий бросок, – писал впоследствии Манштейн, – был мечтой танкового командира».[55 - Erich von Manstein. Lost Victories. Р. 187.]

Тем временем силы люфтваффе продолжали уничтожать авиацию Красной армии. К концу второго дня войны немецкие летчики уже довели счет уничтоженных самолетов до 2000. Советский Союз мог строить новые самолеты и обучать новых пилотов, однако «избиение младенцев» надолго подорвало боевой дух советских летчиков. «Наши летчики, поднимаясь в воздух, уже чувствовали себя трупами, – признался 15 месяцев спустя, в самый разгар Сталинградской битвы, политруку один командир эскадрильи. – Вот откуда такие большие потери».[56 - 4 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 48.]

На юге, где советская оборона оказалась наиболее прочной, наступление немецких войск шло значительно более медленными темпами. Генерал Кирпонос вместо того, чтобы вытягивать свои армии вдоль границы в одну линию, организовал оборону в несколько эшелонов. Его дивизии нанесли немцам весьма ощутимые потери, но их собственные потери при этом были гораздо страшнее. Кирпонос бросил свои танковые части в сражение до того, как они успели полностью развернуться. На второй день войны, 23 июня, 1-я танковая группа генерала Эвальда фон Клейста столкнулась с советскими дивизиями, оснащенными тяжелыми танками КВ, и тогда же немецкие танкисты впервые увидели Т-34, лучший средний танк Второй мировой войны.

Прорыв в глубь территории СССР на южном направлении, между припятскими болотами и Карпатами, занял намного больше времени, чем предполагалось. 6-й армии фельдмаршала фон Рейхенау приходилось непрерывно отражать удары советских войск, окруженных в болотистой местности на левом фланге. Рейхенау приказал расстреливать всех пленных как партизан, независимо от того, одеты они в военную форму или нет. Бойцы Красной армии тоже расстреливали пленных немцев. Не было шансов у летчиков, выпрыгнувших с парашютом из своих подбитых машин… Отправлять пленных в тыл не было возможности, и обе стороны не хотели, чтобы их освободил наступающий противник.

Во Львове, неофициальной столице Галиции, сотрудники НКВД расправились с политзаключенными, чтобы их не освободили немцы. Вне всяких сомнений, это только усилило атмосферу подозрительности и хаос, воцарившиеся в городе. Во Львове начались массовые грабежи. Город не только подвергся бомбардировкам – в нем орудовали группы подготовленных нацистами украинских националистов. Страх еще перед войной усиливали язвительные замечания некоторых местных жителей, которые ненавидели русских, и их открытые угрозы: «Придут немцы и расправятся с вами».[57 - Erickson. The Road to Stalingrad. Р. 121.]

Убеждение Гитлера в том, что Советский Союз представляет собой «прогнившее здание», которое рухнет, если выбить дверь, разделяли многие иностранные военные специалисты и разведчики. Чистки в Красной армии, начатые Сталиным в 1937 году, подпитывались непревзойденной смесью паранойи, садистской мании величия и жажды отмщения за старые обиды, уходящие корнями еще в Гражданскую войну и польский поход РККА 1939 года.

Всего был отстранен от службы, арестован и расстрелян 36 671 офицер. Из 706 военачальников в звании комбрига и выше не пострадали лишь 303 человека. Как правило, арестованным офицерам предъявляли нелепые и надуманные обвинения. Так, обвинения полковнику К. К. Рокоссовскому, впоследствии командующему, который нанес решающий удар под Сталинградом, строились на показаниях человека, умершего почти за 20 лет до того.

Самой значительной жертвой стал маршал Михаил Тухачевский, главный теоретик маневренной войны. Его арест и расстрел ознаменовали собой сознательное разрушение стратегической науки в Красной армии, осуществленное Сталиным. Под руководством Тухачевского бывшие офицеры царской армии разрабатывали усовершенствованную теорию оперативного искусства, основанную на изучении взаимосвязи сильной огневой мощи и маневренности.[58 - См.: Erickson. The development of Soviet military doctrine. Р. 7.] В 1941 году данная теория считалась «еретической». Это объясняет, почему мало кто из генералов Красной армии осмеливался применять массированные танковые соединения, собирать свои танки в «кулак», чтобы эффективно противодействовать немцам. И хотя часть репрессированных офицеров была реабилитирована, психологический эффект оказался катастрофическим.

Через два с половиной года после начала чисток в ходе «зимней войны» с Финляндией РККА показала себя самым жалким образом. Маршал Ворошилов, давний приятель Сталина еще по 1-й Конной армии, продемонстрировал поразительное отсутствие воображения в военном деле. Финны раз за разом громили неприятеля за счет искусной тактики. Их пулеметы буквально выкашивали советских пехотинцев, которые с упорством обреченных рвались через заснеженные поля. Лишь бросив в бой впятеро больше сил, чем противник, и собрав небывалую артиллерийскую мощь, Красная армия смогла одержать верх. Гитлер злорадно наблюдал за всем этим.

Впрочем, у японской военной разведки на сей счет имелось совершенно иное мнение. Пожалуй, в ту пору это было единственное иностранное разведывательное ведомство, которое правильно оценивало мощь Красной армии. Пограничные конфликты в Маньчжурии, кульминацией которых стало сражение на реке Халхин-Гол в августе 1939 года, показали, чего может добиться амбициозный и агрессивный молодой полководец, в данном случае 43-летний генерал Георгий Жуков. В январе 1941 года Сталина убедили назначить Жукова начальником Генерального штаба. Таким образом, Жуков оказался в самом центре событий, когда на следующий день после немецкого вторжения советский вождь организовал высший орган военного руководства, дав ему позаимствованное от царских времен название «ставка». Самого себя «отец народов» назначил народным комиссаром обороны и Верховным главнокомандующим Вооруженными силами Советского Союза.

В первые дни реализации плана «Барбаросса» немецкие военачальники почти не видели того, что могло бы заставить их изменить свое невысокое мнение о советских командирах, особенно на центральном направлении. Генерал Гейнц Гудериан, подобно большинству своих коллег, был поражен тем, с какой готовностью командиры Красной армии жертвовали жизнями солдат. Гудериан также отметил, что их действиям крайне мешают политические требования руководства страны и при этом командиры панически боятся ответственности. В сочетании с плохим управлением это означало то, что приказы принять необходимые меры, в особенности контрмеры, отдаются слишком поздно. Советские танковые части в ходе
Страница 12 из 38

первых недель войны показали себя недостаточно обученными, «им недоставало изобретательности и инициативы».[59 - Трофейные документы. АПРФ 3/58/451.] Все это было правдой, но Гудериан и другие немецкие генералы недооценили стремление Красной армии учиться на своих ошибках.

Разумеется, реформы не были легкими и быстрыми. Сталин и его ставленники, в первую очередь в высшем политическом руководстве, не желали признавать, что их вмешательство и преступная слепота привели к столь катастрофическим последствиям. Командующие армиями и фронтами оказались связаны по рукам и ногам безграмотными в военном плане инструкциями Кремля. Усугубляло дело то, что 16 июля была восстановлена система «двойного командования», при которой все приказы командира должны были получить одобрение комиссара. Политическое руководство Красной армии постаралось снять с себя ответственность, обвинив командиров действующих войск в измене, вредительстве и трусости.

Генерала Павлова, командовавшего Западным фронтом, того самого, который 22 июня кричал по телефону, что те, кто наверху, знают лучше, что происходит, не спасло то, что он выполнял приказы. Обвиненный в предательстве, Павлов стал самой известной из многих новых жертв второй волны чисток в Красной армии. Можно представить, какая парализующая атмосфера царила в штабах. Одного специалиста-подрывника, прибывшего на передовую для руководства установкой мин на полях, сопровождали сотрудники НКВД. Их дали для охраны и только потому, что они хорошо знали местность. Сапер и чекисты пришли на командный пункт. Там их встретили взгляды, полные ужаса. Генерал сразу стал оправдываться: «Я был на передовой! Я сделал все возможное! Я ни в чем не виноват».[60 - Старинов И. Г. Указ. соч.] Лишь тогда офицер сообразил, что генерал, увидев зеленые петлицы его спутников, решил, что они пришли его арестовывать.

Однако, невзирая на всеобщую истерию обвинений в измене, началась реорганизация армии. В подписанной Жуковым директиве ставки от 15 июля 1941 года излагался ряд выводов, сделанных на основе «опыта войны с германским фашизмом за три недели». Главным тезисом Жукова было то, что на действиях РККА негативно сказывались плохая связь и необходимость руководить чрезмерно большими, неповоротливыми соединениями, нередко являющимися очень легко уязвимой целью для неприятельской авиации. Наличие таких армий с большим количеством дивизий и промежуточным корпусным управлением сильно затрудняло «организацию боя и управления войсками в бою, особенно если иметь в виду молодость и малую опытность наших штабов и комсостава».[61 - АПРФ, 45/1/478.] (Даже если чистки не упоминались прямо, то?, к чему они привели, невозможно было забыть.)«Ставка считает, – писал далее Жуков, – что следовало бы постепенно и без какого-либо ущерба для текущих операций подготовить переход к системе небольших армий в пять, максимум шесть дивизий». Эти меры, когда они были наконец претворены в жизнь, значительно улучшили управление войсками, в первую очередь за счет упразднения уровня командования корпусами и подчинения дивизий непосредственно командующему армией.

Самой большой ошибкой немецких командиров была недооценка простых красноармейцев – иванов, как их называли гитлеровцы. Быстро выяснилось, что советские бойцы, даже окруженные многократно превосходящими силами противника, продолжают сражаться, тогда как солдаты западных армий на их месте сложили бы оружие. С самого первого дня реализации плана «Барбаросса» немцы видели бесчисленные случаи беспримерного героизма и самопожертвования, хотя, возможно, все-таки их было меньше, чем случаев массовой паники, что объяснялось всеобщим смятением. Самым поразительным примером стала оборона Брестской крепости. Немецкая пехота заняла ее после недели упорных боев, однако некоторые бойцы Красной армии продолжали сражаться в течение почти целого месяца после начала вторжения, полностью лишенные снабжения боеприпасами и продовольствием. Один из защитников крепости нацарапал на стене: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина! 20/VII-41».[62 - ЦМВС.] Этот кусок стены в настоящее время хранится в Центральном музее Вооруженных сил в Москве. Однако нигде не упоминается, что нескольким советским защитникам Брестской крепости, захваченным ранеными в плен, удалось выжить в нацистских лагерях. Освобожденные в 1945 году, они, вместо того чтобы быть провозглашенными героями, в соответствии с приказом Сталина, заклеймившим предателями всех тех, кто попал в руки врага (он не пощадил даже своего родного сына Якова, взятого в плен под Витебском 16 июля), отправились в другие лагеря.

К концу лета хаос в русской армии существенно уменьшился, и сопротивление стало значительно более упорным. Генерал Гальдер, в начале июля веривший в то, что победа совсем близка, вскоре начал в этом сомневаться. «Повсюду русские сражаются до последнего человека, – писал он в своем дневнике. – В плен они сдаются лишь изредка».[63 - Halder. Р. 233.] Гудериан также признался, что русские пехотинцы «практически всегда обороняются очень упорно»,[64 - АПРФ, 3/58/451.] добавив, что они весьма искусно воюют ночью и в лесу. Эти два фактора, в первую очередь боевые действия в темное время суток, оказались гораздо более важными, чем первоначально полагали немцы.

Немецкие военачальники были уверены в том, что система, построенная на политическом терроре, не сможет устоять перед решительным натиском. Теплый прием со стороны мирного населения убедил многих немцев в том, что победа будет за ними. Верующие украинцы, пережившие самый страшный рукотворный голод в истории, встречали танки и бронетранспортеры с черными крестами как символ нового крестового похода против антихриста. Однако гитлеровские планы покорения и подчинения оккупированных территорий только укрепляли «прогнившее здание», заставляя даже самых ярых противников сталинского режима защищать его.

Сталин и верхушка коммунистической партии быстро почувствовали необходимость отойти от риторики марксистско-ленинских штампов. Словосочетание «Великая Отечественная война» появилось на полосах первого номера «Правды», вышедшего после начала немецкого вторжения, и сам Сталин вскоре сознательно напомнил об Отечественной войне с Наполеоном. Осенью 1941 года, на праздновании годовщины Октябрьской революции, он пошел еще дальше и вспомнил таких совсем уж непролетарских героев из российской истории, как Александр Невский, Дмитрий Донской, Александр Суворов и Михаил Кутузов.

Сохранению личной репутации советского вождя в значительной степени способствовала политическая неосведомленность подавляющего большинства населения СССР. Лишь немногие вне узкого круга номенклатуры и верхушки интеллигенции напрямую связывали имя Сталина с отказом признать угрозу германского нападения, повлекшим за собой катастрофу июня 1941 года. В своем выступлении 3 июля сам Сталин, разумеется, не взял на себя ни грамма вины. Он обратился к советским людям как к братьям и сестрам, сказал, что Родина в опасности, что немецко-фашистские войска глубоко вторглись на территорию Советского Союза. В целом это признание укрепило общее настроение страны, поскольку до этих пор в официальных сводках
Страница 13 из 38

говорилось только о больших потерях, нанесенных врагу. И тем не менее такое откровение оказалось шоковым для многих, в том числе для студентов Сталинградского тракторостроительного и механического института, приготовившихся отмечать флажками продвижение Красной армии в глубь Германии на специально повешенной на стене карте. Когда для всех стало очевидно «потрясающее и непостижимое»[65 - Гаврилова, беседа, 22 ноября 1995 года.] продвижение вермахта, карту тут же сняли.

Кто бы как ни относился к Сталину, несомненно то, что его система идеологического воздействия, осуществлявшаяся при умышленном искажении фактов и манипулировании сознанием масс, сумела найти эффективные аргументы в пользу ведения тотальной войны.

Все здравомыслящие люди признавали, что фашизм является мировым злом и его во что бы то ни стало необходимо уничтожить. Борьбу должна возглавить коммунистическая партия – недаром нацисты решительно настроены на ее полное уничтожение. Эта причудливая логика прекрасно передана в романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»: «Ведь ненависть к нам фашизма, – заявляет Мостовской, старый большевик, разочаровавшийся в сталинизме, – проверка правильности дела Ленина. Еще одна, и нешуточная».[66 - Гроссман В. Жизнь и судьба.]

Однако для большинства населения политические споры отступили на второй план. Главным стимулом стал внутренний патриотизм. На плакате «Родина-мать зовет!» была изображена обыкновенная русская женщина, держащая в руке текст военной присяги, на фоне красноармейских штыков. Плакат довольно прямолинейный, но в свое время он оказал на людей огромное воздействие. Все были готовы на большие жертвы. «Наша цель – защитить нечто большее, чем миллион жизней, – записал в своем дневнике молодой командир танка ровно через месяц после начала войны. – Я не говорю о своей собственной жизни. Единственное, что я могу с ней сделать, – это отдать ее на благо Родины».[67 - Приводится у Дятленко, неопубликованная рукопись.]

Четыре миллиона человек добровольно записались в народное ополчение или посчитали себя обязанными сделать это в ближайшее время. Потери в живой силе были такие страшные, что трудно представить себе ту кровавую бойню, которую в своей бессмысленности превзошел разве что вождь племени зулусов, заставивший отряд своих воинов шагнуть со скалы в пропасть, проверяя их дисциплину. Необученных ополченцев, нередко без оружия, многих в гражданской одежде, посылали сдерживать удары танковых соединений вермахта. Четыре дивизии народного ополчения были практически полностью истреблены под Ленинградом еще до того, как началась собственно блокада. Их родные и близкие, не подозревающие о некомпетентности командиров и хаосе, царящем на фронтах, о пьянстве и мародерстве, о том, что творили войска НКВД, оплакивали погибших, не критикуя советскую власть. Вся ярость предназначалась врагу.

О многих подвигах лета 1941 года так никто и не узнал – герои погибли вместе с очевидцами. И все-таки некоторые случаи впоследствии стали известны, отчасти потому, что среди простых солдат росло стремление исправить эту несправедливость и рассказать о мужестве своих товарищей. Например, на теле сержанта Мальцева, погибшего в Сталинграде, была найдена записка, в которой он выразил свое горячее желание поведать о храбрости товарища во время тяжелого боя. «Завтра или послезавтра начнется большое сражение, – написал он, – и меня могут убить. Поэтому я хочу, чтобы люди узнали о подвигах, совершенных моим другом Лычкиным».[68 - Записки Эренбурга. РГАЛИ 1204/2/3453.]

Но в то время рассказы о подвигах приносили мало утешения. К середине июля Красная армия оказалась в очень тяжелом положении. За три первые недели боев она потеряла 3500 танков, свыше 6000 боевых самолетов и около 2 000 000 человек личного состава, в том числе значительную долю офицеров.

Следующей катастрофой стало сражение под Смоленском во второй половине июля, в котором в окружение попали несколько советских армий. Хотя по крайней мере пяти дивизиям удалось вырваться из кольца, к началу августа еще 300 000 бойцов и командиров Красной армии оказались в плену. Также были потеряны свыше 3000 танков и столько же артиллерийских орудий. Затем в жертву одна за другой были принесены еще многие советские дивизии, чтобы не дать танковым соединениям фельдмаршала фон Бока захватить железнодорожные узлы в Ельне и Рославле, захлопнув тем самым крышку еще одного «котла». Некоторые историки справедливо отмечают: в решающий момент это замедлило продвижение немецких войск, что позднее обернулось очень важными последствиями.

На юге группа армий фельдмаршала фон Рундштедта, которой теперь помогали румынские и венгерские войска, в начале августа взяла в плен около 100 000 солдат дивизий, окруженных под Уманью. Наступление по открытым бескрайним степям Украины с полями подсолнечника и созревающей пшеницы, казалось неудержимым. Однако главные силы советских войск были сосредоточены под Киевом – столицей Украины. Войсками там командовал еще один давнишний приятель Сталина – маршал Буденный, а членом Военного совета у него был Никита Хрущев, чья главная задача заключалась в эвакуации на восток производственных мощностей. Генерал Жуков сказал Сталину, что Красной армии придется оставить Киев, чтобы избежать окружения, однако советский вождь, только что заверивший Черчилля в том, что Советский Союз никогда не отдаст Москву, Ленинград и Киев, вышел из себя. Жукову его заявление стоило должности начальника Генерального штаба.

Завершив разгром советских войск под Уманью, моторизованные части группы армий Рундштедта двинулись дальше, обходя Киев с юга. После этого 1-й танковый корпус резко повернул на север, соединяясь с дивизиями Гудериана, чей резкий бросок из центра фронта на юг застал командование Красной армии врасплох. Угроза окружения стала очевидной, однако Сталин отказался оставить Киев. Передумал он только тогда, когда было уже слишком поздно. 21 сентября операция по окружению Киева завершилась. Немцы взяли в плен еще 665 000 солдат и офицеров. Гитлер назвал это величайшим сражением в мировой истории.[69 - См.: Sommerfeldt. Р. 95–96.] Начальник Генерального штаба вермахта Гальдер, напротив, посчитал сражение под Киевом фатальной стратегической ошибкой восточной кампании. Подобно Гудериану, он полагал, что все силы нужно было бросить на Москву.

Продвигающиеся вперед захватчики, прорывая одну линию обороны за другой, испытывали противоречивые чувства. Они смотрели на своего коммунистического врага, который сражался до конца, с презрением и страхом. Повсюду валялись груды трупов, потерявших человеческий облик, полуобугленных, в одежде, изодранной в клочья разрывами снарядов. «Всмотритесь в этих мертвецов, мертвых татар, мертвых русских, – написал один немецкий журналист, прикомандированный к армии, наступавшей на Украине. – Это новые трупы, абсолютно свежие. Только что выпущенные великим заводом под названием “Пятилетка”. Они все одинаковые. Сошли с конвейера. Они олицетворяют собой новую расу, крепкую расу, эти трупы рабочих, погибших во время производственной катастрофы».[70 - Malaparte. Р. 61.] Однако каким бы живописным ни виделось сие сравнение, было большой
Страница 14 из 38

ошибкой считать погибших красноармейцев и их командиров просто роботами, порожденными коммунистической системой. Это были останки тех, кто поднялся на новый уровень патриотизма, любви к своей Родине.

Глава 4

Высокомерие Гитлера: отложенное наступление на Москву

«Бескрайние просторы России угнетают нас»,[71 - Письмо от 12 августа 1941 года. Цит. по: Messenger. Р. 150.] – писал фельдмаршал фон Рундштедт жене сразу после того, как его войска завершили разгром окруженных советских войск под Уманью. Настроение немецких военачальников начинало меняться – самовосхваление сменялось беспокойством. Они уже завоевали огромную территорию, однако горизонт оставался все так же далеко. Красная армия потеряла больше 2 000 000 солдат и офицеров, но на фронт прибывали все новые советские дивизии. «В самом начале войны, – записал в своем дневнике 11 августа генерал Гальдер, – мы оценивали силы неприятеля примерно в 200 дивизий. К настоящему времени мы их уже насчитали 360». Дверь была выбита, однако здание и не думало рушиться.

К середине июля первоначальный импульс вермахта, в том его смысле, как понимает это слово физика, был утерян. У немецкой армии просто не хватило сил одновременно вести наступления в трех направлениях. Потери личного состава оказались выше ожидаемых – к концу августа свыше 400 000 человек. Потери боевой техники также значительно превысили прогнозируемые. Кроме того, она часто выходила из строя. Двигатели засорялись песком и пылью, а запасных частей не хватало. Снабжать армию оказалось очень трудно. Железнодорожные пути в России имели более широкую колею, чем в Европе, поэтому составам при пересечении границы приходилось менять колесные пары, что существенно замедляло движение, а вместо обозначенных на картах шоссе наступающие войска находили грунтовые дороги, которые после одного короткого летнего ливня превращались в непроходимую липкую грязь. В болотистых местностях германским частям приходилось мостить путь стволами деревьев. Чем дальше продвигался в глубь России вермахт, тем труднее становилось подвозить боеприпасы, медикаменты и прочее. Неудержимо несущимся вперед танковым колоннам часто приходилось останавливаться из-за нехватки горючего.

Пехотные дивизии, составлявшие основу армии, проходили до 70 километров в день.[72 - См.: фон Бисмарк, неопубликованная рукопись.] Впрочем, гораздо чаще дневной переход ограничивался вдвое меньшим расстоянием. В сапогах, по летнему солнцепеку… Немецкий Landser, или пехотинец, нес на себе около 20 килограммов снаряжения, в том числе стальную каску, оружие – огнестрельное и холодное, саперную лопатку. В его брезентовом ранце лежали миска, комбинированная ложка-вилка из алюминия, фляга, полевая плитка, принадлежности для чистки и смазки оружия, комплект чистого белья, колышки и стойки для палатки, аптечка первой медицинской помощи, иголка с ниткой, бритвенные принадлежности, мыло и презервативы, хотя вступать в интимные отношения с жительницами оккупированных территорий официально было запрещено.

Пехотинцы так уставали, шагая вперед с полной выкладкой, что многие засыпали прямо на марше. Даже бойцы танковых частей валились с ног от усталости. Приведя в порядок свои боевые машины – самой трудоемкой работой был ремонт гусениц – и прочистив пушки, они споласкивались водой из брезентовых ведер, тщетно пытаясь смыть с рук въевшиеся грязь и машинное масло. Затем танкисты брились, уставившись заплывшими от бессонницы глазами в зеркало, закрепленное на пулемете. Пехотинцы называли танкистов die Schwarze, «черные» – на тех действительно были черные комбинезоны, а военные корреспонденты высокопарно именовали рыцарями современной войны,[73 - См.: Podewils. Р. 32.] однако их задыхающиеся от пыли «железные кони» то и дело ломались.

Трудности, с которыми приходилось сталкиваться немецким войскам, приводили к тому, что военачальники все чаще ссорились друг с другом. Большинство – и тут громче всех звучал голос Гейнца Гудериана – были недовольны решением Гитлера перебросить часть сил на юг. Они утверждали, что Москва не только является столицей Советского Союза, это также крупнейший транспортный узел и центр оборонной промышленности. Наступление на Москву приведет к полному уничтожению уцелевших советских армий. Однако фюрер удержал своих генералов в узде, сыграв на их соперничестве и разногласиях. Кроме того, он заявил, что те ничего не смыслят в экономических вопросах. Прибалтику и Ленинград нужно было захватить, чтобы обезопасить имеющие большое значение торговые отношения со Швецией, а сельское хозяйство Украины жизненно необходимо Германии. Но не было ли стремление Гитлера избежать прямой дороги на Москву отчасти вызвано суеверным нежеланием идти по пути Наполеона?

Группа армий «Центр», в конце июля захватив Смоленск и окружив оборонявшиеся советские армии, получила приказ остановиться. Большая часть танковой группы Гота была переброшена на север усилить наступления на Ленинград, в то время как Panzerarmee Guderian (танковая армия «Гудериан», этим новым названием Гитлер в свойственном ему духе попытался успокоить недовольного, но весьма опытного генерала) развернулась на юг, чтобы стать «верхней челюстью» великого окружения под Киевом.

В начале сентября Гитлер снова изменил свою точку зрения. В конце концов он согласился на проведение операции «Тайфун» – наступлении на Москву, однако время было упущено, поскольку танковые дивизии Гота завязли в боях на подступах к Ленинграду. Силы для операции «Тайфун» собрали только в самом конце сентября. Москва находилась всего в 350 километрах от линии, на которой остановилась группа армий «Центр», но скоро могла начаться осенняя распутица, а затем и холода. Когда генерал Фридрих Паулюс, один из разработчиков плана «Барбаросса» под началом Гальдера, поднял вопрос о ведении боевых действий в условиях зимы, фюрер пришел в бешенство и запретил ему впредь затрагивать эту тему.

Гитлер в «Вольфшанце» – своей главной ставке и командном комплексе верховного командования вооруженными силами Германии недалеко от Растенбурга в Восточной Пруссии – подолгу рассматривал оперативные карты, на которых были показаны огромные территории, номинально занятые его войсками. Фантазеру, обладающему абсолютной властью в стране, имевшей самую боеспособную армию в мире, это зрелище гарантировало ощущение непобедимости. У этого кабинетного стратега никогда не было способностей настоящего полководца, и он никогда не принимал во внимание практические вопросы. В ходе молниеносных кампаний в Польше, Скандинавии, Франции и на Балканах изредка возникали трудности со снабжением, однако это ни разу не стало неразрешимой проблемой. Однако в России снабжению суждено было оказаться таким же решающим фактором, как огневая мощь, численность войск, их маневренность и боевой дух. Фундаментальная безответственность Гитлера – любопытный с точки зрения психологии вызов судьбе – проявилась в том, что он затеял самое амбициозное вторжение в истории, не потрудившись перестроить экономику и промышленность Германии для полномасштабной войны. Сегодня, оглядываясь назад, ясно, что это был скорее импульсивный порыв азартного игрока,
Страница 15 из 38

подсознательно стремившегося повысить свои активы. И страшные последствия такого порыва для миллионов людей, похоже, только подкрепляли манию величия вождя нацистов.

Под командованием фельдмаршала фон Бока было 1 500 000 человек, но его танковые дивизии обессилели вследствие нехватки новых боевых машин и запасных частей. На совещании командиров накануне начала наступления фон Бок назвал крайним сроком захвата советской столицы 7 ноября – годовщину Октябрьской революции. Честолюбивый фельдмаршал хотел снискать себе славу покорителя Москвы.

Однако в Ставке Верховного главнокомандования немецкого наступления на Москву ждали с тех самых пор, как в середине августа группа армий «Центр» остановилась. Сталин назначил генерала Еременко командующим вновь организованным Брянским фронтом, а два других фронта – Западный и Резервный – должны были оборонять подступы к столице. И все-таки, несмотря на эти приготовления, войска Еременко оказались застигнуты врасплох. Рано утром 30 сентября танковые Swerpunkte[74 - Ударные отряды (нем.).] Гудериана в осеннем тумане обрушились на его левый фланг. Вскоре выглянуло солнце, сделав теплый, ясный день идеальным для наступления. В воздухе немцам было некого бояться. К этому времени на европейской части страны у Красной армии оставалось меньше пяти процентов авиации.

В первые дни октября наступление развивалось для немцев очень успешно. При поддержке 2-го воздушного флота фельдмаршала Кессельринга танковые группы быстро продвигались вперед. Еременко попросил у ставки разрешения отвести войска, но не получил его. 3 октября ударные части Гудериана вышли к Орлу – городу, находившемуся в 200 километрах в глубине линии обороны Брянского фронта. Эффект был ошеломляющий. Немецкие танки мчались по улицам, обгоняя трамваи, а прохожие махали им руками, принимая за своих… У Красной армии даже не было времени, чтобы заминировать и взорвать важные оборонные заводы. 6 октября около полудня Еременко вместе со своим штабом едва не попал в плен к немцам – в расположение его командного пункта прорвались вражеские танки. Все линии снабжения были перерезаны. В хаосе следующих дней маршал Буденный, командующий Резервным фронтом, даже потерял свой штаб, а Еременко, получившего ранение в ногу, пришлось вывозить по воздуху.

В Кремле сначала словно не понимали масштабы угрозы. 5 октября поступило донесение: летчик-истребитель видел, что колонна немецких танков длиной больше 10 километров быстро двигается по шоссе к Юхнову, расположенному всего в 150 километрах от Москвы. Но даже после того как второй летчик, посланный на разведку, подтвердил эти сведения, Сталин по-прежнему отказывался верить. Был отправлен третий самолет. Пилот еще раз подтвердил продвижение немецких танков. И это не удержало Берию от желания арестовать летчиков за паникерство, но в конце концов страшное известие все-таки взбудоражило кремлевское руководство.

Сталин созвал чрезвычайное заседание Государственного Комитета Обороны. Он также велел генералу Жукову, решительными и жесткими мерами сумевшему организовать оборону Ленинграда, немедленно вылететь обратно в столицу. Жуков своими глазами увидел царящий на фронте хаос… Сталин приказал ему собрать уцелевшие войска в новый фронт. Все имевшиеся в распоряжении части были брошены на передовую, чтобы сдержать продвижение немцев до тех пор, пока не подойдут резервы ставки. Над Москвой нависла реальная угроза. Свыше 100 000 человек были мобилизованы в народное ополчение, и четверть миллиона мирных жителей, в основном женщины, отправились копать противотанковые рвы.

В ночь на 6 октября выпал первый снег, который быстро растаял, превратив на 24 часа дороги в потоки жидкой грязи. Танковым группам фон Бока все-таки удалось окружить советские войска в двух больших «котлах» – один непосредственно под Брянском, другой под Вязьмой, на дороге, ведущей прямо на Москву. Немцы объявили, что окружили больше 665 000 солдат и офицеров Красной армии и уничтожили или захватили 1242 танка – больше, чем насчитывалось во всех трех танковых группах фон Бока.

«Какое великое удовлетворение для вас видеть такое прекрасное воплощение в жизнь ваших планов!»[75 - Письмо от 11 октября 1941 года. Приводится у Paulus. Р. 144.] – написал фельдмаршал фон Рейхенау генералу Паулюсу, своему бывшему начальнику штаба, которому вскоре предстояло сменить его в должности командующего 6-й армией. Однако советские части, даже полностью окруженные, продолжали сражаться почти до конца месяца. «Мы ведем бои за каждый укрепленный пункт, – услышал Паулюс от командира одной из своих дивизий. – Частенько русских не удается выкурить даже огнеметами, так что приходится взрывать все».[76 - Письмо генерал-лейтенанта Химера. Приводится у Paulus. Р. 143.]

В этих боях немецким танкистам также пришлось столкнуться с новым необычным видом «оружия». Это были собаки со странными сумками на спине. Из сумок торчали короткие палки. Сначала танкисты думали, что это собаки-санитары, но они ошиблись. Животные несли на себе заряды взрывчатки или противотанковые мины. «Собаки-мины», выдрессированные по принципу физиолога Павлова, были обучены забираться за кормом под большие машины. Палка, задев за днище, вызывала срабатывание взрывного устройства. Большинство собак оказывалось расстреляно до того, как им удавалось добраться до «корма», но эта зловещая тактика очень нервировала немецких танкистов.

И все-таки худшим врагом вермахта становилась быстро ухудшающаяся погода. Сезон осенних дождей и распутицы начался еще до середины октября. Немецким грузовикам, подвозившим боеприпасы и продовольствие, нередко не удавалось добираться до наступающих войск, поэтому пришлось реквизировать в радиусе сотен километров panje повозки (словом panje нацисты презрительно называли сначала польских, а затем и русских крестьян), телеги, запряженные одной лошадью. В некоторых местах, где не хватало деревьев, чтобы мостить дороги, вместо них использовали трупы русских солдат. Немецкие пехотинцы нередко теряли сапоги, завязнув в грязи по колено. Мотоциклистам то и дело приходилось слезать с мотоциклов и толкать их вручную. Командиры, у которых не было недостатка в подчиненных, чтобы вытащить их машины из любой грязи, сокрушались, что им приходится воевать в таких условиях. И все боялись морозов, которые должны были ударить в самое ближайшее время. Немцы понимали, что время работает против них.

Наступающие германские части сражались умело и храбро. 14 октября 10-я танковая дивизия и дивизия СС «Рейх» вышли на историческое Бородинское поле, покрытое пашнями и березовыми рощами. Они находились всего в 110 километрах от западной окраины Москвы. В тот же день в 160 километрах к северо-западу от столицы 1-я танковая дивизия захватила город Калинин, мосты через Волгу и перерезала железную дорогу Ленинград—Москва. Тем временем на юге танки Гудериана пронеслись мимо Тулы, угрожая советской столице с юга.

Этот тройной удар на Москву поверг Кремль в панику. Вечером 15 октября иностранным посольствам было предложено готовиться к эвакуации в Куйбышев. Берия также начал эвакуацию своего ведомства. Сотрудники НКВД забрали с собой некоторых заключенных, в числе
Страница 16 из 38

которых были и военачальники, так нужные сейчас на фронте, однако их по-прежнему жестоко пытали, выбивая абсурдные признания. В подвалах Лубянки расстреляли 300 человек… Однако в конце месяца Сталин приказал главе НКВД остановить то, что сам Берия называл «мясорубкой». Советский вождь был готов и дальше расстреливать «трусов и предателей», но на какое-то время его перестали интересовать вымышленные Берией заговоры. Сталин даже назвал их вздором.[77 - Приводится у Волкогонова.]

Он хотел знать, что на самом деле происходит на фронтах, и тем не менее тех, кто осмеливался докладывать правду, обвиняли в паникерстве. Советскому вождю становилось все труднее скрывать свою тревогу. Он опасался, что Ленинград падет, и главной его заботой стало выведение оттуда войск, чтобы они помогли спасти Москву. Муки голодающих жителей окруженного города волновали Сталина не больше, чем Гитлера.

В то время прошло лишь одно обнадеживающее известие. Дивизии Красной армии, размещенные на маньчжурской границе, начали прибывать под Москву. На самом деле два первых сибирских стрелковых полка вступили в бой с дивизией СС «Рейх» под Бородином, но в целом потребовалось несколько недель, чтобы перебросить основную массу подкреплений с Дальнего Востока по единственной железной дороге – Транссибирской магистрали. Советский резидент в Токио Рихард Зорге сообщил, что японцы собираются нанести удар не по СССР, а на юге, в Тихом океане, то есть по США. И хотя Сталин не до конца доверял Зорге, его донесение подтвердилось данными радиоперехватов.

Утром 16 октября Алексей Косыгин, заместитель председателя Совнаркома, пришел на работу и обнаружил, что в здании никого нет. Двери были открыты, ветер гонял по коридорам разбросанные бумаги, в пустых кабинетах трезвонили телефоны. Косыгин, догадавшись, что звонившие хотят узнать, правда ли, что правительство покинуло столицу, бегал от аппарата к аппарату, стараясь ответить всем. Даже когда он успевал снять трубку, на другом конце линии была тишина. Только один ответственный сотрудник осмелился назвать себя. Он прямо спросил у Косыгина, оставят ли Москву.

На чрезвычайном совещании в Кремле 17 октября с участием Сталина, Молотова, Маленкова, Берии и Щербакова, нового начальника Главного политического управления Красной армии, обсуждались планы минирования заводов, мостов, железных дорог и даже гордости Сталина – московского метро. Никаких объявлений об эвакуации оставшихся министерств в Куйбышев не было сделано, однако известия распространились с поразительной быстротой, несмотря на то что за пораженческие настроения грозило жестокое наказание. Пошли слухи о том, что в Кремле якобы произошел переворот и Сталина арестовали, что немецкие парашютисты высадились на Красной площади, что в столицу проникло множество вражеских диверсантов, переодетых в советскую военную форму.

Советский вождь собирался покинуть Москву, но передумал. Об этом решении объявил по Московскому радио Александр Щербаков – человек «с бесстрастным лицом Будды, с толстыми линзами очков в роговой оправе на крошечном курносом носу-пуговке, в простом френче военного покроя с единственной наградой – орденом Ленина».[78 - Werth. The Year of Stalingrad. Р. 104.]

19 октября в столице объявили осадное положение. Для поддержания порядка Берия ввел в город несколько полков НКВД. «Паникеров» расстреливали вместе с мародерами и даже пьяными. В сознании людей был только один способ понять, сдадут ли врагу Москву. «Состоится ли на Красной площади парад в ознаменование годовщины Октябрьской революции?»[79 - Улько, беседа, 22 ноября 1995 года.] Жители столицы сами дали себе ответ, не дожидаясь, пока к ним обратятся вожди. Подобно тому, как это случилось во время обороны Мадрида за пять лет до этого, общее настроение внезапно изменилось – массовая паника ушла и окрепла всеобщая решимость во что бы то ни стало отстоять город.

Сталин, обладавший сверхъестественным чутьем, тоже понял символическое значение парада на Красной площади, пусть даже саркофаг с телом Ленина уже был вывезен из Мавзолея в более безопасное место. Молотов и Берия сначала посчитали это решение безумным, поскольку центр Москвы находился в пределах досягаемости бомбардировщиков люфтваффе, однако Сталин приказал сосредоточить вокруг столицы все имевшиеся в наличии зенитные батареи. Хитрый старый мастер постановки политических спектаклей решил повторить самую психологически сильную сцену из трагедии под названием «оборона Мадрида», когда 9 ноября 1936 года первая интернациональная бригада иностранных добровольцев прошла торжественным маршем по Гран-виа под восторженные, но ошибочные крики: «Vivos los rusos!»[80 - Да здравствуют русские! (исп.)] Добровольцы промаршировали через город и на западной окраине встретились лицом к лицу с мятежниками из Африканского корпуса генерала Франко. Сталин решил, что в Москве подкрепления для армий Жукова пройдут по Красной площади мимо Мавзолея Ленина и отправятся прямо на передовую. Он понимал, что кадры кинохроники и фотографии, сделанные во время парада, увидят во всем мире. А еще Сталин ответил на заявления Гитлера. «Что ж, если немцы хотят войну на уничтожение, – сказал он в конце своей речи, – то они ее получат!»[81 - На самом деле это слова из доклада Сталина на торжественном заседании Московского городского совета депутатов трудящихся, посвященном 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, которое состоялось вечером 6 ноября на станции метро «Маяковская». – Примеч. перев.]

К этому времени погода уже сильно осложняла действия вермахта. Плохая видимость мешала эффективному использованию «летающей артиллерии» – люфтваффе. Армия фельдмаршала фон Бока, вынужденная в конце октября остановиться, чтобы дождаться пополнения и боеприпасов, была полна решимости прикончить врага до наступления настоящей зимы.

Во второй половине ноября бои шли непрерывно. С обеих сторон в полках оставалась в строю лишь малая доля личного состава. Гудериану, встретившему южнее Москвы, под Тулой, упорное сопротивление, пришлось отклониться еще дальше вправо. На левом фланге танки Гота напирали вперед, стремясь перерезать канал Москва—Волга. Тем не менее с одной из точек севернее советской столицы немцы видели в бинокли вспышки выстрелов зенитных батарей, расположенных вокруг Кремля. Жуков приказал Рокоссовскому остатками его 16-й армии удерживать фронт под деревней Крюково. «Дальнейший отход назад невозможен»,[82 - Цит. по: Erickson. The Road to Stalingrad. P. 258.] – подчеркнул он в своем приказе от 25 ноября. Рокоссовский и без этого понимал, насколько серьезно положение.

Советские войска оборонялись настолько упорно, что продвижение обескровленных немецких дивизий вперед замедлилось, а затем и вовсе прекратилось. В конце ноября фельдмаршал фон Клюге в последней отчаянной попытке бросил на Москву мощные силы по прямой дороге, Минскому шоссе, по которому когда-то входила в русскую столицу армия Наполеона. Немцам удалось прорвать оборону, однако леденящий холод и самоотверженное сопротивление советских полков не позволили им развить успех.

Гудериан и фон Клюге начали по собственной инициативе отводить назад свои наиболее выдвинувшиеся вперед
Страница 17 из 38

части. Штаб Гудериана стоял в Ясной Поляне. Родоначальник танкостроения в Германии и танкового рода войск в мире принимал решения, сидя в Доме-музее Льва Толстого. Он видел за окном запорошенную снегом могилу великого русского писателя… Немецкие военачальники с тревогой думали о том, что будет дальше на всем центральном участке фронта. Особенно уязвимыми были два выступа по обе стороны от Москвы, глубоко вклинившиеся в оборону советских войск, однако отчаянное положение противостоящих им частей Красной армии и отсутствие подкреплений убедили командование вермахта в том, что противник полностью выдохся и обессилел. Они даже представить себе не могли, что советское руководство сосредоточило под Москвой, на некотором удалении от линии фронта, свежие армии.

Зима ударила в полную силу, со снегопадами, пронизывающими ветрами и морозами до минус 20 градусов по Цельсию. Двигатели немецких танков застыли намертво. На передовой измученные пехотинцы копали блиндажи, чтобы укрываться в них не столько от обстрелов, сколько от холода. Земля промерзла так глубоко, что, прежде чем начинать ее рыть, сначала приходилось разводить большие костры. Штабы и тыловые части размещались в деревенских избах, а русских крестьян выгоняли на улицу.

Упорное нежелание Гитлера подготовиться к зимней кампании привело к тому, что теперь его солдаты оказались в чрезвычайно сложном положении. «Многие солдаты ходят, обмотав ноги бумагой, и катастрофически не хватает перчаток»,[83 - Gen. d. Pz. Tr. Rudolf Schmidt, 39-й тк, 13 ноября 1941 года. Цит. по: Paulus.] – докладывал командир танкового корпуса генералу Паулюсу. Если не брать в расчет стальные каски, во многих немецких пехотинцах и артиллеристах трудно было узнать военнослужащих вермахта. Их сапоги, подбитые гвоздями, не спасали от обморожения, поэтому немцы отбирали обувь, как и одежду, у пленных и гражданского населения.

В ходе операции «Тайфун» Красная армия понесла огромные потери, но вермахт, человеческие ресурсы которого были меньше, заплатил более высокую цену – он потерял своих самых опытных солдат и офицеров. «Это уже не прежняя наша дивизия, – записал в своем дневнике капеллан 18-й танковой дивизии. – Вокруг меня новые лица. Когда кто-то кого-нибудь спрашивает, всегда слышен один и тот же ответ: убит или ранен».[84 - Цит. по: Bartov. Hitler’s Army. Р. 114.]

В начале декабря фельдмаршал фон Бок вынужден был признать, что больше не осталось никакой надежды на стратегический успех. Его армии обескровлены, а обмороженных (к Рождеству их оказалось не менее 100 000) уже больше, чем раненых. Оставалось уповать на то, что Красная армия тоже не сможет вести активные боевые действия, но эти надежды внезапно разбились вдребезги, как раз тогда, когда температура опустилась до минус 25 градусов.

Сибирские дивизии, в составе которых имелись батальоны лыжников, стали лишь частью сил контрнаступления, в обстановке полной секретности подготовленного ставкой. На аэродромах к востоку от Москвы стояли эскадрильи, переброшенные с Дальнего Востока. Около 1700 танков, в основном маневренных Т-34, чьи необычайно широкие гусеницы справлялись со снегом и льдом гораздо лучше гусениц немецких танков, также были готовы идти в бой. Многие, хотя далеко не все красноармейцы были подготовлены к боевым действиям в условиях зимы – экипированы в меховые полушубки и белые маскхалаты. Головы бойцов согревали теплые ушанки, на ногах у них были валенки. Горючее и смазка для орудия и механизмов не замерзали даже при очень низких температурах.

5 декабря Калининский фронт под командованием генерала Конева атаковал внешний край северного выступа немецких войск. Залпы гвардейских реактивных минометов – знаменитых «катюш», прозванных немецкими солдатами сталинскими орга?нами, стали зловещими вестниками грядущего разгрома германских войск. Утром следующего дня Жуков бросил на внутренний край выступа 1-ю ударную армию, 16-ю армию Рокоссовского и еще две армии. Южнее Москвы фланги Гудериана также были атакованы с разных направлений. Через три дня его растянутые линии коммуникаций оказались под угрозой. В центре непрерывные атаки советских войск не позволили фельдмаршалу фон Клюге перебросить соединения своей 4-й армии на помощь флангам.

Впервые с начала войны Красная армия получила преимущество в воздухе. Авиационные полки, базирующиеся на аэродромах за Москвой, оберегали свои самолеты от морозов, в то время как машинам ослабленного люфтваффе, взлетающим с подготовленных наспех полевых взлетно-посадочных полос, приходилось отогревать каждый истребитель и штурмовик, разводя под двигателями костры. Безусловно, русские испытывали злорадное удовлетворение – колесо фортуны резко повернулось. Они понимали, что для полуобмороженных немецких солдат отступление по заснеженным полям станет жестоким испытанием.

Обычное, классическое, контрнаступление пехоты было дополнено рейдами по немецким тылам. Все это вызывало панику и приводило к хаосу. Партизанские отряды, организованные офицерами НКВД, заброшенными во вражеский тыл, наносили удары из замерзших болот и густых лесов. Сибирские батальоны 1-й ударной армии, специально подготовленные к ведению боевых действий в условиях зимы, внезапно появлялись из вьюги. Предупредить немцев мог только скрип лыж по насту. Кавалерийские дивизии Красной армии на маленьких, но выносливых лошадях также совершали глубокие рейды в тыл. Эскадроны и целые полки оказывались чуть ли не в 35 километрах за линией фронта и со страшными криками рубили саблями артиллерийские расчеты и солдат тыловых служб.

Очень скоро стало ясно, что советское командование намерено окружить противника. Чтобы избежать этого, части фон Бока вынуждены были стремительно отходить назад. За 10 дней они отступили на 150 километров. Москва была спасена. Немецкие войска, не подготовленные к войне зимой и не имевшие для этого никакого снаряжения, теперь обрекались на страдания в чистом поле.

В мире тем временем происходили и другие важные события. 7 декабря, на следующий день после начала общего контрнаступления под Москвой, японцы нанесли внезапный удар по Пёрл-Харбору. Четыре дня спустя Гитлер сообщил депутатам рейхстага, собравшимся в здании Берлинской оперы, о том, что Германия объявила войну Соединенным Штатам Америки.

Сталин торжествовал. Ко второй неделе декабря он решил, что немецкие войска находятся на грани полного краха. Донесения об отступлении по всему центральному участку фронта вместе с фотографиями брошенных орудий, лошадиных остовов, занесенных снегом трупов замерзших немецких пехотинцев действительно наводили на мысли о повторении 1812 года. К тому же в немецких тылах царила паника. Машины и техника вспомогательных подразделений в суровых погодных условиях то и дело выходили из строя, а сами они подвергались внезапным атакам, хотя и находились далеко от передовой. В сердцах немцев поселился постоянный страх перед этой варварской страной. Они все больше и больше тосковали о доме.

Одержимый стремлением максимально развить успех, Сталин повторил ошибку Гитлера. Советский вождь решил, что его воля безгранична, и полностью забыл о реалиях: недостаточном количестве боеприпасов, плохом транспортном
Страница 18 из 38

сообщении и измотанности войск. Он смотрел на огромную оперативную карту, висящую на стене в ставке, предвкушал победу и требовал продолжать наступление на войска группы армии «Центр». 5 января 1942 года Сталин изложил свой план общего наступления на совместном заседании ставки и Государственного Комитета Обороны. Он хотел провести крупную наступательную операцию на севере, чтобы прорвать блокаду Ленинграда, и также на юге – надо вернуть потерянные территории на Украине и в Крыму. Этот замысел с энтузиазмом поддержал маршал Тимошенко. Жуков и другие военачальники выступали против, предостерегая от недооценки возможностей противника, однако их возражения не были услышаны.

Фюрер, у которого из головы также не выходил 1812 год, один за другим подписывал приказы, запрещающие отступать. Гитлер был убежден в том, что, если его солдаты продержатся зиму, они тем самым разорвут историческое проклятие, висящее над всеми, кто вторгается в Россию.

Вмешательство Гитлера в руководство войсками уже давно служит предметом спора историков. Одни утверждают, что его решимость спасла немецкую армию от полного уничтожения. Другие считают, что требование любой ценой удерживать позиции привело к огромным и неоправданным потерям среди опытных солдат и офицеров и восполнить их Германия уже не смогла. Никакой угрозы превращения отступления в бегство не было, хотя бы потому, что у Красной армии тоже не осталось резервов – человеческих и материальных – для продолжения наступления. Однако сам фюрер был уверен в том, что только его сила воли, противопоставленная «пораженчески настроенным» генералам, спасла положение на Восточном фронте. Как следствие, в 1943 году одержимость и упрямство Гитлера приведут к катастрофе под Сталинградом.

Боевые действия тем временем все больше принимали сумбурный и трудно предсказуемый характер. Линия фронта причудливо изгибалась в разных направлениях, по мере того как наступление сталинских военачальников превращалось в разрозненные операции, порой взаимоисключающие. Несколько русских соединений, прорвавших немецкую оборону без поддержки, оказались отрезаны от своих. Сталин недооценил способность германских войск прийти в себя после тяжелого удара. В большинстве случаев они оказывали ожесточенное сопротивление, прекрасно понимая, что их ждет в случае поражения. Командиры на месте собирали разрозненные отряды, в которые нередко входили и солдаты тыловых служб. В ход шло все имеющееся вооружение. Даже зенитные орудия порой устанавливали на прямую наводку.

Северо-западнее Москвы, под городом Холм, держала оборону группа из 5000 человек под командованием генерала Шерера, снабжение которой осуществлялось по воздуху. Они сражались отчаянно, а затем вырвались из окружения. Значительно больше солдат и офицеров – 100 000 человек – оказались в Демянском «котле». Боеприпасы и продовольствие им тоже доставляли по воздушному мосту. Транспортные Ю-52, в целях маскировки выкрашенные в белый цвет, совершали до 100 вылетов в день. Они перевезли свыше 60 000 тонн грузов и вывезли 35 000 раненых. Окруженная группировка 72 дня противостояла нескольким советским армиям. В конце апреля немецкое соединение вышло из окружения. Конечно, немцы недоедали, однако участь мирного русского населения оказалась несравненно страшнее. Есть было нечего, и лишь счастливчикам доставалась требуха лошадей, забитых для того, чтобы накормить солдат… И все-таки эта операция укрепила веру Гитлера в то, что окруженные войска могут выстоять. Эта уверенность в значительной степени предопределила сталинградский кошмар, до которого оставалось меньше года.

Судьба 2-й ударной армии генерала Власова, брошенной на произвол судьбы в болотистых лесах в 150 километрах к северо-западу от Демянска, не стала, однако, предостережением для Гитлера даже после того, как озлобленный Власов сдался в плен, согласился сотрудничать с Германией и начал формировать Русскую освободительную армию. Пути Господни неисповедимы – словно чтобы история уравновесила это предательство, генерал Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах, командовавший войсками, освобождавшими окруженную под Демянском немецкую группировку, после того как был взят в плен под Сталинградом, проникся антигитлеровскими настроениями. Затем в сентябре 1943 года он вызвался создать «небольшую армию из немецких военнопленных».[85 - Донесение Мельникова Берии, 25 сентября 1943 года. ЦХИДК, 451р/2/6.] Зейдлиц-Курцбах полагал, что, заброшенная по воздуху на территорию рейха, она сможет начать борьбу с нацистским режимом. Конечно, никому не доверявший Берия это предложение отверг.

Немецким войскам приходилось обустраиваться в полевых условиях. Морозы порой доходили до минус 40 градусов, и Гитлеру в конце концов пришлось пересмотреть свое чуть ли не суеверное нежелание обмундировывать армию по зимнему образцу. Выход нашел Геббельс, как никто другой умевший решать такие задачи. Он обратился к населению Германии с призывом помочь доблестным солдатам рейха. Развернулась широкомасштабная кампания, подкрепленная фотографиями в газетах и кадрами кинохроники, демонстрирующими общенациональную солидарность: женщины собирали для героев Восточного фронта теплые вещи и даже жертвовали меха, а спортсмены отдавали свои лыжи. Гитлера все это очень воодушевило, и на обеде в «Вольфшанце» он воскликнул: «Народ Германии услышал мой призыв!»[86 - Цит. по: Seydlitz. Р. 114.] Однако, когда в конце декабря посылки с теплыми вещами стали поступать на фронт, солдаты примеряли их с недоумением и циничными усмешками. Вещи, чистые, отглаженные, порой пахнущие нафталином, производили неоднозначное впечатление на страдающих от вшей солдат. «Перед глазами явственно вставали картины уютного дома, дивана в гостиной, – писал один лейтенант, – или детская кроватка, или спальня молодой девушки, где лежали все эти вещи. Казалось, они попали к нам с другой планеты».[87 - Pabst. Р. 54.]

Сентиментальные мысли о родной Германии были не просто формой бегства из мира грязи и паразитов, они являлись попыткой уйти от обстановки нарастающей жестокости, в которой уже не было места нормам морали. Немецкие солдаты, у себя дома, несомненно, любящие отцы и сыновья, в России позволяли себе своеобразные извращенные военные удовольствия. В войсках пришлось распространить приказ, запрещающий «фотографировать казнь [немецких] дезертиров»[88 - Трофейный документ, W 283/11.41c, 28 ноября 1941 года. РЦХИДНИ, 17/125/96.] – в связи с внезапным резким падением боевого духа самовольное оставление частей стало распространенным явлением. А казни партизан и евреев на Украине – судя по зрителям, которых можно видеть на снимках, – привлекали все больше фотографов-любителей в форме вермахта.

Один немецкий офицер писал, как были потрясены он и его подчиненные, увидев, что русские мирные жители раздевают трупы своих соотечественников. Сами немецкие солдаты отбирали одежду и обувь у живых людей, после чего выгоняли их на улицу, где те, как правило, умирали от холода и голода. Старшие офицеры жаловались, что их солдаты стали похожи на русских крестьян, однако они не испытывали жалости к жертвам, ограбленным и лишенным последней надежды на то, чтобы выжить в таких кошмарных
Страница 19 из 38

условиях. Наверное, пуля в затылок была бы милосерднее.

В ходе отступления под Москвой немецкие солдаты отбирали у населения все продукты питания. Домашняя скотина и птица тоже попадали к ним в руки. Немцы отрывали в домах половицы в поисках припрятанного картофеля. Мебель и доски, которыми были обшиты стены домов, шли на дрова. Еще никогда в истории войн мирному населению не приходилось так страдать, причем от жестокости обеих противоборствующих сторон. 17 ноября Сталин отдал приказ, предписывающий всем частям Красной армии – пехоте, артиллерии, отрядам лыжников, авиации, а также партизанам «разрушать и сжигать дотла»[89 - Приказ Ставки ВГК № 0428 от 17 ноября 1941 года.] все жилые дома и постройки на глубину до 50 километров за передовой линией немецких войск, чтобы лишить врага крова.

Нервные потрясения, вызванные ужасами войны, привели к значительному росту числа случаев суицида в немецкой армии. Как правило, солдаты стрелялись, когда находились в одиночестве на посту в карауле. На это надо было реагировать. «Самоубийство в боевой обстановке равносильно дезертирству, – говорилось в одном приказе. – Жизнь каждого солдата принадлежит Родине».[90 - Приказ «Самоубийство и попытка самоубийства» от 17 января 1942 года. ЦАМО, 48/453/21. Л. 29.]

Долгими темными ночами немецкие военнослужащие вспоминали родной дом и мечтали об отпуске. «Самиздат», обнаруженный русскими солдатами на трупах убитых врагов, показывал, что настроения были как сентиментальные, так и циничные. «Рождество, – писал один остряк, – не состоится в этом году по следующим причинам: Иосифа призвали в армию, Дева Мария записалась в Красный Крест, младенца Иисуса вместе с другими детьми отправили в деревню [спасаться от бомбежек], волхвы не придут потому, что они не смогли подтвердить свое арийское происхождение, звезд не будет вследствие затемнения, из пастырей сделали часовых, а ангелы стали телефонистами. Остался только один осел, а праздновать Рождество с одним ослом нельзя».[91 - ЦАМО, 206/294/48. Л. 468. «Я не понял, – написал, прочитав перевод этого текста, офицер разведки Красной армии. – Откуда все это?»]

Армейское начальство опасалось, что солдаты, приезжающие домой в отпуск, могут подорвать моральный дух населения Германии рассказами об ужасах Восточного фронта. «Вы подчиняетесь законам военного времени, – говорилось в памятке, специально напечатанной для того, чтобы избежать таких ситуаций, – и в полной мере отвечаете за все свои действия. Ни с кем не разговаривайте о тактике наших войск и потерях. Не рассказывайте о плохом питании и беззакониях. Вражеская разведка не оставит такие разговоры без внимания».[92 - ЦАМО, 206/294/48. Л. 346.]

Один солдат, а скорее, целая группа откликнулась на этот документ своей собственной инструкцией. Они назвали ее «Памятка для тех, кто отправляется в отпуск».[93 - Там же. 471–474.] Эта попытка вызвать смех раскрывает многое о жестоком воздействии Восточного фронта на психику. «Вы должны помнить, что въезжаете на территорию национал-социалистического государства, условия жизни в котором сильно отличаются от тех, к которым вы успели привыкнуть. Следует быть вежливыми по отношению к местным жителям, уважать их обычаи, отказавшись от привычек, которые вам так полюбились. Еда: не отрывайте паркет и доски пола, потому что картошка хранится в другом месте. Дом: если вы забыли ключ, попробуйте открыть дверь каким-нибудь предметом похожим на него; гранату используйте лишь в крайнем случае. Комендантский час и защита от партизан: не обязательно требовать у прохожих на улице документы, спрашивать пароль и открывать огонь, получив неправильный ответ. Защита от животных. Собаки с закрепленной на спине взрывчаткой встречаются исключительно в Советском Союзе. Немецкие собаки в худшем случае могут вас укусить, но они не взрываются. Стреляя во всех попавшихся на глаза собак, хотя в СССР рекомендуется поступать именно так, вы можете оставить о себе плохое впечатление. Отношения с мирным населением: в Германии из того, что на ком-то надета женская одежда, еще не следует, что это партизан. И тем не менее женщины опасны для солдат, приехавших на побывку с фронта. Общие замечания: находясь в отпуске на родине, никому не рассказывайте о райских условиях жизни в Советском Союзе, иначе все захотят отправиться туда и тем самым нарушат нашу идиллию».

Ирония и даже определенный цинизм проявлялись и в отношении к наградам. Учрежденной в 1942 году медали за участие в зимней кампании тут же дали название «орден замороженного мяса». При этом появились и гораздо более серьезные случаи недовольства солдат. Фельдмаршал фон Рейхенау, командующий 6-й армией, пришел в ярость, увидев надписи на стенах зданий, расположенных по соседству с его штабом: «Мы хотим вернуться в Германию!», «С нас достаточно!», «Мы грязные и вшивые. Хотим вернуться домой!» и, наконец, «Нам не нужна эта война!». Рейхенау, признав, что подобные мысли и настроения, очевидно, являлись следствием напряжения и больших лишений, обвинил всех своих офицеров в ненадлежащем политическом и моральном состоянии войск.[94 - См.: депеша Рейхенау командованию 29-го армейского корпуса от 25 декабря 1941 года. РЦХИДНИ, 01348/41, 17/125/96.]

Нельзя не отметить и то, что не только небольшая группа влиятельных и тесно сплоченных офицеров во главе с Хеннингом фон Тресковом планировала заговор с целью физического устранения Гитлера. Среди простых солдат на передовой действовала по крайней мере одна подпольная коммунистическая ячейка. Красноармейцы обнаружили в подкладке шинели немецкого пехотинца листовку под названием «Письмо с фронта № 3». В листовке содержался призыв создавать солдатские комитеты в каждом полку, в каждой дивизии. «Товарищи, кто не увяз по самую шею в дерьме на Восточном фронте? Эта преступная война, развязанная Гитлером, ведет Германию в ад. От Гитлера нужно избавиться, и мы, солдаты, сможем это сделать. Судьба Германии в руках тех, кто на передовой. Наш девиз – “Долой Гитлера!” Хватит с нас нацистской лжи! Эта война приведет Германию к гибели».[95 - ЦАМО, 206/294/12. Л. 17–19.]

Власти во время тотальной войны неизбежно усиливают контроль за всеми сферами жизни общества. Любая критика правящего режима расценивается как вражеская пропаганда, любого противника тут же объявляют предателем. Генералы, не смевшие возразить Гитлеру, стали заложниками бредовых идей бывшего ефрейтора. Тех военачальников, кто выступал против того, чтобы в декабре 1941 года держаться любой ценой, смещали. Гитлер вынудил Браухича уйти в отставку и вместо него назначил верховным главнокомандующим самого себя, на том основании, что ни один генерал не обладает необходимой национал-социалистической силой воли.

Немецкой армии удалось организовать новую линию обороны восточнее Смоленска, однако очень скоро стало очевидно, что это ее не спасет. Сегодня мы, оглядываясь назад, видим, что в декабре 1941 года, когда вермахт не смог захватить Москву и в войну вступили Соединенные Штаты Америки, соотношение сил – геополитических, промышленных, экономических и демографических – коренным образом изменилось не в пользу Германии и ее союзников. Однако психологический переломный момент в войне наступил только зимой следующего года, во
Страница 20 из 38

время сражения за Сталинград, которое, отчасти из-за названия города, превратилось в личное противостояние двух тоталитарных вождей, бросивших в бой миллионы человек.

Часть вторая

Новый вариант «Барбароссы»

Глава 5

Первое сражение генерала Паулюса

Первое звено причудливой цепи событий, приведших генерала Фридриха Паулюса на пост командующего 6-й армией, – гнев и разочарование, которые испытывал Гитлер в конце 1941-го. И год спустя то же самое отчаяние фюрера закончилось катастрофой для дивизий Паулюса.

В ноябре 1941 года, в то время как внимание всего мира было приковано к наступлению на Москву, обстановка на востоке Украины стремительно менялась. 19 ноября в снежный буран передовые дивизии 1-й танковой группы Клейста из группы армий «Юг» вышли к Ростову-на-Дону и взяли его. Это был апогей их успеха. На следующий день они захватили мост через Дон – последнюю преграду на пути к Кавказу. Реакция советского командующего Тимошенко была быстрой и решительной. На левом фланге немецкого клина действовали слабые венгерские части, и удар по ним в сочетании с лобовой атакой по льду замерзшего Дона вынудили Клейста отойти назад.

Гитлер пришел в бешенство – он уже успел насладиться иллюзией того, что у него в руках и Москва, и кавказские нефтяные месторождения. Усугубило гнев фюрера то, что отступление немецких войск под Ростовом стало первым в ходе всей Второй мировой войны. Гитлер отказался верить в то, что у фельдмаршала фон Рундштедта нет больше ни сил, ни возможностей для продолжения наступления, и категорически запретил Клейсту отвести свои войска, сильно пострадавшие от обморожений, на рубеж реки Миус.

30 ноября Рундштедт заявил, что, если у фюрера возникли сомнения в его способностях как командующего, он готов подать в отставку. На следующий день утром Гитлер сместил Рундштедта и приказал Рейхенау, возглавлявшему 6-ю армию, взять на себя командование группой армий «Юг» и немедленно прекратить отступление. Рейхенау попробовал это сделать – точнее, сделал вид, что попробовал. Всего через несколько часов – бесстыдно короткий срок – он отправил в ставку фюрера донесение, в котором говорилось, что организовать оборону отступающих войск на рубеже до Миуса невозможно. Сверхэнергичный Рейхенау, имевший внешность и хватку бульдога (если может быть бульдог с моноклем в глазу), не питал симпатий к Рундштедту, и тот отвечал ему взаимностью. Как-то раз Рундштедт даже назвал его мужланом, который, делая утреннюю зарядку, бегает по улице полуголым…[96 - Приводится у Messenger. Р. 61.]

3 декабря фюрер на своем самолете «Кондор» вылетел на Украину, чтобы лично разобраться в ситуации. Сначала он переговорил с Зеппом Дитрихом, командиром дивизии СС «Лейбштандарт». К изумлению Гитлера, Дитрих поддержал решение Рундштедта об отводе войск.

И Рундштедт, и Рейхенау разместили свои штабы в Полтаве – городе, под которым шведский король Карл XII, первый из захватчиков, вторгнувшихся в Россию в Новое время, в 1709 году потерпел поражение в сражении с войсками Петра I. Гитлер помирился с Рундштедтом, еще не успевшим уехать. Было решено, что пожилой фельдмаршал все-таки отправится домой, однако теперь это должен был быть отпуск по состоянию здоровья. Через девять дней Рундштедт получил от фюрера чек на 250 000 рейхсмарок в качестве подарка на день рождения.

Гитлер, по-прежнему относившийся к Рейхенау с недоверием, сначала настоял на том, чтобы тот, возглавив группу армий «Юг», продолжал командовать 6-й армией. Однако за обедом, когда фюрер тщательно пережевывал свои вегетарианские блюда, Рейхенау стал доказывать ему, что не сможет одновременно руководить сразу двумя штабами. Доводы были убедительными. Рейхенау предложил передать командование 6-й дивизией генералу Паулюсу, своему начальнику штаба. Гитлер согласился, хотя и без особого воодушевления. Вот так в канун нового, 1942 года Паулюс, до той поры не командовавший ни дивизией, ни корпусом, совершил стремительный взлет, став генералом танковых войск. Через пять дней он был назначен командующим 6-й армией. Как раз в это время Тимошенко начал крупное, хотя и плохо скоординированное наступление на курском направлении.

Фридрих Вильгельм Паулюс появился на свет в гессенском поместье своих родителей. Его отец прошел путь от простого бухгалтера исправительного заведения для несовершеннолетних преступников до министра финансов в правительстве земли Гессен-Нассау. В 1908 году молодой Паулюс подал прошение о зачислении на службу в императорский флот, но получил отказ. Его посчитали недостаточно родовитым. Год спустя реформа в армии открыла для него новые возможности. Паулюс, хотя наверняка и считавший службу в сухопутных войсках в социальном плане менее привлекательной, был рад такому повороту событий. Паулюс всегда помнил, что его отец был выходцем из простого народа, и тщательно маскировал это особой манерой поведения, за которую даже получил от сослуживцев прозвище Лорд. В 1912 году он женился на Елене Розетти-Солеску, румынской аристократке. Двое братьев Елены служили в армии. Ее семья не любила нацистов, но Паулюс, после Первой мировой войны вступивший в добровольческий корпус, чтобы бороться с большевизмом, скорее всего, разделял то восхищение, которое питал к Гитлеру Рейхенау.

В качестве командира роты 13-го пехотного полка исполнительный Паулюс показал себя компетентным, но безынициативным, по сравнению с командиром пулеметной роты того же полка Эрвином Роммелем. В отличие от Роммеля, дерзкого командира, готового оспорить любой приказ начальства, Паулюсу это и в голову бы не пришло, как и то, чтобы нарушить субординацию. В должности штабного офицера он трудился добросовестно и прилежно. Ему нравилось засиживаться за работой допоздна, склонившись над картами, с чашкой кофе и сигаретой в руке. Позднее однополчане его сына по 3-й танковой дивизии говорили, что Паулюс, в отличие от, скажем, Моделя или того же Роммеля, казался им скорее ученым, чем военачальником.[97 - Кагенек, беседа, 24 октября 1995 года.]

Паулюс, имевший отличные манеры, пользовался любовью сослуживцев и начальников. У него сложились хорошие отношения даже с громкоголосым грубияном Рейхенау, у которого он в августе 1939 года стал начальником штаба. Их совместная работа впечатляла всех представителей германской военной элиты, а самым знаменательным ее событием стало принятие капитуляции от бельгийского короля Леопольда. Вскоре после завершения кампании во Франции генерал Гальдер вызвал Паулюса в Берлин и предложил ему войти в состав группы планирования Генерального штаба. Паулюсу поручили сравнительную оценку различных вариантов развития операции «Барбаросса». После начала вторжения в Россию Рейхенау попросил Гитлера вернуть ему начальника штаба.

«Фантастический взлет» Паулюса на должность командующего армией, как написали ему в поздравительных письмах друзья, был омрачен уже через неделю. 12 января 1942 года его патрон фельдмаршал фон Рейхенау отправился на ежедневную утреннюю пробежку по Полтаве. Температура была 20 градусов ниже нуля. За обедом Рейхенау почувствовал себя плохо, и вскоре у него случился сердечный приступ. Гитлер, узнав об этом, приказал главному военному хирургу 6-й
Страница 21 из 38

армии доктору Фладе срочно доставить фельдмаршала в Берлин. Рейхенау был без сознания. Его пристегнули к креслу, установленному в салоне транспортного «дорнье», и самолет взлетел.

Пилот предполагал приземлиться в Лемберге (Львове) для дозаправки, но до аэродрома он не дотянул. «Дорнье» совершил вынужденную посадку. Она оказалась неудачной. Доктор Фладе сломал ногу, но, несмотря на это, сумел выпустить сигнальную ракету, призывая на помощь. Однако, когда они наконец добрались до госпиталя в Лейпциге, Рейхенау уже был мертв. Впоследствии Фладе докладывал Паулюсу, что катастрофа произошла совсем как в кино: «Даже маршальский жезл сломался пополам».[98 - Письмо от 11 февраля 1942 года. Цит. по: Paulus. Р. 164.] Гитлер распорядился похоронить фельдмаршала с воинскими почестями, но сам на церемонии не присутствовал: представлять его было поручено Рундштедту.

Внешне несколько высокомерный, Паулюс производил впечатление человека холодного, но в действительности он заботился о своих солдатах намного лучше, чем другие немецкие генералы. Говорят также, что он якобы приостановил действие приказа Рейхенау от 10 октября 1941 года, предписывающего жесткие меры по отношению к евреям и партизанам, однако, когда 6-я армия вошла в Сталинград, полевой комендатуре было поручено задерживать коммунистических активистов и евреев и передавать их в руки зондеркоманд СД для «карательного воздействия».[99 - ЦДНИВО, 113/14/306. Приводится у Epiphanov. Р. 135.]

Несомненно, Паулюсу досталось тяжелое наследство. С самого начала реализации плана «Барбаросса» массовые расправы над евреями и цыганами при любой возможности преднамеренно представлялись как казни партизан, в основном благодаря тому, что выражение j?dische Saboteure[100 - Еврейский саботаж (нем.).] прикрывало противозаконность подобных действий и оправдывало необходимость борьбы с «еврейско-большевистским» заговором. Понятия «партизан» и «саботажник» существенно расширили границы по сравнению с международным правом, разрешавшим вынесение смертного приговора только после надлежащего судебного разбирательства. В приказе штаба 6-й армии от 10 июля 1941 года до сведения солдат доводили, что любой человек в гражданской одежде, но с короткой стрижкой, может быть бойцом Красной армии и должен быть расстрелян на месте. Представителям гражданского населения, замеченным во враждебных действиях, в том числе помогающим скрывающимся в лесах красноармейцам продуктами, также грозил расстрел. «Опасные элементы» – работники советских учреждений, к которым можно было отнести всех, начиная от руководителя и секретаря местной ячейки коммунистической партии и председателя колхоза до буквально любого, кто состоял на государственной службе, а также комиссаров и евреев надлежало передавать полевой жандармерии и спецкомандам службы безопасности (СД). Кроме того, был приказ о «коллективной ответственности» за вредительство. В данном случае речь идет о массовых расстрелах и сожжении деревень. По свидетельству оберштурмфюрера СС Августа Хефнера, в начале июля 1941 года фельдмаршал фон Рейхенау лично отдал приказ расстрелять 3000 евреев.[101 - См.: SS-Obersturmf?hrer August H?fner. Приводится у Klee and Dressen (eds.). Р. 111.]

Поведение многих солдат группы армий «Юг» было просто омерзительным. Штаб 6-й армии Рейхенау 10 августа 1941 года издал следующий приказ: «В различных местах в зоне ответственности армии органы СД, СС и немецкой полиции проводят казни преступных и большевистских, по большей части еврейских, элементов. Участились случаи, когда свободные от служебных обязанностей солдаты добровольно вызываются помогать СД осуществлять казни или просто наблюдают за ними в качестве зрителей и фотографируют происходящее».[102 - Приводится у Heer (ed.). Р. 75.] Отныне солдатам запрещалось принимать участие в таких акциях, наблюдать за ними и фотографировать их. Позднее начальник штаба 11-й армии генерала Манштейна, действовавшей в Крыму, обратился к офицерскому корпусу армии с обращением, в котором говорилось, что «для офицера является позором присутствовать при казнях евреев».[103 - Paget. Р. 173.] Похоже, логика немецких военных, в очередной раз спутавших причину и следствие, отказывалась признавать то, что офицеры уже опозорили себя, претворяя в жизнь цели режима, способного на подобные преступления.

Правда, кое-кто пытался остановить зверства, но безуспешно. 20 августа капеллан 295-й пехотной дивизии доложил начальнику штаба дивизии подполковнику Гельмуту Гроскурту, что в городе Белая Церковь 90 еврейских детей в возрасте от нескольких месяцев до семи лет содержатся в нечеловеческих условиях. Участь их решена – детей вслед за их родителями должны расстрелять. Гроскурт, сын пастора и сам убежденный противник идей национал-социализма, был тем самым офицером разведки, кто весной этого года тайно передал подробности противоречащих международному праву приказов, изданных в дополнение к плану «Барбаросса», Ульриху фон Хасселю. Гроскурт тотчас связался с комендантом города и потребовал отменить казнь. После этого он обратился в штаб 6-й армии, хотя штурмбаннфюрер СС Пауль Блобель, начальник зондеркоманды, предупредил его о том, что доложит Гиммлеру о вмешательстве в дела его ведомства. Фельдмаршал фон Рейхенау поддержал Блобеля. На следующий день детей расстреляли украинские националисты, чтобы «поберечь чувства» солдат зондеркоманды.

Гроскурт составил подробный рапорт и отправил его в штаб группы армий «Юг». Возмущенный и разгневанный, он писал своей жене: «Мы не можем победить в этой войне, и нам не должны позволить в ней победить!»[104 - Приводится у Groscurth. Р. 91.] Как только Гроскурт получил отпуск, он отправился в Париж и встретился там с фельдмаршалом фон Вицлебеном, одним из руководителей антигитлеровского заговора.

Расправа над детьми в Белой Церкви скоро померкла на фоне еще более страшной жестокости. В конце сентября в захваченном Киеве был задержан 33 771 еврей. Всех их расстреляли солдаты зондеркоманды 4а и двух батальонов украинских националистов во рвах Бабьего Яра на окраине города. И снова эта карательная акция была осуществлена в зоне ответственности 6-й армии. Рейхенау, а также офицеры его штаба, присутствовавшие на совещании у коменданта Киева 27 сентября 1941 года, знали о запланированной акции, хотя солдатам, сгонявшим евреев в гетто, сказали, что будет проводиться «эвакуация». Советские евреи ничего не знали об антисемитизме нацистов, потому что после подписания пакта Молотова—Риббентропа в большевистских газетах не было никакой критики в адрес национал-социализма. Комендант Киева в своем приказе, развешанном по всему городу, тоже постарался рассеять страхи. «Вам надлежит взять с собой документы, деньги и ценные вещи, а также теплую одежду».[105 - Цит. по: Heer. Р. 78.] Солдаты зондеркоманды, ожидавшие 5000–6000 евреев, были поражены, когда в их руки попали больше 30 000 человек.[106 - См.: R.W.M. Kempner. SS im Kreuzverh?r. Munich, 1964. Р. 29.]

Печально знаменитый приказ по 6-й армии от 10 октября 1941 года, подписанный фельдмаршалом фон Рейхенау и поддержанный фельдмаршалом фон Рундштедтом, однозначно говорит о том, что на командовании вермахта также лежит ответственность за расправы над евреями и гражданским населением на Украине. «На Восточном театре военных
Страница 22 из 38

действий солдат является не просто человеком, сражающимся по правилам ведения войны, но и беспощадным носителем национального идеала, безжалостным мстителем за все зверства, сотворенные с немецким народом. По этой причине солдат должен полностью сознавать необходимость сурового, но справедливого возмездия, которое должно обрушиться на расу недочеловеков-евреев».[107 - Приказ Рейхенау. Цит. по: Klee and Dressen (eds.). Р. 39.] Долг немецкого солдата – «навсегда избавить народ Германии от еврейско-азиатской угрозы».

Сожжения целых деревень и казни после смерти Рейхенау и вступления в должность командующего 6-й армией Паулюса не закончились. 29 января 1942 года, чуть больше чем через три недели после того, как он сменил на этом посту Рейхенау, под Харьковом была дотла сожжена деревня Комсомольская из 150 домов. В ходе этой карательной акции восемь человек были расстреляны, а два ребенка, очевидно испугавшиеся и спрятавшиеся, сгорели заживо.[108 - См.: ЦАМО, 206/294/48.]

Неудивительно, что после почти девяти лет антиславянской и антисемитской пропаганды нацистского режима немецкие солдаты обращались с местным населением жестоко, даже несмотря на то, что далеко не все они бездумно верили в то время в идеалы нацизма. Сам характер войны порождал примитивные, чуть ли не первобытные и в то же время сложные чувства. Хотя солдаты иногда отказывались принимать участие в казнях, по большей части совершенно естественное сострадание к мирному населению трансформировалось у них в безотчетную злость, порожденную внутренним пониманием того, что женщинам и детям вообще не место в зоне боевых действий.

Офицеры старались не размышлять о морали. Тех, кто все еще верил в то, что на войне есть законы, приводили в ужас поступки солдат, однако инструкции с призывом соблюдать законность, не выходить за рамки определенных правил уже не могли возыметь действие. «После допроса попавшего в плен солдата или офицера противника следует освободить или отправить в лагерь для военнопленных, – подчеркивалось в приказе по 371-й пехотной дивизии. – Никого нельзя убивать без приказа командира».[109 - ЦАМО, 48/453/21. Л. 32.]

Офицеров также беспокоили масштабы мародерства. Лишь немногие солдаты покупали у местных жителей продукты, не в последнюю очередь потому, что денежное довольствие военнослужащих вермахта было недостаточным. «Солдаты просто заходят в огород и берут все, что им нужно, – писал в своем дневнике командир роты 384-й пехотной дивизии летом 1942 года, во время наступления на Сталинград. – Они также забирают вещи и домашнюю утварь. Это немыслимо. Постоянно издаются строжайшие запреты, но простой солдат не сдерживает себя. К такому поведению его вынуждает голод».[110 - 5 июля 1942 года. ЦАМО, 206/294/48. Л. 485.] Последствия этого в стране с таким суровым климатом, как Россия, были просто чудовищными. Лишенное продовольственных запасов местное население с наступлением зимы было обречено на голодную смерть.

Страшная правда, признать которую готовы были лишь очень немногие офицеры, заключалась в том, что терпимость или даже поддержка нацистской доктрины «расовой войны» на Восточном фронте, находящейся за рамками международных законов и правил, обязательно должна была рано или поздно превратить немецкую армию в преступную организацию. Нежелание генералов выступить с протестом являлось свидетельством полного отсутствия у них душевной чуткости, морального мужества. При этом физическое мужество не требовалось. Нацисты, по крайней мере на ранних этапах кампании в России, в худшем случае отстранили бы старшего офицера, в открытую заявившего о своем несогласии с проводимой политикой, от командования.

Гитлер мастерски владел искусством манипулировать генералами. Хотя большинство командиров 6-й армии не были убежденными нацистами, они тем не менее оставались верны фюреру или хотя бы делали вид, что верны. Например, письмо, написанное 20 апреля, датировалось «днем рождения фюрера», а открытки заканчивались фразой «Да здравствует фюрер!».

При этом высшие офицеры могли сохранять свою независимость и служебное положение, используя исключительно военные, а не политические доводы. Генерал-полковник Карл Штрекер, командир 11-го корпуса, бесстрашный старый вояка, всегда дистанцировался от нацистского режима. Свои обращения к солдатам он подписывал: «С нами Бог! Мы верим в победу! Вперед, мои доблестные воины!»[111 - Этот и другие примеры см. выше: BA-MA, N 395/10.] Что намного важнее, Штрекер лично отменял противозаконные приказы вышестоящего начальства. Как-то раз он даже лично объехал все части, проверяя, что офицеры его поняли. Начальником штаба он взял к себе Гроскурта, и они вдвоем руководили обороной последней окруженной под Сталинградом группировки, верные не фюреру, а своему воинскому долгу.

Вопреки всем законам войны, красноармейцам, сдавшимся в плен, вовсе не гарантировалась жизнь. На третий день вторжения на Украину Август фон Кагенек, командир разведывательного подразделения 9-й танковой дивизии, увидел из башни своей бронемашины трупы, лежащие ровной линией под деревьями вдоль проселочной дороги, в одном и том же положении – лицом вниз.[112 - См.: Kageneck. Р. 30.] Совершенно очевидно, что никто из них не погиб в бою. Нацистская пропаганда призывала солдат убивать, играя одновременно на ненависти и присущих любому человеку страхах, но в то же время постоянно напоминала, что они доблестные германские воины. Результатом такого сочетания стало мощнейшее разрушительное воздействие на психику, ибо это была попытка контролировать внешние проявления осмотрительности, порождающей самые непредсказуемые реакции. В первую очередь геббельсовская пропаганда раздувала страх оказаться в плену. «Мы боялись, – признался Кагенек, – боялись попасть в руки к русским, несомненно жаждущим отомстить за наше внезапное нападение».[113 - Kageneck. Р. 32–33.]

Офицеры вермахта, сохранившие понятие о воинской чести, приходили в ужас, узнав о том, что солдаты, развлекаясь, стреляют по колоннам советских пленных, бредущих в немецкий тыл. Отношение к этим бесконечным колоннам побежденных людей, страдающих в летний зной от голода и нестерпимой жажды, в бурых от пятен крови гимнастерках и пилотках, покрытых пылью, было немногим лучше, чем к стадам животных. Один итальянский журналист, увидевший много таких колонн, писал: «Большинство пленных ранены. Раны не перевязаны, лица покрыты спекшейся кровью и грязью, форма разорвана, руки черные. Они идут медленно, поддерживая друг друга».[114 - Malaparte. Р. 121.] Раненые не получали никакой медицинской помощи. Тех, кто не мог идти или валился с ног от изнеможения, пристреливали. Советских военнопленных запрещалось перевозить на немецких военных грузовиках из опасения, что после них там могут остаться вши и блохи. Нельзя не напомнить и о том, что 3 сентября 1941 года 600 советских военнопленных были умерщвлены в концлагере Освенцим.[115 - См.: РГАСПИ, 17/125/323. Л. 1–4.] Это стало первым опытом применения газа «циклон Б».

У тех, кто в конце концов все-таки добирался до лагерей для военнопленных, шансы выжить были не очень высоки – из трех человек в живых оставался один. А всего из 5,7 миллиона солдат и офицеров Красной армии, попавших в плен, от болезней, холода, голода, побоев и
Страница 23 из 38

непосильного труда в немецких лагерях умерли более 3 миллионов человек. Участь военнопленных – это прерогатива самой германской армии, а не СС или какой-либо другой нацистской структуры. Впрочем, стоит ли удивляться такому отношению к нормам международного права, если вспомнить о кайзере Вильгельме II, заявившем в 1914 году, что 90 000 русских солдат, взятых в плен под Танненбергом, «нужно оставить умирать с голода».[116 - BA-MA, N 159/4. Цит. по: Messerschmidt. Р. 221, 222.]

В январе 1942 года в ходе контрнаступления на Южном фронте войска Тимошенко освободили лагерь для военнопленных у Лозовой. Советские солдаты увидели страшную картину. Пленные красноармейцы умирали от холода, голода и жестокого обращения.[117 - См.: Erickson. The Road to Stalingrad. Р. 328.] Юрий Максимов, боец 127-й стрелковой дивизии, попавший в плен осенью 1941 года, свидетельствует, что в этом так называемом лагере не было даже бараков – лишь голый пустырь, обнесенный колючей проволокой. 18 000 человек кормили из 12 котлов. Когда дежурные охранники давали пленным команду идти за едой, пулеметчики расстреливали тех, кто бросался к котлам бегом, а тела убитых оставались лежать в течение нескольких дней в назидание остальным.[118 - См. донесение НКВД от 4 марта 1943 года. ЦАМО, 226/335/7. Л. 364.]

На передовой немецкие офицеры подчас лучше обращались с пленными. Они руководствовались практическими соображениями. «Полученные от солдат противника сведения о численности войск, их организации и намерениях более информативны, чем данные нашей разведки»,[119 - 29 марта 1942 года. РЦХИДНИ, 17/125/96.] – подчеркивал в своем приказе начальник разведки 96-й пехотной дивизии. Далее он добавлял, что русские солдаты очень простодушны. В то же время отдел пропаганды Верховного главнокомандования вермахта издал приказ, предписывающий поощрять русских перебежчиков, но офицеры фронтовой разведки прекрасно понимали, что это станет работать только в том случае, если они будут держать обещания, данные дезертирам.[120 - См.: 16 марта 1942 года. РЦХИДНИ, 17/125/96.] На деле с перебежчиками, как правило, обращались так же плохо, как с теми, кто попал в плен в бою.

Игнорирование Сталиным международных норм и законов полностью устраивало Гитлера, ведущего в России войну на уничтожение, поэтому, когда меньше чем через месяц после вторжения Советский Союз все-таки предложил Германии взаимно выполнять положения Гаагской конвенции, это обращение осталось без ответа. Вообще-то Сталин был не тот человек, которого интересовали такие тонкости, как соблюдение прав человека, но в данном случае похоже, что жестокость нацистов удивила даже его.

Командование Красной армии официально не издавало противоречащих нормам международного права приказов, подобных тем, что получали немцы из Верховного главнокомандования вермахта, однако эсэсовцев, а затем и представителей некоторых других категорий пленных, в частности охранников концлагерей и сотрудников тайной полевой полиции, как правило, расстреливали на месте. Летчики люфтваффе и танкисты также рисковали стать жертвами самосуда, и все же расстрел пленных был явлением скорее случайным, чем преднамеренным, а акты беспричинной жестокости встречались лишь эпизодически. Частично это объясняется тем, что советскому командованию отчаянно были нужны пленные, в первую очередь офицеры, чтобы их допросить.

В то же время нельзя не сказать о том, что партизаны, а также красноармейцы считали санитарные поезда вполне приемлемой и даже законной целью. Летчики и артиллеристы редко щадили санитарные машины и полевые госпитали. Врач из госпиталя 22-й танковой дивизии рассказывал следующее: «Сверху на моей санитарной машине был установлен пулемет, а по бокам нарисованы красные кресты. Но в России изображение красного креста не имело никакого значения. Он служил знаком только для наших солдат».[121 - Dr. Hans Heinz Schr?mbgens. Приводится у Schneider-Janessen. Р. 136.] Самый страшный инцидент произошел 29 декабря 1941 года в Крыму, в немецком полевом госпитале в Феодосии, где советские морские пехотинцы убили около 160 раненых немцев.

Отдельные проявления первобытной жестокости, совершаемые солдатами Красной армии в первые полтора года войны, – несомненно, их было бы больше, если бы советским войскам не приходилось отступать так стремительно, – подтолкнули многих немцев к тому, чтобы провести параллели с Тридцатилетней войной, однако более точным было бы сравнение с Гражданской войной в России – одним из самых кровавых конфликтов ХХ века. «Крестовый поход» Гитлера против большевизма не мог не разбудить этот не до конца затухший вулкан. Но чем дольше шла война, тем больше становились у русских гнев и страстное желание отомстить. Они уже знали о зверствах немцев на оккупированных территориях, о сожженных дотла деревнях, о страданиях голодающих мирных жителей, о женщинах и детях, угнанных в Германию. А вместе с этим росла их суровая решимость остановить истребление славянских народов, сражаться с врагом и победить его.

Генерал Паулюс принял командование 6-й армией в непростое время. И внезапная смерть Рейхенау, вероятно, потрясла его больше, чем можно было предположить на первый взгляд. Начало командования Паулюса таким крупным воинским соединением совпало с плохо продуманным январским наступлением Красной армии, последовавшим за успехом под Москвой. На самом деле это была трудная пора для всех немецких войск на южном участке Восточного фронта. 11-й армии генерала фон Манштейна так и не удалось взять Севастополь. Более того, в конце декабря советские войска внезапным ударом с Северного Кавказа выбили противника с Керченского полуострова. Гитлер, которого от ярости чуть не хватил апоплексический удар, приказал отдать под трибунал командира корпуса генерала графа фон Шпонека.

Паулюс переместил штаб своей армии ближе к Харькову – городу, к которому стремились войска маршала Тимошенко. Температура той зимой опускалась до минус 30 градусов, а временами и ниже. Железнодорожное и автомобильное сообщение немцев встало, конные подводы могли доставлять только самое необходимое.

План Тимошенко заключался в том, чтобы отрезать Донбасс – промышленный район и взять Харьков в кольцо окружения, однако прорвать немецкую оборону ему удалось лишь на южном направлении. Советские войска продвинулись в глубь почти на 100 километров, но Красной армии тоже не хватало подкреплений и боеприпасов, и после двух месяцев упорных боев ее наступление выдохлось.

6-я армия держалась, однако Паулюса не покидало беспокойство. Фельдмаршал фон Бок, которого Гитлер скрепя сердце назначил командовать группой армий «Юг», не скрывал своего неудовольствия – по его мнению, Паулюс организовывал свои контрудары слишком нерешительно. Но при поддержке Гальдера Паулюс все-таки не лишился своей должности. Уйти пришлось его начальнику штаба, полковнику Фердинанду Хейму. Его место занял полковник Артур Шмидт, худой штабной офицер с острым лицом и острым языком, сын торговца из Гамбурга. Самоуверенного Шмидта в штабе 6-й армии многие невзлюбили, хотя у него были и сторонники. Паулюс во всем полагался на суждения своего начальника штаба, и, как следствие, тот сыграл значительную – по мнению некоторых, чрезмерно значительную – роль в определении дальнейшего
Страница 24 из 38

хода событий наступившего года.

В начале весны 1942 года дивизии, которым предстояло наступать на Сталинград и погибнуть там, мало интересовались штабными слухами. Главной их заботой было пополнение личного состава и перевооружение. О способности германской армии восстанавливать свои боевые качества (но никак не о ее чувстве самосохранения) многое говорит то, что воспоминания о кошмарной зиме рассеялись, как только наступила весна и прибыли новые машины. «Боевой дух снова стал высоким, – вспоминал один командир, у которого теперь снова были все 18 положенных по штату танков. – Мы опять в хорошем настроении».[122 - Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.] Немецких танкистов не особенно беспокоило даже то, что и у последней модификации Т-III, оснащенной длинноствольной пушкой, мощности 50-миллиметрового снаряда часто не хватало, чтобы пробить броню советских танков.

Хотя войскам не зачитывали никаких приказов, все понимали, что новое крупное наступление не за горами. В марте генерал Пфеффер, командующий 297-й пехотной дивизией, полушутливо сказал одному капитану, не желавшему ехать во Францию на курсы подготовки командиров батальонов: «Радуйтесь тому, что вам дают передышку. Война будет долгой и трудной, и вы еще успеете вкусить ее сполна».[123 - Bruno Gebele. Приводится у Beck. Р. 102.]

28 марта генерал Гальдер приехал в Растенбург, чтобы представить план захвата Кавказа и южных областей России до самой Волги, подготовленный по приказу Гитлера. Он и не подозревал, что в это время в Москве, в Ставке Верховного главнокомандования, изучают предложение Тимошенко о возобновлении наступательных действий в районе Харькова.

5 апреля из Верховного главнокомандования вермахта пришел приказ о начале кампании, целью которой будет достижение окончательной победы на востоке. На севере в ходе операции «Северное сияние» предстояло захватить Ленинград и соединиться с финнами, а главный удар в ходе операции «Зигфрид» (впоследствии переименованной в «Блау») планировалось нанести на юге России.

Гитлер по-прежнему был убежден в «качественном превосходстве»[124 - F?rster. Evolution and development of German doctrine 1914–1945. Р. 7.] вермахта над Красной армией и не видел необходимости в подготовке больших резервов. Казалось, сменив командующих группами армий, он начисто стер все воспоминания о недавних неудачах. Фельдмаршал фон Бок, первым получивший новое назначение, не был уверен в том, что у германской армии хватит сил, чтобы захватить кавказские нефтяные месторождения, не говоря уж о том, чтобы их удержать. Он полагал, что у СССР еще есть ресурсы – и в живой силе, и в технике, хотя в ставке фюрера считали, что они исчерпаны. «Мои опасения относительно того… что русские смогут опередить нас и первыми начать наступление, – писал он в своем дневнике 8 мая, – отнюдь не рассеялись».[125 - Дневник фон Бока, 8 мая 1942 года. Цит. по: Paulus. Р. 176.]

В тот же день Бок принял генерала Вальтера фон Зейдлиц-Курцбаха, который пришел на выручку войскам, окруженным под Демянском. Артиллерист Зейдлиц был прямым потомком блистательного генерала-кавалериста времен Фридриха Великого, который в юности на полном скаку проносился между вращающимися крыльями ветряной мельницы, но прославился, конечно, не этим, а в первую очередь замечательной победой под Россбахом во время Семилетней войны, где исход сражения решила атака его эскадронов. Вальтеру фон Зейдлицу судьба уготовила тяжкие испытания, и его старость оказалась отравлена горькими воспоминаниями… В тот день Зейдлиц прилетел из Кенигсберга, где проводил с женой краткосрочный отпуск. Он был готов принять командование 51-м корпусом 6-й армии Паулюса. Мог ли Зейдлиц, прощаясь на аэродроме с супругой, предположить, что увидятся они только через 14 лет?[126 - См.: Seydlitz. Р. 147.]

На следующий день Зейдлиц отбыл в Харьков. Он нашел, что город не сильно пострадал во время боев. «Здания преимущественно дореволюционной постройки, за исключением университета в помпезном сталинском стиле, и огромного тракторного завода, возведенного при помощи американцев. В центре города почти все построено из кирпича, а на окраинах дома деревянные».[127 - Idem. Р. 148.] Оказалось, что в новом корпусе Зейдлица две австрийские дивизии – 44-я пехотная, наследница Габсбургского полка Великого магистра, и 297-я генерала Пфеффера.

10 мая Паулюс представил фельдмаршалу фон Боку предварительный план операции «Фредерикус» по ликвидации Барвенковского выступа, образовавшегося в ходе январского наступления войск Тимошенко. Опасения Бока относительно нового удара русских сбылись даже раньше, чем он предполагал. В распоряжении маршала Тимошенко было 640 000 человек, 1200 танков и почти 1000 самолетов. 12 мая, за шесть дней до намеченного начала операции «Фредерикус», Красная армия нанесла сдвоенный удар под Волчанском и на Барвенковском выступе с целью отрезать Харьков. Бок не советовал Паулюсу наносить контрудар без прикрытия с воздуха, однако советские танковые бригады прорвали полосу обороны 8-го корпуса генерала Вальтера Хейтца, и уже к вечеру первого дня наступления советские танки находились всего в 20 километрах от Харькова.

На следующий день Бок осознал, что прорыв под Волчанском гораздо серьезнее, чем он полагал. 6-й армии Паулюса приходилось отражать яростные удары противника одновременно с разных направлений. В первые трое суток боев, проходивших по большей части под проливным дождем, 6-я армия потеряла 16 батальонов. Паулюс не сомневался в том, что в сложившейся ситуации лучше всего удерживать занимаемые позиции, при необходимости отводя войска назад. У Бока были другие мысли на этот счет. Он настаивал, чтобы Гальдер убедил Гитлера в необходимости нанести решительный контрудар. 1-я танковая армия Клейста превратит поражение в победу. Фюрера, жившего ради таких мгновений, это предложение воодушевило. Выдав мысль за свою собственную, он приказал Клейсту быстро выдвинуться на исходные позиции и ударить по южному флангу противника. Наряду с этим Гитлер отдал люфтваффе приказ собрать все имеющиеся в наличии ударные группы и прижать войска Тимошенко к земле до тех пор, пока Клейст не будет готов.

1-я танковая армия Клейста обрушилась на южный фланг Барвенковского выступа на рассвете 17 мая. К середине дня ее штурмовые группы продвинулись вперед на 15 километров, даже несмотря на то, что немецким танкам приходилось вести бой с русскими Т-34 на короткой дистанции, так как в противном случае их «снаряды отскакивали от брони как хлопушки».[128 - Кагенек, беседа, 24 октября 1995 года.]

Вечером Тимошенко связался с Москвой. Он просил дать подкрепления, чтобы остановить Клейста. По словам Жукова, Тимошенко не сообщил ставке о том, что его армиям угрожает окружение, но позже член Военного совета фронта Никита Хрущев утверждал, что именно Сталин упорно отказывался разрешить советским войскам отойти назад. (Кстати, он повторил это обвинение, среди прочих, в своем знаменитом докладе на ХХ съезде партии.) Наконец 19 мая Тимошенко получил приказ Верховного главнокомандующего перейти к обороне, но было уже слишком поздно.

Бок решил, что пришло время Паулюсу нанести удар с севера и захлопнуть ловушку. Бои были ожесточенными. Кольцо окружения непрерывно сжималось. В
Страница 25 из 38

результате в «котле» оказались свыше 250 000 советских солдат и офицеров. Резервам Красной армии иногда приходится удивляться. Так, по словам фельдфебеля 389-й пехотной дивизии, его гренадерский полк вступил в жестокую схватку с женским батальоном. «Эти бестии сражались коварно и жестоко. Они очень умело маскировались, пропускали наши боевые порядки и стреляли нам в спину».[129 - Uffz. Hans Urban, 389-я пд. BA-MA, RW 4/v. 264. Л. 89.]

Когда кольцо еще только смыкалось, несколько танков и самоходных орудий 2-го полка 16-й танковой дивизии с наступлением ночи оказались отрезаны от своих в расположении противника. Командовал ими легендарный граф Гиацинт фон Штрахвиц, имевший прозвище «кавалерист-танкист». 49-летний Штрахвиц, лихой кавалерист Первой мировой войны – во время наступления 1914 года его отряд был на острие атаки и уже видел Париж невооруженным глазом, – красавец с пышными черными усами, напоминавший внешностью звезду немого кино, не растерял свое сверхъестественное чувство опасности, благодаря которому за ним закрепилась репутация счастливчика.

Полностью стемнело, и маленький отряд Штрахвица не знал, что происходит вокруг. Командир приказал занять круговую оборону и ждать, когда рассветет. Как только забрезжил свет, Штрахвиц вместе с капитаном бароном Берндом фон Фрейтаг-Лорингховеном, командиром одного из батальонов, а также двумя офицерами-артиллеристами поднялся на холм, чтобы осмотреться. Все четверо офицеров стали наводить бинокли… Вдруг Штрахвиц схватил Фрейтаг-Лорингховена за руку, бросился с ним на землю и покатился вниз по склону. Он крикнул артиллеристам, чтобы тоже падали, но те на секунду замешкались. Оба тут же были убиты – на соседнем холме стояла русская батарея, давно пристрелявшаяся на местности. Штрахвиц и барон бросились к своим танкам. Механики-водители мгновенно завели двигатели. Танки вместе с самоходками пробились в свое расположение без потерь.

Солдаты Красной армии ожесточенно оборонялись больше недели. Ночью они яростно бросались на немецкие позиции – у них уже был на счету буквально каждый патрон, но прорваться не могли. Их безжалостно косили тысячами в мертвенном свете осветительных ракет. Перед немецкими окопами лежали груды мертвых тел. Это была храбрость отчаяния. Оставшиеся в живых понимали, что уцелеть в этой мясорубке им вряд ли удастся. Один неизвестный красноармеец, оказавшийся в кольце окружения, написал на клочке бумаги в свете «немецких прожекторов на низко нависших тучах»,[130 - Письмо неизвестного красноармейца, тетради Эренбурга. РГАЛИ, 1204/2/3453.] что, наверное, ему больше не суждено увидеть свою любимую…

Выйти из окружения удалось лишь одному из десяти бойцов и командиров. 6-я и 57-я советские армии, попавшиеся в «барвенковскую мышеловку», практически полностью погибли. Армии Паулюса и Клейста взяли в плен около 240 000 человек, 2000 артиллерийских орудий и почти все танки Тимошенко. При этом их потери составили не больше 20 000 солдат и офицеров. Поздравления шли из всех штаб-квартир. Германские газеты превозносили Паулюса. Нацистская пропаганда, не жаловавшая «реакционных аристократов», делала упор на его скромном происхождении. Фюрер наградил Паулюса Рыцарским крестом и прислал телеграмму, в которой говорилось, что он по достоинству оценил «успехи 6-й армии в боях с противником, имевшим подавляющее численное превосходство».[131 - 20 мая 1942 года. Приводится у Paulus. Р. 166.] Шмидт, начальник штаба армии Паулюса, впоследствии утверждал, что главным следствием этой операции стало то, как изменилось отношение Паулюса к Гитлеру. Решение фюрера поддержать дерзкое контрнаступление убедило Паулюса в блистательных способностях тех, кто находился в ставке. Верховное главнокомандование вермахта правильно оценило стратегическую ситуацию, и это стало залогом успеха.

По иронии судьбы в это же самое время Паулюс также получил письмо с поздравлениями от майора графа Клауса фон Штауффенберга, офицера Генерального штаба, который в ходе операции некоторое время находился в штабе 6-й армии. «Это подобно глотку свежего воздуха, – писал Штауффенберг. – Так приятно вырваться из удушливой атмосферы туда, где простые солдаты не раздумывая отдают все, что у них есть, где они без жалобного нытья отдают свои жизни, в то время как вожди и те, кто должен подавать пример, ссорятся и препираются по любому поводу, заботясь только о собственном престиже, или не имеют мужества высказать свое суждение, способное повлиять на жизни тысяч их собратьев».[132 - Idem. Р. 168.] Паулюс или не понял скрытый смысл этого послания, или сделал вид, что не понял.

У Паулюса не было желания обсуждать ошибки Гитлера, но после того, как в 1941 году фюрер внезапно внес в план «Барбаросса» собственные коррективы, он не мог не понимать, чем это грозит командирам частей, сражающихся на Восточном фронте. Гитлер, опьяненный сознанием собственной непогрешимости, собирался и дальше руководить войсками из своих ставок, расположенных в Германии. Технические возможности позволяли это делать, а себя он уподобил богу войны. Немецкой армии предстояло заплатить за это очень высокую цену.

Глава 6

Сколько земли нужно человеку?

Рано утром 1 июня Гитлер вылетел с аэродрома под Растенбургом в своем личном самолете «Кондор» в Полтаву, где находился штаб группы армий «Юг». Там планировалось провести совещание, темой которого должно было стать масштабное летнее наступление. Фюрер был в отличном настроении. Он приветствовал фельдмаршала фон Бока и его военачальников, в том числе командующего 1-й танковой армией Клейста, командующего 4-й танковой армией Гота и командующего 6-й армией Паулюса. Люфтваффе на совещании представлял генерал-полковник барон Вольфрам фон Рихтгофен.

Рихтгофен, двоюродный брат знаменитого аса Первой мировой войны Манфреда фон Рихтгофена, прозванного Красным Бароном, в чьей эскадрилье он летал с 1917 года, был человеком умным, решительным, но чрезвычайно надменным. Его послужной список заслуживает особого внимания. Рихтгофен командовал легионом «Кондор» в Испании, где впервые применил технику «коврового» бомбометания. Именно он нес прямую ответственность за уничтожение Герники в 1937 году – одно из событий, ставших символом ужаса современных войн. В апреле 1941 года 8-й воздушный корпус Рихтгофена бомбил Белград. Город был полностью разрушен. Погибли 17 000 мирных жителей… (Его начальник – командующий 4-м воздушным флотом генерал Александер Лёр – после войны был передан Великобританией югославским властям и казнен по обвинению в проведении карательных операций.) Во время вторжения на Крит соединения Рихтгофена превратили в руины памятники архитектуры венецианской эпохи на острове и в Ираклионе.

На совещании Гитлер почти не упоминал Сталинград. Для его генералов это был лишь один из городов на карте. Фюрер делал упор на необходимости получить доступ к кавказским месторождениям нефти. «Если мы не захватим Майкоп и Грозный, – заявил он своим военачальникам, – мне придется заканчивать войну».[133 - Paulus. Р. 157.] В то время Сталинград представлял для него интерес лишь с точки зрения уничтожения расположенных там оборонных заводов и возможности закрепиться на берегу Волги. Захват самого города не считался
Страница 26 из 38

обязательным.

Первым этапом операции «Блау» должно было стать взятие Воронежа. Второй заключался в окружении советских войск западнее Дона. После этого 6-й армии предстояло наступать на Сталинград, чтобы обеспечить безопасность северо-восточного фланга. 1-я танковая армия Клейста и 17-я армия должны были захватить Кавказ.

После того как Бок представил свой план, слово взял Гитлер. С его точки зрения все было очень просто. Силы Красной армии на исходе. Победа под Харьковом подтвердила полное превосходство вермахта над противником. Гитлер был настолько уверен в успехе своих войск на юге, что собирался сразу после того, как падет Севастополь (в этом нет ни малейших сомнений!), перебросить 11-ю армию Манштейна на север. Он даже поделился с Манштейном своими мечтами направить бронетанковые колонны через Кавказ на Ближний Восток и в Индию.

Прежде чем начать реализацию операции «Блау», необходимо было провести два менее масштабных наступления: выровнять линию фронта и захватить плацдармы на левом берегу реки Северский Донец. Многие офицеры и солдаты 6-й армии в качестве последнего подарка получили приглашения вечером 5 июня посетить спектакль в Харьковском театре оперы и балета. Его артисты продержались зиму исключительно благодаря пайкам, выдаваемым им по распоряжению командования вермахта. В тот вечер давали «Лебединое озеро». Зрителей был полный зал. Они с удовольствием наблюдали за историей принца Зигфрида, которого заманил в ловушку коварный Ротбарт. Многим показалось символичным совпадение кодовых названий двух операций, ведь первоначально «Блау» разрабатывалась как «Зигфрид», а «Ротбарт» – это немецкий эквивалент «Барбароссы». После спектакля солдаты и офицеры поспешили обратно в свои части. Жаркой безлунной ночью головные подразделения 6-й армии стали выдвигаться на северо-восток, в район Волчанска.

10 июня в 2:00 пополуночи роты 297-й пехотной дивизии начали переправляться через Северский Донец на плотах и лодках. После того как были захвачены плацдармы на противоположном берегу, саперы принялись наводить понтонный мост длиной 60 метров. Вечером по нему уже шли машины 14-й танковой дивизии. Утром на следующий день был захвачен мост выше по течению. Оборонявшие его советские части не успели взорвать заложенные под опоры заряды. Однако эта переправа оказалась настолько узкой, что на следующий день в проходе через минные поля, обозначенном по обеим сторонам белыми лентами, образовалась давка. Лошадей, запряженных в повозку, охватила паника. Они попятились назад, затем рванули через ограждение. Взорвалась мина. Одну лошадь разорвало на части, вторая, окровавленная, рухнула на землю. Повозка загорелась. Огонь перекинулся на соседнюю, груженную боеприпасами. Стали взрываться гранаты и патроны.

Неудачи продолжились и на следующий день. Продвижение немецких войск осложнялось боями местного значения и рядом досадных промахов.

Майор из штаба швабской дивизии вместе со своим начальником выехал на передовую на рекогносцировку. Они доехали до наблюдательного пункта, оборудованного на железнодорожной насыпи, и там попали под пули. В кустарнике укрылся русский снайпер. Первым выстрелом был убит майор, вторым ранен в плечо водитель. Высший офицер приказал открыть ответный огонь и поспешил покинуть проклятое место.[134 - См.: Podewils. Р. 29.] Вечером за ужином в штабе обсуждали преимущества внезапной смерти. Одни считали неожиданную гибель предпочтительной для военного человека, другие видели в происшедшем нелепую случайность. Сам генерал молчал, подавленный смертью своего подчиненного от пули, которая, очевидно, предназначалась ему.

В то время как 6-я армия и 1-я танковая занимали исходные позиции, определенные для них операцией «Блау», которая должна была начаться 28 июня, во всех штабах задействованных в ней войск царило смятение. 19 июня майор Рейхель, офицер связи из 23-й танковой дивизии, вылетел на легком самолете поддержки сухопутных войск и наблюдения «физелер-шторх» на передовую. Вопреки всем существующим правилам безопасности, он захватил с собой подробные планы предстоящей операции. Русские сбили «шторх» над нейтральной полосой. Отряд, высланный для того, чтобы забрать тела и документы, обнаружил, что противник их опередил. Узнав об этом, Гитлер пришел в бешенство и на минуту лишился дара речи. Он потребовал отдать под трибунал начальников Рейхеля – командующих дивизией и корпусом.

По иронии судьбы Сталин, когда ему доложили о захваченных документах, отмахнулся от них, посчитав фальшивкой. Он, как и в прошлом году, отказывался верить во все то, что противоречило его собственным убеждениям. Летом 1942 года советский вождь был уверен в том, что главный удар Гитлер снова нанесет по Москве. Планы, которые вез Рейхель, отправили воздухом из штаба фронта в Кремль. Сталин во время встречи с генералом Голиковым, командующим Брянским фронтом, которому и угрожало готовящееся немецкое наступление, понял, что военачальник верит в подлинность документов, и в гневе швырнул их на пол. Голиков получил приказ отправляться обратно в штаб своего фронта и готовить опережающее контрнаступление с целью освобождения Орла. Командующий и его штаб проработали над планом операции весь день и почти всю ночь, однако их труд оказался напрасным. Через несколько часов началось немецкое наступление.

28 июня 2-я армия и 4-я танковая, сосредоточенные в районе Курска, нанесли удар на восток в направлении Воронежа, а не на север, в сторону Орла и Москвы, как ожидал Сталин. Штабам всех передовых танковых дивизий придавался самолет-разведчик люфтваффе, оснащенный рацией новейшей модели. При необходимости он был готов срочно вызвать поддержку. Прорвав оборону советских войск, танковые дивизии Гота устремились вперед. «Юнкерсы» Рихтгофена бомбили опорные пункты и скопления танков у них на пути.

Прорыв 4-й танковой армии Гота вызвал в Москве большую тревогу. Сталин согласился выделить Голикову дополнительные подкрепления и отправить ему несколько танковых бригад из резерва Ставки и с Юго-Западного фронта Тимошенко. Однако их развертывание для контрнаступления заняло много времени. Самолет-разведчик «Фокке-Вульф-189» обнаружил сосредоточение советских танков, и 4 июля 8-й воздушный корпус Рихтгофена нанес новый удар.

30 июня 6-я армия Паулюса двинулась вперед с исходных позиций на левом берегу Северского Донца. На ее правом фланге действовала 1-я танковая армия, а на левом – 2-я венгерская. Сопротивление Красной армии оказалось более упорным, чем ожидалось. РККА применила новую тактику – танки Т-34 и противотанковые орудия были закопаны в землю и замаскированы так, чтобы их не видели с воздуха. Успеха это не принесло: гораздо более опытные немецкие танкисты без труда обходили «тридцатьчетверки» с флангов. Советские танкисты, лишенные возможности маневра, были вынуждены или сражаться в окружении, или в последний момент оставлять свои позиции. «Русские танки выползают из укрытий словно черепахи, – писал очевидец этих событий, – и пытаются спастись, двигаясь зигзагами. На броне некоторых еще остаются зеленые ветки, которыми они были замаскированы».[135 - Podewils. Р. 47, 48.]

Немецкие дивизии наступали через бескрайние
Страница 27 из 38

поля подсолнечника и пшеницы. Им все время приходилось быть начеку – части Красной армии, отрезанные от своих стремительным наступлением, постоянно наносили удары с флангов и тыла. Немецкие солдаты открывали ответный огонь, красноармейцы падали и оставались лежать без движения. Когда немцы приближались, они выжидали до конца, а затем расстреливали их в упор.[136 - См.: ЦАМО, 230/586/1. Л. 78.]

Несмотря на быстрое продвижение немецких войск вперед, штабных офицеров не покидало беспокойство. Они не раз поминали недобрым словом легкомысленного майора Рейхеля. А еще они высказывали сомнения, уж не была ли сдача Харькова уловкой противника. Может быть, русские готовят резервные армии для контрнаступления, а может, собираются отступать дальше в безлюдную степь? Дорог там нет, следовательно, снабжение наступающих немецких войск будет затруднено, коммуникации окажутся растянутыми до предела. Сегодня мы знаем, что эти страхи были сильно преувеличены. В советских частях царил совершеннейший хаос, связь была полностью нарушена. Командирам и штабным офицерам приходилось летать на По-2, пытаясь хотя бы определить место расположения своих частей. При этом тихоходным «кукурузникам» надо было уворачиваться от «мессершмиттов»…

Историю оплошности майора Рейхеля вспоминали еще долго. После Сталинградской битвы многие из тех, кому посчастливилось остаться в живых, а также некоторые немецкие историки времен холодной войны говорили о коварной русской западне, игнорируя тот широко известный факт, что крупнейшей ошибкой Сталина после начала германского вторжения, причем повторяющейся из раза в раз, был категорический запрет войскам отходить назад. Отступление Красной армии в июле 1942 года нельзя считать частью заранее разработанного плана. Да, советский вождь наконец признал очевидное: чтобы избежать окружения, войска нужно отвести назад. Следствием этого признания стало то, что клещи германского наступления к западу от Дона сомкнулись, ничего не захватив.

Тем не менее в ставке понимали, что Воронеж – крупный транспортный узел – нужно попытаться отстоять. Советским военачальникам было ясно, что, если город не удастся удержать и немцы смогут выйти к верховьям Дона, угроза окружения нависнет над всем Юго-Западным фронтом.

Сражение за Воронеж стало первым для только что переоснащенной 24-й танковой дивизии, которая до этого года оставалась единственной кавалерийской дивизией вермахта. Имея на флангах дивизию СС «Великая Германия» и 16-ю мотопехотную, 24-я танковая двинулась прямо на Воронеж. 3 июля ее передовые части вышли к Дону и захватили переправу через реку. На следующий день вечером танки «Великой Германии» стремительным броском захватили другие переправы. Русские не сразу поняли, чем это может им грозить.

3 июля Гитлер со своей свитой снова вылетел в Полтаву для консультаций с фельдмаршалом фон Боком. После взятия Севастополя настроение у фюрера было превосходное. Он только что присвоил звание фельдмаршала Манштейну. «В ходе беседы, – записал в своем дневнике Бок, – фюрер несколько раз подчеркнул, что англичане в случае неудачи тотчас снимают с должности генералов, тем самым уничтожая в армии любую инициативу».[137 - Дневник фон Бока. 3 июля 1942 года. Приводится у Paulus. Р. 185.] Присутствовавшие при этом генералы подобострастно рассмеялись. Но, несмотря на благодушие, Гитлер высказал опасения, что советские войска решат отойти назад и армии, державшие оборону к юго-востоку от Воронежа в большой излучине Дона, сумеют выскользнуть из немецкой ловушки. В том, что сам город будет сдан, он не сомневался.

В конце совещания фюрер принял компромиссное решение, обернувшееся катастрофическими последствиями. Он приказал Боку продолжать бои за Воронеж силами одного танкового корпуса, а остальные дивизии развернул на юг в армию Гота. Оставшиеся немецкие войска потеряли главную ударную силу. Советские части вели упорные сражения на улицах города, и танки потеряли преимущество.

Скорее случайно, чем вследствие стратегических расчетов, именно с Воронежа Красная армия стала отдавать предпочтение обороне в условиях города, а не держать ее вдоль какой-то произвольной линии на карте. Новая гибкая тактика позволила армиям Тимошенко отходить назад, избегая окружения, однако они были уже настолько обескровлены, что 12 июля ставка приняла решение образовать новый фронт – Сталинградский. Хотя никто не осмеливался высказать вслух пораженческое предположение, что Красной армии придется отступить до Волги, крепла мысль, что следующая решающая битва произойдет на берегах великой реки. Самым значительным свидетельством этого стала передислокация из Саратова 10-й стрелковой дивизии НКВД, пять полков которой были сформированы на Урале и в Сибири. В подчинение штаба дивизии перешли все находившиеся на месте части НКВД и батальоны милиции, а также бронепоезд и два танковых учебных батальона. Дивизия взяла под свой контроль все сообщение через Волгу.

Для передовых частей вермахта наступили славные дни. «Насколько хватало взгляда, – писал впоследствии очевидец тех событий, – по степи двигались колонны танков и бронемашин».[138 - Podewils. С. 47.] Командиры бесстрашно стояли в люках, простирая вперед руку, – призывали свои роты двигаться на восток. Гусеницы поднимали столбы пыли, висевшей в воздухе подобно клубам дыма.

Успех особенно пьянил в эти дни молодых офицеров, стремящихся поскорее снова отбить у русских Ростов-на-Дону. С приходом весны и благодаря крупной победе под Харьковом боевой дух германских частей окреп. Кошмары минувшей зимы не забылись, но были уже не так мучительны. «Казалось, у всех нас случилось раздвоение личности, – писал граф фон Кагенек, лейтенант 3-й танковой дивизии (вскоре ему суждено будет получить Рыцарский крест с дубовыми листьями). – Мы в ликовании стремились вперед, в то же время сознавали, что, если нам суждено провести здесь еще одну зиму, противник снова нанесет ответный удар».[139 - Кагенек, беседа, 24 октября 1995 года.] Они не думали о том, что в России с ее огромными расстояниями, суровым климатом и отвратительными дорогами современные машины быстро выходят из строя и это может заставить самую маневренную армию вернуться к тактическим приемам Первой мировой войны.

Летом 1941 года, сразу после вторжения на советскую территорию, пехотинцы старательно подсчитывали, сколько километров они прошли после того, как пересекли границу. Теперь этого никто не делал. Солдаты, с лицами, покрытыми по?том и пылью, просто шли вперед, стараясь выдержать 10-Kilometer Tempo (скорость 10 километров в час), чтобы не отставать от моторизованных частей. Командиры танковых подразделений подчас забывали о том, что основная масса артиллерийских дивизионов германской армии по-прежнему оставалась на конной тяге. В облаках плотной пыли лошади фыркали и упирались, сидящие в седлах изнуренные артиллеристы раскачивались из стороны в сторону. Однако ровная степь и современная техника давали одно существенное преимущество: раненых тут же вывозили с поля боя транспортные «юнкерсы», переоборудованные в санитарные самолеты.

Наиболее впечатлительным немецким солдатам и офицерам, оглушенным бескрайними просторами и видом
Страница 28 из 38

боевых машин, то и дело исчезающих в низинах и снова появляющихся на возвышенностях подобно кораблям в сильное волнение, степь казалась неведомым морем. Генерал Штрекер в письме назвал ее океаном, способным поглотить любого, кто осмелится в него войти.[140 - См.: Strecker, 19 июля 1942 года. Приводится у Haller. Р. 44.] Села он уподоблял островам. В выжженной солнцем степи только там можно было найти источники питьевой воды. Но нередко танковые подразделения ждало разочарование. Солдаты видели на горизонте колокольню, а на месте их взору представали лишь дымящиеся головешки с торчащими среди них печными трубами. Вокруг валялись трупы лошадей и коров с раздутым на жаре брюхом. Частенько единственным живым существом на пепелище оказывалась жалобно мяукающая кошка.

В селе, не тронутом боями, какой-нибудь старик неуверенно выходил из дома, снимал шапку, как снимал ее до революции перед барином, и спешил напоить «гостей» водой. Женщины тем временем торопились спрятать скот и домашнюю птицу в близлежащем овраге или роще. Успехом такие попытки увенчивались редко: у немецких солдат оказался такой же отменный нюх, как у представителей коммунистических продотрядов. Военнослужащие вермахта рвали в полях репу и лук и дочиста обчищали все огороды и птичники. Куры, гуси и утки были самой желанной добычей, поскольку их можно запасти впрок и легко приготовить в полевых условиях. Клеменс Подевильс, фронтовой корреспондент, прикомандированный к 6-й армии, так описал в своем дневнике то, как 30 июня после ожесточенного боя одно механизированное подразделение вошло в село: «Черные фигуры выскакивают из танков и бронетранспортеров, и сразу же начинается великая расправа. Танкисты несут к своим машинам обезглавленных кур, трепещущих окровавленными перьями в предсмертных судорогах. Все садятся по машинам, гусеницы вгрызаются в землю, и подразделение продолжает путь вперед».[141 - Podewils. С. 44.] В то лето немецкие солдаты не забирали лишь семечки подсолнечника, которые они презрительно называли русским шоколадом.

Есть что-то пугающее в том, что в рассказах многих очевидцев отсутствует какая-либо связь между жуткими картинами и собственной причастностью к происходящему. «Дорогу нам преградил маленький мальчик, – написал в своем письме один 20-летний солдат, бывший студент духовной семинарии. – Он даже не умолял, а просто бормотал: “Пан, хлеба!” Поразительно, сколько горя, страданий и отчаяния может отобразиться на детском лице».[142 - 5 июля 1942 года, B?hr and B?hr. С. 137.] Вскоре после этого тот же несостоявшийся священник, ставший солдатом, незадолго до смерти проявил лиризм, достойный романтизма начала XIX века: «Германия, я еще не высказал это слово, о страна больших, сильных сердец! Ты мой дом, и сто?ит прожить свою жизнь, чтобы стать твоим семенем!»[143 - Ibid. Р. 139.]

Союзники немцев тоже грабили население, оправдываясь тем, что отнимать у коммунистов – это доброе дело. «Наши ребята стащили три кувшина молока, – писал в своем дневнике венгерский военнослужащий. – Женщина собиралась отнести молоко в погреб, но тут появились наши парни и сделали вид, что сейчас бросят в нее гранаты. Женщина испугалась и убежала, а ребята забрали молоко. Мы молим Господа о том, чтобы и в будущем он был к нам благосклонен».[144 - Дневник капрала Иштвана Балоша. 24 июля 1942 года. РЦХИДНИ, 17/125/97.]

В июле Гитлер стал все чаще возмущаться задержками, хотя они происходили преимущественно по его собственной вине. Танковые дивизии устремлялись в прорыв, но затем в решающий момент останавливались – у них заканчивалось горючее. Для фюрера, не отрывавшего взгляд от кавказских нефтяных месторождений, подобные «проблемы» служили дополнительным стимулом ускорить продвижение вперед.

Это навязчивое стремление толкнуло фюрера на катастрофическое изменение планов, что в конечном счете обернулось дополнительной тратой времени и дополнительным же расходом горючего, вызванным передислокацией войск. Важным этапом операции «Блау» был стремительный бросок 6-й армии и 4-й танковой армии к Сталинграду с целью отрезать отходящие со своих позиций войска Тимошенко, после чего можно было бы начинать наступление на Ростов и через низовья Дона на Кавказ. Однако Гитлер так отчаянно хотел скорее добраться до нефти, что решил объединить оба этапа. Разумеется, это не дало возможности максимально сконцентрировать силы. Вопреки совету Гальдера фюрер развернул 4-ю танковую армию Гота на юг и отобрал у 6-й армии 40-й танковый корпус, тем самым замедлив ее рывок к Сталинграду до размеренного фронтального наступления.

Фельдмаршал фон Бок не смог скрыть свое недовольство решением Гитлера превратить «Блау» из двухэтапной операции в совершенно не связанные друг с другом наступления. Кроме того, фюрер приказал разделить группу армий «Юг». Армейскую группировку А, которой предстояло наступать на Кавказ, возглавил фельдмаршал фон Лист, а армейскую группировку Б, самым крупным объединением которой стала 6-я армия, – фельдмаршал барон фон Вейхс. Фюрер, прекрасно понимая, какие чувства должен испытывать Бок, отправил его в отставку, обвинив в неудаче под Воронежем. Гитлер изменил не только структуру «Блау», но и ее сроки, а также последовательность действий, определявшие логику операции. Потом, через две недели, он значительно расширил масштабы «Блау» и одновременно сократил задействованные в ней силы.

Все внимание Гитлера было приковано к наступлению на Кавказ. Он нетерпеливо ждал возможности дать великое сражение и устроить «котел» войскам Тимошенко в степях севернее Ростова. Однако единственную успешную операцию по окружению относительно небольшой группировки советских войск удалось осуществить 17 июля под Миллеровом 40-му танковому корпусу. Оставив пехоту добивать окруженные части, танковые дивизии, не теряя времени, повернули на юго-восток. На следующий день их головные подразделения подошли к Морозовску – крупному железнодорожному узлу и овладели им. Еще через сутки они вышли к низовьям Дона. За три дня наступления войска вермахта прошли 200 километров.

И снова судьба советских солдат, попавших в окружение, была страшной. Степан Игнатьевич Одиникцев, писарь штаба 60-й кавалерийской дивизии, был одним из тех, кто 17 июля попал в плен под Миллеровом. Вместе с тысячами других красноармейцев его загнали в лагерь, наскоро устроенный в Морозовске рядом с железной дорогой, ведущей на восток – в Сталинград и на запад – на Украину. В следующие недели часть пленных перевели в другие, тоже спешно возведенные лагеря. Одиникцев оказался на обнесенном колючей проволокой клочке земли рядом с деревней Голубая. «Мы умирали от голода, – рассказал он, когда три месяца спустя этот лагерь освободили части Красной армии. – В хорошие дни нам давали немного зерна, брошенного в кипящую воду. Мясо дохлых лошадей считалось деликатесом. Нас постоянно били прикладами, часто без каких-либо причин. Ежедневно десятки человек умирали от голода и побоев».[145 - ЦАМО, 206/294/47. Л. 147.] Хотя сотрудники НКВД крайне подозрительно относились к тем, кто побывал в немецком плену, следователь, допрашивавший Одиникцева, поверил ему. «Этот человек, – приписал он карандашом внизу отпечатанного на машинке протокола допроса, – похож на
Страница 29 из 38

обтянутый кожей скелет».

Немецкое наступление развивалось настолько стремительно, что 19 июля Сталин лично приказал Сталинградскому комитету обороны незамедлительно начать подготовку города к схватке с противником. Ставка опасалась, что Ростов долго не продержится. 17-я немецкая армия была готова переправиться через Дон со стороны Азовского моря, 1-я танковая наступала на город с севера. Части 4-й танковой армии тоже должны были переправиться через Дон и ударить с востока. 23 июля 13-я и 22-я танковые дивизии при поддержке моторизованных частей дивизии СС «Викинг» нанесли удар в самое сердце Ростова в направлении главного моста через Дон. Защитники города сражались отчаянно, особенно войска НКВД, окруженные в своем здании, однако уже к исходу следующего дня последние очаги сопротивления были подавлены. Немцы занимали дом за домом, улицу за улицей. Фюрер ликовал. Повторное взятие Ростова полностью стерло из памяти кошмарные события предыдущей зимы.

16 июля Гитлер прибыл в свою новую ставку, передвинутую в глубь Украины, в Винницу. Ее назвали «Вервольф» (оборотень, принимающий обличье волка) по аналогии со ставкой «Вольфшанце» (волчье логово) в Растенбурге. Похоже, слово «вольф» (волк), на старогерманском соответствовавшее имени Адольф, приводило Гитлера в мистический трепет. Несомненно, фюреру было известно, что Винница является Judenrein, то есть очищена от евреев. Предыдущей осенью карательные батальоны провели здесь массовые расправы с представителями «неполноценных рас».

Комплекс «Вервольф», состоящий из просторных и очень удобных бревенчатых зданий, был возведен в сосновом лесу к северу от Винницы. Внешне обманчиво простой «дом фюрера» находился в самом центре ставки. Гитлер, которому на вражеской территории повсюду мерещились враги, приказал соорудить и бетонный бункер. Вскоре после окончания войны начальник личной охраны Гитлера группенфюрер СС Ганс Раттенхубер на допросе в Смерше рассказал о беспрецедентных мерах предосторожности в Виннице. Глава Смерша Абакумов отправил доклад об этом Сталину, одержимому стремлением узнать мельчайшие подробности личной жизни фюрера.[146 - См.: допрос Раттенхубера Смершем 28 ноября 1945 года // Военные архивы России. 1993. Вып. 1. С. 357.]

В своей старательности и внимании к деталям во всем, что относилось к привычкам и безопасности Гитлера, его окружение напоминало двор византийских императоров. Непосредственно перед приездом фюрера отряд гестапо обследовал все помещения в поисках микрофонов и взрывчатки. Чтобы обеспечить ставку продуктами, германская сельскохозяйственная фирма «Цильденшпинер» разбила около Винницы большой огород, в котором работали сотрудники военизированной правительственной организации «Тодт». Личный повар Гитлера гауптштурмфюрер Фатер собственноручно отбирал овощи для стола фюрера. Все остальные овощи, предназначавшиеся для общей кухни, выкапывали под присмотром специального курьера, который затем доставлял их на место. Перед приготовлением продукты обязательно проходили химический анализ, а готовые блюда пробовал дегустатор. Питьевую воду проверяли несколько раз в день. Минеральную воду разливали в присутствии курьера и подавали на стол в закрытых пробками бутылках. Даже грязное белье и другие предметы одежды в прачечной просвечивали рентгеновскими лучами, чтобы убедиться в отсутствии в них взрывчатки. В бункере для аварийной очистки воздуха всегда находились баллоны со сжатым кислородом: Гитлер очень боялся, что ядовитые испарения железобетона повредят его здоровью. За заправкой этих баллонов наблюдали сотрудники гестапо. Они же регулярно их проверяли.

Во время пребывания фюрера на Украине во второй половине июля стояла сильная жара. Температура поднималась до плюс 40 градусов. Гитлер чувствовал себя дискомфортно, он сильно потел. Все это усиливало его нервозность и нетерпеливое возбуждение, вызванное наступлением на Ростов. Не в силах ждать, фюрер постоянно донимал Гальдера требованиями ускорить операцию. Он настолько убедил себя в том, что Красная армия находится на грани полного разгрома, что 23 июля издал директиву № 45, фактически перечеркивающую план операции «Блау». «В ходе кампании, продолжавшейся немногим больше трех недель, основные задачи, намеченные мною на южном крыле Восточного фронта, в целом выполнены. Только небольшим силам неприятельских войск удалось вырваться из окружения и переправиться на левый берег реки Дон».

Гитлер, проигнорировав стратегическую цель, на которой строился весь план, одним росчерком пера расширил задачи операции. 6-й армии предстояло захватить Сталинград. Фюрер уже не довольствовался первоначальными намерениями просто выйти к Волге и разрушить производственные мощности города. Паулюс должен был направить моторизованные соединения вдоль Волги до Астрахани и Каспийского моря. Армейской группировке А фельдмаршала Листа предписывалось полностью захватить восточное побережье Черного моря и бо?льшую часть Кавказа.

Лист, получив директиву два дня спустя, не мог поверить своим глазам. Ему оставалось только думать, что фюрер располагает какими-то разведывательными данными, свидетельствующими о неминуемом крахе Красной армии, которыми он не поделился со своими генералами. Командующий также узнал, что 11-я армия Манштейна, завершив наконец захват Крыма, перебрасывается на ленинградское направление, а танковые дивизии СС «Великая Германия» и «Лейбштандарт» возвращаются во Францию. «Постоянная недооценка потенциала противника, – записал в своем дневнике Гальдер, – принимает гротескные формы и становится опасной».[147 - Halder, 23 июля 1942 года. Р. 489.]

Гитлер попытался оправдать этот крайне рискованный шаг тем, что на фронт прибывают армии союзников. Вождь нацистов умел говорить очень восторженно и убедительно, хотя Роммель с усмешкой и назвал эти пропагандистские тирады «лечением солнечными ваннами»,[148 - Цит. по: Stahlberg. Р. 308.] но в данном случае у многих генералов остались сомнения. Слушая то, как он поет дифирамбы 3-й и 4-й румынским армиям, 2-й венгерской и 8-й итальянской, генералы думали, что на самом деле ни одна из них не сравнится даже с немецким корпусом, а уж тем более с армией, в первую очередь вследствие неспособности отражать танковые удары. Немецкие военачальники также разделяли мнение фельдмаршала фон Рундштедта относительно этого «воинства Лиги Наций»,[149 - Приводится у Messenger. Р. 149.] состоящего из румын, чьи офицеры и унтер-офицеры, на его взгляд, не выдерживали никакой критики, итальянцев (эти просто ужасны) и венгров, думающих лишь о том, как бы поскорее вернуться домой. Исключение, по мнению Рундштедта, составляли лишь словацкие и румынские горные части. Большинство немецких генералов тоже считали, что союзники плохо вооружены, плохо обучены и в целом совершенно не готовы к боевым действиям на Восточном фронте.

Риторика Рундштедта, конечно, высокомерна, но его мнение подкрепляется и другими источниками. Это дневники и письма, а также протоколы допросов, проведенных советскими следователями. В них судьба рядового и младшего командного состава союзных армий предстает с мучительной, а порой и трогательной отчетливостью. Капрал Иштван Балош служил в
Страница 30 из 38

венгерской моторизованной бригаде, которая отбыла из Будапешта 18 июня, «среди всеобщего молчания, под звуки трубы».[150 - РЦХИДНИ, 17/125/97.] Они направлялись в залитую кровью Россию… «Матерь Божия, спаси Венгрию! – писал в своем дневнике Балош, три месяца спустя погибший на берегу Дона (дневник был обнаружен на его теле и отправлен в Москву). – Молись за нас и защити от всех напастей! Аминь!» Настроение отправляющихся на фронт солдат было разным: тоска, извечный страх перед бескрайними русскими степями и минутные вспышки лихорадочного оптимизма. «В одних воинских эшелонах звучали бравурные песни, – вспоминал другой венгр. – Солдаты и офицеры пили вино, и все веселились. Никто не представлял себе, что же такое на самом деле представляет собой война».

Через пять дней состав, в котором ехал Балош, оказался на местах прошлогодних боев. «Повсюду до сих пор можно видеть ржавые русские танки. Глядя на них, мы со страхом представляли себе, как этот “красный ад” вторгается в Венгрию. Слава богу, его остановили. Мы твердо убеждены в том, что сможем отвратить от Европы красную угрозу». 1 июля в Ивановке венгерские солдаты впервые в жизни услышали артиллерийскую канонаду. «Повсюду вокруг виднелись остовы сожженных германских машин. Неужели военное счастье начинает отворачиваться от немцев? Молю Господа о том, чтобы удача оставалась с нами, несмотря на отдельные поражения», – писал Балош.

Подавляющее большинство солдат союзных армий составляли призывники, из которых по крайней мере половина не знала грамоты, а не то что технического прогресса. Они впадали в панику от танковых атак и воздушных налетов. Ежедневного денежного довольствия, как признался на допросе один румынский офицер-кавалерист, попавший в плен, хватало только на то, чтобы купить литр молока.[151 - См.: допрос 26 сентября 1942 года. ЦАМО, 206/294/47. Л. 561.]

Боевой дух венгерских солдат отнюдь не поднимало то, как обращались с ними их офицеры. Обоснованность наказания за проступки в союзных армиях являлась спорной. Подчас это был полный произвол. «Один солдат отправился повидаться со своим другом, не спросив разрешения у командира отделения, – записал в своем дневнике 3 июля Балош. – Его собирались повесить, но затем наказание заменили на восемь часов ночного дежурства, а потом и об этом забыли. Однако троих других солдат, уж не знаю за что, повесили. Боже, в каком веке мы живем?»[152 - РЦХИДНИ, 17/125/97.] Что касается офицеров румынских армий, они имели право приговаривать своих солдат к телесным наказаниям и даже смерти. Во время осады Одессы в конце лета 1941 года румынские части понесли тяжелые потери,[153 - 98 000 убитыми и ранеными. Mark Axworthy. The Romanian soldier at the siege of Odess, in Addison and Calder. Р. 227.] и дисциплина в войсках заметно ухудшилась. Меры воздействия на солдат ужесточились, но мало кто из них понимал, зачем им двигаться дальше, за Днестр, ведь Бессарабия уже была освобождена от большевиков.

Многие солдаты выражали свое недовольство тем, что в России нечем поживиться, хотя офицеры обещали им совсем другое. «У немцев и мадьяр привычка грабить в крови»,[154 - РЦХИДНИ, 17/125/97.] – пожимал плечами на допросе в НКВД один из попавших в плен выходцев с Балкан.

В 1942 году у немцев уже не было иллюзий относительно боевого духа их союзников. Гитлер все понял, хотя и не признал вслух свою ошибку, но было уже слишком поздно. Конечно, фюрер никогда не читал назидательный рассказ Льва Толстого «Много ли человеку земли нужно», написанный в 1886 году. Его герой – зажиточный крестьянин Пахом, одержимый страстью к стяжательству, узнал от заезжего купца о плодородных башкирских землях за Волгой. Башкиры – народ простодушный, у них можно купить столько земли, сколько хочется. Пахом отправился туда и сторговался за тысячу рублей получить столько земли, сколько сможет обойти за день. С первым лучом солнца жадный крестьянин кинулся бежать по берегу. Он был уверен в том, что сможет получить огромный участок земли. Она действительно была хороша – там луг с сочной травой, тут отлично уродится лен. Как не включить все это в свой надел? Солнце обошло небосвод и стало клониться к закату. Пахом бежал все быстрее и быстрее, чтобы успеть вернуться вовремя. «Ах, позарился я, – говорит он себе, – и все погубил». Он успел добежать до вершины холма, откуда начал свой путь, и рухнул замертво. Там его и похоронили. Могилу вырыли ровно настолько, сколько Пахом от ног до головы захватил, – на три сажени.

Меньше чем через 60 лет свою могилу в степи за Волгой найдет не один человек, а сотни тысяч.

Глава 7

«Ни шагу назад!»

28 июля 1942 года, пока Гитлер еще продолжал праздновать взятие Ростова, Сталин почувствовал, что наступил критический момент. Советским войскам, отступавшим под натиском 6-й армии Паулюса, угрожало полное уничтожение на правом берегу Дона. Если немцам удастся выйти к Волге, до которой оставалось всего 60 километров, страна окажется рассечена надвое. Как раз в это время в Баренцевом море был разгромлен конвой PQ-17, а теперь еще нависла угроза над новым путем поставок помощи от союзников через Иран.

В тот день Сталин, слушавший в своем кабинете в Кремле доклад генерала Василевского, вдруг перестал расхаживать вперед и назад. «Они забыли мой приказ!» – гневно воскликнул он. Речь шла о приказе, изданном в августе 1941 года. Он гласил, что всех, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, надлежит считать злостными дезертирами.[155 - См.: приказ Ставки Верховного главнокомандования № 270 от 16 августа 1941 года. ЦАМО, 298/2526/5а.]

«Приказ в войсках забыли. Забыли! – снова воскликнул Сталин. – Особенно в штабах! Подготовьте новую директиву войскам. Ее основная идея должна состоять в том, что отступление без приказа – преступление, которое будет караться по всей строгости военного времени». – «Когда доложить об исполнении?» – спросил Василевский. «Сегодня же. Как только документ будет готов».[156 - Приводится у Волкогонова.]

Вечером Василевский представил проект приказа № 227, больше известного как директива «Ни шагу назад!». Сталин, прежде чем подписать, внес в него много изменений. Приказ должен был быть зачитан всем частям Красной армии. «Паникеры и трусы должны истребляться на месте… безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках… снимать с постов командиров и комиссаров… допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа… и направлять их… для предания военному суду».[157 - Приказ Ставки Верховного главнокомандования № 227 от 19 августа 1942 года. ЦАМО, 48/486/28. Л. 8.] Тот, кто сдавался в плен, считался предателем Родины.[158 - См.: РЦХИДНИ, 17/43/1774.] Во всех армиях предписывалось создать по 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов до 200 человек в каждом, которые должны были находиться в непосредственном тылу частей, ведущих боевые действия, и стрелять в каждого, кто попытается выйти из боя и обратиться в бегство. Жуков воплотил этот приказ в жизнь на Западном фронте уже через 10 дней, использовав танки с экипажами из специально отобранных офицеров. Они следовали за первой волной наступления, готовые «истреблять трусость», открывая огонь по тем, кто дрогнул.

Кроме того, были созданы три лагеря, в которых содержались и допрашивались те,
Страница 31 из 38

кому удалось выйти из окружения или бежать из плена. Командиров, отдавших приказ об отступлении, тут же разжаловали в рядовые и отправляли в штрафные роты и батальоны. Первая такая рота была создана на Сталинградском фронте через три недели после выхода приказа, 22 августа, в день, когда немцы вышли к Волге.

Перед штрафными ротами ставили поистине самоубийственные задачи, в частности преодоление минных заграждений во время наступления. Всего «искупить кровью свои преступления перед Родиной»[159 - ЦАМО, 48/486/28. Л. 15.] предстояло приблизительно 422 700 бойцам и командирам Красной армии.[160 - См.: Erickson. Red Army battlefield performance. Приводится у Addison and Calder. Р. 236.] Идея показалась советскому руководству исключительно плодотворной, и гражданских заключенных ГУЛАГа стали переводить в штрафбаты. По некоторым данным, таких было больше миллиона, но эта цифра, скорее всего, завышена. Солдатам штрафбатов обещали прощение, если они проявят храбрость и в прямом смысле слова смоют свой позор кровью, однако на самом деле это происходило редко, в основном из-за безразличия к судьбе людей. Многие, попав в штрафбат, оставались в нем до самой смерти. 51-й армии Сталинградского фронта было приказано собрать всех офицеров, вышедших из окружения. Первой группе – их было 58 человек – сказали, что они предстанут перед специальной комиссией, которая затем отправит их в новые части, но до допроса дело не дошло. Вместо этого всех командиров без каких-либо объяснений отправили в штрафные роты. Почти через два месяца эта ошибка всплыла, но все 58 офицеров к тому времени уже были ранены или убиты.[161 - См. донесение Добронина Щербакову, 29 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 315.]

Система особых отделов НКВД, воссозданных в предыдущем году для того, чтобы разбираться с «изменниками, дезертирами и трусами», была значительно укреплена. Впервые особые отделы появились в 1919 году, когда Ленин и Дзержинский, глава ВЧК, решили, что над вооруженными силами нужно установить полный контроль. В апреле 1943 года, меньше чем через два месяца после завершения Сталинградской битвы, особые отделы, которыми руководил Виктор Абакумов, были преобразованы в военную контрразведку Смерш (за сей аббревиатурой кроется призыв «Смерть шпионам!»).

В стрелковой дивизии особый отдел насчитывал до 20 офицеров НКВД, по одному особо уполномоченному на каждый батальон. Наряду с этим был комендантский взвод из 30–40 человек, в обязанности которого входили конвоирование и охрана пленных, а также расстрел «трусов и изменников». У всех особистов имелись свои информаторы. По словам одного из таких бывших осведомителей Смерша, лица у всех в особом отделе были серыми. Наверное, потому что работать им приходилось в основном ночью. Во время общих построений офицеры особых отделов пристально смотрели всем в глаза, словно им о каждом было известно что-то плохое.[162 - См.: Филин Н. Как и почему я был агентом Смерша // Вечерняя Москва. 1995. 25 ноября.]

Особые отделы НКВД рьяно взялись за работу по искоренению шпионов и предателей. Офицер, подписавшийся фамилией Брунный, в письме писателю и публицисту Илье Эренбургу пожаловался на то, что в газетах мало хвалебных отзывав о работе его товарищей. «Очень непросто раскрыть опытного фашистского шпиона. Для этого требуются острый ум и зоркий глаз. Сотрудник НКВД должен быть очень бдительным и знать особые правила игры. В газетах много печатается про страшные злодеяния немцев, и это необходимо. Но также крайне важно внушать нашим бойцам ненависть к изменникам».[163 - Записки Эренбурга. РГАЛИ, 1284/2/3466.]

Вермахт попытался воспользоваться этой ситуацией. Была разработана инструкция, в которой рекомендовалось предупреждать советских пленных о том, как с ними будут обращаться сотрудники НКВД, если им удастся бежать из немецкого плена и вернуться к своим.[164 - См.: приказ по 2-й танковой армии от 9 февраля 1942 года. РЦХИДНИ, 17/125/96.]

Имелось и еще одно специальное подразделение НКВД, созданное лично Берией осенью 1939 года. Этот отдел занимался иностранными военнопленными. Именно его сотрудники несут ответственность за уничтожение свыше 4000 польских офицеров в лесу под Катынью. Однако летом 1942 года работы у этих особистов оказалось мало, поскольку во время широкого наступления немецкой армии и частей ее союзников пленных было немного. Всех военнослужащих попавшего в плен небольшого подразделения 29-й мотопехотной дивизии 4-й танковой армии допрашивала лейтенант Лепинская из политотдела Юго-Западного фронта. Среди прочего ее интересовал боевой дух немецких войск, но обнадеживающих ответов на свои вопросы Лепинская не получила. «Большинство немецких солдат готовы воевать до самого конца, – написала она в своем донесении. – Ни одного случая дезертирства или самострела. Офицеры строгие, но справедливые».[165 - 10 августа 1942 года. ЦАМО, 48/453/13. Л. 10.]

Гораздо больше лейтенанту повезло с пленными румынами. Допрошенный Лепинской офицер признался, что его подчиненные ненавидят маршала Антонеску за то, что тот «продал» их родину Германии. Сами солдаты были еще более откровенны. Они поведали Лепинской о драках с немцами и даже о том, что одного немецкого офицера убили, потому что он застрелил их товарища. Правда, собственные офицеры обращаются с ними очень грубо и часто их бьют. В румынской армии много случаев членовредительства, несмотря на внушения офицеров, что это грех перед родиной и Богом. Лепинская сделала из всего этого заключение, что у румын низкий «политико-моральный дух».[166 - ЦАМО, 48/453/13. Л. 4–7.] Ее доклад сразу отправили в Москву.

Продвижение 6-й армии по донским степям осложнили сюрпризы погоды. Оказывается, зимой в России ужасные морозы, а летом невыносимая жара. Генерал Штрекер, командующий 11-м корпусом, находил, что здесь «жарко как в Африке»,[167 - Письмо от 9 июля 1942 года. Приводится у Haller. Р. 192.] и сетовал на то, что в воздухе висят огромные клубы пыли. 22 июля начальник его штаба Гельмут Гроскурт зафиксировал температурный рекорд – плюс 53 градуса на солнце.[168 - См.: Groscurth. Р. 527.]

Потом начались ливни. Грунтовые дороги превратились в потоки грязи, но проблему питьевой воды дожди не решили. Да, именно вода являлась главной заботой немецкого пехотинца на марше. Отступая, красноармейцы бросали в колодцы отраву, разрушали дома, угоняли в тыл домашний скот и вывозили трактора. То, что не удавалось забрать с собой, приводили в негодность. «Русские облили зерно в хранилище бензином»,[169 - H. S. Gefr, 389-я пд, 10 августа 1942 года. BZG-S.] – писал 10 августа домой один ефрейтор. Командиры подразделений докладывали, что по ночам советские самолеты сбрасывают на степь фосфорные бомбы, поджигая траву.[170 - См.: BA-MA, RH 27–16/42.]

Немецкие артиллеристы, в одних трусах, с бронзовыми от загара торсами, подтянутые и мускулистые – им постоянно приходилось переносить снаряды, – походили не на солдат, а на спортсменов с нацистских пропагандистских плакатов, однако условия их жизни были далеко не такими здоровыми, как могло показаться на первый взгляд. Показатели заболеваемости дизентерией, тифом и желудочными инфекциями постоянно увеличивались. Вокруг полевых кухонь, госпиталей и особенно скотобоен роились жуткие полчища мух,[171 - См.: G?nther Diez. Приводится у Schneider-Janessen. Р. 130.] ужасался немецкий врач. Особую
Страница 32 из 38

опасность мухи представляли для тех, у кого были открытые раны, в первую очередь для танкистов, получивших ожоги. Медики надеялись на эвакуацию санитарными «юнкерсами», но этим надеждам не суждено было оправдаться. Гитлер настойчиво требовал ускорить наступление, и практически вся транспортная авиация была задействована для доставки горючего остановившимся в донских степях танковым дивизиям.

Для солдат и офицеров 6-й армии лето 1942 года стало последним более или менее спокойным. Казачьи станицы с их побеленными хатами под железными крышами, окруженные садами, ивами и лугами с пасущимися лошадьми, являлись привлекательным зрелищем по сравнению с обычной убогой запущенностью колхозных деревень. Большинство мирных жителей, оставшихся на месте вопреки приказам советской власти об эвакуации, относилось к немецким войскам дружелюбно. Многие мужчины старшего возраста во время Гражданской войны сражались с большевиками. Не далее как весной прошлого года, всего за несколько недель до германского вторжения, казаки города Шахты, расположенного к северу от Ростова, подняли восстание – взбунтовались против власти Советов. Как и следовало ожидать, это выступление было быстро и жестоко подавлено войсками НКВД.

К удивлению одного командира роты 384-й пехотной дивизии, отношение казаков мало изменилось даже после того, как его солдаты разграбили их дома. Местные жители угощали немцев яйцами, молоком, солеными огурцами и даже целыми окороками. Увидев это, офицер приказал своим подчиненным платить за каждого гуся по две рейхсмарки. «Сказать по правде, люди отдают все, что у них есть, если хорошо с ними обращаться, – записал он в своем дневнике. – Мы едим мед ложками до тех пор, пока нам не становится плохо, а на ужин наслаждаемся прекрасной ветчиной».[172 - 19 июля 1942 года. ЦАМО, 206/294/48. Л. 485.]

Ошеломленный стремительным германским наступлением, Сталин поспешил во всем обвинить своих генералов. Он постоянно смещал командиров в тщетной надежде на то, что это поможет переломить ситуацию. Как-то раз он сам позвонил одному командующему армией и сообщил о том, что отстраняет его от должности, а потом велел позвать к телефону командующего корпусом, назначенного на его место. В войсках распространялись пораженческие настроения, подрывающие веру в победу, восстановленную после Битвы под Москвой. К тому же Красной армии не хватало хорошо обученных солдат и опытных командиров. Большинство призывников отправляли на фронт после десятидневной, а то и еще более короткой подготовки. Молодые деревенские парни, пришедшие в армию из колхозов, не имели никакого представления о современных методах войны и оружии. Вот всего один лишь факт. Кавалерист, подобравший с земли какую-то алюминиевую трубку, стал думать, как ее можно использовать в хозяйстве. Размышлял он недолго – «трубка», оказавшаяся зажигательной бомбой, разорвалась у него в руках.[173 - См.: ЦАМО, 48/486/28. Л. 15.]

Немцы не переставали поражаться тому, с каким пренебрежением советские командиры относились к жизни своих солдат. Один из самых страшных случаев произошел в ходе оборонительных боев западнее Дона. Три батальона курсантов, практически без оружия и даже без сухого пайка, были брошены преградить дорогу 16-й танковой дивизии. Их командир, попавший в плен после побоища, на допросе сказал, что, когда он попытался возразить против этой «бессмысленной задачи»,[174 - Podewils. Р. 98.] командующий армией наорал на него и велел выполнять приказ.

Командиры Красной армии по-прежнему боялись проявить инициативу. Этот страх не проходил с 1937 года. Однако после последних провалов на юге состав офицерского корпуса стал меняться. Появились командиры нового поколения – энергичные, решительные, не боящиеся комиссаров и НКВД. Успехи Жукова дали ориентир и надежду многим другим талантливым офицерам, остро переживающим позор и унижение Красной армии.

Одним из самых жестких представителей нового поколения был генерал Василий Чуйков, которому вскоре предстояло возглавить армию, обороняющую Сталинград. Его резкость и вспыльчивость сравнимы разве что со вспышками гнева, присущими Жукову. У Чуйкова было типично русское широкое крестьянское лицо. При этом он обладал грубым чувством юмора и с удовольствием смеялся над солдатскими шутками, открывая ряд золотых зубов. Впоследствии советская пропаганда пела этому военачальнику дифирамбы как сыну трудового народа, верному идеалам Октябрьской революции.

Первые шесть катастрофических месяцев войны Чуйков пропустил – он был военным атташе в Китае при правительстве Чан Кайши. После возвращения в Советский Союз Чуйкова назначили на должность командующего резервной армией под Тулой. В начале июля 1942 года он получил приказ перебросить свои недоукомплектованные дивизии, теперь ставшие 64-й армией, на юг, чтобы сдержать немецкое наступление на правом берегу Дона.

Чуйков в сопровождении члена военного совета армии Константина Абрамова прибыл в штаб Сталинградского фронта 16 июля. Уже стало известно, что противник стремительно продвигается к Дону, однако подробностей никто не знал. Войска 62-й армии оказались рассредоточены вдоль верхней части большой излучины Дона, и Чуйкову предстояло прикрыть своими дивизиями нижний участок, южнее реки Чир. Командующего беспокоил моральный дух армии. Эту тревогу обусловило, в частности, то, что был остановлен грузовик с офицерами, мчавшийся в тыл без приказа. С собой они прихватили несколько канистр бензина… С поля боя убегали соседи Чуйкова слева.

На правом фланге, выше реки Чир, дивизии 62-й армии теснила 44-я австрийская пехотная дивизия. Бои были ожесточенными. Немцам удалось прорвать оборону чуть севернее, и они вышли к Дону у поселка Каменский, отрезав несколько полков 62-й армии.

Самолеты-разведчики люфтваффе быстро обнаружили слабые места в линии обороны вдоль Дона. Кроме того, им стало известно расположение авангарда соединений Чуйкова. 25 июля немцы начали массированное наступление. Это и стало боевым крещением 64-й армии, хотя многие ее важные вспомогательные подразделения все еще не подошли. На следующее утро началась танковая атака. Немецкие танки наводили ужас на экипажи легких Т-60, которые пытались укрыться от них в оврагах, но броню тяжелых КВ их снаряды не пробивали.

«У них была больше дальность выстрела, – вспоминал впоследствии командир одной немецкой танковой роты. – Мы не могли сражаться с ними на открытом месте. Поэтому я, подобно флотоводцу, отвел свои силы за границу видимости, сделал обходной маневр и нанес удар с тыла».[175 - Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.] Русские тяжелые танки повернули назад, все за исключением одного, у которого была перебита гусеница. У этой машины также заклинило механизм вращения башни. «Мы выстроились позади него и открыли огонь. Удивительно, но ни один наш снаряд не смог пробить броню. Вдруг я увидел, что у танка открывается люк. Решив, что русские собираются сдаваться, я приказал своей роте прекратить огонь. Русские открыли люк и выбрались из танка».[176 - Он же.] Они находились в полном смятении, оглохли, их била дрожь, но видимых ранений ни у кого не оказалось. «Для меня стало истинным потрясением то, насколько несовершенны орудия
Страница 33 из 38

наших танков».[177 - Он же.]

Прорыв немцев через правый фланг 62-й армии к Дону вскоре вызвал полный хаос. 26 июля по тыловым эшелонам 64-й армии Чуйкова распространился слух, что их вот-вот отрежут немецкие танки. Паника стремительно распространилась и на передовые части. Чуйков направил офицеров штаба на берег навести порядок, однако этому помешала немецкая авиация. В результате массированной атаки бомбардировщиков Рихтгофена погибли и несколько посыльных командующего.

Положение 62-й армии было еще хуже. 33-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием полковника Александра Утвенко, прижатая к правому берегу Дона, вынуждена была противостоять двум немецким дивизиям. «С нами бы быстро покончили, если бы мы не вырыли заранее глубокие окопы»,[178 - Симонов К. Разные дни войны. С. 180.] – рассказывал позже Утвенко Константину Симонову. В дивизии осталось меньше 3000 человек. Ночью на подводах и верблюдах им удалось отправить в тыл раненых. Немцы тоже несли большие потери. Только на позиции обороны одного батальона в балку оттащили 513 трупов солдат и офицеров вермахта. У русских катастрофически не хватало боеприпасов. Иногда они атаковали немецкие позиции просто для того, чтобы добыть оружие и патроны. Запасов продовольствия тоже не было – приходилось варить в котелках зерно с окрестных полей. 11 августа остатки дивизии Утвенко, разбившись на мелкие группы, с боями переправилась через Дон. «Я сам пять раз перезаряжал маузер, – вспоминал полковник. – Переправлялись мы под шквальным огнем из автоматов. Потери составили до тысячи человек, но свою жизнь они отдали дорого. Правда, несколько человек предпочли застрелиться… Один боец вытащил из кармана листовку и пошел с ней к немцам. Галя, наша штабная переводчица, крикнула: “Смотрите, гад! Сдается!” – и выстрелила в него из пистолета».[179 - Там же. С. 181.]

Последний очаг сопротивления был раздавлен немецкими танками после того, как у советских солдат закончились боеприпасы. Утвенко с оставшимися в живых товарищами прыгнули с обрыва в болото. Полковника ранило в ноги осколками снаряда. Кое-как выбравшись из болота, Утвенко с двумя десятками солдат весь следующий день укрывался в поле подсолнечника. Ночью к ним присоединилось несколько других групп. Они решили переправляться через Дон вплавь. Восемь человек утонули. Утвенко помогал держаться на воде его адъютант Худобкин, бывший акушер. Как только они оказались на противоположном берегу, с Худобкиным случился эпилептический припадок. Утвенко вспоминал потом, как ему повезло, что это произошло не во время переправы. «Раз здесь мы не погибли, – сказал Худобкин после того, как пришел в себя, – значит, всю войну переживем. Не умрем!»[180 - Симонов К. Разные дни войны. С. 183.] У него были особые причины верить в то, что он останется жив. Мать Худобкина получила известие, что сын погиб в Крыму, и отпела его в церкви. По русскому поверью, человек, по которому при жизни отслужили заупокойную, будет жить долго. Наверное, тем страшным летом 1942 года Симонов думал, что это имеет символическое значение для всей его страны…

Несмотря на катастрофическую ситуацию со связью и снабжением, Красная армия продолжала упорно обороняться. Контратаки осуществлялись преимущественно ночью, потому что днем этого не давала сделать немецкая авиация – тут же следовала бомбежка. Командир одной из рот 384-й немецкой пехотной дивизии, который вел дневник, 2 августа записал: «Русские ожесточенно сопротивляются. Это свежие силы, преимущественно молодые солдаты». На следующий день он писал о том же самом: «Русские оказывают яростное сопротивление. К ним подходят подкрепления. Наш саперный батальон бежал с поля боя. Какой позор!» Его подчиненных мучили сильные боли в животе, вероятно вызванные отравленной водой. «Здесь ужасно, – писал этот командир несколько дней спустя. – Такие страшные ночи… Мы все до одного в напряжении. Нервы не выдерживают».[181 - Записи от 2, 3, 5 и 6 августа 1942 года. ЦАМО, 206/294/48. Л. 486.]

В попытке лишить люфтваффе господства в воздухе русские перебрасывали на юг авиационные части с центрального и северного участков фронта. Летчики полка ночных истребителей, приземлившись на новом аэродроме, были обескуражены – взлетно-посадочная полоса находилась в поле с кустами помидоров, с которых местные крестьяне продолжали снимать урожай, несмотря на то что рядом взлетали и садились самолеты. Вскоре появление полка обнаружил разведывательный «фокке-вульф». Тут же появились «мессершмитты» и расстреляли аэродром, а заодно и располагавшийся неподалеку рынок. В одно мгновение бытовая сельская сцена превратилась в батальную картину: объятые паникой лошади вставали на дыбы, опрокидывая повозки, дети кричали, пулеметные очереди разносили в щепки прилавки, сраженные наповал крестьяне падали на груды своих овощей и фруктов. Собственно, полк истребителей пострадал меньше. Многие самолеты были на задании. У летчиков часто не хватало времени даже на то, чтобы сходить на полевую кухню, расположенную на краю аэродрома, поэтому техники приносили миски к самолетам и пилоты ели прямо в кабинах. Требования к секретности, о которой непрерывно твердили комиссары, доходили до абсурда. Бойцам из числа наземной обслуги запрещалось даже считать самолеты, стоящие на летном поле… Сколько машин не вернулось с боевого задания, они тоже не знали.[182 - Штерман, беседа, 7 ноября 1995 года.]

Хаос был невообразимый. Только сплоченность и взаимовыручка помогали пилотам делать свое дело. Показателен такой случай. Командир полка майор Кондрашов был сбит за линией фронта. При вынужденной посадке он сильно повредил левую ногу (впоследствии ее пришлось ампутировать). Крестьянке, жившей неподалеку от места, где посадил свой самолет Кондрашов, удалось вытащить его из кабины и довести до своей избы. Боевые товарищи майора отметили место падения его машины. На рассвете рядом с домом крестьянки приземлился самолет. Пилоты усадили командира на заднем сиденье истребителя в одном из самолетов и доставили его в военный госпиталь.

Воздушные бои над Доном в последние дни июля и в начале августа привлекали внимание всех, кто находился в то время на земле. Немецкие пехотинцы и танкисты прикрывали глаза от солнца, всматриваясь в голубое небо. Советские самолеты обычно атаковали наземные цели в полдень. Эти налеты совершались чуть ли не минута в минуту, поэтому «Мессершмитты-109» стали прилетать заранее. Они поджидали противника и сразу набрасывались на него. Объятые пламенем машины падали по спирали на землю, оставляя за собой дымный след… Каждый подбитый вражеский самолет на передовой встречали восторженными криками. Немецкая армия славила своих асов-истребителей.

В этой маневренной войне штабы танковых и моторизованных дивизий редко утруждали себя маскировкой. Трудясь ночами напролет в наспех поставленных палатках, разрабатывая новые приказы, изучая донесения о расходе боеприпасов и потерях, штабные офицеры быстро поняли, что их лампы привлекают в первую очередь полчища комаров, а не вражеские пули. Днем, переезжая на новое место, они дремали на сиденьях штабных машин.

Командир 16-й танковой дивизии генерал Ганс Хубе мог заснуть даже в разгар сражения, прямо
Страница 34 из 38

перед штабной палаткой. На подчиненных такое спокойствие действовало магнетически. Папаша Хубе,[183 - См.: BA-MA, RH 27–16/42.] как звали генерала в дивизии, вообще был колоритен – взгляд василиска, изборожденное суровыми морщинами лицо и черный протез вместо левой руки, потерянной еще во время Первой мировой войны. Хубе, очень организованный и дисциплинированный, был человеком привычки. Велись боевые действия или нет, он не пропускал ни одного приема пищи – ел генерал строго через каждые три часа, ведь на войне нужно много калорий и витаминов.[184 - Бер, беседа, 25 октября 1995 года.] Хотя его нельзя было назвать интеллектуалом, Хубе, по словам многих офицеров, близко его знавших, являлся весьма здравомыслящим командиром. Гитлер восхищался им как солдатом, однако, поскольку этот старый боевой конь[185 - Дона-Шлобиттен, беседа, 16 октября 1995 года.] прямо высказывал все, что думал, к концу Сталинградской битвы фюрер считал папашу Хубе законченным пессимистом.[186 - Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.]

Кое-кто из танкистов, служивших под началом Ганса Хубе, презрительно отзывался о глупости русских, которые оставляли свои машины на открытом месте, тем самым делая их легкой добычей пикирующих бомбардировщиков Ю-87 и 88-миллиметровых зенитных орудий, смертельно опасных при стрельбе по наземным целям. При этом немцы понимали, что Т-34 в целом значительно превосходят все боевые бронированные машины, которые выпускала в то время германская промышленность. Правда, прицел у пушки Т-34 оставлял желать лучшего, лишь у немногих русских командиров имелись хорошие бинокли и только считаные танки были оснащены рациями. Однако главным слабым местом Красной армии являлась скудность тактических приемов. Советские танки не использовали рельеф местности, плохо знали основные принципы ведения огня и маневра. И, как скоро был вынужден признать даже Чуйков, они были не способны к координированным действиям с авиацией.

Недооценка немцами противника порой приводила к потере бдительности. На рассвете 30 июля группа Т-34, скрытно приблизившись под покровом темноты, внезапно напала на деревню, в которой располагался штаб Хубе. Немецкие офицеры лихорадочно одевались, а кругом уже рвались снаряды, пылали их машины. Подевильс, фронтовой корреспондент, прикомандированный к дивизии, высунулся из окна дома. «Весьма угнетающее зрелище, – писал он позже в своем дневнике. – Машины стремятся обогнать друг друга в попытке удрать».[187 - Podewils. Р. 85.] А накануне немцы были застигнуты врасплох другой атакой, которую Хубе в сердцах назвал гнусным набегом.

Первое потрясение быстро прошло. Подошло подкрепление из 2-го танкового полка, и скоро уже «тридцатьчетверки» пылали яркими кострами на открытом месте, в болотистой низине. Кто-то из советских танкистов в самоубийственном порыве повел свою машину на находившиеся в деревне грузовики, но ближайший немецкий танк прямым попаданием в упор буквально сорвал ему башню.[188 - См. там же.] После того утреннего нападения Хубе дал Подевильсу язвительный совет: «Вам лучше отправиться на передовую. Там безопаснее». В тот же день корреспондент вместе со своим напарником покинули штаб дивизии. Они проезжали по гати, настеленной через болото. Один подбитый Т-34 еще дымился. От него исходил запах горящей человеческой плоти…

В штабе корпуса Подевильс узнал, что в течение последних восьми дней Красная армия переправила через Дон больше 1000 танков и почти половина из них уже уничтожена. Эти цифры сильно преувеличены. Советскому командованию удалось собрать всего 550 танков, и многие из них не пытались перебраться на противоположный берег. Винить в преувеличениях нужно в первую очередь сводки, часто искажающие реальную картину. Один немецкий танкист заметил, что, как только было попадание в какой-нибудь русский танк, почти все машины, участвующие в бою, заявляли, что это они его подбили.[189 - Метельманн, беседа, 12 апреля 1996 года.] И все же зрелище множества подбитых советских танков поражало всех, кто его видел. Генерал фон Зейдлиц заметил, что издалека застывшие на месте КВ похожи на стадо огромных слонов.[190 - См.: Seydlitz. Р. 158.] Каким бы ни было истинное количество подбитых русских танков, у многих немцев крепла уверенность в том, что полная победа уже близка. Русская гидра не сможет до бесконечности отращивать все новые головы взамен отрубленных.

Фюрер, снова недовольный медленными, по его мнению, темпами наступления, вернулся к первоначальному плану, согласно которому 4-я танковая должна была помогать 6-й армии захватить Сталинград. Потерянное время и напрасно сожженное горючее он в расчет не принимал. Моторизованные дивизии Гота бросились вперед. Наступая на север и встречая на своем пути совсем слабое сопротивление, они вскоре вышли к городку Котельниково, расположенному всего в 190 километрах к юго-западу от Сталинграда. Однако главный вопрос заключался в том, смогут ли они решить новую задачу. Генерал фон Рихтгофен, опираясь на донесения воздушной разведки, 2 августа записал в своем дневнике: «Русские перебрасывают силы к Сталинграду со всех направлений».[191 - Приводится у Paulus. Р. 187.]

Паулюс, по словам Рихтгофена, преисполненный уверенности, предпринял сдвоенный фланговый удар силами 16-й и 24-й танковых дивизий. «Юнкерсы» Рихтгофена оказывали поддержку с воздуха. За два дня боев соединения Паулюса окружили в большой излучине Дона восемь стрелковых дивизий и всю русскую артиллерию. Окончательно кольцо замкнулось под Калачом-на-Дону. В багряных вечерних сумерках экипажи головных немецких танков увидели с обрывистого берега «тихого Дона» раскинувшийся напротив город. Лучи заходящего солнца отбрасывали от их машин длинные тени далеко на восток. А за Калачом начиналась степь, простирающаяся до самого Сталинграда. Сам город оказался, по их словам, скоплением маленьких мастерских, разбитого железнодорожного вокзала и h?сhst primitiv[192 - Крайне примитивных (нем.). См.: Podewils. Р. 95.] лачуг.

После такого успеха танкисты радостно шутили, отходя от напряжения боя. Из некоторых машин доносились громкие песни. Но вскоре командиры отвели танки назад и расставили их в оборонительном порядке. Эта мера оказалась не напрасной. Как только стемнело, тысячи русских солдат, отрезанных на правом берегу Дона, бросились в атаку. Всю ночь слышались пулеметные очереди, взлетали осветительные ракеты и трещали винтовочные выстрелы.

На следующий день немцы принялись прочесывать леса. Кое-кто из офицеров сравнил это с большой охотой. Среди взятых в плен оказалось немало старших офицеров. Были и женщины, в основном связистки. Ночью разгорелся новый бой, а утром немцы подожгли сухой кустарник, вынуждая оставшихся в живых красноармейцев выйти из леса. Лишь после всего этого район посчитали «зачищенным от врага». Спастись удалось немногим. Из всей 181-й дивизии 62-й армии, к началу боев насчитывавшей 13 000 человек, только 105 смогли переправиться на противоположный берег Дона и пробиться к своим.[193 - Цыганков, беседа, 22 ноября 1995 года.]

Бои действительно были крайне ожесточенными. Многие немецкие солдаты не разделяли убеждение Гитлера и Паулюса в том, что враг практически уничтожен. В первый же день противотанковый батальон 371-й пехотной дивизии
Страница 35 из 38

потерял убитыми 23 человека. Все чаще и чаще солдаты 389-й пехотной дивизии и всей 6-й армии слышали раскатистое «Ур-ра!» атакующей советской пехоты. Один из солдат писал домой, какое гнетущее впечатление производят на них кресты и могилы, свежие и вчерашние,[194 - См.: Sold. H. R., 9 августа 1942 года, 389-я пд, BZG-S.] и то, что сулит им будущее. В других соединениях большие потери также не укрепляли боевой дух. В 76-й пехотной дивизии пришлось дополнительно выделять солдат для похоронных команд. Один из них, месяц спустя взятый в плен, показал на допросе, что ему и двум его товарищам приходилось закапывать в день по 70 трупов и больше.[195 - См.: 24 сентября 1942 года. ЦАМО, 62/335/7.] С другой стороны, ефрейтор-артиллерист, находившийся у своего орудия практически без перерыва 29 часов, не сомневался в победе вермахта. «Русские могут стрелять сколько угодно, но мы все равно будем стрелять больше. Огромная радость видеть, как двести русских идут в атаку. Достаточно одного самоходного орудия, и все они обращаются в бегство»,[196 - Gefr. W. V., 9 августа 1942 года, 305-я пд, BZG-S.] – писал он родным в Германию.

Некоторые части получали в награду за свои усилия дополнительные пайки – шоколад и сигареты, и солдаты наслаждались всем этим в относительной тишине летних вечеров. Тишине, которая могла закончиться в любую минуту. «Единственное утешение заключается в том, – написал домой один сапер, – что мы найдем мир и спокойствие в Сталинграде, где устроим зимние квартиры, и тогда, подумать только, появится надежда на отпуск».[197 - Sold. B. B., 14 августа 1942 года, BZG-S.]

Приказ Сталина «Ни шагу назад!» в полной мере был реализован в городе, носящем его имя, над которым нависла смертельная угроза. Вспомнили и о героической обороне Царицына, как тогда назывался Сталинград, в годы Гражданской войны, и о том, что именно руководящая роль товарища Сталина обусловила коренной перелом в борьбе с белыми и спасла революцию. Последнее, конечно, не более чем миф. Областной комитет обороны приложил все силы, чтобы превратить город в крепость. Задача была далеко не простой, не в последнюю очередь потому, что за спиной у защитников простиралась широкая река, по которой они, собственно, и получали боеприпасы и подкрепления.

По всей области прошла мобилизация. Все мужчины и женщины в возрасте от 16 до 55 лет, то есть абсолютно все трудоспособное население, были собраны в «трудовые колонны»[198 - РЦХИДНИ, 17/43/1773.] во главе с руководителями районных комитетов партии. Как и под Москвой годом раньше, женщин и подростков отправили копать противотанковые рвы. Глубина таких рвов составляла два метра и более. Армейские саперы устанавливали на западных склонах рвов мощные противотанковые мины.

Школьники окапывали цистерны с горючим на берегу Волги. Землю они носили в деревянных носилках под присмотром учителей. Время от времени немецкие самолеты совершали налеты на все эти объекты. Дети не знали, куда спрятаться, и один раз при взрыве бомбы две 14-летние девочки оказались засыпанными землей. Когда их откопали одноклассники, выяснилось, что у одной из них, Нины Гребенниковой, сломан позвоночник. Школьники освободили носилки и отнесли свою подругу в городскую больницу, расположенную там, где в Волгу впадает река Царица.[199 - Нефедова и Гребенникова, беседа, 23 ноября 1995 года.]

Очень большое внимание уделялось противовоздушной обороне, хотя многие зенитные пушки еще не получили снарядов. Расчеты большинства батарей состояли из женщин, в основном комсомолок, призванных в армию еще в апреле. Вопрос ставился очень просто: «Ты хочешь защищать Родину?»[200 - Альберт, беседа, 23 ноября 1995 года.] Понятно, что ответ на него мог быть только один… Батареи размещались на обоих берегах Волги и защищали такие ключевые объекты, как электростанция в Бекетовке на южной окраине Сталинграда, а также крупные заводы в его северной части. Рабочие этих заводов, в частности Сталинградского тракторного, переориентированного на выпуск танков Т-34, обязательно проходили военную подготовку.

Комитет обороны Сталинграда издавал один приказ за другим. Колхозам было предписано отдать все запасы зерна Красной армии. Тех, кто уклонялся от своего «патриотического долга», судили по законам военного времени. Недонесение на члена семьи, дезертировавшего из армии или уклонившегося от призыва, каралось десятилетним заключением. Директор средней школы, которому было приказано доставить 66 старшеклассников в районный военкомат, предстал перед судом за то, что по дороге 31 подросток сбежал.[201 - См.: РЦХИДНИ, 17/43/1774.]

Трибуналы также разбирались с «дезертирами» из числа гражданского населения, на которых доносили в основном отступающие беженцы. Тех, кого признавали виновными, клеймили как предателей партии и Советского государства.[202 - См. там же.] Какое наказание последует, предположить было трудно. Так, Ю. С., бежавшая после массированной бомбежки в деревню, была приговорена к шести месяцам трудовых лагерей за то, что оставила свое рабочее место, а отказавшегося покинуть свой дом при приближении немцев А. С. осудили заочно как «изменника Родины». За подобное преступление полагалось минимум 10 лет в ГУЛАГе.

Особое внимание политическое управление Сталинградского фронта уделяло «мужчинам призывного возраста из областей Украины, освобожденных Красной армией зимой 1941/42 года».[203 - Донесение Добронина Щербакову, 18 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 240.] Тех, кто отказался эвакуироваться из городов и деревень указанных областей, подозревали в сотрудничестве с оккупантами.

Декларированная советской властью свобода вероисповедания в Сталинградской области мало кого интересовала. Глава районного отделения сельскохозяйственного банка, пославший своему брату, офицеру Красной армии, молитвы и посоветовавший читать их перед боем,[204 - См.: РЦХИДНИ, 17/43/1774.] был обвинен в антипартийной деятельности. Гражданским лицам также следовало быть крайне осторожными, если они все-таки осмеливались рассуждать о скорости немецкого наступления и некомпетентности советских военачальников. А. М., сотрудника Волжского рыбного завода, обвинили в политическом и моральном упадничестве и контрреволюционной пропаганде. Было сказано, что превозносил немцев и очернял руководителей партии, правительства и Красной армии.[205 - См.: РЦХИДНИ, 17/43/1774.]

Сталин, которому стало известно о панике в тылу, снова начал менять командующих. 21 июля он отстранил от должности Тимошенко и назначил вместо него генерала Гордова, оставив широкие полномочия Василевскому. Однако уже в начале августа советский вождь решил разделить фронт на два – Сталинградский и Юго-Восточный. Оборону на южном крыле, протянувшемся от Царицы, то есть от центра Сталинграда на юг, в калмыцкую степь, возглавил генерал-полковник Андрей Еременко, еще не оправившийся до конца после ранения в ногу. Узнав о своем назначении, Еременко был раздосадован и выступил против того, чтобы делить фронты по центру города, но эти возражения лишь вызвали гнев Верховного главнокомандующего.

4 августа Еременко вылетел в Сталинград на транспортном «дугласе». Самолет сел на маленьком аэродроме на северо-западной окраине города. Еременко встретил Хрущев, и они поехали в штаб фронта. Больше всего новый командующий был
Страница 36 из 38

возмущен недостатком достоверной информации о противнике. Через пять дней Сталин снова преобразовал командование – теперь Еременко предстояло встать во главе обоих фронтов. Кроме того, советский вождь, объятый тревогой, направил в Сталинград Жукова, чтобы тот выяснил, как обстоят дела, на месте, и доложил ставке.

Главная опасность, по мнению Еременко, заключалась в одновременном наступлении 6-й армии Паулюса через Дон с запада и 4-й танковой армии Гота с юго-запада. Угроза нависла над всей Нижней Волгой. В Астрахани после массированных немецких бомбардировок началась паника. Нефтеперерабатывающие заводы в дельте Волги горели целую неделю, небо до самого Каспийского моря затянулось густыми облаками грязно-черного дыма. Новые налеты привели к полному хаосу. Порт был забит беженцами, причалы заставлены станками и оборудованием местных заводов, которые надлежало эвакуировать на восток. Теперь, если не брать в расчет степь, прорваться в тыл можно было только через Каспий.

Противостоять стремительному продвижению танков Гота в безлюдной калмыцкой степи, которую сами русские называли краем земли, было практически некому. Лев Лазарев, командовавший подразделением морской пехоты Каспийской флотилии, сказал об этих местах так: «Это не Россия, это Азия. Трудно было понять, зачем нужно оборонять эту территорию, но мы все знали, что должны стоять насмерть».[206 - Лазарев, беседа, 13 ноября 1995 года.] Сухопутных войск осталось совсем мало, и на помощь пришли моряки. Морские бригады перебрасывали даже с Тихоокеанского флота. Командовали ими 18-летние курсанты Ленинградского военно-морского училища. В октябре, когда моряки еще ехали в Сталинград с Дальнего Востока, курсанты прошли краткий – трехнедельный! – курс обучения в полевых лагерях в калмыцкой степи. Этим мальчишкам предстояло командовать бывалыми моряками, но они не опозорились в бою. Молодые лейтенанты понесли страшные потери. Из 21 однокашника Лазарева в следующем году в живых оставались всего двое…

Тем временем у немецких военачальников, несмотря на победы, росло чувство тревоги. «После Дона мы будем наступать к Волге, – писал в своем дневнике командир роты 384-й пехотной дивизии. – Кто знает, что ждет нас там?..»[207 - ЦАМО, 206/294/48. Л. 485.] Офицер реально оценивал ситуацию, понимая, что у Германии попросту нет достаточного количества войск, чтобы двигаться вперед по всей линии фронта.[208 - См. там же.] Многим другим тоже стало ясно, что, когда немецкие войска выйдут к великой русской реке, первоначально обозначавшей их конечную цель, война не будет завершена. До полной победы еще очень далеко.

Глава 8

«Мы вышли к Волге!»

На рассвете 21 августа 1942 года пехотные подразделения 51-го корпуса генерала фон Зейдлица форсировали Дон на надувных плотах и захватили плацдарм у поселка Лучинский. Все новые и новые роты отчаянно гребли веслами, пересекая широкую реку. В нескольких километрах ниже по течению под хутором Вертячий целый батальон переправился через Дон меньше чем за 70 минут.

Саперные батальоны тут же принялись наводить понтонные мосты для танков и боевых машин 14-го танкового корпуса генерала фон Витерсхейма. Немецким саперам некогда было рассуждать о загадочных контрастах «тихого Дона», который здесь с любовью называли потоком. Впрочем, скоро многие солдаты и офицеры 6-й армии влюбились в казацкие земли на берегах «потока». Кое-кто даже начал мечтать устроить после войны в этих краях свое хозяйство.

Днем 22 августа мосты были готовы, и 16-я танковая дивизия генерала Хубе, действуя на острие удара, начала переправу. Танки, полугусеничные бронетранспортеры, самоходные штурмовые орудия, восьмиколесные разведывательные бронемашины и грузовики с оглушительным грохотом двинулись по понтонам.

Ночью, как только взошла луна, русские самолеты начали бомбить переправы. Подожженные на обоих берегах боевые машины яркими кострами озаряли местность, но мосты уцелели. В штаб дивизии Хубе поступали донесения о боевых столкновениях на краях плацдарма. Время от времени был слышен зловещий свист. Это стреляли системы полевой реактивной артиллерии – знаменитые «катюши». Звук внушал страх, однако русские батареи вели огонь вслепую. За позициями пехоты экипажи танков проводили последнюю проверку своих боевых машин и спешили урвать хоть несколько часов сна. В 4:30 утра, как только впереди, на востоке, заалела заря, группа под командованием графа фон Штрахвица из 2-го танкового полка, усиленная механизированной ротой, двинулась вперед в направлении Волги. Экипажи танков, сознавая историческое значение момента, находили все происходящее очень волнующим.[209 - Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.]

Степь в междуречье Дона и Волги, в летнюю засуху твердая как камень, позволяла двигаться с предельной скоростью. Командиры танков стояли в люках башен, в очках-«консервах», чтобы защититься от пыли, и пристально смотрели вперед, чтобы не пропустить овраги и балки, которые могли не заметить механики-водители. На протяжении первых 20 километров танкисты практически не встречали никаких признаков присутствия неприятеля. Слабо пересеченная местность – степь, заросшая сухой, жесткой травой, – казалась абсолютно пустынной.

Солнце еще не поднялось в зенит, когда генерал Хубе после непродолжительных переговоров по рации приказал своему штабу остановиться. Механики тут же заглушили двигатели – экономили горючее. Вскоре послышался гул мотора маленького самолета. В небе появился связной «физелер-шторх». Покружив в воздухе, он приземлился рядом с колонной. Летчик выбрался из кабины и решительно направился к танку Хубе. Это оказался сам генерал фон Рихтгофен, недавно назначенный командующим 4-м воздушным флотом. Он никогда не скрывал свое пренебрежительное отношение к наземным частям. «Генерала Паулюса тревожит его левый фланг»,[210 - Рихтгофен, запись в дневнике от 20 августа 1942 года. Приводится у Paulus. Р. 188.] – записал в дневнике Рихтгофен всего за три дня до этого. У Паулюса были для того основания, а самого Рихтгофена крайне раздосадовала директива, гласящая, что отныне главной задачей люфтваффе является уничтожение русских танков.[211 - См. там же, запись от 23 августа 1942 года. Приводится у Paulus. Р. 188.] Летчики-истребители считали стрельбу по наземными целям ненужной и к тому же рискованной работой. В ней не было утонченного артистизма воздушного боя, в то же время любой русский пехотинец, паливший в воздух из простой винтовки, мог случайно сбить самолет.

Рихтгофен, бывший из-за жары в одной рубашке, со сдвинутой на затылок фуражкой, сухо поздоровался с Хубе. Потом он сказал, что по приказу ставки фюрера все силы 4-го воздушного флота переброшены под Сталинград, чтобы помочь окончательно разгромить русских. «Воспользуйтесь этим случаем, – закончил Рихтгофен, обращаясь к Хубе. – Вас будут поддерживать 1200 самолетов. Завтра я уже не смогу обещать вам так много».[212 - Podewils. Р. 107.]

Днем танкисты, щурясь на ярком солнце, увидели в небе волны бомбардировщиков – «Юнкерсы-88» и «Хейнкели-111», а также эскадрильи «штук», летящих к Сталинграду.[213 - См.: BA-MA, RH 27–16/42.] Возвращаясь назад, пилоты включали сирены, приветствуя наступающие части. Танкисты с воодушевлением махали им
Страница 37 из 38

руками. Вдалеке уже были видны столбы дыма, поднимающиеся над городом, который штаб 6-й армии в пропагандистском рвении окрестил городом Сталина, тем местом, откуда началась красная революция.[214 - См. там же, RH 20–6/216.]

Для жителей Сталинграда воскресенье 23 августа стало днем, который они никогда не забудут.[215 - Гаврилова, беседа, 22 ноября 1995 года.] Их прекрасный город с зелеными парками вдоль крутого правого берега Волги и высокими белыми жилыми зданиями, которым сталинградцы так гордились, превратился в преисподнюю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/entoni-bivor/stalingrad-3/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

О передвижениях маршала Жукова см.: Исаев С. И. Вехи фронтового пути // Военно-исторический журнал. 1991. № 10. С. 22–25.

2

Институт военной истории, 21 января 1993 г. См.: Erickson. Red Army battlefield performance. Р. 244. – Здесь и далее примеч. авт., если иное не указано особо.

3

От нем. Hilfswillige – вспомогательный служащий вермахта (представитель местного населения оккупированной страны). – Примеч. перев.

4

Донесение Добронина Щербакову, 8 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 81.

5

См.: Бережков В. М. Страницы дипломатической истории. М.: Международные отношения, 1987.

6

Масленников, РГВА, 38652/58.

7

Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.

8

В конечном счете Гитлер все же отомстил непокорному графу. Шуленбург, избранный заговорщиками, которые в июле 1944-го совершили покушение на Гитлера в Растенбурге, министром иностранных дел, в ноябре того же года был повешен нацистами.

9

Цит. по: Andrew and Gordievsky.

10

ЦАМО, 208/2513/71. Л. 69.

11

Andrew and Gordievsky.

12

Schmidt. Р. 212.

13

Schmidt. P. 212.

14

Ibid. Р. 234.

15

Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.

16

Schmidt. Р. 234–235.

17

Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.

18

Там же.

19

Волкогонов Д. Сталин: триумф и трагедия.

20

Кузнецов Н. На флотах боевая тревога. М., 1971.

21

Гончарова, беседа, 22 ноября 1995 года.

22

Там же.

23

Нефедова, беседа, 22 ноября 1995 года.

24

Григорьев, беседа, 22 ноября 1995 года.

25

Выступление в рейхстаге 4 мая 1941 года // V?lkischer Beobachter. 1941. 5 Mai.

26

Директива фюрера № 21, 18 декабря 1940 года.

27

Не пройдет и двух месяцев, как Россия запросит у меня мира (фр.).

28

Пленный ефрейтор 24-й танковой дивизии, допрос 12 августа 1942 года. ЦАМО, 48/453/13. Л. 32.

29

См.: Механический транспорт 305-й пд. ВА-МА, RH19 VI/1. Л. 129.

30

Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.

31

IMT ND-447-RS.

32

BA-MA, RW 4/577.

33

Stahlberg. Р. 159.

34

Там же.

35

Цит. по: Messerschmidt. Р. 214.

36

IMT ND 221-L.

37

Hassell. Р. 173.

38

Приводится в: Jurgen F?rster. Motivation and indoctrination in the Wehrmacht, 1933–1945. Цит. по: Addison and Calder. Р. 270.

39

Приказ штаба 11-й армии от 20 ноября 1941 года. Цит. по: Klee and Dressen. Р. 41–44.

40

Paulus, 21 июля 1951. Das Verhalten der Generalit?t unter Hitler, BA-MA, N 372/9. Л. 1.

41

Edgar Klaus. Р. 36. Beitr?ge zur Geschichte der 60 Infanterie Division (mot.), TS, MGFA-P, 1919. Л. 3.

42

Кролль, беседа, 6 мая 1996 года.

43

Кагенек, беседа, 24 октября 1995 года.

44

Dr. Alois Beck, ?StA-AdR 522.

45

Беседа с ветераном, пожелавшим не называть себя, 16 мая 1996 года.

46

Theo Schulte. The German soldier in occupied Russia. Цит. по: Addison and Calder. Р. 279.

47

Dohna-Schlobitten. Р. 213–214; беседа, 16 октября 1995 года.

48

См.: РГВА, 38652/1/8.

49

От нем. Sturzkampffl?gzeug – пикирующий бомбардировщик. – Примеч. перев.

50

Старинов И. Г. Записки диверсанта. М., 1967.

51

Schmidt. Р. 233.

52

Domarus. Vol. ii. Р. 1731.

53

V?lkischer Beobachter. № 194. 28 Juni.

54

Старинов И. Г. Указ. соч.

55

Erich von Manstein. Lost Victories. Р. 187.

56

4 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 48.

57

Erickson. The Road to Stalingrad. Р. 121.

58

См.: Erickson. The development of Soviet military doctrine. Р. 7.

59

Трофейные документы. АПРФ 3/58/451.

60

Старинов И. Г. Указ. соч.

61

АПРФ, 45/1/478.

62

ЦМВС.

63

Halder. Р. 233.

64

АПРФ, 3/58/451.

65

Гаврилова, беседа, 22 ноября 1995 года.

66

Гроссман В. Жизнь и судьба.

67

Приводится у Дятленко, неопубликованная рукопись.

68

Записки Эренбурга. РГАЛИ 1204/2/3453.

69

См.: Sommerfeldt. Р. 95–96.

70

Malaparte. Р. 61.

71

Письмо от 12 августа 1941 года. Цит. по: Messenger. Р. 150.

72

См.: фон Бисмарк, неопубликованная рукопись.

73

См.: Podewils. Р. 32.

74

Ударные отряды (нем.).

75

Письмо от 11 октября 1941 года. Приводится у Paulus. Р. 144.

76

Письмо генерал-лейтенанта Химера. Приводится у Paulus. Р. 143.

77

Приводится у Волкогонова.

78

Werth. The Year of Stalingrad. Р. 104.

79

Улько, беседа, 22 ноября 1995 года.

80

Да здравствуют русские! (исп.)

81

На самом деле это слова из доклада Сталина на торжественном заседании Московского городского совета депутатов трудящихся, посвященном 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, которое состоялось вечером 6 ноября на станции метро «Маяковская». – Примеч. перев.

82

Цит. по: Erickson. The Road to Stalingrad. P. 258.

83

Gen. d. Pz. Tr. Rudolf Schmidt, 39-й тк, 13 ноября 1941 года. Цит. по: Paulus.

84

Цит. по: Bartov. Hitler’s Army. Р. 114.

85

Донесение Мельникова Берии, 25 сентября 1943 года. ЦХИДК, 451р/2/6.

86

Цит. по: Seydlitz. Р. 114.

87

Pabst. Р. 54.

88

Трофейный документ, W 283/11.41c, 28 ноября 1941 года. РЦХИДНИ, 17/125/96.

89

Приказ Ставки ВГК № 0428 от 17 ноября 1941 года.

90

Приказ «Самоубийство и попытка самоубийства» от 17 января 1942 года. ЦАМО, 48/453/21. Л. 29.

91

ЦАМО, 206/294/48. Л. 468. «Я не понял, – написал, прочитав перевод этого текста, офицер разведки Красной армии. – Откуда все это?»

92

ЦАМО, 206/294/48. Л. 346.

93

Там же. 471–474.

94

См.: депеша Рейхенау командованию 29-го армейского корпуса от 25 декабря 1941 года. РЦХИДНИ, 01348/41, 17/125/96.

95

ЦАМО, 206/294/12. Л. 17–19.

96

Приводится у Messenger. Р. 61.

97

Кагенек, беседа, 24 октября 1995 года.

98

Письмо от 11 февраля 1942 года. Цит. по: Paulus. Р. 164.

99

ЦДНИВО, 113/14/306. Приводится у Epiphanov. Р. 135.

100

Еврейский саботаж (нем.).

101

См.: SS-Obersturmf?hrer August H?fner. Приводится у Klee and Dressen (eds.). Р. 111.

102

Приводится у Heer (ed.). Р. 75.

103

Paget. Р. 173.

104

Приводится у Groscurth. Р. 91.

105

Цит. по: Heer. Р. 78.

106

См.: R.W.M. Kempner. SS im Kreuzverh?r. Munich, 1964. Р. 29.

107

Приказ Рейхенау. Цит. по: Klee and Dressen (eds.). Р. 39.

108

См.: ЦАМО, 206/294/48.

109

ЦАМО, 48/453/21. Л. 32.

110

5 июля 1942 года. ЦАМО, 206/294/48. Л. 485.

111

Этот и другие примеры см. выше: BA-MA, N 395/10.

112

См.: Kageneck. Р. 30.

113

Kageneck. Р. 32–33.

114

Malaparte. Р. 121.

115

См.: РГАСПИ, 17/125/323. Л. 1–4.

116

BA-MA, N 159/4. Цит. по: Messerschmidt. Р. 221, 222.

117

См.: Erickson. The Road to Stalingrad. Р. 328.

118

См. донесение НКВД от 4 марта 1943 года. ЦАМО, 226/335/7. Л. 364.

119

29 марта 1942 года. РЦХИДНИ, 17/125/96.

120

См.: 16 марта 1942 года. РЦХИДНИ, 17/125/96.

121

Dr. Hans Heinz Schr?mbgens. Приводится у Schneider-Janessen. Р. 136.

122

Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.

123

Bruno Gebele. Приводится у Beck. Р. 102.

124

F?rster. Evolution and development of German doctrine 1914–1945. Р. 7.

125

Дневник фон Бока, 8 мая 1942 года. Цит. по: Paulus. Р. 176.

126

См.: Seydlitz. Р. 147.

127

Idem. Р. 148.

128

Кагенек, беседа, 24
Страница 38 из 38

октября 1995 года.

129

Uffz. Hans Urban, 389-я пд. BA-MA, RW 4/v. 264. Л. 89.

130

Письмо неизвестного красноармейца, тетради Эренбурга. РГАЛИ, 1204/2/3453.

131

20 мая 1942 года. Приводится у Paulus. Р. 166.

132

Idem. Р. 168.

133

Paulus. Р. 157.

134

См.: Podewils. Р. 29.

135

Podewils. Р. 47, 48.

136

См.: ЦАМО, 230/586/1. Л. 78.

137

Дневник фон Бока. 3 июля 1942 года. Приводится у Paulus. Р. 185.

138

Podewils. С. 47.

139

Кагенек, беседа, 24 октября 1995 года.

140

См.: Strecker, 19 июля 1942 года. Приводится у Haller. Р. 44.

141

Podewils. С. 44.

142

5 июля 1942 года, B?hr and B?hr. С. 137.

143

Ibid. Р. 139.

144

Дневник капрала Иштвана Балоша. 24 июля 1942 года. РЦХИДНИ, 17/125/97.

145

ЦАМО, 206/294/47. Л. 147.

146

См.: допрос Раттенхубера Смершем 28 ноября 1945 года // Военные архивы России. 1993. Вып. 1. С. 357.

147

Halder, 23 июля 1942 года. Р. 489.

148

Цит. по: Stahlberg. Р. 308.

149

Приводится у Messenger. Р. 149.

150

РЦХИДНИ, 17/125/97.

151

См.: допрос 26 сентября 1942 года. ЦАМО, 206/294/47. Л. 561.

152

РЦХИДНИ, 17/125/97.

153

98 000 убитыми и ранеными. Mark Axworthy. The Romanian soldier at the siege of Odess, in Addison and Calder. Р. 227.

154

РЦХИДНИ, 17/125/97.

155

См.: приказ Ставки Верховного главнокомандования № 270 от 16 августа 1941 года. ЦАМО, 298/2526/5а.

156

Приводится у Волкогонова.

157

Приказ Ставки Верховного главнокомандования № 227 от 19 августа 1942 года. ЦАМО, 48/486/28. Л. 8.

158

См.: РЦХИДНИ, 17/43/1774.

159

ЦАМО, 48/486/28. Л. 15.

160

См.: Erickson. Red Army battlefield performance. Приводится у Addison and Calder. Р. 236.

161

См. донесение Добронина Щербакову, 29 октября 1942 года. ЦАМО, 48/486/24. Л. 315.

162

См.: Филин Н. Как и почему я был агентом Смерша // Вечерняя Москва. 1995. 25 ноября.

163

Записки Эренбурга. РГАЛИ, 1284/2/3466.

164

См.: приказ по 2-й танковой армии от 9 февраля 1942 года. РЦХИДНИ, 17/125/96.

165

10 августа 1942 года. ЦАМО, 48/453/13. Л. 10.

166

ЦАМО, 48/453/13. Л. 4–7.

167

Письмо от 9 июля 1942 года. Приводится у Haller. Р. 192.

168

См.: Groscurth. Р. 527.

169

H. S. Gefr, 389-я пд, 10 августа 1942 года. BZG-S.

170

См.: BA-MA, RH 27–16/42.

171

См.: G?nther Diez. Приводится у Schneider-Janessen. Р. 130.

172

19 июля 1942 года. ЦАМО, 206/294/48. Л. 485.

173

См.: ЦАМО, 48/486/28. Л. 15.

174

Podewils. Р. 98.

175

Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.

176

Он же.

177

Он же.

178

Симонов К. Разные дни войны. С. 180.

179

Там же. С. 181.

180

Симонов К. Разные дни войны. С. 183.

181

Записи от 2, 3, 5 и 6 августа 1942 года. ЦАМО, 206/294/48. Л. 486.

182

Штерман, беседа, 7 ноября 1995 года.

183

См.: BA-MA, RH 27–16/42.

184

Бер, беседа, 25 октября 1995 года.

185

Дона-Шлобиттен, беседа, 16 октября 1995 года.

186

Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.

187

Podewils. Р. 85.

188

См. там же.

189

Метельманн, беседа, 12 апреля 1996 года.

190

См.: Seydlitz. Р. 158.

191

Приводится у Paulus. Р. 187.

192

Крайне примитивных (нем.). См.: Podewils. Р. 95.

193

Цыганков, беседа, 22 ноября 1995 года.

194

См.: Sold. H. R., 9 августа 1942 года, 389-я пд, BZG-S.

195

См.: 24 сентября 1942 года. ЦАМО, 62/335/7.

196

Gefr. W. V., 9 августа 1942 года, 305-я пд, BZG-S.

197

Sold. B. B., 14 августа 1942 года, BZG-S.

198

РЦХИДНИ, 17/43/1773.

199

Нефедова и Гребенникова, беседа, 23 ноября 1995 года.

200

Альберт, беседа, 23 ноября 1995 года.

201

См.: РЦХИДНИ, 17/43/1774.

202

См. там же.

203

Донесение Добронина Щербакову, 18 ноября 1942 года. ЦАМО, 48/486/25. Л. 240.

204

См.: РЦХИДНИ, 17/43/1774.

205

См.: РЦХИДНИ, 17/43/1774.

206

Лазарев, беседа, 13 ноября 1995 года.

207

ЦАМО, 206/294/48. Л. 485.

208

См. там же.

209

Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.

210

Рихтгофен, запись в дневнике от 20 августа 1942 года. Приводится у Paulus. Р. 188.

211

См. там же, запись от 23 августа 1942 года. Приводится у Paulus. Р. 188.

212

Podewils. Р. 107.

213

См.: BA-MA, RH 27–16/42.

214

См. там же, RH 20–6/216.

215

Гаврилова, беседа, 22 ноября 1995 года.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.