Режим чтения
Скачать книгу

Тьма чернее ночи читать онлайн - Майкл Коннелли

Тьма чернее ночи

Майкл Коннелли

Гарри Босх #7

Терри Маккалеб, некогда лучший детектив Лос-Анджелеса, давно ушел на покой. Но теперь бывшие коллеги просят его стать консультантом в деле о маньяке, оставляющем на телах своих жертв маленьких пластмассовых сов.

Сова представала как символ абсолютного зла на полотнах голландских мастеров эпохи Возрождения. Ее не раз изображал на своих картинах Босх.

Что же символизируют совы в «посланиях» убийцы?

Терри Маккалеб выдвигает неожиданную версию: преступник хочет привлечь к себе внимание знаменитого детектива Гарри Босха.

Но зачем?

Майкл Коннелли

Тьма чернее ночи

Мэри и Джеку Лавелл, доказавшим, что продолжение всегда следует…

Серия «Майкл Коннелли – король американского детектива»

Michael Connelly

A DARKNESS MORE THAN NIGHT

Перевод с английского И. Клигман

Печатается с разрешения издательства Little, Brown and Company, New York, New York, USA и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Пролог

Босх заглянул в квадратное оконце: человек в камере был один. Детектив вынул револьвер из кобуры и отдал дежурному сержанту. Стандартная процедура. Незапертая стальная дверь открылась. И сразу же в ноздри шибанул запах пота и рвоты.

– Давно он здесь?

– Часа три, – ответил сержант. – Пьян в дымину, так что не знаю, чего вы добьетесь.

Босх шагнул в камеру и посмотрел на распростертое на полу тело.

– Ладно, можете закрыть.

– Постучите мне.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Человек на полу застонал и чуть-чуть шевельнулся. Босх подошел и сел на ближайшую скамью. Вынул из кармана куртки магнитофон и поставил на скамейку. Бросив взгляд в окошко, увидел спину удаляющегося сержанта. Носком ботинка ткнул человека в бок. Тот снова застонал.

– А ну просыпайся, кусок дерьма.

«Кусок дерьма» медленно повел головой, потом поднял ее. Волосы в краске, на рубашке и шее засохла рвота. Он открыл глаза и тут же закрыл, спасаясь от резкого освещения в камере. Раздался хриплый шепот:

– Снова ты.

Босх кивнул:

– Угу. Я.

– Опять все то же…

На заросшем трехдневной щетиной лице пьяницы мелькнула улыбка. Босх заметил, что с прошлой встречи зубов у него убавилось. Детектив положил руку на магнитофон, но включать пока не стал.

– Вставай. Пора поговорить.

– Даже не думай, приятель. Я не хочу…

– У тебя мало времени. Поговори со мной.

– Оставь меня в покое, мать твою!

Босх посмотрел на окно. Чисто. Он снова посмотрел на арестованного.

– Твое спасение – в правде. Теперь больше, чем когда-либо. Без правды я не смогу помочь тебе.

– А ты пришел сюда исповедь выслушать?

– А ты пришел сюда исповедаться?

Человек не ответил. Возможно, снова вырубился. Босх опять ткнул его носком ботинка – в почки. Тот вскинулся, дрыгая руками и ногами.

– Иди к черту! – завопил он. – Ты мне не нужен. Мне нужен адвокат.

Мгновение Босх молчал. Взял магнитофон и сунул в карман. Потом наклонился вперед, уперев локти в колени и сжав руки. Посмотрел на пьяного и медленно покачал головой.

– Тогда, боюсь, я не смогу помочь тебе.

Босх встал, постучал в окошко, вызывая дежурного сержанта. И вышел, оставив человека лежать на полу.

1

– Кто-то едет.

Терри Маккалеб посмотрел на жену, потом вниз. По крутой петляющей дороге вверх ползла тележка для гольфа. Водителя видно не было.

Они сидели на террасе арендованного дома на авеню Ла-Меса. Отсюда открывался вид на дорогу, ведущую к дому, на весь Авалон с гаванью и дальше – на залив Санта-Моника и облако смога над Городом. Именно из-за вида они с Грасиелой и выбрали этот дом. Впрочем, когда жена заговорила, Маккалеб не любовался видом. Он не сводил взгляда с больших, доверчивых глаз дочери.

На боку ползущей внизу тележки для гольфа был нарисован прокатный номер. Значит, водитель не местный. Возможно, приехал из города на «Каталина-экспресс». Интересно, однако, откуда Грасиела узнала, что посетитель направляется к ним, а не к какому-то другому дому на Ла-Меса.

Спрашивать Маккалеб не стал – у нее и раньше бывали предчувствия. Он просто ждал, и вскоре тележка для гольфа исчезла из виду, а потом раздался стук в дверь. Грасиела пошла открывать и вернулась на террасу с женщиной, которую Маккалеб не видел уже три года.

Детектив из управления шерифа Джей Уинстон улыбнулась, увидев его с ребенком на руках. Искренняя, но вместе с тем смущенная улыбка человека, который приехал не для того, чтобы любоваться младенцем. Толстая зеленая папка в одной руке и видеокассета в другой означали, что Уинстон приехала по делу. Делу, связанному со смертью.

– Как ты, Терри? – спросила она.

– Лучше не бывает. Помнишь Грасиелу?

– Разумеется. А это кто?

– А это Си-Си.

При посторонних Маккалеб никогда не называл дочь полным именем. Сьело она была только для самых близких.

– Си-Си, – повторила Уинстон и помедлила, словно ожидая пояснений. Ничего не услышав, спросила: – Сколько ей?

– Почти четыре месяца. Уже большая.

– Ух ты, ага, понимаю… А мальчик… где он?

– Реймонд, – сказала Грасиела. – Он сегодня с друзьями. Терри возил туристов, вот он и пошел с друзьями в парк поиграть в софтбол.

Разговор шел какой-то странный. То ли Уинстон просто было неинтересно, то ли она не привыкла к таким банальным темам.

– Хочешь выпить? – предложил Маккалеб, передавая ребенка Грасиеле.

– Нет, спасибо. На пароме была кока-кола.

Возможно, возмутившись тем, что ее передали из одних рук в другие, малышка захныкала. Грасиела сказала, что отнесет ее в дом, и ушла, оставив бывших коллег одних. Маккалеб указал на круглый стол и стулья, где они обычно ужинали, уложив детей спать.

– Присядем.

Он кивнул Уинстон на стул, с которого открывался лучший вид на гавань. Она положила зеленую папку – очевидно, материалы по делу об убийстве – на стол, а сверху кассету.

– Прелесть, – сказала она.

– Ага, она изумительная. Я мог бы смотреть на нее…

Маккалеб умолк и улыбнулся, поняв, что Уинстон говорит о пейзаже, а не о ребенке. Уинстон тоже улыбнулась.

– Она красавица, Терри. Правда. И ты тоже прекрасно выглядишь – загорелый и все такое.

– Хожу на яхте.

– Здоровье в порядке?

– Не могу пожаловаться… разве что на медиков: пичкают всякой дрянью. Но прошло уже три года, и проблем никаких. Думаю, опасность миновала, Джей. Просто надо и дальше принимать чертовы пилюли, и все будет в порядке.

Он улыбнулся – воплощенное здоровье. Кожа загорела дочерна, а волосы, наоборот, выгорели почти добела. Благодаря яхте рельефнее стали мускулы. Единственное несоответствие пряталось под рубашкой – десятидюймовый шрам, оставшийся после пересадки сердца.

– Великолепно, – сказала Уинстон. – Похоже, ты здесь чудесно устроился. Новая семья, новый дом… вдали от всего.

Она помолчала, повернув голову, словно чтобы охватить одним взглядом и остров, и жизнь старого приятеля. Маккалеб всегда считал Джей Уинстон привлекательной. Эдакая девчонка-сорванец. Вечно растрепанные светлые волосы до плеч. Никакого макияжа. А еще острый, проницательный взгляд и непринужденная, немного печальная улыбка, словно Джей во всем видела юмор и трагедию одновременно. На ней были черные джинсы, черный блейзер и белая футболка. Она выглядела крутой и – как Маккалеб знал по опыту – такой и была. Еще Джей имела привычку часто заправлять
Страница 2 из 20

волосы за ухо во время разговора. Почему-то ему это нравилось. Он всегда думал, что, не будь у него Грасиелы, он, наверное, попробовал бы познакомиться с Джей Уинстон поближе. А еще ему казалось, что она об этом догадывается.

– Чувствую себя виноватой, – сказала она. – Немножко.

Маккалеб показал на папку и кассету:

– Ты приехала по делу. Могла бы просто позвонить, Джей. Возможно, сэкономила бы время.

– Нет, ты же ничего не сообщал о себе. Будто не хотел, чтобы люди знали, где ты в конце концов осел.

Она заправила волосы за левое ухо и снова улыбнулась.

– Да, в общем, нет, – ответил Маккалеб. – Просто не думал, что кому-то понадобится знать, где я. А как ты нашла меня?

– Расспросила народ на материке.

– В Городе. Здесь его называют «Город» – с большой буквы.

– Пусть Город. В канцелярии начальника порта мне сказали, что ты еще держишь там эллинг, но яхту перевел сюда. Я приехала, взяла водное такси и рыскала по порту, пока не нашла ее. Там был твой друг. Он рассказал мне, как добраться сюда.

– Бадди.

Маккалеб посмотрел на порт. До «Попутной волны» было около полумили. Он разглядел Бадди Локриджа, тот чем-то занимался на корме. Через несколько мгновений стало понятно, что Бадди отмывает перила пресной водой из бака.

– Так что у тебя за дело, Джей? – спросил Маккалеб, не глядя на Уинстон. – Видимо, важное, раз ты пошла на такие хлопоты в выходной. Полагаю, воскресенья у тебя выходные.

– В основном.

Она отложила кассету и открыла папку. Хотя обложки видно не было, Маккалеб знал, что верхний лист – стандартный рапорт об убийстве, обычная первая страница во всех делах об убийствах, какие он читал в жизни. Отправная точка. Судя по обложке, убийство произошло в Западном Голливуде.

– Мне бы хотелось, чтобы ты просмотрел эти материалы. В смысле так, беглый взгляд на досуге. Кажется, это твое. Я надеюсь, ты поделишься своим мнением, может быть, укажешь на что-то, чего я не заметила.

Зачем Уинстон приехала, Маккалеб догадался сразу, как увидел папку у нее в руках. Но теперь, когда она высказалась, его охватили довольно сложные чувства. С одной стороны, он ощутил возбуждение от возможности снова прикоснуться к прежней жизни. С другой – вину из-за намерения принести смерть в дом, полный новой жизни и счастья. Он бросил взгляд на открытую раздвижную дверь – проверить, не смотрит ли на них Грасиела. Не смотрела.

– Мое? – повторил он. – Если это что-то серийное, не трать время. Иди в Бюро и позвони Мэгги Гриффин. Она…

– Уже сделано, Терри. Мне нужен ты.

– Давно это было?

– Две недели назад.

– Первого января?

Уинстон кивнула.

– Первое убийство в году. По крайней мере в округе Лос-Анджелес. Кое-кто считает, что настоящее начало тысячелетия пришлось на этот год.

– Думаешь, сдвинувшийся на миллениуме псих?

– Кто бы это ни сделал, он явный псих. По-моему. Вот почему я здесь.

– А что говорят в Бюро? Ты показывала материалы Мэгги?

– Ты не в курсе, Терри. Мэгги отослали обратно в Квонтико. За последние годы здесь стало спокойнее, и отдел бихевиористики[1 - Отдел ФБР, специализирующийся в области психопатологии насилия, занимается поиском серийных убийц и маньяков. – Здесь и далее примеч. пер.] отозвал ее. Так что отвечаю: да, я с ней говорила. Но по телефону. Она пропустила материалы через компьютер и ничего не выяснила.

Маккалеб знал, что Уинстон имеет в виду программу прогнозирования особо тяжких преступлений.

– А как насчет профиля?

– Меня записали в очередь. Ты знаешь, что в канун Нового года и первого января по всей стране зафиксировано тридцать четыре инспирированных миллениумом убийства? Сейчас у них хлопот полон рот, и крупные отделения вроде нас оказались в конце списка, потому что в Бюро считают, что мелким отделениям, у которых меньше опыта, квалификации и рабочей силы, их помощь нужна больше.

Уинстон помолчала, предоставляя Маккалебу обдумать сказанное. Он знал позицию Бюро. Своего рода сортировка. Так врачи решают, кому оказывать помощь в первую очередь, а кто может подождать.

– Я все понимаю и готова ждать хоть месяц, хоть сколько, пока у Мэгги или кого-то другого не дойдут до меня руки, но, Терри, я нутром чую, что времени мало. Если мы имеем дело с серийным убийцей, ждать месяц нельзя. Вот почему я решила поехать к тебе. Я бьюсь как рыба об лед; возможно, ты – наша последняя надежда придумать, как сдвинуться с мертвой точки. Я еще помню Кладбищенского человека и Кодового убийцу. И знаю, что ты можешь сделать с материалами и съемкой места преступления.

Последняя реплика прозвучала несколько фальшиво и, с точки зрения Маккалеба, была пока ее единственным неверным ходом.

– Джей, это было так давно… Если не считать истории с сестрой Грасиелы, я не занимался…

– Брось, Терри, не морочь мне голову, ладно? Можешь просиживать здесь с ребенком на руках семь дней в неделю, все равно это не компенсирует того, кем ты был и что делал. Я тебя знаю. Мы давно не виделись и не разговаривали, но я тебя знаю. И знаю, что не проходит и дня, чтобы ты не думал о делах. Ни дня. – Она помолчала, пристально глядя на него. – Когда у тебя вынули сердце, они не вынули того, что движет тобой. Понимаешь, о чем я?

Маккалеб перевел взгляд на яхту. Теперь Бадди развалился в шезлонге, положив ноги на транец. Возможно, в руке он держал пиво – было слишком далеко, чтобы разглядеть.

– Если ты так хорошо понимаешь людей, зачем тебе я?

– Я, может, и хороша, но ты лучший, кого я знаю. Черт, даже если бы в Квонтико не затянули до Пасхи, я бы предпочла тебя всем этим профилерам. Я серьезно. Ты был…

– Ладно, Джей, не надо славословий, хорошо? Мое самолюбие в полном порядке и без всяких…

– Так что же тебе надо?

Он снова посмотрел на нее:

– Только время. Мне нужно подумать.

– Я приехала, потому что нутром чую: времени у меня нет.

Маккалеб встал и подошел к перилам. Посмотрел на море. К берегу приближался паром «Каталина-экспресс». Людей там почти не будет. Зимние месяцы на Каталине – мертвый сезон.

– Паром подходит, – сказал он. – Сейчас действует зимнее расписание, Джей. Тебе лучше вернуться на нем, иначе застрянешь здесь на ночь.

– Если понадобится, попрошу прислать за мной «вертушку». Терри, все, что мне нужно от тебя, – это максимум день. Даже один вечер. Сегодня. Сядь, прочитай материалы, посмотри запись, а потом утром позвони мне и скажи, что ты увидел. Может быть, ничего или по крайней мере ничего нового. Но вдруг ты увидишь что-то, что мы проглядели, или у тебя появится идея, до которой мы еще не додумались. Вот все, о чем я прошу. По-моему, это немного.

Маккалеб оторвал взгляд от приближающегося парома и повернулся к Уинстон, прислонившись к перилам спиной.

– Для тебя это немного, потому что ты живешь работой. Я – нет. Я ушел, Джей. Возвращение хотя бы на день изменит все. Я уехал сюда, чтобы начать заново и забыть все, что умел. Чтобы научиться чему-то другому. Для начала – быть отцом и мужем.

Уинстон подошла к перилам. Встала рядом, но смотрела на остров, тогда как Маккалеб оставался лицом к дому. Она заговорила тихим голосом, чтобы не услышала Грасиела:

– Помнишь наш разговор о сестре Грасиелы? Ты тогда сказал, что получил второй шанс в жизни. Ты построил жизнь с ее сестрой, ее сыном, а теперь даже и с собственным ребенком.
Страница 3 из 20

Все чудесно, Терри, я правда так считаю. Однако чего-то не хватает. И в глубине души ты сам все знаешь. Ты умел ловить убийц. Что такое после этого ловля рыбы?

Маккалеб кивнул и тут же рассердился на себя за то, что сделал это с такой готовностью.

– Оставь материалы, – сказал он. – Я позвоню, когда смогу.

По пути к дверям Уинстон высматривала Грасиелу, но той нигде не было видно.

– Вероятно, она в доме с ребенком, – сказал Маккалеб.

– Что ж, передай мои наилучшие пожелания.

– Передам.

Наступило неловкое молчание. Наконец, когда Маккалеб уже открыл дверь, Уинстон заговорила:

– Каково это, Терри? Быть отцом?

– Лучшее на свете, худшее на свете.

Его стандартный ответ. Потом Маккалеб мгновение помедлил и добавил то, о чем часто думал, но никогда не говорил – даже Грасиеле:

– Все равно что жить с приставленным к виску револьвером.

Уинстон, похоже, смутилась и, пожалуй, даже немного забеспокоилась.

– Как так?

– Потому что я знаю, что, если с ней что-то – что-то! – случится, моя жизнь кончена.

Она кивнула:

– Кажется, понимаю.

Уинстон вышла. Когда она уезжала, вид у нее был довольно глупый. Бывалый детектив, специалист по расследованию убийств, едет на тележке для гольфа.

2

Воскресный обед с Грасиелой и Реймондом прошел в молчании. Ели белого морского окуня, которого Маккалеб поймал утром, когда возил туристов на другую сторону острова – к перешейку. Во время рыбалки туристы всегда говорили, что выпустят пойманную рыбу, но потом, вернувшись в порт, нередко меняли решение. Маккалеб полагал, что это как-то связано с инстинктом убийства. Недостаточно просто поймать добычу. Обязательно надо убить. Поэтому в доме на Ла-Меса рыбу на обед подавали часто.

Маккалеб поджарил рыбу на гриле с початками кукурузы. Грасиела приготовила салат и бисквиты. Перед обоими стояли бокалы с белым вином. Реймонд пил молоко. Обед был хорош, чего нельзя сказать о царившем за столом молчании. Маккалеб взглянул на Реймонда и понял, что мальчик уловил напряжение, возникшее между взрослыми, и поддался общему настроению. Маккалеб вспомнил себя в детстве, когда родители вот также замолкали. Матерью Реймонда была Глория, сестра Грасиелы; его отец никогда не являлся членом семьи. Когда три года назад Глория умерла – ее убили, – Реймонд переехал к Грасиеле. Маккалеб познакомился с обоими, когда расследовал убийство.

– Как софтбол? – спросил наконец Маккалеб.

– По-моему, нормально.

– С мячом освоился?

– Нет.

– Не беспокойся. Главное – не бросать попыток.

Утром мальчик хотел пойти на яхте с туристами, но ему не разрешили. Заказ был на шесть человек из Города. С Маккалебом и Бадди на «Попутной волне» получалось восемь – максимум, допускаемый правилами безопасности. Маккалеб никогда не нарушал их.

– Послушай, на субботу записано всего четверо. Вряд ли зимой мы найдем еще туристов. Если все так и будет, ты сможешь пойти с нами.

Хмурое лицо мальчика просветлело, и он энергично кивнул, вонзая вилку в рыбу на тарелке. Вилка в его руке казалась большой, и Маккалеб ощутил укол жалости. Мальчик был очень маленьким для своих десяти лет. Это сильно беспокоило Реймонда, и он часто спрашивал взрослых, когда же вырастет. Маккалеб отвечал, что скоро, хотя думал, что мальчик так и останется маленьким. Его мать была среднего роста, но, по словам Грасиелы, отец Реймонда был очень маленьким – и мелочным по натуре. Он исчез еще до рождения ребенка.

В команду Реймонда обычно брали последним, соперничать на равных с более рослыми ровесниками он не мог. Поэтому мальчик недолюбливал командные виды спорта. Его страстью была рыбалка, и в выходные Маккалеб обычно возил его в залив на ловлю палтуса. Когда они вывозили туристов, мальчик просился с ними, и, если хватало места, Маккалеб брал Реймонда вторым помощником капитана. Маккалебу доставляло огромное удовольствие класть в конверт чек на пять долларов, запечатывать его и в конце дня вручать мальчику.

– Нам понадобится впередсмотрящий, – сказал Маккалеб. – Они хотят пойти на юг за марлином. День будет долгим.

– Круто!

Реймонд любил сидеть на вышке, высматривая черного марлина, спящего или качающегося на поверхности. С биноклем он управлялся мастерски.

Маккалеб посмотрел на Грасиелу, приглашая порадоваться вместе, но она не отрывала взгляда от тарелки. На лице не было и тени улыбки.

Еще через несколько минут Реймонд покончил с едой и попросил разрешения пойти к себе поиграть на компьютере. Грасиела велела приглушить звук, чтобы не разбудить малышку. Мальчик унес тарелку на кухню, Грасиела и Маккалеб остались одни.

Он понимал, почему жена молчит. Грасиела знала, что не может возражать против его участия в расследовании, потому что три года назад они познакомились, когда она сама попросила его расследовать смерть сестры. Какая ирония судьбы…

– Грасиела, – начал Маккалеб. – Я знаю, ты не хочешь, чтобы я брался…

– Я этого не говорила.

– И не нужно. Я знаю тебя, а после приезда Джей у тебя такое лицо…

– Просто не хочу, чтобы все изменилось.

– Понимаю. Я тоже не хочу, чтобы что-то изменилось. И ничего не изменится. Я собираюсь только посмотреть бумаги и запись и сказать, что думаю. И все.

– Так просто не получится. Я тоже тебя знаю. И уже видела, как это бывает. Ты попадешься на крючок. Тебе предлагают то, что ты умеешь и любишь.

– Не попадусь. Сделаю, о чем она попросила, и все. Я даже собираюсь взять материалы и пойти на яхту. Не хочу заниматься этим в доме.

Маккалеб знал, что поступит так и с ее согласия, и без оного, но тем не менее хотел получить его. Их отношения еще были столь свежи, что, казалось, он спрашивал согласия Грасиелы во всем. Возможно, это было как-то связано с его вторым шансом. За прошедшие три года Маккалеб почти преодолел чувство вины, и все равно оно возникало с навязчивым постоянством. Почему-то Маккалебу казалось, что если он сможет просто получить согласие этой женщины на свое существование, то все будет в порядке. Его кардиолог назвал это комплексом вины выжившего: он живет потому, что кто-то другой умер, и должен как-то искупить это. Маккалеб такое объяснение считал упрощенным.

Грасиела нахмурилась. У нее была медная кожа, темно-каштановые волосы и глаза настолько темно-карие, что радужная оболочка почти сливалась со зрачком. Эта красота была еще одной причиной, по которой Маккалеб во всем спрашивал согласия Грасиелы. Было что-то очистительное в свете ее улыбки.

– Терри, я слушала ваш разговор. После того как Си-Си угомонилась. И слышала ее слова о том, что движет тобой, и как не проходит дня, чтобы ты не вспоминал то, что когда-то делал. Скажи мне только одно. Она права?

Мгновение Маккалеб молчал. Посмотрел на свою пустую тарелку, потом на порт и огни в домах, поднимающихся по склону горы до гостиницы на вершине Маунт-Ады. Медленно кивнул, потом снова посмотрел на жену:

– Да, она права.

– Значит, вся наша жизнь здесь, ребенок – все это ложь?

– Нет. Конечно, нет. Для меня это смысл жизни. И все-таки я часто думаю о том, кем я был и что делал. Работая в Бюро, я спасал жизни, Грасиела. Изгонял зло из мира. Чтобы вон там, – он махнул рукой на порт, – стало чуть-чуть светлее. Теперь я веду чудесную жизнь с тобой, Сьело и Реймондом. И… и ловлю рыбу для
Страница 4 из 20

богачей, которым больше не на что потратить деньги.

– Значит, ты хочешь и того, и другого.

– Я не знаю, чего хочу. Когда она была здесь, я говорил ей то, что говорил, потому что знал, что ты слушаешь. Я говорил то, что ты хотела услышать, в душе понимая, что хочу совсем другого. А хотел я сразу же открыть эту папку и начать работать. Джей права, Граси. Она не видела меня три года, но раскусила меня.

Грасиела встала и подошла к мужу. Села ему на колени.

– Я просто испугалась за тебя, вот и все.

И привлекла его к себе.

* * *

Маккалеб достал из горки два высоких стакана и поставил настойку. Первый наполнил водой из бутылки, второй – апельсиновым соком. Потом начал глотать двадцать семь таблеток, разложенных на стойке, запивая их попеременно водой и соком. Прием таблеток дважды в день был для него ритуалом, и ритуалом ненавистным. Не из-за вкуса – за три года это осталось в прошлом, но ритуал был постоянным напоминанием о том, насколько его жизнь зависима от чужой заботы. Таблетки стали поводком. Ему без них долго не протянуть. Большая часть его мира теперь строилась вокруг таблеток. Он запасал их. Иногда принимал даже во сне.

Грасиела читала журнал в гостиной и не подняла голову, когда вошел муж, – еще один знак, как ей не нравится то, что внезапно приключилось в их доме. Минуту Маккалеб постоял в дверях, ожидая, затем повернулся и направился в детскую.

Сьело уже спала. Верхний свет был приглушен, и Маккалеб чуть-чуть увеличил освещение, чтобы лучше видеть девочку. Подошел к кроватке и наклонился, чтобы слушать ее дыхание, чувствовать младенческий запах. У Сьело были темные кожа и волосы матери, а глаза синие, как океан. Крохотные ручонки сжаты в кулачки, словно демонстрируя, что она готова драться за жизнь.

Маккалеб больше всего любил смотреть, как она спит. Он вспоминал, как они беседовали о книгах, занятиях, советах подруг Грасиелы – сестер из детского отделения больницы. Все было направлено на то, чтобы подготовиться к заботе о хрупкой жизни, столь зависимой от них. Однако ничто из сказанного или прочитанного не приготовило Маккалеба к знанию, пришедшему в первый же миг, когда он взял дочь на руки: теперь его собственная жизнь зависит от нее.

Маккалеб положил руку ей на спинку. Малышка не шевельнулась. Он чувствовал, как колотится крохотное сердечко, быстро и отчаянно, будто читаемая шепотом молитва. Иногда он подтаскивал к кроватке кресло-качалку и сидел рядом до поздней ночи. Сегодня все было по-другому. Нужно идти. Его ждет работа. Кровавая работа. Маккалеб сам не знал, пришел ли он сюда проститься на ночь или чтобы как-то получить согласие и от нее тоже. Он даже не пытался разобраться в себе. Просто знал, что должен посмотреть на дочку, прикоснуться к ней, прежде чем взяться за работу.

* * *

Маккалеб вышел на причал и спустился по ступеням к лодочной пристани. Нашел среди других маленьких лодок свой «Зодиак» и забрался в него, осторожно положив видеокассету и папку на надувной нос, чтобы не намочить бумаги. Пришлось дважды дернуть за пусковой шнур, чтобы завести мотор. Маккалеб направил «Зодиак» по фарватеру порта. В гавани Авалона нет доков. Лодки и яхты привязаны к установленным рядами причальным буям, повторяющим изогнутую форму естественной гавани. Из-за этого зимой и порту судов мало, но Маккалеб все равно не пытался пройти между буйками. Он следовал фарватеру, словно вел машину по улице. Нельзя срезать через газоны, надо оставаться на проезжей части.

На воде было холодно, пришлось застегнуть «молнию» ветровки. Подойдя к «Попутной волне», Маккалеб заметил свечение телеэкрана за занавесками салона. Судя по всему, Бадди Локридж не успел на последний паром и остался на ночь.

Маккалеб и Локридж вместе возили туристов. Хотя яхта была записана на имя Грасиелы, лицензию и все прочие документы, связанные с бизнесом, оформили на имя Локриджа. Они познакомились больше трех лет назад, когда Маккалеб привел «Попутную волну» в гавань Лос-Анджелеса и жил на борту, приводя яхту в порядок. Бадди оказался соседом – жил на соседней парусной шлюпке. Они стали друзьями и в конце концов партнерами.

В беспокойный весенне-летний сезон Локридж часто ночевал на «Попутной волне», а в более спокойные времена обычно уезжал на пароме обратно в Город – к собственной шлюпке в Кабрийо. Похоже, найти подружку в барах Города проще, чем на острове. Маккалеб полагал, что утром Бадди уедет, поскольку клиентов у них не будет еще пять дней.

«Зодиак» ткнулся в кормовой подзор «Попутной волны». Маккалеб заглушил мотор и вылез, прихватив кассету и папку. Привязал «Зодиак» и направился к двери салона. Бадди уже ждал – видимо, слышал «Зодиак» или почувствовал, как лодка ткнулась в корму. Он распахнул дверь, зажав под мышкой роман в мягкой обложке. Маккалеб глянул на экран телевизора, но не разобрал, что там идет.

– Что стряслось, Терри? – спросил Локридж.

– Ничего. Просто мне надо немного поработать. Я займу переднюю каюту, хорошо?

В салоне было тепло: Локридж включил обогреватель.

– Конечно-конечно. Я могу чем-то помочь?

– Нет, это не связано с бизнесом.

– А связано с той леди, что заглядывала сегодня? Из управления шерифа?

Маккалеб и забыл, что Уинстон сначала нашла яхту и узнала адрес у Бадди.

– Угу.

– Ты что-то расследуешь для нее?

– Нет, – быстро ответил Маккалеб, надеясь ограничить интерес и участие Локриджа. – Мне надо лишь посмотреть кое-какие материалы и перезвонить ей.

– Н-да, кореш, круто.

– Ерунда, просто любезность. А что ты смотришь?

– Так, пустяки. Передача о группе федералов, которая отлавливает компьютерных хакеров. Хочешь посмотреть?

– Нет. Нельзя ли на время позаимствовать телевизор?

Маккалеб показал видеокассету. Глаза Локриджа вспыхнули.

– Пжалста. Запихивай эту крошку сюда.

– М-м… не здесь, Бадди. Детектив Уинстон просила заняться этим конфиденциально. Я верну телевизор, как только закончу.

На лице Локриджа отразилось разочарование, но Маккалеб остался непоколебим. Он подошел к стойке, отделявшей камбуз от салона, и положил папку и кассету. Отключил телевизор от сети и снял с крепления, которое удерживало его при выходе в открытое море. Телевизор со встроенным видеоплейером оказался тяжелым. Маккалеб стащил его по узкой лестнице и занес в переднюю каюту, частично превращенную в кабинет. С двух сторон у стен стояли двухъярусные койки. Нижняя левая была переделана в письменный стол, на двух верхних хранились коробки с оставшимися от прежней работы в Бюро документами: Грасиела не хотела держать их дома, где на них мог наткнуться Реймонд.

К сожалению, Бадди, похоже, рылся в коробках и читал бумаги. Это беспокоило Маккалеба. Он подумывал о том, чтобы запирать переднюю каюту, но знал, что это может плохо кончиться. Здесь находился единственный на нижней палубе потолочный люк, и доступ к нему блокировать нельзя – вдруг понадобится аварийная эвакуация.

Маккалеб поставил телевизор на стол и включил в сеть. Повернулся, чтобы сходить в салон за папкой и кассетой – и увидел, что Бадди спускается по лестнице с кассетой в руках, на ходу перелистывая папку.

– Эй, Бадди…

– А знаешь, выглядит жутковато.

Маккалеб протянул руку и закрыл папку, потом забрал ее и кассету из рук
Страница 5 из 20

партнера.

– Просто заглянул.

– Я же сказал, это конфиденциально.

– Ага, но мы могли бы неплохо поработать вместе. Совсем как раньше.

Действительно, пусть и случайно, но Локридж очень помог, когда Маккалеб расследовал смерть сестры Грасиелы. Однако тогда велось настоящее следствие. Сейчас же от него требовалось просто дать заключение. И Маккалеб не желал, чтобы ему заглядывали через плечо.

– Это совсем другое, Бадди. Разовая гастроль. Я просмотрю материалы, и все. А теперь позволь мне поработать, чтобы не торчать здесь всю ночь.

Локридж ничего не сказал, а Маккалеб и не ждал ответа. Он закрыл дверь в переднюю каюту и вернулся к столу. При взгляде на папку его охватило острое возбуждение, а еще знакомая смесь страха и вины.

Пора вернуться к тьме. Исследовать и познать ее. Найти путь сквозь нее. Маккалеб кивнул, признавая, что долго ждал этого мгновения.

3

Картинка была четкой и устойчивой, освещение – хорошим. Со времен работы Маккалеба в Бюро техника видеозаписи места преступления сильно улучшилась. Содержание, правда, не изменилось. На экране была ярко освещенная картина убийства. Наконец Маккалеб нажал стоп-кадр и начал изучать изображение. В каюте было тихо, снаружи доносился лишь мягкий плеск воды о корпус яхты.

Экран показывал обнаженное тело – судя по всему, мужчины, – связанное упаковочной проволокой; руки и ноги так крепко затянуты за спиной, что тело оказалось словно в вывернутой позе эмбриона. Лежало оно лицом вниз на старом, грязном ковре. Камера была слишком сфокусирована на теле, чтобы разглядеть обстановку. Маккалеб решил, что погибший – мужчина, единственно на основании массы и мускулатуры тела. Ибо головы видно не было под надетым на нее серым пластиковым ведром. Туго натянутая проволока обвивала лодыжки, шла вдоль спины, между рук и скрывалась под крышкой ведра, где закручивалась вокруг шеи. На первый взгляд явно лигатурное удушение, при котором ноги, действуя в качестве рычага, затянули проволоку на шее, вызвав асфиксию, или, иначе говоря, удушье. В сущности, мужчина был связан таким образом, что в конечном счете убил себя сам, когда не смог больше держать ноги согнутыми назад в такой неловкой позе.

Маккалеб продолжал рассматривать картинку. Натекшая на ковер лужица крови указывала, что, когда ведро снимут, на голове обнаружится какая-то рана.

Маккалеб откинулся в старом офисном кресле и подумал о первых впечатлениях. Он еще не открывал папку, решив сначала изучить видеозапись места преступления, оставаясь, таким образом, на одном уровне информированности со следователями. Увиденное уже захватило его. В изображении на телеэкране он ощутил что-то ритуальное. А еще снова почувствовал бурление адреналина в крови.

Маккалеб нажал кнопку на пульте, и запись пошла дальше.

Камера отодвинулась, и в кадре возникла Джей Уинстон. Теперь Маккалеб лучше видел помещение. Явно где-то в маленьком, скудно обставленном доме или квартире.

По совпадению Уинстон была одета так же, как и сегодня. Резиновые перчатки натянуты поверх обшлагов блейзера. Значок детектива висит на черном шнурке на шее. Она встала слева от мертвеца, а ее напарник – незнакомый Маккалебу детектив – занял позицию справа. Зазвучали первые записанные на пленку слова.

– Заместитель коронера уже осмотрел жертву и разрешил обследовать место преступления, – произнесла Уинстон. – Жертва была сфотографирована in situ[2 - На месте нахождения (лат.).]. Теперь мы собираемся снять ведро, чтобы произвести дальнейший осмотр.

Маккалеб знал, что она тщательно выбирает слова и линию поведения, думая о будущем – будущем, где состоится и суд над обвиняемым убийцей, во время которого запись с места преступления станут смотреть присяжные. Ей нужно выглядеть профессиональной и объективной, полностью отстраненной эмоционально от того, с чем она столкнулась. Любое отклонение от этой линии может стать поводом для адвоката обвиняемого требовать исключения записи из числа вещественных доказательств.

Уинстон подняла руку, заправила волосы за уши, потом положила обе руки на плечи жертвы. С помощью коллеги повернула тело на бок, спиной к камере.

Потом камера заглянула через плечо жертвы и приблизилась, когда Уинстон осторожно вытащила ручку ведра из-под подбородка мужчины и аккуратно сняла ведро с головы.

– Та-ак, – сказала она.

Показала ведро – внутри была свернувшаяся кровь, – потом поставила его в открытую картонную коробку, используемую для хранения улик. Затем отвернулась от камеры и посмотрела на жертву.

Вокруг головы мертвого мужчины была обернута серая трубчатая лента, крепко заткнув ему рот. Глаза открыты и расширены… выпучены. Роговицы обоих глаз покраснели от кровоизлияния. Как и кожа вокруг глаз.

– КП, – произнес напарник, указывая на глаза.

– Курт!.. – прошипела Уинстон. – Запись.

– Прошу прощения.

Она велела коллеге держать все наблюдения при себе. И опять-таки защищала этим будущее. Маккалеб знал, что ее напарник указывал на конъюнктивную петехию, то есть точечные кровоизлияния на конъюнктиве глаз, которые всегда сопровождают лигатурное удушение. Однако говорить об этом перед присяжными должен судебно-медицинский эксперт, а не расследующий убийство детектив.

Кровь запеклась на волосах мертвеца (средней длины) и натекла внутри ведра слева от лица. Осматривая голову, Уинстон запустила пальцы в волосы, отыскивая источник крови. Наконец нашла рану на темени. Постаралась откинуть волосы, чтобы показать ее.

– Барни, покрупнее, если можешь.

Камера придвинулась. Маккалеб увидел круглую колотую рану, слишком маленькую, чтобы пробить череп. Конечно, количество крови не всегда согласуется с серьезностью раны. Даже из незначительных ран на голове может вытечь много крови. Официальное и полное описание раны будет в отчете о вскрытии.

– Барн, сюда. – Голос Уинстон утратил прежнюю монотонность. – У нас тут что-то написано на ленте.

Она заметила это, когда осматривала голову. Камера дала крупный план. Маккалеб разглядел едва заметные буквы на ленте там, где она пересекала рот мертвеца. Буквы явно написаны чернилами, но заляпаны кровью. Разглядеть удалось всего одно-единственное слово.

– Cave, – прочитал он вслух. – Пещера?

Потом подумал, что это, может быть, только обрывок, однако не смог придумать более длинного слова – разве что cavern, – в котором эти буквы шли в таком же порядке.

Маккалеб нажал стоп-кадр и уставился на экран. Он был весь там. Увиденное возвращало его в прошлое – в то время, когда почти каждое порученное дело ставило перед ним один и тот же вопрос: «Откуда взялся столь темный, извращенный разум?»

Такие послания всегда важны. Чаще всего они означают, что убийство было заявлением, посланием, переданным от преступника жертве.

Маккалеб встал и потянулся к верхней койке. Стянул одну из старых архивных коробок, опустил ее на пол, поднял крышку и начал перебирать папки, разыскивая блокнот, где осталось бы несколько чистых страниц. Когда-то у него была традиция: начинать новое дело с чистым блокнотом на пружине. Наконец в одной папке оказались бланк ЗБС (то есть направленный в Бюро запрос о содействии) и блокнот. Судя по количеству бумаг в папке, дело было коротким, и в
Страница 6 из 20

блокноте должно остаться много чистых страниц.

Маккалеб пролистал блокнот и обнаружил, что он почти пуст. Потом вытащил запрос и быстро прочитал первую страницу, чтобы посмотреть, что это было за дело. И сразу вспомнил его – тогда он управился одним телефонным звонком. Запрос пришел от детектива из городка Уайт-Элк в Миннесоте почти десять лет назад, когда Маккалеб еще работал в Квонтико. Согласно отчету детектива, двое мужчин затеяли пьяную ссору в доме, где жили вместе, решили устроить дуэль и убили друг друга одновременными выстрелами с десяти ярдов на заднем дворе. Детективу не требовалась помощь в расследовании двойного убийства: дело было достаточно банальным. Озадачило его другое. Во время обыска дома следователи наткнулись на нечто странное в стоящем в подвале холодильнике. В угол морозильника были запиханы пластиковые пакеты, набитые использованными тампонами. Тампоны были различных типов и фирм, а предварительные тесты на образцах тампонов определили на них менструальную кровь разных женщин.

Расследующий дело детектив надеялся, что в отделе бихевиористики ФБР сообразят, что могут означать эти окровавленные тампоны. Конкретнее он хотел знать, могут ли тампоны быть сувенирами, хранимыми серийным убийцей или убийцами, которые оставались необнаруженными, пока случайно не убили друг друга.

Маккалеб улыбнулся воспоминанию. Тампоны в морозильнике ему уже попадались. Он позвонил детективу и задал ему три вопроса. Чем эти двое зарабатывали? Кроме огнестрельного оружия, использованного для дуэли, нашли ли в доме другие ружья или охотничью лицензию? И наконец, когда в лесах северной Миннесоты начинается сезон охоты на медведей?

Ответы детектива быстро раскрыли тайну тампонов. Оба мужчины работали в аэропорту Миннеаполиса в группе уборщиков, которые готовят коммерческие авиалайнеры к рейсам.

В доме нашли несколько охотничьих ружей, но лицензии не было. И наконец, охота на медведей закончилась три недели назад.

Маккалеб сказал детективу, что мужчины совершенно очевидно не были серийными убийцами, а тампоны, вероятно, собирали из мусорных бачков в туалетах самолетов, где проводили уборку. Брали домой и замораживали. Когда начинался охотничий сезон, они скорее всего размораживали тампоны и использовали их, чтобы приманивать медведей, которые издалека чуют запах крови. Большинство охотников используют для приманки кухонные отбросы, но нет ничего лучше крови.

Сколько помнилось Маккалебу, тот детектив, похоже, был разочарован, что не вышел на серийных убийц. Го ли его смутило, что агент ФБР, сидя за письменным столом в Квонтико, так быстро разгадал загадку, то ли просто раздосадовало, что его случай не привлечет прессу со всей страны. Он резко оборвал разговор, и больше Маккалеб никогда о нем не слышал.

Маккалеб вырвал из блокнота исписанные листы, положил их в папку с бланком ЗБС и убрал ее в коробку. Потом закрыл крышку коробки и водрузил ее обратно на верхнюю койку, превращенную в архив. Затолкал коробку на место, сильно стукнув о переборку.

Снова сев за стол, Маккалеб бросил взгляд на стоп-кадр на экране телевизора, потом посмотрел на чистую страницу блокнота. Наконец достал ручку из кармана рубашки и уже приготовился писать, когда дверь каюты внезапно открылась. На пороге стоял Бадди Локридж.

– Ты в порядке?

– Что?

– Я услышал грохот. Вся яхта закачалась.

– Я в полном порядке, Бадди. Просто…

– Блин, что за чертовщина?

Он таращился на экран телевизора. Маккалеб сразу же взял пульт и выключил картинку.

– Послушай, Бадди, я говорил тебе, что дело конфиденциальное и я не могу…

– Ладно-ладно, знаю. Просто хотел удостовериться, что ты не свалился.

– Хорошо, спасибо.

– Я еще немного посижу – если тебе что-то понадобится.

– Не понадобится.

– Знаешь, ты тратишь много горючего. А ведь завтра, когда я уеду, тебе запускать генератор.

– Не беда, запущу. Увидимся позже, Бадди.

Бадди кивнул на пустой теперь экран:

– Жуткая картина.

– До свидания, Бадди, – нетерпеливо сказал Маккалеб.

Он встал и закрыл дверь прямо перед носом Локриджа. И на сей раз запер. Вернулся к креслу и блокноту. Начал писать, и через минуту перед ним был список.

МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ

1. Удушение.

2. Нагота.

3. Рана на голове.

4. Лента/кляп – Cave?

5. Ведро?

Минуту Маккалеб изучал список, ожидая вдохновения, но его не осенило. Слишком рано. Интуиция подсказывала, что слово на ленте является ключом, который не удастся повернуть, не прочитав послание целиком. Он подавил желание открыть материалы дела. Вместо этого снова включил телевизор и запустил запись с того момента, на котором остановил. Камера была почти вплотную к туго перетянутым лентой губам мертвеца.

– Пусть работает коронер, – сказала Уинстон. – Барн, ты все снял?

– Да, – отозвался невидимый оператор.

– Хорошо, давайте отступим и посмотрим на путы.

Камера проследила проволоку от шеи до ног. Проволока обвивалась вокруг шеи и проходила через скользящий узел. Потом спускалась по позвоночнику и несколько раз оборачивалась вокруг лодыжек, оттянутых назад так далеко, что пятки жертвы упирались в ягодицы.

Запястья были связаны отдельным куском проволоки, шесть раз обмотанным и завязанным в узел. Путы глубоко врезались в кожу на запястьях и лодыжках, указывая, что покойный некоторое время сопротивлялся.

Закончив съемку тела, Уинстон велела невидимому оператору сделать видеоопись всех комнат в квартире.

Камера отодвинулась от тела, показав гостиную-столовую. Казалось, вся обстановка куплена на барахолке. Никакого единообразия, предметы мебели не подходили друг другу. Несколько картин на стенах выглядели так, словно были взяты из придорожного ресторанчика лет десять назад: пастели в оранжевых и аквамариновых тонах. В дальнем конце комнаты стоял высокий застекленный шкаф, на полках никакой посуды, только несколько книг.

Сверху на шкафу находилось нечто заинтересовавшее Маккалеба. Сова двух футов в высоту, похоже, раскрашенная вручную. Маккалеб не раз видел таких. Пластмассовых сов сажали на верхушки мачт в безуспешных попытках отпугнуть чаек. Теоретически птицы должны были видеть в сове хищника и держаться подальше, таким образом не загрязняя яхты своим пометом.

Еще сов сажали на общественных зданиях, чтобы отгонять голубей. Но Маккалеб никогда не видел и не слышал, чтобы пластмассовых сов использовали в частном доме в качестве украшения. Он знал, что люди собирают самые разные вещи, включая сов, однако впервые видел, чтобы такую птицу посадили на застекленный шкаф.

Он быстро открыл папку и нашел рапорт об опознании жертвы. По профессии маляр. Покойный, наверное, взял сову с работы или снял ее с какого-нибудь здания во время подготовки к покраске.

Маккалеб отмотал пленку назад и снова посмотрел, как оператор ведет камеру от тела к шкафу, на котором сидела сова. Было очевидно, что оператор сделал поворот на сто восемьдесят градусов, а значит, сова сидела, глядя прямо на жертву, озирая сверху место убийства.

Хотя существовали и другие возможности, интуиция говорила Маккалебу, что пластмассовая сова каким-то образом связана с преступлением. Он взял блокнот и вписал сову шестым пунктом списка.

* * *

Дальнейшая
Страница 7 из 20

съемка места преступления не вызвала у Маккалеба особого интереса. Она показывала другие комнаты в квартире жертвы: спальню, ванную и кухню. Сов он больше не видел и заметок больше не делал. Добравшись до конца записи, перемотал ее и просмотрел все еще раз. Ничего нового в глаза не бросилось. Маккалеб вынул кассету и вложил в картонный футляр. Потом отнес телевизор в салон и поставил в крепеж на стойке.

Бадди развалился на диване с книгой в руках. Он ничего не сказал – обиделся на то, что Маккалеб закрыл перед ним дверь в кабинет, да еще и заперся. Извиниться?.. Нет, оставим все как есть. Бадди не в меру любопытен насчет настоящего и прошлого Маккалеба. Может быть, теперь сообразит.

– Что читаешь? – спросил Маккалеб.

– Книгу, – ответил Локридж, не поднимая головы.

Маккалеб улыбнулся про себя.

– Вот телевизор, если хочешь посмотреть новости.

– Новости закончились.

Маккалеб посмотрел на часы. Полночь. Он и не заметил, как пролетело время. Такое с ним бывало часто. В Бюро, когда он быв всецело поглощен расследованием, то нередко работал без обеда или допоздна, не замечая этого.

Он оставил Бадди дуться и вернулся в кабинет. Снова с грохотом захлопнул дверь и запер ее.

4

Перевернув страничку блокнота, Маккалеб открыл папку с материалами дела, вытащил документы и аккуратно разложил на столе. Причуда, конечно, но он никогда не любил просматривать дела, переворачивая страницы одну за другой. Ему нравилось держать каждый отчет в руках. Нравилось разглаживать уголки листков. Маккалеб отодвинул папку и начал внимательно читать следственные резюме в хронологическом порядке. Вскоре он полностью погрузился в расследование.

Анонимное сообщение об убийстве поступило на пульт участка Западный Голливуд управления шерифа округа Лос-Анджелес в полдень в понедельник первого января. Звонивший мужчина сказал, что в квартире 2Б в апартаментах «Гранд-Ройял» на Суицер-авеню близ Мелроуза лежит мертвец. Информатор повесил трубку, не назвавшись и ничего больше не добавив. Поскольку звонок поступил на пульт по одной из неаварийных линий, он не записывался, а определителя номера на аппарате не было.

Двое патрульных отправились в квартиру и обнаружили, что входная дверь слегка приоткрыта. Не получив ответа на стук и звонки, патрульные вошли в квартиру и быстро установили, что сведения анонимного информатора точны. Человек в квартире был мертв. Патрульные, пятясь, вышли из квартиры и позвонили в отдел убийств. Дело поручили Джей Уинстон и ее напарнику Курту Минцу.

Далее шел рапорт об опознании жертвы. Эдвард Ганн, сорока четырех лет, сезонный маляр. Холост, в квартире на Суицер-авеню жил уже девять лет.

Компьютерный поиск на предмет существования уголовного досье или известной преступной деятельности установил, что Ганна не раз осуждали за мелкие преступления – от подстрекательства к проституции до бродяжничества. За управление автомобилем в нетрезвом виде его арестовывали дважды в течение трех месяцев до смерти, включая вечер тридцатого декабря. Тридцать первого он заплатил залог и был освобожден, а менее чем двадцать четыре часа спустя найден мертвым. Шесть лет назад Ганна арестовали и допрашивали в связи с убийством, но позже освободили, не выдвинув никаких обвинений.

Согласно следственным отчетам, вложенным Уинстон и ее напарником в материалы дела, следов ограбления Ганна или его квартиры видно не было; таким образом, мотив убийства оставался неизвестным. Другие жильцы восьмиквартирного здания заявили, что в новогоднюю ночь никакого шума в квартире Ганна не слышали. Впрочем, любые звуки, какие, возможно, раздавались из квартиры во время убийства, скорее всего были заглушены грохотом вечеринки, устроенной соседом снизу. Празднество затянулось до утра первого января. Ганн, по словам нескольких опрошенных участников, на вечеринке не присутствовал и в число приглашенных не входил.

Расспросы по соседству – в основном в таких же, как «Гранд-Ройял», небольших многоквартирных домах – не выявили свидетелей, которые вспомнили бы, что видели Ганна в дни, предшествующие смерти.

Отсутствие повреждений на дверях и окнах квартиры означало, что взлома не было и что Ганн, возможно, хорошо знал убийцу и сам открыл ему дверь. Уинстон и Минц проверили все финансовые документы жертвы, пытаясь обнаружить возможную денежную мотивировку, и ничего не нашли. У Ганна не было постоянной работы. В основном он околачивался по магазинам стройматериалов и архитектурным бюро на бульваре Беверли и предлагал посетителям услуги на поденные работы. Заработков едва хватало на содержание квартиры и маленького пикапа, в котором он возил малярное оборудование.

Единственным родственником Ганна оказалась сестра, живущая в Лонг-Бич. К тому времени они не виделись уже больше десяти лет, хотя, как выяснилось, Ганн звонил ей в ночь накануне смерти из камеры в полицейском участке. По словам сестры, она сказала брату, что не может бесконечно помогать ему и платить залог, после чего повесила трубку. И она не могла дать следователям никакой полезной информации относительно его убийства.

Далее шел подробный отчет о происшествии, за которое Ганн был арестован шесть лет назад. Он убил проститутку в номере мотеля на бульваре Сансет. Зарезал ее же собственным ножом, когда девица попыталась убить и ограбить его, – согласно его показаниям, зафиксированным в рапорте. Между первоначальными показаниями, которые Ганн дал приехавшим на вызов патрульным, и вещественными доказательствами существовали мелкие расхождения, но их было недостаточно, чтобы прокуратура округа выдвинула против него обвинение. В конечном счете дело неохотно квалифицировали как самооборону и закрыли.

Маккалеб заметил, что главным следователем по делу был детектив Гарри Босх. Несколькими годами ранее Маккалеб работал с Босхом и до сих пор часто вспоминал то расследование. Босх порой бывал резким и скрытным, тем не менее это был талантливый сыскарь с великолепно развитой интуицией. Тогда между ними возникла эмоциональная связь, так как дело обоих повергло в смятение.

Маккалеб записал имя Босха в блокнот – надо позвонить детективу и узнать его мнение о Ганне.

Потом продолжил чтение. Учитывая имевшую место связь Ганна с проституткой, следующим шагом Уинстон и Минца стало изучение телефонной книжки покойного, а также проверка чеков и покупок по кредитной карте в поисках признаков, что он, возможно, продолжал пользоваться услугами проституток. Ничего. Они три ночи курсировали по бульвару Сансет с бригадой полиции нравов, останавливая и расспрашивая уличных девиц. Ни одна не призналась, что знает мужчину с фотографий, позаимствованных детективами у сестры Ганна.

Детективы внимательно изучили сексуальные объявления в местных бульварных газетах в поисках тех, которые мог бы поместить Ганн. И снова тщетно.

В конце концов следователи попытались разыскать семью и коллег проститутки, погибшей шесть лет назад. Хотя Ганна и не обвинили в убийстве, все-таки существовал шанс, что кто-то не поверил в самозащиту и, возможно, стремился к возмездию.

Но и этот путь оказался тупиковым. Семья женщины жила в Филадельфии. Они не поддерживали отношений уже много лет.
Страница 8 из 20

Никто из членов семьи даже не приехал забрать тело, и его кремировали за счет налогоплательщиков округа. С какой стати им мстить за убийство шестилетней давности, когда им не было никакого дела до самого убийства?

Расследование упиралось в тупик. Дальше – статистика. Если дело не раскрыть в течение первых сорока восьми часов, вероятность его разгадки снижается на пятьдесят процентов. Если не раскрыто за две недели, оно становится похожим на невостребованное тело в морге – точно так же обречено долго-долго лежать в холоде и темноте.

Вот потому-то Уинстон в конце концов и пришла к Маккалебу. Он был последним средством для безнадежного больного.

Покончив с резюме, Маккалеб решил сделать перерыв. Посмотрел на часы – почти два, открыл дверь каюты и поднялся в салон. Свет был погашен. Похоже, Бадди потихоньку отправился спать в капитанскую каюту. Маккалеб открыл холодильник и заглянул внутрь. После туристов осталось шесть банок пива, но это не то. Еще пакет апельсинового сока и бутылка с водой. Он взял воду и вышел через дверь салона в кокпит.

Маккалеб скрестил руки на груди и посмотрел на гавань и гору, на склоне которой стоял дом, где, как он знал, спит его семья. Там на террасе сиял одинокий огонек.

Его пронзило чувство вины. Несмотря на глубокую любовь к спящим в доме женщине и двум детям, ему лучше на яхте с материалами дела об убийстве, а не там. Маккалеб попытался отогнать крамольные мысли и вызванные ими вопросы, но не мог закрыть глаза на основное заключение, что с ним что-то не так, чего-то не хватает. Это что-то и мешало ему полностью принять спокойное семейное счастье, к чему, наверное, стремится большинство людей.

Маккалеб спустился в каюту. Он знал, что, уйдя с головой в материалы дела, перестанет испытывать вину.

* * *

Отчет о вскрытии не содержал сюрпризов. Причиной смерти, как и предполагал Маккалеб по видеозаписи, была церебральная, или мозговая, гипоксия[3 - Кислородное голодание.] вследствие сдавливания сонной артерии путем лигатурного удушения. Время смерти – примерно между полуночью и тремя часами утра первого января.

Помощник судмедэксперта, проводивший вскрытие, обратил внимание, что внутренние повреждения шеи минимальны. Ни подъязычная кость, ни щитовидный хрящ не сломаны. Данные в сочетании с многочисленными лигатурными бороздками на коже привели эксперта к выводу, что Ганн медленно задохнулся, отчаянно пытаясь удерживать ноги позади туловища, чтобы не дать затянуться проволочной петле на шее. В заключение отчета о вскрытии выдвигалось предположение, что жертва провела в таком положении не меньше двух часов.

Маккалеб задумался, сидел ли убийца все это время в квартире, наблюдая за агонией. Или он связал свою жертву и ушел до того, как Ганн умер, – возможно, чтобы создать себе алиби, к примеру, появившись на новогодней вечеринке, чтобы многочисленные свидетели могли подтвердить его невиновность.

Потом Маккалеб вспомнил про ведро и решил, что убийца остался. Такое часто встречается при убийствах на сексуальной почве или в приступе ярости: убийца прикрывает лицо жертвы, чтобы дегуманизировать ее, сделать безликой, не встречаться с ней взглядом. За время работы Маккалеб много раз сталкивался с этим феноменом: изнасилованные и убитые женщины, лица которых были прикрыты ночными рубашками или наволочками; дети, головы которых окутывали полотенца. Подобными примерами можно было бы заполнить весь блокнот. Но он написал всего одну строчку на странице под именем Босха.

Икс был там все время. Он наблюдал.

«Икс, неизвестная величина уравнения, – подумал Маккалеб. – Вот мы и встретились снова».

* * *

Прежде чем двинуться дальше, Маккалеб дочитал отчет о вскрытии, отыскивая два интересующих его момента. Во-первых, рана на голове. Описание раны нашлось в комментариях эксперта. Perimortem[4 - Термин, использующийся для описания событий или процесса, произошедшего с телом человека, когда нельзя определить, было ли это до или после смерти.] повреждение округлое и поверхностное. Вред от него минимальный – возможно, рана получена при попытке защититься.

Последнее предположение Маккалеб отверг. Единственная кровь на ковре на месте преступления пролилась из ведра после того, как его надели на голову жертвы. Плюс кровь из раны на темени текла по лицу жертвы. Значит, голова была наклонена вперед. По мнению Маккалеба, Ганн уже был связан и лежал на полу, когда его ударили по голове, а потом надели ведро. Интуиция подсказывала, что это неспроста. Возможно, это было сделано специально, чтобы ускорить смерть – удар по голове ослабит жертву и сократит сопротивление удушению.

Маккалеб записал свои мысли в блокнот и вернулся к отчету о вскрытии. Его интересовали результаты осмотра ануса и пениса. Мазки указывали, что перед смертью сексуальной активности не было. Маккалеб записал: «Секса нет». А ниже добавил: «Ярость» – и обвел в кружок.

Маккалеб понимал, что скорее всего Джей Уинстон и сама дошла до многих, если не всех его подозрений и выводов. Но именно так он всегда изучал место убийства. Сначала составлял собственное мнение и только потом сравнивал его с заключениями следователя.

После вскрытия Маккалеб перешел к отчетам об изучении улик. Первым делом просмотрел список обнаруженных улик и отметил, что пластмассовая сова, которую он видел на пленке, к делу не приобщена. Он же был уверен, что это необходимо, и тут же сделал пометку в блокноте. В списке не упоминалось и об обнаружении оружия. Очевидно, что, чем бы ни был нанесен удар по голове, оружие с места преступления убийца забрал. Маккалеб сделал еще одну пометку, потому что это также соответствовало определению психологического профиля убийцы как организованного, скрупулезного и предусмотрительного.

Отчет об изучении использованной для кляпа ленты был вложен в отдельный конверт, который Маккалеб нашел в одном из карманов папки. Кроме компьютерной распечатки и приложения, там лежало несколько фотографий, показывающих ленту во всю длину после того, как ее разрезали и сняли с лица и головы жертвы. На первом комплекте фотографий были изображения наружной и изнаночной сторон ленты в том виде, в каком она была найдена: в пятнах свернувшейся крови, скрывающих написанное на ней послание. Второй комплект изображал ленту (снаружи и с изнанки) после того, как кровь с нее удалили. Маккалеб долго рассматривал надпись, хотя и понимал, что никогда не сможет сам расшифровать ее.

Cave Cave Dus Videt.

В конце концов он отложил фотографии и достал прилагающиеся отчеты. Отпечатков пальцев на ленте не нашли, зато с изнаночной стороны собрали несколько волосков и микроскопических волокон. Волосы, как выяснилось, принадлежали жертве. Волокна сохранили в ожидании дальнейшего приказа о проведении анализов. Все упирается во время и финансирование. Расследование должно достичь точки, в которой появятся волокна из вещей подозреваемого – тогда их можно будет исследовать и сравнить с имеющимися. В противном случае дорогостоящие и трудоемкие анализы окажутся напрасными.

Маккалебу уже приходилось сталкиваться с подобным распределением следовательских приоритетов. В правоохранительных органах на местах было общепринятой практикой не предпринимать
Страница 9 из 20

дорогостоящих мер без крайней необходимости. Хотя его несколько удивило, что в данном случае такой необходимости не увидели. По-видимому, прошлое Ганна, некогда подозреваемого в убийстве, опустило его в низший класс жертв, тех, ради которых лишние меры не предпринимаются. Может быть, подумал Маккалеб, потому-то Джей Уинстон и пришла к нему. Она ничего не говорила об оплате его потраченного времени… Впрочем, он все равно не смог бы принять денежное вознаграждение.

Маккалеб перешел к дополнительному отчету, написанному Уинстон. Она направила фотографии ленты с надписью профессору лингвистики из Калифорнийского университета, и тот определил, что надпись сделана на латыни. Тогда Уинстон обратилась к вышедшему на пенсию католическому священнику, жившему в доме при церкви Святой Екатерины в Голливуде и двадцать лет преподававшему латынь в церковной школе, пока в начале семидесятых древний язык не вычеркнули из учебного плана.

Прочитав перевод, Маккалеб почувствовал, как поднимается по позвоночнику легкий ток адреналина, как натянулась кожа. Им завладело чувство, сходное с головокружением.

Cave Cave Dus Videt

Cave Cave D(omin)us Videt

Берегись Берегись Бог Видит

– Прости, Господи!.. – тихонько протянул Маккалеб.

Это было не просто восклицание. Так он и его коллеги в Бюро неофициально классифицировали дела, в которых улики указывали на религиозные мотивы. Когда обнаруживалось, что одним из возможных мотивов преступления был Бог, в частных разговорах оно упоминалось как дело «Прости, Господи». Это вообще все сильно меняло, ибо божье дело никогда не заканчивалось. Если убийца использовал на месте преступления Его имя – жди продолжения. В Бюро говорили, что божьи убийцы никогда не останавливаются по доброй воле. Их надо останавливать. Теперь понятны опасения Джей Уинстон, что дело закроют. Если Эдвард Ганн – первая жертва, то скорее всего уже сейчас убийца нацелился на кого-то еще.

Маккалеб нацарапал в блокноте перевод сделанной убийцей надписи и некоторые другие соображения. Написал: «Выбор жертвы» – и дважды подчеркнул.

Потом снова заглянул в отчет Уинстон и заметил внизу страницы с переводом абзац, отмеченный звездочкой.

* Отец Райан утверждает, что видимое на ленте слово «Dus» – сокращенная форма слова «Deus» или «Dominus» – главным образом встречается в средневековых Библиях, а также на церковной резьбе и других произведениях искусства.

Маккалеб откинулся в кресле и отпил воды из бутылки. Этот последний абзац оказался, пожалуй, самым интересным. Содержащаяся в нем информация могла стать способом, при помощи которого убийцу удастся выделить в небольшой группе, а потом и найти. Изначально круг подозреваемых был огромен; в сущности, он включал всех, кто в новогоднюю ночь имел доступ к Эдварду Ганну. Информация отца Райана значительно сужала его до тех, кто знал средневековую латынь или где-то видел слово «Dus», а возможно, и всю надпись.

Вероятно, где-нибудь в церкви.

5

После всего прочитанного и увиденного у Маккалеба не возникло даже мысли о сне. Была уже половина пятого, и он знал, что закончит ночь в каюте. Возможно, в Квонтико еще слишком рано, чтобы застать кого-то в отделе бихевиористики, но он все равно решил позвонить. Поднялся в салон, вынул сотовый телефон из зарядника и набрал номер. Когда отозвался дежурный на коммутаторе, Маккалеб попросил переключить его на специального агента Брэзил Доран. Из всех возможных вариантов он выбрал Доран, потому что в свое время они хорошо работали вместе – и часто далеко друг от друга. К тому же Доран специализировалась на установлении подлинности и символике икон.

Звонок попал на автоответчик, и, слушая приветствие, Маккалеб решал, оставить ли сообщение или просто перезвонить. Вначале ему казалось, что будет лучше повесить трубку и попробовать найти Доран позже: от личного звонка уклониться гораздо труднее, чем от записанного сообщения. Но потом решил довериться прежнему товариществу, пусть даже он не работал в Бюро уже почти пять лет.

– Брасс, это Терри Маккалеб. Давно не виделись. Послушай, я хочу попросить тебя об услуге. Не могла бы ты перезвонить мне, как только улучишь минуту?

Он продиктовал номер своего сотового, поблагодарил и дал отбой. Можно было бы взять телефон в дом и подождать звонка там, но это означало бы, что Грасиела услышит разговор с Доран, а ему не хотелось. Маккалеб вернулся в переднюю каюту и начал просматривать материалы по убийству. Снова проверил все страницы в поисках чего-либо, что выделялось бы банальностью или, наоборот, исключительностью. Набросал еще несколько заметок и составил список того, что нужно сделать и узнать, прежде чем составлять психологический портрет. Но главным образом он просто ждал. Наконец в половине шестого Доран перезвонила.

– Действительно, давно, – вместо приветствия сказала она.

– Слишком давно. Как ты, Брасс?

– Не могу пожаловаться, потому что никто не слушает.

– Я слышал, у вас там, ребятки, положение совсем аховое.

– Тут ты прав. Нас вяжут по рукам и ногам, а потом разносят в пух и прах. Представляешь, в прошлом году у нас половина штата торчала в Косово – помогали в расследовании военных преступлений. По шесть недель каждый. Мы настолько запустили работу, что даже страшно.

Интересно, подумал Маккалеб, не хочет ли она намекнуть, что ему лучше не просить об упомянутой в сообщении услуге. Но решил все равно продолжать.

– Что ж, тогда тебе вряд ли понравится моя просьба.

– Боже, я прямо дрожу. Что тебе надо, Терри?

– Я оказываю любезность другу. Из отдела убийств. Меня попросили просмотреть дело об убийстве и…

– Он уже обращался сюда?

– Это она. Да, она пропустила материалы через компьютер и получила пустышку. Ей объяснили, какой у вас тут затор на составление портретов, и она обратилась ко мне. Я перед ней вроде как в долгу, вот и согласился посмотреть.

– И теперь ты хочешь пролезть без очереди?

Маккалеб улыбнулся, надеясь, что на другом конце провода Брэзил тоже улыбается.

– Ага. Но по-моему, это не займет много времени. Мне нужна всего одна вещь.

– Так выкладывай. Что именно?

– Мне нужно иконографическое обоснование. Я тут кое-что нарыл и хочу знать, что именно.

– Ладно. Надеюсь, больших раскопок не потребуется. И что за символ?

– Сова.

– Сова? Просто сова?

– Конкретнее, пластмассовая сова. Тем не менее сова. Я хочу знать, встречалось ли такое раньше и что означает.

– Ну, я помню сову на пакете с картофельными чипсами. Что это за торговая марка?

– «Уайз»[5 - Wise – мудрый, знающий (англ.).] с восточного побережья.

– Ну вот, видишь. Сова – символ мудрости.

– Брасс, я надеялся на что-то более…

– Конечно. Знаешь, я погляжу, что смогу найти. Учти, символы меняются. В одно время значат что-то одно, в другое время могут означать совершенно иное. Тебе нужны просто современное применение и примеры?

Маккалеб вспомнил о надписи на ленте.

– Можешь добавить Средневековье?

– Похоже, у тебя странное… Послушай-ка, это что, «Прости, Господи»?

– Возможно. Как ты догадалась?

– Ну, средневековая инквизиция и прочая церковная чепуха. Уже встречалось. Ладно, твой номер у меня есть. Постараюсь перезвонить сегодня же.

Маккалеб хотел было попросить ее сделать анализ
Страница 10 из 20

послания на ленте, но решил не зарываться. Кроме того, послание наверняка было включено в запрос для компьютера, составленный Джей Уинстон. Поэтому он поблагодарил Доран и уже собирался разъединиться, когда она спросила о его здоровье. Он ответил, что превосходно.

– Ты по-прежнему живешь на яхте?

– Не-а. Я теперь живу на острове. Но яхта осталась. А еще у меня есть жена и новорожденная дочь.

– Ух ты! Неужто это тот Терри Телеобед Маккалеб, которого я знала?

– Тот самый, точно.

– Ну что ж, похоже, ты наконец взялся за ум.

– Пожалуй.

– Тогда будь осторожен. Зачем ты снова в это полез?

Маккалеб ответил не сразу.

– Сам толком не знаю.

– Не морочь мне голову. Мы оба знаем зачем. Ладно, я посмотрю, что удастся наскрести, и перезвоню тебе.

– Спасибо, Брасс. Буду ждать.

* * *

Маккалеб вошел в капитанскую каюту и растолкал Бадди Локриджа. Приятель вскинулся, размахивая руками.

– Это я, я!

Прежде чем угомониться, Бадди заехал Маккалебу по уху книгой, которую читал перед сном.

– Что ты делаешь? – воскликнул Бадди.

– Пытаюсь разбудить тебя.

– Зачем? Сколько времени?

– Почти шесть. Я хочу переправиться на материк.

– Сейчас?

– Ага, сейчас. Так что вставай и помоги мне. Я займусь линями.

– Почему не подождать, пока станет светлее?

– Потому что у меня нет времени.

Когда Бадди потянулся и включил лампочку, приделанную к стене каюты прямо над передней спинкой койки, Маккалеб заметил, что книга, которую он читал, называется «Проволока в крови».

– У тебя, приятель, действительно в крови проволока. – Он потер ухо.

– Извини. Да и вообще, что ты так торопишься? Это то дело, да?

– Я буду наверху. Давай начнем.

Маккалеб вышел из каюты. Как он и ожидал, Бадди крикнул ему вслед:

– Тебе понадобится водитель?

– Нет, Бадди. Ты ведь знаешь, я уже пару лет вожу сам.

– Угу, но тебе, кореш, возможно, понадобится помощь.

– У меня все будет в порядке. Поторопись, Бад, я хочу попасть на берег.

Маккалеб взял ключ с крючка возле двери в салон и пошел на мостик, где включил радар. Воздух еще был прохладным, и первые лучики солнца только начинали пробиваться сквозь утренний туман. Двигатель завелся с полоборота: неделю назад Бадди водил яхту на капитальный ремонт в Марина-дель-Рей.

Маккалеб оставил двигатель на холостом ходу, а сам пошел на кормовой подзор. Отвязал кормовой линь, повел «Зодиак» вокруг борта и привязал лодку к линю от причального буя. Теперь яхта была свободна. Маккалеб вернулся в носовую кабину и посмотрел на мостик. Встрепанный со сна Бадди как раз садился на лоцманское место. Маккалеб знаком показал, что яхта свободна. Бадди толкнул рычаги вперед, и «Попутная волна» тронулась в путь. Маккалеб поднял с палубы восьмифутовый багор и отталкивал им буй от носа, пока яхта поворачивала на фарватер.

Он оставался в кабине, прислонившись спиной к поручню и наблюдая, как скользит прочь остров. Один раз он посмотрел на дом и увидел, что огонек на террасе по-прежнему горит. В это время семья обычно спала. Маккалеб подумал о промашке, которую только что сознательно совершил. Следовало бы вернуться в дом и рассказать Грасиеле о своих планах, попробовать объясниться. Но уйдет масса времени, а убедить ее он все равно не сможет. И Маккалеб решил просто уехать. Жене он позвонит уже с материка, а с последствиями своего решения будет разбираться потом.

Предрассветный ветерок холодил кожу на руках и шее. Маккалеб отвернулся от острова и посмотрел вперед – туда, где раскинулся невидимый еще Город. Туман и тьма будто скрывали нечто зловещее. Нос яхты разрезал гладкую и черно-синюю, как кожа марлина, воду. Маккалеб знал, что нужно подняться на мостик и помочь Бадди. Один из них будет управлять яхтой, а другой наблюдать за экраном радара, чтобы проложить безопасный курс до порта Лос-Анджелеса.

Очень жаль, мелькнула мысль, что радар не в силах проложить курс через окутывающий расследование туман неизвестности. Это совсем другой туман.

Мысли о попытках нащупать неведомый путь обратили его разум к делу, так глубоко его зацепившему.

Берегись Берегись Бог Видит.

Эти слова стали для Маккалеба своеобразной мантрой. Там, в клочковатом тумане, скрывается написавший их человек. Человек, который по меньшей мере один раз уже действовал в соответствии с ними и, вероятно, не остановится. Маккалеб собирался найти этого человека. Но, поступая так, в соответствии с чьими словами он будет действовать? Истинный ли Господь посылает его в путь?

Он вздрогнул, почувствовав прикосновение к плечу, и обернулся, едва не уронив багор за борт. Бадди.

– Иисусе, приятель!

– Ты в порядке?

– Был, пока ты не перепугал меня до смерти. Ты что творишь? Тебе следовало бы управлять яхтой.

Маккалеб глянул через плечо, чтобы убедиться, что портовая разметка осталась позади и они вышли в залив.

– Пойми, – сказал Бадди, – ты тут стоял с багром – ну прямо капитан Ахав. Я решил, что что-то не в порядке…

– Я думал. Ты против? И не подкрадывайся ко мне!.. Иди-ка за штурвал, Бадди. Я поднимусь через минуту. Кстати, проверь генератор – аккумуляторы можно бы и подзарядить.

Когда Бадди ушел, Маккалеб почувствовал, что сердце снова успокоилось. Он вышел из кабины и вставил багор в зажимы на палубе. Нагибаясь, почувствовал, как яхта поднимается и опускается, переваливаясь через трех– и четырехфутовые волны. Выпрямился и огляделся, высматривая источник волнения. Но не увидел ничего, словно по гладкой поверхности залива пронесся призрак.

6

Гарри Босх поднял портфель, точно шит, и, прикрываясь им, проложил дорогу через толпу репортеров и камер, собравшуюся у дверей зала суда.

– Пропустите, пожалуйста, пропустите.

Журналисты не двигались с места, пока он не отпихивал их с пути портфелем. В отчаянной давке они тянули магнитофоны и камеры к центру кучки людей, где вещал адвокат ответчика.

Наконец Босх добрался до двери, возле которой держал оборону полицейский. Коп узнал Босха и отодвинулся.

– Знаете, – сказал ему Босх, – и ведь так каждый день. Во время заседания этому типу обычно нечего сказать, зато за дверями он соловьем заливается.

Босх проследовал по центральному проходу к столу обвинения. Он пришел первым. Подтянул стул и сел. Открыл на столе портфель, вытащил тяжелую синюю папку и положил перед собой. Потом закрыл портфель и поставил на пол рядом со стулом.

В зале суда было тихо и почти пусто, только секретарь и судебный репортер готовились к заседанию. Босх любил это время. Затишье перед бурей. А буря грянет обязательно, это он знал наверняка. Босх кивнул сам себе. Он был готов, готов к новой схватке с дьяволом. В этом его предназначение, он живет ради таких моментов. Моментов, которые следовало бы смаковать и помнить, но которые всегда вызывали ощущение удара под дых.

Раздался громкий звук, открылась боковая дверь. Двое полицейских ввели мужчину. Тот был молод и каким-то образом ухитрился сохранить загар, несмотря на три месяца, проведенные в тюрьме. На прекрасный синий костюм, несомненно, ушло бы недельное жалованье людей, стоящих по бокам от подсудимого. Элемент дисгармонии вносила поясная цепь, к которой были прикованы его руки. В одной руке мужчина сжимал альбом для рисования. В другой держал черный фломастер –
Страница 11 из 20

единственный пишущий инструмент, разрешенный в заключении.

Мужчину подвели к столу защиты. Пока с него снимали наручники и цепь, он улыбался и смотрел прямо перед собой. Полицейский положил руку ему на плечо и надавил, заставив сесть. Потом полицейские отступили и заняли места у него за спиной.

Мужчина тут же подался вперед, открыл альбом и заработал фломастером. Босх наблюдал. Фломастер яростно скрипел по бумаге.

– Мне не дают угля, Босх. Какую опасность может представлять кусок угля?

Он сказал это, не глядя на Босха. Детектив не ответил.

– Такие мелочи мне докучают больше всего, – продолжил мужчина.

– Привыкай, – отозвался Босх.

Мужчина засмеялся, по-прежнему не глядя на Босха.

– Знаешь, я почему-то знал, что так ты и скажешь.

Босх молчал.

– Видишь, Босх, ты так предсказуем. Как и все вы.

Открылась задняя дверь зала суда, и Босх отвернулся от обвиняемого.

Начинается.

7

К тому времени как Маккалеб добрался до Фермерского рынка, он опаздывал на встречу с Джей Уинстон уже на полчаса. Переправа на материк заняла полтора часа, и, едва пришвартовавшись в Кабрийо, Маккалеб сразу же позвонил. Они договорились встретиться в «Дюпаре», но потом оказалось, что в «чероки» сдох аккумулятор, потому что машиной не пользовались две недели. Пришлось прибегнуть к помощи Бадди и его старого «тауруса».

Маккалеб вошел в расположенный на углу рынка ресторан, но Уинстон там не увидел. Оставалось надеяться, что она не ушла. Он выбрал свободную кабинку, что обеспечивало максимум уединения, и сел. Заглядывать в меню не требовалось. Они выбрали для встречи Фермерский рынок, потому что недалеко находилась квартира Эдварда Ганна, а еще потому, что Маккалеб хотел позавтракать в «Дюпаре». Он признался Уинстон, что больше всего на острове ему не хватало здешних оладий.

Они с Грасиелой и детьми раз в месяц ездили в Город покупать одежду и припасы, недоступные на Каталине, и часто ели в «Дюпаре». Не важно, был ли то завтрак, ленч или обед, Маккалеб всегда заказывал оладьи. Реймонд тоже. Но мальчик предпочитал с сиропом из бойзеновых ягод[6 - Гибрид малины и ежевики.], тогда как Маккалеб – с традиционным кленовым.

Маккалеб сказал официантке, что ждет приятельницу, заказал апельсиновый сок и стакан воды.

Ему принесли два стакана. Он открыл кожаную сумку и достал пластиковую коробочку с пилюлями. Маккалеб держал на лодке недельный запас таблеток и еще на пару дней – в отделении для перчаток в «чероки». Коробочку он приготовил сразу, как причалил. Запивая попеременно то апельсиновым соком, то водой, Маккалеб принял двадцать семь таблеток, составлявших утреннюю дозу. Он знал их все по форме, цвету и вкусу: прилосек, имуран, дигоксин… Методично подбирая одну за другой, Маккалеб заметил, что за ним, удивленно подняв брови, наблюдает женщина из соседней кабинки.

Это уже пожизненно. Таблетки для него так же неотвратимы, как смерть и налоги. С годами что-то изменится: от каких-то придется отказаться, добавятся новые, – но Маккалеб знал, что до конца жизни будет глотать таблетки и смывать их мерзкий вкус апельсиновым соком.

– Я смотрю, ты заказал без меня.

Он поднял глаза от оставшихся трех таблеток циклоспорина. Джей Уинстон уселась напротив.

– Прости, я сильно опоздала. Движение на десятом просто жуткое.

– Все в порядке. Я тоже опоздал. Сдох аккумулятор.

– И сколько ты принимаешь?

– Пятьдесят четыре в день.

– Невероятно.

– Пришлось превратить в аптечку шкаф в прихожей. Целиком.

– Ну, по крайней мере ты все еще здесь.

Она улыбнулась, и Маккалеб кивнул. К столу подошла официантка с меню для Уинстон.

– Я возьму то же, что и он.

Маккалеб заказал большую порцию оладий с растопленным маслом и сказал официантке, что они возьмут одну порцию хорошо прожаренного бекона на двоих.

– Кофе? – спросила официантка.

Вид у нее был такой, словно она принимает уже миллионный заказ на оладьи.

– Да, пожалуйста, – ответила Уинстон. – Черный.

Маккалеб сказал, что его устраивает апельсиновый сок. Когда они остались одни, Маккалеб посмотрел на Уинстон через столик:

– Итак, ты поймала управляющего?

– Он ждет нас в половине одиннадцатого. Квартира еще свободна, но ее убрали. После того как мы разрешили это, приехала сестра жертвы, пошарила в его вещах и забрала все, что хотела.

– Да, чего-то такого я и опасался.

– По мнению управляющего, она взяла немного… да у бедолаги ничего и не было.

– Как насчет совы?

– Он сову не помнит. Откровенно говоря, я тоже не помнила, пока ты не упомянул о ней утром.

– Просто предчувствие. Мне бы хотелось взглянуть на нее.

– Что ж, увидим, там ли она еще. А что еще ты хочешь сделать? Надеюсь, ты перебрался сюда не только для того, чтобы взглянуть на квартиру убитого.

– Я думал поговорить с сестрой. И может быть, с Гарри Босхом.

Уинстон молчала, но по ее виду было ясно, что она ждет объяснений.

– Чтобы составить психологический портрет неизвестного человека, важно знать жертву. Режим дня, личные свойства – все. Да ты сама знаешь. Сестра и в меньшей степени Босх могут помочь в этом.

– Терри, я просила тебя только взглянуть на бумаги и запись. Я уже начинаю чувствовать себя виноватой.

Маккалеб замолчал, когда официантка принесла кофе для Уинстон и два стеклянных кувшинчика – с бойзеновым и кленовым сиропами. Дождавшись ее ухода, он заговорил:

– Ты знала, что меня зацепит, Джей. «Берегись, берегись, Бог видит»? Я хочу сказать, не надо. Ты же не думала, что я просто посмотрю все и продиктую по телефону отчет? Кроме того, я не жалуюсь. Я сам решил действовать. Если чувствуешь себя виноватой, можешь заплатить за оладьи.

– А что сказала твоя жена?

– Ничего. Она знает, что мне надо кое-что сделать. Я позвонил ей уже с материка. В любом случае было слишком поздно что-то говорить. Она просто попросила купить пакет зеленых тамалей[7 - Лепешки из кукурузной муки с мясом и специями (мексиканское блюдо).] в ресторане «Эль-Чоло», когда соберусь обратно. Их продают замороженными.

Принесли оладьи. Маккалеб вежливо предложил Уинстон выбрать сироп первой, но она вилкой возила оладьи по тарелке, и он не выдержал: залил все кленовым сиропом и начал есть. Официантка принесла чек. Уинстон быстро схватила его.

– Шериф заплатит.

– Поблагодари его.

– Я не понимаю, чего ты ожидаешь от Гарри Босха. Он сказал мне, что за шесть лет после дела проститутки встречался с Ганном всего несколько раз.

– Когда это было? В тот день, когда его забирали в последний раз?

Уинстон кивнула, поливая оладьи бойзеновым сиропом.

– Выходит, они виделись вечером накануне убийства. В твоих материалах я ничего не нашел.

– Я не записала. Все равно там ничего не было. Дежурный сержант позвонил Босху и сказал, что Ганн попал в вытрезвитель за вождение в нетрезвом виде.

Маккалеб кивнул.

– И?..

– И он приехал поглядеть на него. Вот и все. По его словам, они даже не говорили, потому что Ганн слишком нажрался.

– Ну… я все равно хочу встретиться с Гарри. Мы как-то работали вместе. Хороший коп. С интуицией, наблюдательный. Возможно, он знает что-то полезное для меня.

– Ладно, будем надеяться, что встреча состоится.

– Ты о чем?

– А ты не знаешь? Он представляет обвинение на процессе Дэвида Стори. В Ван-Нуйсе. Ты что, не
Страница 12 из 20

смотришь новости?

– Вот черт, я и забыл! Кажется, его имя упоминалось в газетах, когда Стори взяли. Это было… когда, в октябре? И уже суд?

– Да, уже. Никаких проволочек, а предварительные слушания не нужны, потому что они прошли большое жюри. Отбор присяжных начался сразу после первого. Недавно я слышала, что список готов, так что начнут, вероятно, на этой неделе. Может быть, даже сегодня.

– Черт!

– Ага. Босху повезло. Он, наверное, просто счастлив.

– Ты не хочешь, чтобы я с ним говорил?

Уинстон пожала плечами:

– Вовсе нет. Делай что угодно. Я просто не думала, что ты будешь сам столько бегать. Я могу поговорить с капитаном насчет вознаграждения за консультационные услуги, но…

– Не беспокойся. Шериф оплачивает завтрак. Этого достаточно.

– Не похоже.

Маккалеб не сказал ей, что будет работать бесплатно просто ради того, чтобы на несколько дней вернуться к жизни. А еще не упомянул, что в любом случае не смог бы взять у нее деньги. Получив какой-либо официальный заработок, он потерял бы право на медицинскую помощь от штата, оплачивающего его пятьдесят четыре таблетки в день. Таблетки были такие дорогие, что, если бы пришлось платить за них самому, он бы обанкротился за полгода. Или должен был бы иметь зарплату, выраженную шестизначным числом. Такова отвратительная изнанка спасшего его медицинского чуда. Он получил второй шанс в жизни, пытаясь заработать на жизнь. Вот почему их туристический бизнес был оформлен на Бадди Локриджа. Формально Маккалеб числился неоплачиваемым палубным матросом. Бадди просто арендовал яхту у Грасиелы; арендная плата составляла шестьдесят процентов всех поступлений от туристов после оплаты расходов.

– Как тебе оладьи? – спросил он Уинстон.

– Замечательно.

– Чертовски верно.

8

Апартаменты «Гранд-Ройял» оказались двухэтажной уродиной, разрушающейся коробкой в ошметках штукатурки. Их претензии на стиль начинались и заканчивались модным дизайном прибитых над входом букв названия. Улицы Западного Голливуда и других относительно равнинных районов буквально заросли такими коробками с квартирами повышенной вместимости, вытеснившими в пятидесятые – шестидесятые одноэтажные коттеджи. Они заменили настоящий стиль фальшивыми декоративными завитушками и названиями, отражающими суть с точностью до наоборот.

Маккалеб и Уинстон вошли в квартиру на втором этаже, принадлежавшую Эдварду Ганну, вместе с управляющим домом, человеком по фамилии Роршак. Если бы не знал, куда смотреть, Маккалеб не заметил бы того, что осталось от пятна крови на ковре, где умер Ганн. Ковер менять не стали – просто почистили. Виднелся лишь слабый светло-коричневый след, который следующий арендатор, возможно, примет за остатки пролитого кофе.

Квартиру убрали и приготовили для сдачи в аренду. Но мебель осталась прежней. Маккалеб узнал ее по видеозаписи.

Он посмотрел на застекленный шкафчик. Пусто. Пластмассовая сова отсутствовала. Маккалеб посмотрел на Уинстон.

– Ее нет.

Уинстон повернулась к управляющему:

– Мистер Роршак, на том шкафчике сидела сова. Мы считаем, что это важно. Вы уверены, что не знаете, что с ней случилось?

Роршак развел руками:

– Нет, не знаю. Вы уже спрашивали, и я подумал: «Я не помню никакой совы». Но если вы так говорите…

Он пожал плечами и выпятил подбородок, потом кивнул, словно неохотно соглашаясь, что сова на застекленном шкафчике была.

Маккалеб истолковал его язык тела и слова как классические манеры лжеца. Отрицай существование украденного предмета – и кражи вроде как не было. Видимо, Уинстон это тоже уловила.

– Джей, у тебя есть телефон? Можешь позвонить сестре и перепроверить?

– Я все еще жду, пока округ купит мне телефон.

Маккалебу не хотелось занимать телефон на случай, если перезвонит Брасс Доран, но он положил кожаную сумку на мягкий диван, отыскал телефон и подал ей.

Уинстон пришлось вынуть из портфеля блокнот и найти там номер сестры Ганна. Пока она звонила, Маккалеб медленно обходил квартиру, все разглядывая и пытаясь уловить резонанс этого места. В столовой он остановился перед круглым деревянным столом, вокруг которого стояли четыре стула с прямыми спинками. В отчете об изучении места преступления говорилось, что на трех стульях было множество смазанных, неполных и полных отпечатков пальцев – все принадлежали жертве, Эдварду Ганну. На четвертом же стуле отпечатков не было вообще – ни смазанных, ни четких. Стул аккуратно вытерли. Скорее всего это сделал убийца после того, как для чего-то брал стул.

Маккалеб сориентировался и подошел к нужному стулу. Осторожно, чтобы не коснуться спинки, поддел его рукой под сиденье и отнес к шкафчику. Поставил посередине и залез на сиденье. Поднял руки, словно ставя что-то наверх. Стул зашатался на неровных ножках, и Маккалеб инстинктивно протянул руку к верхнему краю шкафчика, чтобы удержаться. И тут его осенило. Не успев ухватиться за шкаф, он просунул руку сквозь раму одной из стеклянных дверок шкафа.

– Осторожно, Терри.

Он посмотрел вниз. Рядом стояла Уинстон. В руке телефон.

– Конечно. Так птица у нее?

– Нет, она даже не знает, о чем я толкую.

Маккалеб приподнялся на носки и осмотрел верх шкафа.

– Она сказала тебе, что забрала?

– Только кое-какую одежду и старые детские фотографии. Больше ей ничего не нужно.

Маккалеб кивнул, по-прежнему разглядывая верх шкафа, покрытый толстым слоем пыли.

– Ты сказала, что я подъеду поговорить с ней?

– Забыла. Я могу перезвонить.

– Джей, у тебя есть фонарик?

Она порылась в сумочке и подала ему маленький фонарик-карандаш. Маккалеб включил его и поднес к верху шкафа под пологим углом. На свету пыль на поверхности стала видна отчетливее, и теперь он увидел восьмиугольный отпечаток, оставленный чем-то поставленным на шкаф поверх пыли. Подставкой совы.

Он посветил еще, потом выключил фонарик и слез со стула. Вернул фонарик Джей.

– Спасибо. Возможно, тебе стоит подумать о том, чтобы снова вызвать сюда спецов по следам.

– Зачем? Ведь совы там нет?

Маккалеб бросил взгляд на Роршака.

– Угу, нет. Но тот, кто поставил ее туда, воспользовался этим стулом. Когда стул зашатался, ему пришлось за что-то ухватиться.

Он вытащил из кармана ручку, потянулся вверх и постучал по стенке шкафа рядом с местом, где в пыли увидел отпечатки.

– Здесь довольно пыльно, но отпечатки могут быть.

– А что, если этот кто-то забирал сову?

Отвечая, Маккалеб многозначительно посмотрел на Роршака.

– То же самое. Могут быть отпечатки.

Роршак отвел глаза.

– Можно еще раз воспользоваться телефоном?

– Давай.

Пока Уинстон вызывала специалистов, Маккалеб вытащил стул в центр гостиной и поставил в нескольких футах от пятна крови. Потом сел и оглядел комнату. При такой конфигурации сова смотрела бы не только на жертву, но и на убийцу. Какой-то инстинкт говорил Маккалебу, что этого и хотел убийца. Он посмотрел на пятно крови и вообразил, что смотрит на Эдварда Ганна, борющегося за жизнь и медленно проигрывающего битву. Ведро, подумал он. Соответствует все, кроме ведра. Убийца подготовил сцену, однако спектакль смотреть не смог. Ему понадобилось ведро, чтобы не видеть лица жертвы. Это беспокоило Маккалеба, потому что не соответствовало общей картине.

Подошла
Страница 13 из 20

Уинстон и подала ему телефон.

– Одна бригада как раз заканчивает со взломом в Кингсе. Они будут здесь через пятнадцать минут.

– Повезло.

– Очень. Что ты делаешь?

– Просто думаю. Мне кажется, он сидел здесь и наблюдал, но потом не выдержал. Ударил жертву по голове, чтобы, возможно, поторопить смерть. Затем взял ведро и надел на голову, чтобы не видеть.

Уинстон кивнула.

– Откуда ведро? В деле ничего не…

– Мы полагаем, что оно из-под раковины на кухне. На полке есть влажный круг, соответствующий дну ведра. Курт написал об этом в дополнении. Наверное, забыл вложить в папку.

Маккалеб кивнул и встал.

– Будешь ждать своих спецов, верно?

– Да, они должны скоро подъехать.

– Я хочу пройтись.

Он направился к открытой двери.

– Я пойду с вами, – сказал Роршак.

Маккалеб обернулся.

– Нет, мистер Роршак, оставайтесь с детективом Уинстон. Нам нужен независимый свидетель для наблюдения затем, что мы делаем в квартире.

Он бросил взгляд через плечо Роршака на Уинстон. Она подмигнула, намекая, что поняла его липовую отговорку и подыграет.

– Да, мистер Роршак. Пожалуйста, останьтесь здесь, если не возражаете.

Роршак снова пожал плечами и поднял руки.

Маккалеб спустился по лестнице во внутренний двор здания. Обошел его, рассматривая плоскую крышу. Сову он нигде не увидел, повернулся и вышел через холл на улицу.

На другой стороне Суицер-авеню стоял Бракстон-Армз, трехэтажный дом в форме буквы «L». Маккалеб перешел через улицу к шестифутовым воротам. Скорее декорация, чем препятствие. Маккалеб снял ветровку, сложил и засунул между двумя прутьями ворот. Потом поставил ногу на ручку ворот, примерился и перелез. Спрыгнул с другой стороны и огляделся, чтобы проверить, не смотрит ли кто на него. Все было тихо.

Он взял ветровку, поднялся на третий этаж и прошел по коридору к фасадной стороне здания. От подъема на ворота, а потом и по лестнице он громко и надсадно дышал. Добравшись до фасада, положил руки на ограду и какое-то время стоял, наклонившись вперед, пока не отдышался. Потом посмотрел через улицу на плоскую крышу дома, где жил Эдвард Ганн. И снова не увидел пластмассовой совы.

Маккалеб облокотился на перила. Прислушался к ритму сердца, когда оно наконец успокоилось. Голова вспотела. Он знал, что дело не в слабости сердца. Проблема в теле, ослабленном медикаментами, которые ему приходилось принимать, чтобы поддержать сердце. Это раздражало. Никогда ему не быть сильным и всю оставшуюся жизнь прислушиваться к сердцу, как ночной грабитель прислушивается к скрипу пола.

Перед домом напротив остановился белый фургон с эмблемой шерифа на дверце водителя. Прибыли специалисты по отпечаткам.

Маккалеб еще раз глянул на крышу с другой стороны улицы и, признавая поражение, повернулся, чтобы уйти. И внезапно остановился. Вот она, сова. Сидит на компрессоре центральной системы кондиционирования на крыше дома, в котором он был сейчас.

Маккалеб быстро подошел к лестнице и влез на чердак. Пришлось обходить какую-то мебель, наваленную на площадке, но дверь оказалась не заперта, и он заторопился по плоской, усыпанной гравием крыше к кондиционеру.

Маккалеб внимательно осмотрел сову, прежде чем коснуться ее. Та самая, с видеозаписи места преступления, с подставкой в виде восьмиугольного пенька. Он убрал проволоку, крепившую подставку к вентиляционной решетке кондиционера. Заметил при этом, что решетка и металлическое покрытие заляпаны старым птичьим пометом. По-видимому, этот помет – большая проблема, и Роршак, очевидно, управляющий не только домом напротив, но и этим зданием, забрал сову из квартиры Ганна, чтобы отпугивать птиц. Маккалеб взял проволоку и обернул вокруг шеи совы, чтобы можно было нести ее не дотрагиваясь, хотя сомневался, что на ней остались годные к употреблению отпечатки пальцев или волокна. Снял птицу с кондиционера и отправился вниз по лестнице.

Вернувшись в квартиру Эдварда Ганна, Маккалеб увидел двух техников, распаковывающих оборудование. Перед застекленным шкафчиком стояла стремянка.

– Возможно, вам лучше начать с этого, – сказал он.

Глаза Роршака расширились, когда Маккалеб вошел в комнату и поставил пластмассовую сову на стол.

– Вы управляете и домом напротив, не так ли, мистер Роршак?

– Э-э…

– Все в порядке. Узнать это достаточно легко.

– Да, – сказала Уинстон, наклоняясь, чтобы посмотреть на сову. – Он был там, когда понадобился нам в день убийства. Он там живет.

– Есть какие-то соображения, как сова оказалась на крыше? – спросил Маккалеб.

Роршак по-прежнему не отвечал.

– Видимо, она просто перелетела туда, верно?

Роршак не мог оторвать взгляда от совы.

– Знаете что, мистер Роршак, вы можете идти. Но будьте поблизости. Если мы снимем отпечатки с птицы или шкафа, нам понадобится взять ваши для сравнения.

Глаза Роршака открылись еще шире.

– Идите, мистер Роршак.

Управляющий повернулся и медленно вышел из квартиры.

– И закройте, пожалуйста, дверь! – крикнул ему вслед Маккалеб.

Когда управляющий вышел и дверь за ним закрылась, Уинстон едва не расхохоталась.

– Терри, ты был так суров с ним. Он же на самом деле не сделал ничего плохого. Мы свое отработали, он позволил сестре взять, что она хочет, и что ему делать потом? Пытаться сдать квартиру с этой дурацкой совой?

Маккалеб покачал головой:

– Он солгал нам. Это неправильно. Я чуть не лопнул от злости, забираясь в дом напротив. Мог бы просто сказать, что птица там.

– Что ж, теперь он как следует напуган. Думаю, получил хороший урок.

– Надеюсь.

Терри отступил, чтобы один из техников мог обработать сову, пока другой влез на лестницу, чтобы заняться шкафом.

Маккалеб рассматривал птицу, пока техник кисточкой наносил черный порошок для снятия отпечатков. Сова явно была раскрашена вручную. Крылья, голова и спинка темно-коричневые и черные. Грудь светло-коричневая с желтыми бликами. Глаза черные и блестящие.

– Эта штука была на улице? – спросил техник.

– К несчастью, – ответил Маккалеб, вспоминая дожди, лившие неделю назад.

– Я ничего не нашел.

– Понятно.

Маккалеб посмотрел на Уинстон, в его глазах вновь вспыхнул гнев на Роршака.

– Здесь тоже ничего, – сказал второй техник. – Слишком пыльно.

9

Процесс Дэвида Стори проходил в суде города Ван-Нуйса. Рассматриваемое на процессе преступление не имело никакого отношения к Ван-Нуйсу или к долине Сан-Фернандо, однако в окружной прокуратуре выбрали именно этот суд, потому что здесь был самый большой зал в округе: несколько лет назад пришлось объединить два зала, чтобы вместить два жюри присяжных, а также орду представителей прессы на процессе братьев Менендесов. Совершенное Менендесами убийство родителей было одним из нескольких рассматривавшихся за последние десять лет в лос-анджелесском суде дел, привлекших средства массовой информации и, следовательно, внимание общественности. По завершении процесса окружная прокуратура не потрудилась перестроить огромный зал. Кто-то прозорливо решил, что в Лос-Анджелесе всегда будут дела, которые смогут заполнить его.

И в данный момент это было дело Дэвида Стори.

Тридцативосьмилетний кинорежиссер, известный фильмами, раздвинувшими границы насилия и секса в рамках категории R[8 - R (restricted) –
Страница 14 из 20

прокатная категория Американской ассоциации кино, означающая, что дети до 17 лет допускаются на фильм только в сопровождении взрослых.], обвинялся в убийстве молодой актрисы, которую привез к себе домой с премьеры нового фильма. Тело двадцатитрехлетней женщины нашли на следующее утро в небольшом коттедже Николс-каньон, где она жила с еще одной начинающей актрисой. Жертва была удавлена, а обнаженное тело уложено на кровать в позе, которую следователи сочли частью хитроумного плана убийцы, направленного на то, чтобы избежать разоблачения.

Элементы дела – насилие, секс и деньги плюс связь с Голливудом – привлекли к процессу максимум внимания. Дэвид Стори работал не с той стороны камеры, чтобы считаться настоящей знаменитостью, но его имя было известно, и он обладал устрашающей властью человека, выпустившего семь кассовых хитов за столько же лет. Процесс Стори притягивал прессу, как молодых людей притягивает мечта о Голливуде. Предварительные публикации трактовали процесс как суд над необузданной алчностью и невоздержанностью Голливуда.

Дело также имело степень секретности, обычно не встречавшуюся в уголовных процессах. Чтобы выдвинуть обвинение против Стори, обвинители, назначенные на процесс, предъявили свои доказательства большому жюри. Такой ход позволил им обойти предварительные слушания, где большинство доказательств, собранных против обвиняемого, обычно становятся достоянием гласности. Без информации по делу журналистам пришлось разрабатывать свои источники в лагерях и обвинения, и защиты. Однако, кроме общих мест, в прессу просочилось очень немногое. Доказательства, которые обвинение использует, чтобы привязать Стори к убийству, оставались неизвестны и только усиливали интерес к процессу. Пресса неистовствовала.

Именно это неистовство убедило окружного прокурора перевести слушание в большой зал в Ван-Нуйсе. Вторую скамью присяжных также заняли журналисты, а свободная комната для совещаний превратилась в пресс-центр, куда транслировали картинку из зала для репортеров рангом пониже. Решение прокурора, которое давало всей прессе – от «Нэшнл инкуайрер» до «Нью-Йорк таймс» – полный доступ к процессу и его участникам, гарантировало, что разбирательство станет первым полнокровным СМИ-цирком нового века.

На основной арене этого цирка за столом обвинения сидел и детектив Гарри Босх, главный следователь по делу. Все предварительные статьи в прессе делали одно заключение: обвинение против Дэвида Стори завязано на Босхе. По слухам, улики, подтверждающие обвинение в убийстве, были косвенными; обоснование дела исходило от Босха. В прессу просочилось только, что Босх якобы утверждал, будто бы наедине, когда под рукой не было ни других свидетелей, ни записывающей аппаратуры, Стори самодовольно признался, что совершил преступление, и похвалялся, что ему ничего за это не будет.

Вот все, что знал Маккалеб, когда незадолго до полудня входил в суд Ван-Нуйса. Он встал в очередь, чтобы пройти через рамку металлоискателя, и это напомнило ему, как изменилась его жизнь. В прежние времена – когда Маккалеб работал в Бюро – достаточно было показать значок, и иди без очереди. Теперь он стал обычным гражданином. Приходилось ждать.

Коридор четвертого этажа был забит людьми. Маккалеб заметил, что у многих стопки больших фотографий кинозвезд, которые, как надеялись поклонники, будут присутствовать на процессе либо как зрители, либо как свидетели со стороны защиты. Маккалеб прошел к двойным дверям в зал, однако один из двух полицейских на входе заявил, что зал суда забит полностью, и указал на выстроившуюся вдоль веревки длинную очередь. Эти люди ждали возможности войти. Каждый раз, когда кто-то выходил из зала, другой человек мог войти. Маккалеб кивнул и отошел в сторону.

Немного дальше по коридору он заметил открытую дверь, у которой сновали люди. Среди них он узнал репортера местных теленовостей. Очевидно, это был пресс-центр, и Маккалеб направился туда.

Заглянув в открытую дверь, он увидел два больших телевизора, установленных высоко по углам комнаты, где несколько человек столпились вокруг большого стола для совещаний присяжных. Журналисты. Они печатали на ноутбуках, писали в блокнотах, ели сандвичи. В центре стола стояло множество пластиковых стаканчиков с кофе и газировкой.

Маккалеб посмотрел на один из экранов. Суд еще не закончился, хотя время уже за полдень. Камера показала Гарри Босха, сидящего за столом обвинения в компании с мужчиной и женщиной. Не похоже, что детектив обращал внимание на происходящее вокруг. На трибуне между столами обвинения и защиты стоял знакомый Маккалебу человек. То был Дж. Ризн Фауккс, главный защитник. За столом слева от него сидел обвиняемый, Дэвид Стори.

Маккалеб не слышал звука, но знал, что Фауккс не произносит речь: адвокат смотрел на судью, а не в сторону скамьи присяжных. Скорее всего юристы обсуждали поданные в последнюю минуту ходатайства.

Оба экрана переключились на новую камеру, направленную прямо на судью, который начал говорить – очевидно, объявлял свои решения. Маккалеб заметил имя на табличке – «Судья Высшего суда[9 - Промежуточная судебная инстанция в ряде штатов США между судебными учреждениями первой инстанции и Верховным судом штата.] Джон А. Хоктон».

– Агент Маккалеб?

Маккалеб обернулся. Стоявший рядом человек казался знакомым…

– Просто Маккалеб. Терри Маккалеб.

Мужчина протянул руку:

– Джек Макэвой. Я как-то брал у вас интервью. Короткое, По делу «Поэта».

– Ах да, теперь вспомнил. Это было довольно давно.

Маккалеб пожал ему руку. Он помнил Макэвоя. Тот впутался в дело «Поэта» и потом написал об этом книгу. Участие Маккалеба в том деле было в общем-то второстепенным – когда расследование переместилось в Лос-Анджелес. Он так и не прочитал книгу Макэвоя, но был уверен, что ничего к ней не добавил и скорее всего не упомянут там.

– Я думал, вы из Колорадо, – сказал он, вспомнив, что Макэвой работал на какую-то газету в Денвере. – Вас послали освещать процесс?

– Да. А у вас хорошая память. Я оттуда, хотя теперь живу здесь. Внештатник.

Маккалеб не знал, о чем еще говорить.

– Для кого вы работаете?

– Пишу еженедельные отчеты для «Нью таймс». Слышали о такой?

Маккалеб кивнул. Он знал «Нью таймс» – еженедельную газетку, специализирующуюся на разоблачениях всех и всяческих авторитетов. Существовала она в основном за счет рекламы развлечений – от фильмов до эскорт-услуг, – заполнявшей последние страницы. Газета была бесплатная, и Бадди вечно раскидывал по яхте ее листки. Маккалеб время от времени заглядывал туда, но имени Макэвоя не замечал.

– А еще я делаю материалы для «Вэнити фэйр», – сказал Макэвой. – Ну, отвлеченные рассуждения, теневая сторона Голливуда и все такое. И подумываю об очередной книге. Что привело сюда вас? Вы как-то причастны к…

– Нет. Просто был поблизости, а приятель как раз причастен. Я надеялся, что смогу воспользоваться случаем и поздороваться с ним.

Произнося эту ложь, Маккалеб перевел взгляд с репортера на установленные в пресс-центре экраны. На них сейчас была картинка с камеры, показывающей общую панораму зала. Было видно, как Босх собирает вещи в портфель.

– Гарри Босх?

Маккалеб
Страница 15 из 20

снова посмотрел на Макэвоя:

– Угу, Гарри. Мы как-то работали вместе, и я… Что там, собственно, сейчас происходит?

– Последние ходатайства. Они начали с закрытого заседания и сейчас решают кое-какие организационные вопросы. Пока неинтересно. Судья, вероятно, объявит обеденный перерыв, а остаток дня отдаст юристам. Вам кажется, что сейчас здесь много народу? Подождите до завтра.

– Ну что же, хорошо. Э-э… приятно было снова повидаться, Джек. Удачи с материалом. И книгой, если до нее дойдет.

– Знаете, мне бы хотелось написать о вас. Ну, сердце и все такое.

Маккалеб кивнул:

– Что ж, я был в долгу перед Кейшей Расселл, и она хорошо поработала.

Из пресс-центра начали выходить люди. На телевизионных экранах было видно, что судья покинул свое место. Заседание суда закончилось.

– Лучше спущусь вниз и попытаюсь перехватить Гарри. Счастливо, Джек.

Маккалеб протянул руку, и Макэвой пожал ее. Потом пошел за другими репортерами к залу суда.

Двое полицейских открыли главные двери в зал, и оттуда хлынула толпа счастливчиков, получивших места на заседании, которое скорее всего было смертельно скучным. Те, кто не попал внутрь, проталкивались поближе, чтобы хоть мельком увидеть знаменитостей. Увы, их ждало разочарование. Знаменитости не покажутся до следующего дня.

В хвосте толпы шли юристы и персонал. Стори вернули в тюрьму, но его адвокат направился прямо к репортерам и начал излагать свое мнение о том, что происходило в зале. Высокий загорелый мужчина с иссиня-черными волосами и живыми зелеными глазами встал прямо позади юриста, прикрывая его спину. Поразительная внешность. Маккалеб его вроде бы уже видел, однако не мог вспомнить где. Этот тип походил на актеров, каких Стори обычно снимал в своих фильмах.

Вскоре появились обвинители, которым тоже надо было пообщаться со своей кучкой репортеров. Их ответы были короче, чем у защитника, и они часто отказывались от комментариев, когда их спрашивали об уликах.

Маккалеб высматривал Босха. Детектив выскользнул последним, обошел толпу, держась ближе к стене, и зашагал к лифтам. Одна журналистка направилась было в его сторону, но он отмахнулся. Та остановилась и, точно свободная молекула, двинулась обратно к группе, окружающей Дж. Ризна Фауккса.

Маккалеб пошел за Босхом по коридору и догнал, когда тот остановился, ожидая лифт.

– Привет, Гарри Босх.

Босх обернулся, и застывшее на лице выражение «без комментариев» сменилось узнаванием.

– Привет… Маккалеб.

Он улыбнулся. Мужчины пожали друг другу руки.

– Прямо как в дешевой газетенке, – заметил Маккалеб.

– И не говори. А ты что здесь делаешь? Надеюсь, не книгу пишешь?

– Что?

– В наше время все бывшие сотрудники Бюро пишут книги.

– Нет, это не для меня. Просто хотел угостить тебя ленчем. Надо перемолвиться.

Босх глянул на часы, что-то решая.

– Эдвард Ганн.

Босх посмотрел на него:

– Джей Уинстон?

Маккалеб кивнул.

– Она попросила меня просмотреть материалы.

Подошел лифт, и вышедшая из зала суда толпа внесла их в кабину. Казалось, все смотрят на Босха, стараясь не показывать этого. Маккалеб решил не продолжать, пока они не выйдут.

На первом этаже они направились к выходу.

– Я сказал ей, что составлю психологический портрет. Быстро. Для этого мне надо понять Ганна. Я думал, ты сможешь рассказать мне о том старом деле.

– Послушай, у меня максимум минут сорок пять. Я должен бежать.

– Хватит и сорока пяти. Есть тут поблизости место, где можно перекусить?

– Забудь о здешних закусочных – это ужас. Давай заглянем в «Купидон» на Виктории.

– Вы, копы, всегда едите в лучших местах.

10

Они ели хот-доги на улице, за столиком без зонтика. Маккалеб весь взмок. В Долине всегда градусов на пятнадцать – двадцать теплее, чем на Каталине, а он не привык к такому перепаду температур. Здоровье так и не восстановилось после трансплантации, и Маккалеба часто бросало то в жар, то в холод.

Сперва шел светский разговор о нынешнем деле Босха.

– Ты готов стать Голливудским Гарри?

– Нет уж, спасибо, – сказал Босх откусывая «Чикаго-дог». – Пожалуй, я лучше бы отработал ночную смену в семьдесят седьмом.

– Ну, по-твоему, все подготовлено? Ты прижал его?

– Кто знает. У окружной прокуратуры не было громких побед уже лет двадцать. Как пойдет… У нас говорят, что все зависит от присяжных. Я-то всегда считал, что главное – качество улик, но я просто тупой детектив. Джон Ризн привлек консультанта по присяжным[10 - Психологи, советующие защитникам, каких выбирать присяжных.], работавшего на процессе Симпсона[11 - Дело 1994–1995 гг., когда знаменитого футболиста и киноактера О. Дж. Симпсона обвиняли в убийстве бывшей жены и ее любовника. Защита особенно упирала на недобросовестность и предвзятость следователей. В результате длительного и спорного процесса Симпсона оправдали.], и они довольно удачно управляются с двенадцатью на скамье. Ч-черт, Джон Ризн!.. Слушай, даже я называю этого типа по имени, как репортеры, – видишь, как хорошо он умеет все контролировать, все подстраивать.

Босх покачал головой и откусил еще кусок сосиски.

– А что за здоровяк его сопровождает? – спросил Маккалеб. – Маячит за спиной, мрачный, как дворецкий Ларч из семейки Адамс.

– Это следователь Руди Валентино.

– Его и правда так зовут?

– Нет, зовут его Руди Таферо. В свое время он работал в полицейском управлении Лос-Анджелеса детективом в Голливуде. Его прозвали Валентино из-за внешности. Ему это страшно нравилось. Потом он ушел в частники. Имеет лицензию на поручительство[12 - То есть имеет право освободить арестованного под залог и ручается за его явку в суд.]. Не спрашивай как, но он начал заключать контракты об охране с множеством людей в Голливуде. И объявился сразу после того, как мы забрали Стори. В сущности, именно Руди сосватал Стори Фауккса. И вероятно, получил за это неплохие комиссионные.

– А как насчет судьи?

Босх кивнул, словно нашел в разговоре что-то хорошее.

– Стрелок Хоктон. Это тебе не Ланс Второй Шанс. Не отстой. Он, если понадобится, заткнет Фаукксу рот. По крайней мере хоть он за нас.

– Стрелок Хоктон?

– У него под черным одеянием прячется кобура… так поговаривают. Лет пять назад он разбирал дело мексиканской мафии; когда присяжные вынесли вердикт о виновности, компания дружков и семья обвиняемых рассвирепели и чуть не устроили бучу прямо в зале суда. Хоктон выхватил «глок» и выпустил очередь вверх. Это довольно быстро всех успокоило. С тех пор его переизбирали почти единогласно. Сходи в зал и посмотри на потолок. След от пуль по-прежнему там. Не позволяет заделать.

Босх откусил еще кусок и посмотрел на часы.

– Ничего личного, но, насколько я понимаю, с Ганном они уперлись в стену, раз уж запросили помощи извне.

Маккалеб кивнул:

– Вроде того.

Он посмотрел на сосиску с соусом чили на тарелке и пожалел, что нет ножа и вилки.

– Что с тобой? Может, не стоило сюда приходить?

– Ничего. Я просто думал. С оладьями в «Дюпаре» с утра и сосисками на обед мне может понадобиться еще одно сердце.

– Когда в следующий раз пойдешь в «Дюпар», загляни и в «Пончики Боба». Прямо на фермерском рынке. Возьми парочку – и почувствуешь, как артерии твердеют и ломаются, будто свисающие с крыши сосульки… Никаких подозрений у них
Страница 16 из 20

нет, верно?

– Верно.

– Что тебя так заинтересовало?

– То же, что и Джей. Есть тут что-то. Мы считаем, что это может быть только начало.

Босх просто кивнул. Его рот был набит.

Маккалеб бросил на детектива оценивающий взгляд. Волосы короче, чем помнилось. Седины прибавилось, но этого следовало ожидать. По-прежнему усатый. Его глаза напоминали глаза Грасиелы – такие темные, что зрачок почти сливался с радужной оболочкой. Только у Босха глаза усталые и слегка прикрыты складками в уголках. Взгляд, однако, подвижный, цепкий. Он сидел, слегка подавшись вперед, словно готовый к броску. Маккалеб помнил, что Босх всегда казался каким-то пружинистым, будто в любой момент и по любой причине может сорваться с места.

Детектив полез во внутренний карман пиджака, вынул темные очки и надел их. Возможно, понял, что его рассматривают. Маккалеб наклонился, взял сосиску и наконец откусил. На вкус она оказалась восхитительной. Он положил истекающий соком кусок обратно на бумажную тарелку и вытер руку салфеткой.

– Расскажи мне о Ганне.

– Подонок. Хищник. Использовал женщин, покупал женщин. Я не сомневаюсь, что он убил ту девку в мотеле.

– Но окружной прокурор закрыл дело.

– Ага. Ганн утверждал, что это была самозащита. Кое-какие концы в его рассказе не сходились, однако их не хватило, чтобы поддержать обвинение. Он настаивал на самозащите, и противопоставить этому на процессе было практически нечего. Конец истории, переходим к следующему делу.

– А он знал, что ты не веришь ему?

– О, разумеется, знал.

– Ты пытался как следует допросить его?

Босх бросил на собеседника такой взгляд, что Маккалеб все понял и через темные очки. Последний вопрос задевал профессиональное самолюбие следователя.

– Я имею в виду, – быстро добавил Маккалеб, – что произошло, когда ты попытался допросить его?

– На самом деле, по правде говоря, мы этого так и не сделали. В том-то вся и штука. Понимаешь, мы все устроили. Взяли его и посадили одного в комнату для допросов. Мы с напарником планировали помариновать его там немножко, чтобы посидел и поразмыслил. Собирались оформить все бумаги, сложить в папку, а потом взяться за него и попытаться доказать ложность его рассказа. Но мы так этого и не сделали. В смысле так, как надо.

– А что случилось?

– Мы с Эдгаром – это мой напарник, Джерри Эдгар, – пошли выпить по чашечке кофе и обговорить, как нам все сыграть. Пока нас не было, лейтенант видит Ганна, сидящего в комнате для допросов, и не знает, какого черта тот там делает. И решает зайти и удостовериться, что парню должным образом сообщили о его правах.

Даже шесть лет спустя в глазах Босха горел гнев.

– Понимаешь, Ганна взяли как свидетеля и якобы жертву преступления. Он заявил, будто она набросилась на него с ножом, а он только направил на нее лезвие. Поэтому нам не требовалось ничего ему говорить. Мы планировали потрясти его и заставить сделать ошибку. Но говенный лейтенант не знал об этом, он просто зашел и забубнил. И с нами было покончено. Ганн понял, что мы хотим его прищучить. И потребовал адвоката, как только мы вошли в комнату.

Босх покачал головой и посмотрел на улицу. Маккалеб посмотрел туда же. На другой стороне бульвара Виктория была стоянка подержанных автомобилей; красные, белые и синие флажки хлопали на ветру. Для Маккалеба Ван-Нуйс всегда был синонимом автостоянок. Машины были повсюду, новые и подержанные.

– Так что ты сказал лейтенанту?

– Сказал? Ничего я не сказал. Просто вышвырнул его из окна его же кабинета. Меня из-за этого на время отстранили – отправили в принудительный отпуск. Джерри Эдгар со временем передал дело в окружную прокуратуру, там некоторое время волынили, а потом в конце концов отказали.

Босх кивнул. Его взгляд был устремлен на пустую бумажную тарелку.

– Я вроде как облажался. Н-да, облажался.

Маккалеб помолчал. Порыв ветра сдул тарелку Босха со стола, и детектив смотрел, как она несется по улице.

– Ты все еще работаешь с тем лейтенантом?

– Не-а. Вскоре он как-то вечером вышел из дома и не вернулся. Его нашли в машине в тоннеле в Гриффит-парке, возле обсерватории.

– Он что, покончил с собой?

– Нет. Кто-то помог ему. Дело еще открыто. Формально.

Босх посмотрел на Маккалеба. Маккалеб опустил взгляд и заметил, что серебряная булавка для галстука у Босха сделана в форме крохотных наручников.

– Что еще тебе сказать? – произнес Босх. – Все это не имеет никакого отношения к Ганну. Он был просто ложкой дегтя в бочке меда… если под бочкой меда понимать вздор, который называется судебной системой.

– Не похоже, чтобы у тебя было время покопаться в его прошлом.

– Совсем не было. Все, что я тебе рассказал, произошло за восемь или девять часов. Впоследствии – учитывая, что произошло, – я этим делом не занимался, а его отпустили.

– Но ты не сдался. Джей говорила, что ты посетил его в вытрезвителе накануне убийства.

– Верно. Он попался на пьянстве за рулем, когда пытался снять шлюху на Сансете. Его забрали и позвонили мне. Я пошел взглянуть, немножко потрясти его, проверить, готов ли он заговорить. Но этот тип был мертвецки пьян, просто валялся на полу в луже блевотины. Вот так. Мы, можно сказать, и не общались.

Босх посмотрел на недоеденную сосиску Маккалеба, потом на часы.

– Прости, но это все. Ты будешь доедать, или пойдем?

– Еще пару кусков, еще пару вопросов. Хочешь покурить?

– Бросил пару лет назад. Курю только в особых случаях.

– Неужели на Сансете повесили плакат «Ковбой Мальборо стал импотентом»?

– Нет, жена предложила бросить вместе. И мы бросили.

– Жена? Гарри, ты полон сюрпризов.

– Не волнуйся так. Она пришла и ушла. Зато я больше не курю. Не знаю, как она.

Маккалеб только кивнул, чувствуя, что вторгся в чужую личную жизнь. Он вернулся к делу:

– Есть какие-то предположения, кто его убил?

Маккалеб откусывал от сосиски, когда Босх ответил:

– Могу предположить, что он повстречал человека вроде себя. Человека, который где-то переступил черту. Не пойми меня неправильно, я надеюсь, что вы с Джей найдете его. Но пока что этот человек – будь то он или она – не совершил ничего, из-за чего я бы сильно расстроился. Понимаешь, что я имею в виду?

– Забавно, ты сказал «она». Думаешь, убийцей могла быть женщина?

– Я слишком мало знаю. Но, как я сказал, он охотился на женщин. Может быть, одна из них положила этому конец.

Маккалеб просто кивнул, не в силах придумать, о чем бы еще спросить. В любом случае на Босха он особо и не рассчитывал. Связь с ним хотелось восстановить по другой причине.

– Ты вспоминаешь девочку с холма, Гарри?

Он не хотел произносить вслух имя, которое дал ей Босх.

Босх кивнул:

– Она всегда со мной. Как и все остальные.

– Так ничего… никто так и не искал ее?

– Нет. Я еще раз пытался поговорить с Сегеном. Приехал к нему в прошлом году, примерно за неделю до того, как его посадили на электрический стул. Он лишь посмеялся надо мной. Словно знал, что это последнее, в чем он сильнее меня. Так что я встал и, уходя, пожелал ему греться в аду. Представляешь, что он мне ответил? «Я слыхал, это теплое местечко». – Босх покачал головой. – Ублюдок. Я ведь приехал в выходной. Двенадцать часов в машине, и кондиционер не работал.

Он посмотрел прямо на Маккалеба, и тот почувствовал
Страница 17 из 20

тесную связь с этим человеком.

В кармане лежащей на соседней скамейке ветровки зачирикал телефон. Маккалеб поспешил развернуть куртку, отыскал карман и взял трубку. Это оказалась Брасс Доран.

– У меня есть кое-что для тебя. Не много, но хоть что-то для начала.

– Могу я перезвонить через несколько минут?

– Я в центральном конференц-зале. Мы собираемся устроить «мозговой штурм» по одному делу, и я лидер. Так что освобожусь, наверное, через пару часов, не раньше. Перезвони вечером мне домой, если сейчас…

– Нет, не отключайся.

Он опустил телефон и посмотрел на Босха:

– Важный звонок. Поговорим позже, если что-то всплывет, хорошо?

– Конечно.

Босх встал. Кока-колу он собирался забрать с собой.

– Спасибо, – сказал Маккалеб, протягивая руку. – Удачи на процессе.

– Пожалуй, удача нам понадобится.

Маккалеб смотрел, как он уходит по дорожке, ведущей к зданию суда. Потом снова поднес трубку к уху:

– Брасс?

– Здесь. Итак, ты говорил о совах вообще, верно? Это не особенный вид или порода, верно?

– Верно. Думаю, просто сова вообще.

– Какого она цвета?

– Э-э… в основном коричневая. Спина и крылья.

Он достал из карманов пару сложенных листочков из блокнота и ручку. Оставил недоеденную сосиску и приготовился писать.

– Итак, современная иконография. Сова – символ мудрости и истины, символизирует знание, общую картину в противоположность мелким деталям. Сова видит в темноте. Другими словами, видеть в темноте – значит видеть истину. Она изучает истину, следовательно, получает знания. А от знания идет мудрость. Уловил?

Записывать это Маккалебу не требовалось. Доран говорила очевидные вещи. Но просто чтобы не терять мысль, он записал строчку.

Видеть в темноте = Мудрость.

Потом подчеркнул последнее слово.

– Так, превосходно. Что еще?

– Это в основном то, что я наскребла по современному применению. Но если отправиться в прошлое, становится весьма интересно. Наша подружка сова раньше была плохой девчонкой.

– Рассказывай.

– Доставай карандаш. Сова неоднократно встречается в искусстве и религиозной иконографии с раннего Средневековья до позднего Возрождения. Ее часто изображали в религиозно-аллегорических произведениях: росписи, церковные витражи и тому подобное. Сова была…

– Хорошо-хорошо, Брасс, но что она означала?

– Подхожу. Иногда в ее значении возникали нюансы, но, по существу, она была символом зла.

Маккалеб записал.

– Зло. Хорошо.

– Я думала, ты обрадуешься.

– Просто ты меня не видишь. Я стою на руках. Что еще?

– Дай мне пройти по всему списку. Он составлен из фрагментов, критической литературы по искусству того периода. Встречаются ссылки на изображения сов как символа, я цитирую: рока, врага невинности, самого дьявола, ереси, глупости, смерти и несчастья, тьмы и, наконец, страданий человеческой души в ее неотвратимом пути к вечным мукам. Мило, а? Мне нравится последнее. По-моему, в четырнадцатом веке торговля чипсами с изображением совы на пакетах не пошла бы.

Маккалеб старательно записывал.

– Продиктуй еще раз последнее.

Она повторила, и он записал дословно.

– Так, теперь дальше, – продолжала Доран. – Есть еще кое-какие трактовки совы как кары за зло или кары за гнев. Так что в разные времена и для разных людей символ явно трактовался по-разному.

– Кара за зло, – повторил Маккалеб, записывая. – Он посмотрел на листок. – Что-нибудь еще?

– Этого недостаточно?

– У тебя там названы книги, где это как-то представлено, или имена художников и писателей, которые использовали так называемую птицу тьмы в произведениях?

Зашелестели страницы. Несколько минут Доран молчала.

– У меня тут немного. Книг нет, но могу сказать тебе имена некоторых упомянутых художников, и, возможно, ты накопаешь еще что-нибудь в Интернете или в библиотеке университета.

– Хорошо.

– Мне надо торопиться. Мы тут скоро начнем.

– Диктуй.

– Есть художник Брейгель, который нарисовал врата ада в виде огромного лица. В ноздре этого лица угнездилась коричневая сова.

– Прекрасно. – Маккалеб записал описание. – Продолжай.

– Еще двое, известные использованием совы как символа зла, это Ван Оостанен и Дюрер. Названий картин у меня нет.

Снова шелест страниц. Маккалеб попросил продиктовать имена по буквам и записал их.

– Так, вот еще. Произведения этого типа, по общему мнению, переполнены совами. Я не могу произнести его имя целиком. По буквам «И-Е-Р-О-Н-И-М-У-С». Голландец, заметный деятель северного Ренессанса. По-моему, совы там повсюду.

Маккалеб посмотрел на лист бумаги на столе. Продиктованное имя показалось ему знакомым.

– Ты забыла фамилию. Как его фамилия?

– Ой, прости, Босх. Похоже на свечи зажигания «Бош». Пишется так же, а произносится по-другому.

Маккалеб застыл. Он не двигался, не дышал. Смотрел на имя на странице, не в состоянии записать только что названную Доран фамилию. Наконец повернул голову и посмотрел туда, где в последний раз видел уходящего Гарри Босха.

– Терри, ты слышишь?

Он очнулся:

– Да.

– Вот и все, что я нашла. Мне пора – мы тут начинаем.

– Что-нибудь еще по Босху?

– В общем, нет. И мое время вышло.

– Ладно, Брасс, большое спасибо. Я у тебя в долгу.

– Причем я в один прекрасный день попрошу вернуть. Дай мне знать, чем все кончится, ладно?

– Договорились.

– И пришли мне фото малышки.

– Пришлю.

Маккалеб медленно закрыл телефон и написал внизу страницы напоминание послать Брасс фотографию дочери. Это было просто предлогом не смотреть на записанное его рукой имя художника.

– Дерьмо!.. – прошептал он.

Маккалеб долго сидел, погрузившись в свои мысли. Совпадение – такая зловещая информация всего через несколько минут после ленча с Гарри Босхом – тревожило. Еще несколько минут Маккалеб изучал свои записи, но знал, что в них нет необходимых ему сведений из первоисточника. Наконец снова открыл телефон и набрал справочный номер 213. Через минуту он уже звонил в отдел кадров полицейского управления Лос-Анджелеса. После девяти гудков ответил женский голос.

– Я звоню по поручению управления шерифа округа Лос-Анджелес. Мне надо связаться с одним служащим полиции Лос-Анджелеса. К сожалению, я не знаю, где он работает. Знаю только фамилию.

Он надеялся, что женщина не спросит, что означает «от имени». Наступило долгое молчание, затем послышался стук по клавиатуре.

– Фамилия?

– М-м… Босх.

Он произнес по буквам, потом посмотрел на свои записи, готовый продиктовать имя.

– А имя… не важно, там всего один такой. Йе-рони-мус. Так? Боюсь, я плохо произнесла.

– Иеронимус. Да, так.

– Детектив третьего класса, работает в голливудском отделении. Вам нужен номер?

Маккалеб не ответил.

– Сэр, вам нужен…

– Нет, номер у меня есть. Большое спасибо.

Маккалеб закрыл телефон, посмотрел на часы и снова открыл телефон. Набрал прямой номер Джей Уинстон, и она сразу ответила. Он спросил, получила ли она что-то из лаборатории по исследованию пластмассовой совы.

– Нет еще. Подожду до завтра, а потом начну торопить.

– У тебя есть время, чтобы сделать несколько звонков и оказать мне услугу?

– Каких звонков?

Маккалеб рассказал об иконографическом исследовании, проведенном Брасс Доран, не упоминая Иеронимуса Босха. Сказал, что хочет поговорить со
Страница 18 из 20

специалистом по живописи северного Ренессанса, но считает, что договоренность будет достигнута быстрее и встретят его лучше, если запрос будет исходить от официального лица.

– Сделаю, – ответила Уинстон. – С чего начать?

– Наверное, лучше с Художественного центра Гетти[13 - Один из богатейших музеев мира. Основан нефтяным магнатом Ж.П. Гетти, находится в г. Санта-Моника в Калифорнии.]. Я сейчас в Ван-Нуйсе. Если кто-нибудь примет меня, могу быть в Санта-Монике через полчаса.

– Постараюсь. Ты говорил с Гарри Босхом?

– Угу.

– Нового ничего?

– В общем-то нет.

– Я так и думала. Жди. Перезвоню.

Маккалеб свалил остатки ленча в урну и направился к зданию суда, где оставил «чероки» припаркованным в переулке возле службы надзора за условно-досрочно освобожденными. И по дороге думал о том, что умолчанием солгал Уинстон.

Следовало рассказать ей о двух Босхах. Он пытался разобраться, что заставило его промолчать. И не находил ответа.

Телефон зачирикал, когда он добрался до машины. Уинстон.

– Тебе назначено в Гетти на два. Спроси Ли Аласдэйра Скотта. Это первый помощник куратора по живописи.

Маккалеб достал свои бумаги и, попросив Уинстон повторить по буквам, записал имя, пристроившись на капоте машины.

– Очень быстро, Джей. Спасибо.

– Стараемся угодить. Я говорила прямо со Скоттом, и он сказал, что, если не сможет сам помочь тебе, то кого-нибудь найдет.

– Ты упоминала сову?

– Нет, тебе и карты в руки.

– Правильно.

Маккалеб понимал, что сейчас самое время рассказать ей об Иеронимусе Босхе. Но снова упустил возможность.

– Позвоню позже, хорошо?

Он закрыл телефон, посмотрел через крышу «чероки» на здание службы надзора и увидел висящий над входом большой белый транспарант с синими буквами.

С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ТЕЛЬМА!

Садясь в машину, Маккалеб гадал, возвращается ли эта самая Тельма как заключенная или же как служащая. С такими мыслями и уехал в направлении бульвара Виктории. Надо будет выехать на шоссе 405, а потом свернуть на юг.

11

С шоссе на перевале Сепульведа в горах Санта-Моники перед Маккалебом открылся вид на Центр Гетти. Само здание музея производило впечатление не меньше, чем любое из хранящихся в нем великих произведений искусства. Этакий средневековый замок на вершине холма. По склону медленно полз трамвайчик, доставляющий очередную группу почитателей к алтарю истории и искусства.

К тому времени как он припарковался у подножия холма и сел на идущий вверх трамвай, Маккалеб опаздывал на встречу с Ли Аласдэйром Скоттом уже на пятнадцать минут. Спросив дорогу у одного из охранников, он поспешил через вымощенную белым камнем площадку к служебному входу. Отметился у администратора, сел на скамейку и стал ждать, когда Скотт придет за ним.

Скотту было немногим за пятьдесят, и говорил он с акцентом, который Маккалеб определил как австралийский либо новозеландский. Скотт был дружелюбен и счастлив угодить управлению шерифа округа Лос-Анджелес.

– Мы уже имели возможность предоставлять детективам помощь и экспертную оценку. Обычно в вопросах установления подлинности произведения искусства или поиска исторических сведений об отдельных предметах, – сказал Скотт, когда они шли по длинному коридору в его кабинет. – Детектив Уинстон указала, что ваш случай будет другим. Нужна какая-то общая информация по северному Ренессансу?

Они прошли мимо поста службы безопасности. Из окна маленького кабинета открывался вид на перевал Сепульведа и застроенные холмы Бель-Эйра. Кабинет выглядел очень тесным из-за книжных полок вдоль двух стен и загроможденного рабочего стола. Места хватало только для двух стульев. Скотт указал Маккалебу на один, сам занял другой.

– Вообще-то после того, как детектив Уинстон говорила с вами, кое-что изменилось, – сказал Маккалеб. – Теперь я могу сказать точнее, что мне нужно. Удалось свести вопросы к одному художнику того периода. Если вы сможете рассказать мне о нем и показать какие-то его работы…

– И как его зовут?

Маккалеб достал исписанные листки. Скотт легко прочитал имя вслух: оно явно было хорошо ему знакомо. У него это звучало как «Иер-рон-и-мус».

– По-моему, именно так, как вы произнесли.

– Иеронимус, иногда еще говорят Иероним. Рифмуется с «аноним». Его творчество хорошо известно. Вы с ним не знакомы?

– Нет. Я никогда особенно не интересовался искусством. У вас есть картины Босха?

– В коллекции Гетти его работ нет, но в реставрационной мастерской сейчас работают с одним подражанием. Большинство его подтвержденных работ находится в Европе, в основном в Прадо. Другие рассредоточены по разным собраниям. Однако говорить вам следовало бы не со мной.

Маккалеб вопросительно поднял брови.

– Поскольку вы свели свой вопрос конкретно к Босху, лучше поговорите с другим человеком. Это ассистент куратора. А еще она как раз сейчас работает над систематическим каталогом Босха – довольно долгосрочный проект. Вероятно, любимое дело.

– Она здесь?

Скотт потянулся к телефону и нажал кнопку громкой связи. Потом заглянул в список добавочных номеров, приколотый к столу рядом с телефоном, и нажал три кнопки. После трех гудков ответил женский голос:

– Лола Уолтер. Чем могу помочь?

– Лола, это мистер Скотт. Пенелопа не занята?

– Сегодня утром она работает над «Адом».

– А, ясно. Мы к ней подойдем.

Скотт снова нажал кнопку громкой связи, закончив разговор, и направился к двери.

– Вам повезло.

– «Ад»? – спросил Маккалеб.

– Это та подражательная картина. Будьте добры пройти со мной.

Они прошли к лифту и спустились на один этаж. По дороге Скотт объяснил, что в музее одна из лучших реставрационных мастерских в мире. Поэтому произведения искусства из других музеев и частных коллекций часто привозят в Центр Гетти для восстановления и реставрации. В данное время идет реставрация принадлежащей частному коллекционеру картины, предположительно созданной учеником Босха или художником из его мастерской. Картина называлась «Ад».

Реставрационная мастерская оказалась огромным залом, разделенным на две секции. В одной работали над реставрацией рам. Другая секция занималась реставрацией картин и была разбита на несколько рабочих отсеков, тянущихся вдоль стеклянной стены.

Маккалеба провели во второй отсек, где работали мужчина и женщина. Мужчина сидел перед картиной, закрепленной на большом мольберте. На нем был передник поверх белой рубашки с галстуком, а на глазах – очки, больше похожие на увеличительные стекла ювелира. Он наклонился к картине и крохотной кисточкой наносил на поверхность что-то вроде серебряной краски. Женщина стояла у него за спиной.

Ни один из них не оглянулся на вошедших. Скотт поднял руки, пока сидящий мужчина наносил последние мазки.

Маккалеб посмотрел на картину. Примерно четыре на шесть футов. На фоне мрачного ночного пейзажа изображалась горящая деревня; жителей мучили и казнили разнообразные потусторонние существа. Верхнюю часть картины, в основном изображающую ночное небо, испещряли мелкие пятна повреждений и облупившейся краски.

Взгляд Маккалеба привлек участок картины пониже, где изображался обнаженный мужчина с завязанными глазами, которого заталкивала на эшафот группа птицеподобных существ с
Страница 19 из 20

копьями.

Художник закончил работу и положил кисть на стеклянную поверхность рабочего стола слева от себя. Потом снова наклонился к картине, рассматривая результат. Скотт кашлянул. Обернулась только женщина.

– Пенелопа Фицджералд. А это детектив Маккалеб. Он участвует в расследовании и хочет расспросить об Иеронимусе Босхе. Я сказал ему, что вы самый подходящий сотрудник для такого разговора.

В ее взгляде отразились удивление и озабоченность – нормальная реакция на внезапное появление полиции. Сидящий мужчина даже не обернулся. Вот эта реакция нормальной не была. Вместо этого он снова взял кисть и вернулся к работе.

Маккалеб протянул женщине руку.

– На самом деле формально я не детектив. Управление шерифа попросило меня помочь в расследовании.

Они пожали друг другу руки.

– Не понимаю, – сказала женщина. – Украли картину Босха?

– Нет, ничего подобного. Это Босх? – Маккалеб указал на картину.

– Не совсем. Возможно, копия одного из его произведений. Если так, то оригинал утрачен. Стиль и композиция его. Но, по общему мнению, это работа ученика его мастерской. Вероятно, картина написана после смерти мастера.

Она говорила, не отрывая взгляда от картины. Взгляд у нее был острый и дружелюбный, легко выдающий страсть к Босху. На вид ей было около шестидесяти, и, возможно, она посвятила жизнь изучению любимого вида искусства. Пенелопа Фицджералд удивила Маккалеба. После слов Скотта об ассистентке, работающей над каталогом творчества Босха, он ожидал увидеть изучающую искусство студентку. И молча раскритиковал себя за поспешность суждений.

Сидящий мужчина снова положил кисть и взял с рабочего стола чистую белую ткань, чтобы вытереть руки. Он повернулся на вращающемся стуле и наконец заметил Маккалеба и Скотта. Только теперь Маккалеб понял, что допустил вторую ошибку в суждениях. Мужчина не проигнорировал их. Он их просто не слышал.

Мужчина сдвинул увеличительные стекла на макушку, вытащил из-под передника и приладил на ухо слуховой аппарат.

– Простите. Я не знал, что у нас посетители.

Он говорил с резким немецким акцентом.

– Доктор Дерек Фосскюхлер, это мистер Маккалеб, – сказал Скотт. – Мистер Маккалеб ведет расследование, и ему надо ненадолго похитить у вас миссис Фицджералд.

– Понимаю. Хорошо.

– Доктор Фосскюхлер – один из наших специалистов-реставраторов, – добавил Скотт.

Фосскюхлер кивнул и посмотрел на Маккалеба, изучая его, как прежде изучал картину. Руки он не протянул.

– Расследование? Связанное с Иеронимусом Босхом?

– Косвенным образом. Я просто хочу узнать о нем все, что можно. Мне сказали, что миссис Фицджералд – специалист. – Маккалеб улыбнулся.

– Специалистов по Босху не существует, – ответил без улыбки Фосскюхлер. – Истерзанная душа, замученный гений… откуда нам знать, что на самом деле у человека на сердце?

Маккалеб просто кивнул. Фосскюхлер повернулся и бросил оценивающий взгляд на картину:

– Что вы видите, мистер Маккалеб?

Маккалеб посмотрел на картину и ответил далеко не сразу.

– Много боли.

Фосскюхлер одобрительно кивнул. Потом встал, опустил очки на глаза и наклонился к верхней части картины так, что его линзы оказались всего в дюйме от ночного неба над горящей деревней.

– Босх знал о демонах все, – сказал он не поворачиваясь. – Тьма…

Воцарилось долгое молчание.

– Тьма чернее ночи.

Снова воцарилось молчание, которое нарушил Скотт: заявил, что ему нужно вернуться в кабинет, и ушел. Еще через минуту Фосскюхлер наконец отвернулся от картины. Он не потрудился сдвинуть очки наверх, когда посмотрел на Маккалеба. Медленно сунул руку под передник и выключил слуховой аппарат.

– Я тоже должен вернуться к работе. Удачи в вашем расследовании, мистер Маккалеб.

Маккалеб кивнул. Фосскюхлер снова сел на вращающийся стул и взялся за крохотную кисточку.

– Мы можем пойти ко мне в кабинет, – сказала Фицджералд. – Там у меня есть все альбомы из нашей библиотеки. Я покажу вам работы Босха.

– Это было бы прекрасно. Спасибо.

Миссис Фицджералд направилась к двери. Маккалеб на мгновение задержался, бросив последний взгляд на картину. Его взгляд притягивала верхняя часть – клубящаяся тьма над пожаром.

* * *

Кабинет Пенелопы Фицджералд оказался закутком шесть на шесть в комнате, занимаемой несколькими ассистентами куратора. Она втиснула туда стул из соседнего закутка, где никто не работал, и предложила Маккалебу сесть. На столе в форме буквы «L» рядом с ноутбуком Маккалеб заметил цветную репродукцию в стиле картины, над которой работал Фосскюхлер. Она состояла из трех частей – самой большой была центральная – и изображала тот же хаос: множество фигур, разбросанных по пространству полотна, сцены разврата и пыток.

– Узнали? – спросила Фицджералд.

– Босх, верно?

– Подписанное произведение. Триптих «Сад наслаждений», находится в мадридском Прадо. Я как-то простояла перед ним четыре часа. И этого было недостаточно, чтобы разобраться во всем. Хотите кофе или воды, мистер Маккалеб?

– Нет, спасибо. И называйте меня Терри.

– А вы можете называть меня Неп.

Маккалеб поднял бровь.

– Детское прозвище.

Он кивнул.

– Итак, – продолжила Фицджералд, – у меня есть альбомы с репродукциями всех идентифицированных работ Босха. Расследование важное?

Маккалеб кивнул:

– По-моему, да. Убийство.

– А вы вроде консультанта?

– В свое время я работал в ФБР. Детектив из управления шерифа, назначенная на это дело, попросила меня ознакомиться с материалами и высказать свое мнение. Это и привело меня сюда. К Босху. Простите, я не могу вдаваться в детали дела. Я собираюсь задавать вопросы, но не смогу ответить на ваши.

– Черт! – Фицджералд улыбнулась. – Как увлекательно.

– Знаете, все, что можно, я обязательно буду говорить.

– Логично.

Маккалеб кивнул.

– Из слов доктора Фосскюхлера я понял, что о человеке, написавшем картины, известно немногое.

Фицджералд кивнула.

– Иеронимус Босх является загадкой, и не исключено, что останется загадкой навеки.

Маккалеб развернул на столе свои бумаги и начал записывать.

– Он обладал феноменальным воображением. Весьма необычным для своего времени. Или любого времени, коли на то пошло. Его творчество совершенно исключительно, пять веков спустя оно по-прежнему остается предметом изучения и все новых и новых интерпретаций. Однако большинство современных исследователей называют его провозвестником гибели. Творчество Босха наполнено знамениями рока и адских мук, предупреждениями о расплате за грехи. Короче говоря, его картины в основном содержали вариации на одну и ту же тему: глупость рода человеческого ведет нас всех в ад, ибо он – наше конечное предназначение.

Маккалеб быстро записывал, стараясь не отставать. И жалел, что не купил магнитофон.

– Славный малый, а? – заметила Фицджералд.

– Да уж. – Он кивнул на изображение триптиха. – Наверное, весельчак был.

Она улыбнулась:

– Точно так я и подумала тогда в Прадо.

– Какие-нибудь положительные качества? Он предоставлял приют сиротам, был добр с собаками, менял спущенные шины старым дамам – хоть что-нибудь?

– Вам надо вспомнить, когда и где жил Босх, чтобы по-настоящему понять, что он делал своим искусством. Хотя его
Страница 20 из 20

творчество пронизано сценами насилия и изображениями пыток и страданий, то была эпоха, когда такое было в порядке вещей. Он жил в жестокое время, и его творчество отражает это. А еще картины отражают средневековую веру в то, что демоны повсюду. Зло таится во всех картинах.

– Сова?

Она пристально посмотрела на него.

– Да, сова – один из используемых им символов. По-моему, вы говорили, что не знакомы с его творчеством.

– Я действительно не знаком с его творчеством. Но именно сова привела меня сюда. Впрочем, мне не следует говорить об этом и не следовало перебивать вас. Продолжайте, пожалуйста.

– Я только хотела добавить, что Босх был современником Леонардо, Микеланджело и Рафаэля. Однако если сравнить их работы, то можно подумать, что Босх, со всей его средневековой символикой, жил на столетие раньше.

– А это не так.

Она покачала головой, словно жалея Босха.

– Они с Леонардо да Винчи родились с разницей в год или два. В конце пятнадцатого века да Винчи создавал произведения, полные надежды, воспевающие торжество человеческого достоинства и духовности, тогда как Босх был воплощением уныния и гибели.

– Это печалит вас?

Фицджералд положила руки на верхнюю книгу в стопке, но не открыла ее. На корешке написано просто «БОСХ», на черном кожаном переплете – никаких иллюстраций.

– Не могу не думать о том, что было бы, если бы Босх работал рядом с да Винчи или Микеланджело, что произошло бы, если бы он использовал свое мастерство и воображение для восхваления, а не осуждения мира.

Она посмотрела на книгу, потом снова на Маккалеба.

– Но в этом красота искусства, и потому-то мы изучаем и славим его. Каждое полотно – это окно в душу и воображение художника. Пусть темное и тревожащее, именно такое видение отличает его и делает его картины уникальными.

Маккалеб кивнул. Пенелопа Фицджералд опустила глаза и открыла книгу.

* * *

Мир Иеронимуса Босха не только показался Маккалебу тревожащим, но и поразил его. Навевающие тоску пейзажи на страницах, которые переворачивала Пенелопа Фицджералд, не слишком отличались от некоторых виденных им отвратительных мест преступлений, но на этих рисунках персонажи были еще живы и испытывали боль. Скрежет зубов и разрывание плоти казались настоящими. На полотнах Босха теснились проклятые, людей мучили за грехи демоны и омерзительные существа, созданные рукой мастера с жутким воображением.

Сначала Маккалеб рассматривал цветные репродукции молча, как обычно в первый раз изучал фотографии места преступления. Но потом, перевернув страницу, он увидел картину, изображающую трех человек, собравшихся вокруг сидящего мужчины. Один из этих стоящих использовал нечто вроде примитивного скальпеля, чтобы исследовать рану на темени сидящего. Изображение было заключено в круг. Выше и ниже круга были нарисованы какие-то слова.

– Что это? – спросил Маккалеб.

– Картина называется «Операция глупости», – ответила Фицджералд. – В те времена существовало поверье, будто глупость и лживость можно исцелить, вынув из головы больного «камень глупости».

Маккалеб наклонился и присмотрелся к картине, особенно к месту хирургической раны. Ее местонахождение соответствовало ране на голове Эдварда Ганна.

– Хорошо, давайте продолжим.

Совы были повсюду, Фицджералд даже не надо было указывать на них. Она объяснила некоторые сопутствующие изображения. Чаще всего на картинах, где изображалась сова на дереве, ветка, на которой сидел символ зла, была голой и серой – мертвой.

Она перевернула страницу, открыв картину из трех частей.

– Триптих «Страшный суд». Левая часть озаглавлена «Падение рода человеческого», а правая просто и ясно – «Ад».

– Ему нравилось рисовать ад.

Неп Фицджералд не улыбнулась. Ее взгляд не отрывался от книги.

В левой части был изображен райский сад; в центре Адам и Ева брали плод у змея на яблоне. С сухой ветки соседнего дерева за ними наблюдала сова. В правой части был изображен ад – мрачное место, где птицеподобные существа потрошили проклятых, рубили на куски их тела и клали на сковороды, которые задвигали в горящие печи.

– И все это явилось из головы этого типа, – сказал Маккалеб. – Я не… – Он не договорил, потому что сам не знал, что хочет сказать.

– Истерзанная душа, – промолвила Фицджералд и перевернула страницу.

Следующая картина снова представляла собой круг: семь отдельных сцен, а в центре – изображение Бога. В золотой полосе, окружающей лик Господа и отделяющей его от других сцен, были четыре латинских слова, которые Маккалеб сразу же узнал.

– Берегись, берегись, Бог видит.

Фицджералд посмотрела на него:

– Случайно знаете латынь пятнадцатого века?.. Над странным делом вы, однако, работаете.

– Да уж, угораздило. Но я знаю только слова, не картину. Что это?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/maykl-konnelli/tma-chernee-nochi/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Отдел ФБР, специализирующийся в области психопатологии насилия, занимается поиском серийных убийц и маньяков. – Здесь и далее примеч. пер.

2

На месте нахождения (лат.).

3

Кислородное голодание.

4

Термин, использующийся для описания событий или процесса, произошедшего с телом человека, когда нельзя определить, было ли это до или после смерти.

5

Wise – мудрый, знающий (англ.).

6

Гибрид малины и ежевики.

7

Лепешки из кукурузной муки с мясом и специями (мексиканское блюдо).

8

R (restricted) – прокатная категория Американской ассоциации кино, означающая, что дети до 17 лет допускаются на фильм только в сопровождении взрослых.

9

Промежуточная судебная инстанция в ряде штатов США между судебными учреждениями первой инстанции и Верховным судом штата.

10

Психологи, советующие защитникам, каких выбирать присяжных.

11

Дело 1994–1995 гг., когда знаменитого футболиста и киноактера О. Дж. Симпсона обвиняли в убийстве бывшей жены и ее любовника. Защита особенно упирала на недобросовестность и предвзятость следователей. В результате длительного и спорного процесса Симпсона оправдали.

12

То есть имеет право освободить арестованного под залог и ручается за его явку в суд.

13

Один из богатейших музеев мира. Основан нефтяным магнатом Ж.П. Гетти, находится в г. Санта-Моника в Калифорнии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.