Режим чтения
Скачать книгу

Три читать онлайн - Сара Лотц

Три

Сара Лотц

Три #1

Четыре авиалайнера. Четыре страшные и необъяснимые катастрофы в один день. То, что ее дочь и внук были на борту одного из самолетов, Лилиан узнала случайно – они хотели сделать ей сюрприз… По статистике, вероятность выжить в авиакатастрофе ничтожно мала. Но на этот раз в трех из четырех крушений невероятным образом спаслись трое детей. И Бобби – один из них… Однако вскоре Лилиан понимает, что прежнего Бобби уже нет. Так кто же сейчас в теле ее внука?

Сара Лотц

Три

Впервые опубликовано на английском языке

Hodder & Stoughton, Hachette UK Ltd

Переведено по изданию:

Lotz S. The Three: A Novel / Sarah Lotz. – Hodder & Stoughton, 2014. – 464 р.

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Sarah Lotz, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

Как это начинается

«Ну же, давай, давай…»

Пэм не отрывает глаз от табло «Пристегните ремни безопасности», напряженно ожидая, когда оно погаснет и можно будет освободиться. Она долго не вытерпит, в ушах у нее до сих пор звучит голос Джима, чуть ли не до самой посадки уговаривавшего ее остаться: «Ты же сама знаешь, Пэм, у тебя слабый мочевой пузырь, о чем ты вообще думала, черт побери?»

На самом деле она просто не осмелилась воспользоваться туалетной комнатой в аэропорту. Что, если она столкнется с одним из тех футуристических туалетов, о которых читала в путеводителе, и не сможет за собой смыть? Или запрется в кабинке, а потом не сможет вовремя открыть замок и опоздает на свой рейс? Подумать только, а ведь Джоани предлагала ей несколько дней посмотреть Токио, прежде чем лететь в Осаку! От одной мысли о том, чтобы в одиночку бродить по чужим улицам, и без того влажные ладони Пэм становятся мокрыми от пота – она даже в здании аэропорта чувствовала себя потерянной. Испуганная и вспотевшая после перелета из Форт-Уэрта, она, как изможденный гигант, едва переставляя ноги, тащилась к терминалу 2 на пересадку. Мимо нее проплывал непрерывный поток подтянутых фигур. Люди вокруг непринужденно размахивали чемоданами и, пряча глаза за темными стеклами очков, казалось, излучали энергию и уверенность в себе. Она же, втискиваясь в автобус, который вез их к самолету, физически чувствовала каждый килограмм собственного багажа и краснела всякий раз, когда кто-нибудь смотрел в ее сторону.

В рейсе на Токио, к счастью, было много других американцев (например, сидевший рядом славный молодой человек, который терпеливо объяснял ей, как пользоваться видеосистемой), но в этом самолете, как Пэм с болью в сердце осознала, она была единственной… Как там говорят в бесконечных детективных шоу, которые обожает Джим? Представительницей белой расы, вот как. И сиденья здесь оказались намного меньше – она была втиснута в кресло, словно селедка в банку. Но тут, по крайней мере, было свободное пространство между ней и деловым с виду парнем, который сидел ближе к проходу, и не приходилось беспокоиться, что она может случайно его задеть. Хотя все равно придется побеспокоить его, когда она будет протискиваться к выходу, чтобы сходить в туалет. Господи, похоже, парень собирается поспать, а это означает, что придется его будить…

Самолет продолжает набирать высоту, и табло упорно не желает гаснуть. Она вглядывается в темноту за иллюминатором, видит пробивающийся сквозь облако мигающий ярко-красный огонек на крыле и, схватившись за поручень кресла, чувствует, как внутри отдается гул самолета.

Джим был прав. Она еще даже не добралась до пункта назначения, а уже была более чем сыта этой затеей. Он предупреждал, что она не приспособлена к длительным путешествиям, пытался убедить ее, что это в принципе плохая идея: «Джоани может сама в любой момент прилететь домой, Пэм, так зачем заморачиваться тем, чтобы облететь полмира, лишь бы только повидаться с ней? И с чего это ей вдруг так хочется учить азиатов? Американские дети что, недостаточно хороши для нее? К тому же, Пэм, тебе даже наша китайская еда не нравится, так как же ты собираешься питаться там сырым мясом дельфинов, или что они там, черт возьми, едят?»

Она уперлась тогда, настояла на своем, не придав значения его неодобрению и удивив Джима тем, что так и не отступила. Вот уже два года как Джоани уехала, и Пэм было просто необходимо увидеть ее: она ужасно по ней скучала, а по тем фотографиям, которые видела в Интернете, небоскребы Осаки не отличались от небоскребов нормальных американских городов. Джоани предупреждала, что местная культура может поначалу озадачить, что Япония – это не только цветущая сакура и гейши, загадочно улыбающиеся из?за своих вееров, но Пэм решила, что сможет с этим справиться. Она глупо полагала, что поездка станет своего рода забавным приключением, которым она еще долгие годы сможет хвастаться перед Ребой.

Самолет выравнивается, и наконец-то табло, предупреждающее о ремнях безопасности, гаснет. Впереди заметно оживленное движение: это несколько пассажиров вскакивают со своих мест и устремляются по проходу в сторону туалетных комнат. Молясь, чтобы там не было очереди, Пэм отстегивает ремень и сдерживает себя, чтобы аккуратно пройти мимо парня у прохода, не зацепив его, как вдруг раздается страшный грохот. Пэм сразу приходит в голову мысль о хлопке обратной вспышки, как в карбюраторе автомобиля, но ведь у самолетов такого не бывает, правда? Пэм вскрикивает – запоздалая реакция на испуг, из?за которой она чувствует себя довольно глупо. Это все пустяки. Удар молнии, вероятно. Да, конечно, так и есть. В путеводителе сказано, что в грозу такие вещи случаются…

Еще один удар – на этот раз он больше похож на выстрел. Из передней части салона слышатся приглушенные выкрики. Табло «Пристегните ремни безопасности» вспыхивает снова, и Пэм хватается за ремень, но пальцы не слушаются ее, и она вдруг забывает, как застегивается этот замок. Самолет проваливается вниз. Невидимая тяжелая рука давит ей на плечи, и кажется, что кто-то пытается вывернуть ей желудок через горло. Уф… Этого не может быть! Только не с ней! Подобные вещи не случаются с такими, как она, с простыми людьми. С хорошими людьми. Резкий толчок, тарахтят крышки ящиков для багажа над головой, а затем самолет, похоже, успокаивается.

Какой-то писк, непонятный лепет по-японски, затем: «Просим всех оставаться на местах и пристегнуть ремни безопасности». Пэм снова задышала нормально – голос в репродукторе звучит спокойно и безмятежно. Это не может быть что-то серьезное, нет никаких причин для паники. Она пытается заглянуть через спинки кресел, чтобы посмотреть, как другие пассажиры реагируют на происходящее, но видит только макушки склоненных голов.

Пэм опять хватается за подлокотники. Вибрация самолета усилилась, руки уже заметно трясутся, а через ноги ощущается вызывающая тошноту пульсация. В щели между креслами перед ней появляется глаз, наполовину прикрытый челкой иссиня-черных волос, – это, должно быть, маленький мальчик, которого перед самым отлетом протащила по проходу
Страница 2 из 27

строгая молодая женщина с густо накрашенными губами. Ребенок тогда смотрел на нее как зачарованный (она еще подумала: можете что угодно говорить об азиатах, но дети у них просто прекрасны, они как нераспустившиеся бутоны). Она помахала рукой и усмехнулась, но мальчик не ответил. Потом мать что-то рявкнула, и он послушно скользнул на свое место и исчез из поля зрения. Она пытается улыбнуться, но во рту пересохло, губы прилипли к зубам, а вибрация – о Господи! – усилилась еще больше.

Вниз по проходу между креслами, обтекая ее, плывет белесый туман, и Пэм ловит себя на том, что бессмысленно нажимает на интерактивный экран перед собой, неловко теребя наушники. Этого не произойдет. Это не может случиться прямо сейчас, уф… Нет, нет и нет! Если бы ей только удалось заставить экран заработать, если бы удалось посмотреть кино, что-нибудь успокаивающее – например, вроде той романтической комедии, которую она смотрела по дороге сюда, где еще играет этот… ну как его… в общем, Райан, фамилию не вспомнить. Самолет вновь отчаянно кренится – такое ощущение, будто он перекатывается из стороны в сторону, вверх и вниз, – и ее желудок опять выворачивается. Она судорожно сглатывает: «Ой-ой, не хватало только вырвать!»

Бизнесмен рядом с ней встает, взмахивая руками, когда самолет бросает из стороны в сторону, – похоже, он хочет дотянуться до шкафчика над головой, но не может удержать равновесие. «Что вы делаете?» – хочется крикнуть Пэм. У нее такое чувство, что если он не сядет, то ситуация только ухудшится. Тем временем вибрация становится настолько сильной, что это напоминает ей случай, когда в стиральной машине сломался какой-то там стабилизатор и обезумевшая техника в буквальном смысле принялась скакать по полу. Из тумана, хватаясь за спинки кресел, выплывает стюардесса. Она жестом просит бизнесмена сесть, и тот смиренно плюхается на свое место. Потом лезет во внутренний карман пиджака, вытаскивает оттуда сотовый телефон и, упершись лбом в спинку кресла впереди, начинает что-то говорить в трубку.

Она должна сделать то же самое. Она должна позвонить Джиму, сказать ему о Снуки, напомнить, чтобы он не давал ей тот дешевый корм. Она должна позвонить и Джоани… Но что она ей скажет? Что может задержаться? Пэм едва истерически не рассмеялась. Нет, нужно сказать, что она ею гордится, но… А тут вообще телефоны работают, есть ли сигнал? Или нельзя пользоваться телефоном, потому что это может помешать работе навигационной системы самолета? И нужно ли вставлять кредитную карточку, чтобы заставить работать наушники с микрофоном на спинке сиденья?

И где, собственно, телефон? В поясной сумке вместе с деньгами, паспортом и таблетками или же она положила его в чемодан? Почему она не может запомнить такие элементарные вещи? Пэм тянется за сумочкой. Такое ощущение, что желудок раздавлен о позвоночник. Ее сейчас вырвет, она это точно знает… Но тут пальцы касаются ремешка сумки – это Джоани подарила ей сумку на Рождество, как раз перед отъездом два года назад. Да, хорошее получилось Рождество, даже у Джима в тот день было отличное настроение. Новый сильный толчок, и ремешок вырывается из рук. Она не хочет умирать вот так – только не так! Только не среди незнакомых людей, только не с засаленными волосами – та новая химическая завивка, кстати, была ошибкой – и опухшими лодыжками. Ни за что! Быстренько подумать о чем-нибудь приятном, о чем-то хорошем! Это все сон, а на самом деле она сейчас сидит на диване, в руках у нее сэндвич с курятиной и майонезом, на коленях лежит Снуки, а Джим клюет носом в своем уютном кресле. Она понимает, что должна сейчас молиться, знает, что пастор Лен посоветовал бы ей в данной ситуации именно это, – а если она действительно будет молиться, все пропадет? – но впервые в жизни не может вспомнить нужные слова. В конце концов ей как-то удается сложить «Помоги мне, Господи», но в голову постоянно лезут посторонние мысли. Кто присмотрит за Снуки, если с ней что-нибудь случится? Снуки уже старенькая, ей почти десять лет, почему она оставила ее? Собаки этого не понимают. Боже, в задней части ящика для белья у нее осталась целая кипа рваных колготок, которые она уже давно хотела выбросить, – что они подумают о ней, когда найдут все это?

Дымка в самолете сгущается, к горлу подступает желчь, в глазах все расплывается. Короткий треск, и она видит перед собой качающуюся желтую пластиковую чашку. Какие-то слова на японском, но уши заложило… Пэм, чувствуя во рту вкус вермишели с пряностями, которую ела во время предыдущего полета, сглатывает. Тут она с облегчением обнаруживает, что в туалет уже не хочется. Затем репродуктор говорит по-английски что-то непонятное, потом «…помочь сидящим рядом пассажирам…», потом опять непонятно.

Бизнесмен продолжает бубнить по телефону, но самолет снова сильно встряхивает, и трубка вырывается у него из рук – губы его, тем не менее, продолжают шевелиться, потому что он не сразу соображает, что телефона в руках уже нет. Пэм не хватает воздуха в легких, а неестественный металлический привкус во рту вызывает новый приступ тошноты. На мгновение ее ослепляет яркая вспышка света. Она тянется за кислородной маской, но та болтается вне досягаемости над головой, а потом она чувствует запах горелого – как будто на горячую плиту поставили что-то пластмассовое. Она сама как-то учудила такое, положила кухонную лопатку на горелку, так Джиму хватило этой темы на несколько недель: «Женщина, ты вполне могла так спалить весь дом».

Еще одно сообщение по громкой связи: «…обхватите… обхватите себя руками… приготовьтесь к удару».

Перед глазами возникает изображение пустого стула, и ее переполняет такое острое чувство жалости к себе, что становится физически больно, – это ее стул, тот самый, на котором она сидит по средам на собрании группы по изучению Святого Писания. Прочный, надежный, такой родной стул, с вдавленным сиденьем от многолетнего использования, но никогда не жаловавшийся на ее вес. Она всегда приходит на эти собрания пораньше, чтобы помочь Кендре расставить стулья, но каждый здесь знает, что она постоянно сидит по правую руку от пастора Лена, рядом с кофеваркой. За день до ее отъезда они все молились за нее – даже Реба пожелала ей всего хорошего. Ее грудь тогда наполнилась гордостью и чувством благодарности, а щеки зарумянились от всеобщего внимания: «Дорогой Иисус, пожалуйста, позаботься о нашей сестре и добром друге Памэле, когда она будет…»

Самолет содрогается, и теперь это сопровождается частым стуком – бум, бум, бум! – когда из шкафов для багажа у них над головой начинают сыпаться сумки, ноутбуки и прочая ручная кладь. Однако если ей удастся сконцентрироваться на этом пустом стуле, все будет хорошо. Как в игре, в которую она иногда играет сама с собой, возвращаясь на машине из магазина: если по дороге ей встретятся три белых автомобиля, то пастор Лен назначит ее, а не Ребу, украшать комнату цветами.

Холодящий душу звук – как будто гигантские ногти скребут по линолеуму классной доски, пол конвульсивно вздрагивает. Собственный вес толкает ее голову
Страница 3 из 27

вперед, к коленям. Пэм чувствует, как клацают зубы, и, чтобы остановить все это, хочет закричать на того, кто заставляет ее закрывать голову руками. Много лет назад, когда она везла Джоани из школы, прямо перед их машиной вдруг выскочил пикап. В тот момент время невероятным образом замедлилось, она успела обратить внимание на мельчайшие детали – трещину на лобовом стекле, ржавчину, припорошившую капот того автомобиля, но это… это происходит слишком быстро! «Остановите это, все тянется ужасно долго…» Ее молотит, бьет, стегает. Ее голова… Она не может поднять голову, а потом сиденье впереди вдруг бросается ей в лицо… Вспышка яркого белого света, которая ослепляет так, что она уже не может…

Потрескивает костер, плюясь во все стороны искрами, но щекам холодно, на самом деле она даже замерзла. В воздухе чувствуется мороз. Она что, где-то на улице? Конечно же! Глупая. Нельзя же костер развести в помещении, верно? А она что подумала? Они всегда собираются накануне Рождества на ранчо у пастора Лена – должно быть, она сейчас во дворе, смотрит фейерверк. Она всегда приносит свой знаменитый соус из сыра с голубой плесенью. Неудивительно, что она чувствует себя такой потерянной. Сегодня она забыла принести свое фирменное блюдо, видно, оставила его на кухонной стойке. Пастор Лен будет разочарован, и…

Кто-то пронзительно кричит.

«Нельзя так кричать на Рождество, почему вы так кричите? Это же такое счастливое и радостное время».

Она поднимает руку, чтобы вытереть лицо, но почему-то не может… что-то тут не так, она лежит на собственной руке, которая вывернута за спину. И почему она лежит? Она что, заснула? Но не на Рождество же, когда так много работы… Она должна встать и извиниться за свое невежливое поведение, Джим всегда в таких случаях говорит, что ей нужно встряхнуться и постараться быть немного…

Она проводит языком по зубам. С ними что-то не так, один из резцов сломан, и острый край колет ей язык. Она ворочается на гравии и сглатывает… Господи, в горле такое ощущение, будто она глотает бритвенные лезвия! Неужели…

Внезапно ее осеняет, и она вдруг понимает, что произошло. От осознания этого перехватывает дыхание, а уж потом накатывает белая волна боли, которая поднимается по ее левой ноге и стреляет в живот. «Вставай, вставай, вставай…» Она пытается приподнять голову, но, когда ей это удается, в затылок впиваются невидимые обжигающие иголки.

Еще один крик – на этот раз совсем близко от нее. Она никогда раньше ничего подобного не слышала – крик какой-то обнаженный, дикий, почти нечеловеческий. Ей нужно остановить его, от него боль в животе обостряется, как будто звук этот напрямую связан с ее внутренностями и больно дергает за них с каждым новым воплем.

Слава тебе, Господи, она может шевелить правой рукой. Она приподнимает ее и прикасается к животу, но чувствует там что-то мягкое, мокрое и какое-то совершенно неправильное. Она не хочет сейчас думать, что там такое. Господи Иисусе, ей нужна помощь, нужно, чтобы кто-то пришел и помог ей! Ах, если бы только она послушалась тогда Джима, осталась дома со Снуки и не прокручивала в голове все эти нехорошие мысли о Ребе…

«Прекрати!» Она не должна поддаваться панике. Они всегда говорят именно так: главное – не паниковать. Она жива. И она должна быть благодарна уже за это. Нужно встать и посмотреть, где она находится. Она больше не в самолетном кресле, это она знает наверняка, она лежит на какой-то топкой, мягкой поверхности. На счет три она старается с помощью действующей руки перевернуться на бок, но вынуждена остановиться, поскольку тело пронзает вспышка боли – острой и пугающей, как удар тока. Боль настолько сильная, что даже не верится, что это ее боль.

Она лежит неподвижно, и, к счастью, боль начинает блекнуть, уходить, оставляя за собой тревожный след онемения (но об этом она сейчас тоже думать не хочет, нет).

Она зажмуривает глаза, а затем резко открывает их. Мигает несколько раз, чтобы восстановить фокус. Медленно и очень осторожно пробует повернуть голову направо, и теперь это удается без той жуткой пронзительной боли. «Хорошо…» Пятно оранжевого света вдали размывает все перед глазами, превращая предметы в силуэты, но все же она может различить густые заросли деревьев – странных скрюченных деревьев, она не может определить, что это за деревья, – а прямо перед ними какой-то бесформенный кусок покореженного металла. Боже мой, неужели это самолет? Так и есть… Она с трудом различает прямоугольный иллюминатор на борту. Хлопок, какое-то шипение, мягкий рокот, и внезапно она видит всю сцену ясно и четко, как днем. Глаза ее наполняются слезами, но она не должна отводить взгляд. И не отведет. Она видит неровные края фюзеляжа – а где же все остальное? Неужели она сидела в этой части самолета? Это невозможно! Там бы она не смогла выжить! Это очень похоже на громадную поломанную игрушку… Это место напоминает грязные дворы вокруг передвижных домиков на колесах, где живет мать Джима. По земле там разбросаны ржавые запчасти от машин, поломанные детские велосипеды и всякий мусор – она никогда не любила приходить туда, несмотря на то что мать Джима всегда была добра к ней… В таком положении поле зрения сильно ограничено, и она, не обращая внимания на страшный хруст в костях, приподнимает голову так, чтобы щека легла на плечо.

Крик резко обрывается. «Хорошо». Ей не хочется, чтобы этот момент был отягощен еще чьей-то болью и шумом.

Погоди-ка… Какое-то движение вон там, у линии деревьев. Темная фигура, человек… Маленький какой-то… Может, ребенок? Мальчик, который сидел в кресле перед ней? Ее переполняет чувство стыда: она даже на мгновение не вспомнила о них, пока самолет падал. Она думала исключительно о себе. Неудивительно, что она не могла молиться, какая же она христианка после этого? Фигура, к ее разочарованию, исчезает из поля зрения, а дальше в эту сторону она повернуть голову просто не может.

Она пробует открыть рот, чтобы закричать, но не может заставить челюсть пошевелиться. «Пожалуйста… Я здесь. Больница… Вызовите помощь».

Позади нее слышится какой-то глухой звук.

– Ох… – удается произнести ей. – Ох…

Прикосновение к ее волосам, и она чувствует, как по щекам текут слезы, – она спасена. За ней пришли, чтобы спасти ее.

Топот бегущих ног. «Не уходите. Не бросайте меня!»

Неожиданно прямо перед ее глазами возникают чьи-то босые ноги. Маленькие, грязные, темные – такие темные! – но похоже, что они просто вымазаны какой-то черной мастикой. Грязь? Кровь?

– Помогите, помогите, помогите…

Ну вот, она произносит это вслух. Молодец, хорошая девочка! Если она говорит, значит, с ней все будет хорошо. Она сейчас просто в шоке. Конечно. Именно так.

– Помогите…

Лицо склоняется к ней, оно так близко, что она чувствует дыхание мальчика у себя на щеке. Она пытается сфокусировать на нем взгляд. Стоп! Неужели?.. Не?е?ет! Это все из?за плохого освещения. Глаза белые, полностью белые, без зрачков. «Помоги мне, Господи!» В груди возникает вопль ужаса, но застревает где-то в горле, она не может выпустить его наружу, он душит ее. Лицо отпрянуло назад.
Страница 4 из 27

В легких тяжесть от какой-то жидкости. Теперь еще и дышать стало больно.

Краешком глаза она замечает справа какое-то движение. Тот же ребенок? Как он мог так быстро там очутиться? Он указывает на что-то… Какие-то фигуры вокруг нее, темнее, чем деревья. Люди. Это определенно люди. Оранжевый свет блекнет, но она может четко различить их контуры. Их уже сотни, и такое впечатление, что они направляются к ней. Пробираются через эти странные деревья, неровные, шишковатые и скрюченные, словно пальцы старика.

А где же их ноги? У них нет ног. Что-то тут не так.

Уф… Они не настоящие. Они не могут быть настоящими. Она не видит их глаз, их лица – черные кляксы, которые остаются плоскими и безучастными на фоне вспыхивающего и угасающего огня у них за спиной.

Они идут за ней – она понимает это.

Страх отступает, и его место занимает уверенность, что времени у нее осталось очень мало. Такое впечатление, будто в нее вселяется хладнокровная и уверенная в себе Пэм, – новая Пэм, какой настоящей Пэм всегда хотелось стать! – которая берет контроль над ее разбитым и умирающим телом. Не обращая внимания на кровавую кашу в том месте, где когда-то был живот, она тянется к своей поясной сумке. Та по-прежнему там, где и должна быть, только съехала немного набок. Она закрывает глаза и концентрируется на том, чтобы открыть змейку. Пальцы у нее мокрые и скользкие, но сдаваться она не собирается.

В ушах возникает какой-то гул, теперь он звучит уже громче, сверху вниз устремляется луч света и начинает скакать вокруг нее, так что она может различить разбросанные кресла, отражающие свет обломки металла, женскую туфлю на шпильке, совершенно новую. Она ждет, пока луч осветит приближающуюся толпу. Они продолжают продвигаться вперед, но она по-прежнему не может рассмотреть их лиц. И куда подевался мальчик? Если бы только она могла предупредить его, чтобы он не ходил к ним, потому что она знает, что им нужно… О да, она точно знает, чего они хотят! Но она не может думать об этом сейчас, когда уже так близка к цели. Она роется в сумке и облегченно вздыхает, когда пальцы натыкаются на гладкую поверхность телефона. Осторожно, чтобы, не дай Бог, не уронить, она достает его из сумочки – и даже успевает удивиться, что так паниковала еще совсем недавно, когда не могла вспомнить, куда его сунула, – и дает команду руке поднести трубку к лицу. А что, если он не работает? Что, если он сломался?

Он не будет сломан, она не позволит ему быть сломанным! Когда телефон издает привычное приветствие ду?ду?ду-дааа, у нее вырывается триумфальный стон. Ну вот, почти готово… Возглас раздражения – какая же она неряшливая, весь экран замазан кровью. Собрав все силы, чтобы сконцентрироваться, она находит файл «Приложения» и выбирает функцию «Диктофон». Гудение над головой становится оглушительным, но Пэм отключается от всего этого, равно как не обращает внимания на то, что больше уже не может видеть.

Она подносит телефон к губам и начинает говорить.

От авиакатастрофы до тайного заговора

Феномен романа «Три»

Элспет Мартинс

Издательский дом «Джеймисон-энд-Уайт Паблишерс»

Нью-Йорк * Лондон * Лос-Анджелес

От автора

Думаю, немногие читатели не содрогнулись бы от ужаса при упоминании о «черном четверге». День 12 января 2012 года, когда в течение нескольких часов разбились четыре пассажирских самолета и погибли более тысячи человек, навсегда вошел в список самых разрушительных катастроф, которые заставили нас по-другому взглянуть на окружающий мир.

Как и следовало ожидать, в течение нескольких следующих за несчастьем недель информационное пространство было переполнено документальными очерками, блогами, выдержками из биографий погибших, чьими-то мнениями, которые распаляли нездоровое внимание общественности к самим катастрофам, а также к детям, выжившим после этих крушений, которых еще называли просто «Три». Но тогда никто не мог предугадать цепочки страшных событий, которые последовали, а также скорости, с которой они разворачивались.

Как и в романе «За решеткой», посвященному моему расследованию преступления с применением огнестрельного оружия, совершенному американскими подростками в возрасте меньше шестнадцати лет, я решила, что если уж собираюсь присоединить свой голос к общему хору, то единственным способом хоть как-то продвинуться вперед будет критическое составление объективной картины, где я дам высказаться людям, непосредственно участвовавшим в происшедшем. С этой целью я обратилась к многочисленным источникам, включая неоконченную биографию Пола Крэддока, подборку переписки Чийоко Камамото и интервью, которые лично взяла во время и сразу после упомянутых событий.

Я не собираюсь приносить извинения за то, что включила в книгу (хотя некоторым это может показаться оскорбительным) такие материалы, как рассказы людей, первыми оказавшихся на месте трагедии, заявления бывших и действующих памэлистов, ишо, обнаруженные на месте падения самолета «Сан Эйр», а также никогда ранее не публиковавшееся интервью с экзорцистом, которого нанял Пол Крэддок.

Хотя я честно признаю, что в качестве контекста (а также в какой-то степени в интересах стройности повествования) включила в роман выдержки из газетных репортажей и журнальных статей, моим главным мотивом, как и в «За решеткой», было обеспечение непредубежденной платформы для того, чтобы поближе рассмотреть главных участников событий, имевших место с января по июль 2012 года. Помня об этом, я призываю читателей не забывать, что рассказ мой все-таки является субъективным и им следует делать из него собственные выводы.

    Элспет Мартинс

    Нью-Йорк

    30 августа 2012 года

Они уже здесь. Я… не давай Снуки шоколад, даже если она будет просить его на задних лапах, для собак это яд. Мальчик… вижу мальчика… вижу мертвых людей… Боже, их так много… Сейчас они идут за мной. Мы все скоро уйдем. Все мы. Пока, Джоани, сумочка мне очень нравится, пока, Джоани. Пастор Лен, предупредите их, что мальчик, он не должен…

    Последние слова Памэлы Мэй Доналд (1961–2012)

Часть 1

Катастрофа (дата?)

Из первой главы романа «Охраняя Джесс: моя жизнь с одним из Трех» Пола Крэддока (в соавторстве с Мэнди Соломоном)

Я всегда любил аэропорты. Зовите меня старым романтиком, но я получал громадное удовольствие, наблюдая, как соединяются после разлуки родственники и возлюбленные, – тот самый первый момент, когда, усталые и загоревшие, они входят в зал через раздвижные стеклянные двери и в глазах у них вспыхивает огонек узнавания. Поэтому когда Стивен попросил меня встретить его с девочками в Гатуике, я был более чем рад этому.

Я выехал, оставив себе в запасе добрый час времени. Мне хотелось приехать туда пораньше, взять кофе и немного понаблюдать за окружающими. Странно вспоминать такое сегодня, но в тот день я был в прекрасном настроении. Мне перезвонили насчет роли гея-дворецкого в третьей серии «Кавендиш-холла» (это, конечно, могло обернуться созданием стереотипа для ролей на будущее, но Джерри, мой агент, считал, что это может стать моим большим прорывом), да к тому же
Страница 5 из 27

удалось найти место для парковки хоть и далековато, но все же не в дне пути от главного выхода из аэропорта. Это был один из тех дней, когда я сижу на диете, так что я взял только латте с дополнительными сливками и направился к толпе, которая дожидалась, пока из зала выдачи багажа хлынет поток прибывших пассажиров. Рядом с магазинчиком «Кап-энд?Чау» бригада каких-то постоянно ссорящихся практикантов занималась малопривлекательной работой по разборке потрепанного рождественского стенда, который нужно было демонтировать уже очень давно, и я немного понаблюдал за разворачивающейся там мини-драмой, тогда как моей личной драме только еще предстояло начаться.

Я не подумал о том, чтобы свериться с табло и убедиться, что мой самолет прибывает вовремя, поэтому несколько гнусавый голос диктора, прозвучавший из динамика, застал меня врасплох.

– Всех ожидающих прибытия рейса двести семьдесят семь компании «Гоу! Гоу! Эйрлайнс» из Тенерифе просим пройти к стойке службы информации, спасибо.

«Но ведь это рейс Стивена», – подумал я и полез в свой «блэкберри», чтобы это перепроверить. Я был не слишком обеспокоен. Думаю, тогда я полагал, что рейс просто задерживается. Мне и в голову не пришло удивиться, почему Стивен не позвонил и не предупредил, что задерживается.

Никогда не думаешь, что такие вещи могут случиться с тобой, верно?

Сначала нас была только небольшая группка – таких же встречающих, как я, которые приехали заранее. Красивая девушка с крашеными рыжими волосами и привязанным к палочке воздушным шариком в форме сердца, здоровенный парень с фигурой борца и дредами, супружеская пара средних лет, оба с нездоровой кожей заядлых курильщиков, одетые в одинаковые спортивные костюмы светло-вишневого цвета. В общем, не совсем та публика, с которой я обычно предпочитаю общаться. Просто удивительно, насколько обманчивым может быть первое впечатление. Сейчас я считаю всех их своими лучшими друзьями. Что ж, такие вещи очень сплачивают людей.

По шокированному выражению на лицах прыщавого молодого человека, сидевшего за стойкой информатора, и нависавшей над ним очень бледной женщины из службы безопасности аэропорта я должен был бы догадаться, что произошло нечто ужасное, но тогда единственным, что я испытывал, было чувство раздражения.

– Что происходит? – выпалил я со своим лучшим акцентом из сериала «Кавендиш-холл».

Заикаясь, юноша за стойкой сумел выдавить из себя, чтобы мы прошли за ним туда, где нам «предоставят более подробную информацию».

Мы все сделали так, как было сказано, хотя, клянусь, я удивился, что пара в спортивных костюмах не начала скандалить хотя бы для проформы: они не были похожи на людей, выполняющих чужие распоряжения. Но, как они сами сказали мне через несколько недель на одном из собраний нашей организации «277 – все вместе», в тот момент они были в состоянии отрешения. Они просто не хотели ничего знать и, если уж с самолетом случилось что-то нехорошее, не желали услышать это от мальчишки, едва достигшего возраста половой зрелости. Молодой человек понесся вперед – наверное, чтобы ни у кого не было возможности его расспросить, – и провел нас через неприметную дверь служебного входа рядом с офисом таможенной службы. Нас повели по длинному коридору, который, судя по облупившейся краске на стенах и затертому полу, относился к той части помещений аэропорта, которая обычно скрыта от глаз посторонней публики. Помню, я сразу уловил резкий запах сигаретного дыма, которым пахнуло откуда-то сбоку, несмотря на строгий запрет курить на территории.

Нас привели в угрюмого вида комнату для отдыха персонала, обставленную потертыми креслами бордового цвета из зала ожидания. На глаза мне попалась старая урна-пепельница в форме трубы времен семидесятых годов, наполовину спрятанная за искусственной гортензией из пластика. Удивительно, какие подробности фиксирует наша память, правда?

Нам навстречу, захлопнув планшет с бумагами, направился какой-то мужчина в костюме из полиэстера – адамово яблоко у него ходило вверх-вниз, как будто он страдал синдромом Туретта. Хотя сам он был мертвенно бледен, щеки его продолжали жить – на них красовалось сильное раздражение после бритья. Глаза его беспокойно бегали по комнате, а после того, как на мгновение встретились с моими, взгляд его устремился куда-то вдаль.

Думаю, именно тогда меня и осенило. Это было щемящее ощущение того, что сейчас я услышу нечто такое, что изменит мою жизнь навсегда.

– Ладно, не тяни уже, приятель, – наконец сказал Келвин, парень с дредами.

Чиновник в костюме судорожно сглотнул.

– Мне ужасно жаль, но я вынужден сообщить вам, что рейс двести семьдесят семь примерно час назад пропал с наших радаров.

Мир вокруг меня покачнулся, и я почувствовал первые признаки приступа паники. Пальцы задрожали, а грудную клетку начало чем-то стягивать. И тогда Келвин задал вопрос, который боялись задать все остальные:

– Он разбился?

– В данный момент мы не можем говорить об этом с определенностью, но, пожалуйста, не сомневайтесь, что мы передадим вам информацию, как только ее получим. В распоряжении каждого из вас будут консультанты, которые…

– А что насчет выживших?

Руки у мужчины дрожали, и самолетик, подмигивавший нам с его пластикового бейджика авиакомпании «Гоу! Гоу!», своей наигранной беззаботностью, казалось, издевался над нами. Каждый раз, когда по телевизору крутили их совершенно убогий рекламный ролик, Стивен ворчал: «Им следовало бы называться компанией “Гей! Гей!”, а не “Гоу! Гоу!”» Он всегда шутил, что тот самолетик был с виду более «голубым», чем полный автобус обычных гомиков. Я не обижался на него, просто у нас с ним были такие отношения.

– Как я уже сказал, – растерянно продолжал «костюм», – в вашем распоряжении будут наши консультанты…

Тут заговорила Мэл, женщина из супружеской пары в спортивных костюмах:

– Да к черту ваших консультантов, просто скажите, что случилось!

Девушка с шариком в руках начала громко всхлипывать – под стать персонажам из «Истэндеров», – и Келвин обнял ее за плечо. Она уронила воздушный шарик, и я проследил за тем, как он печально поскакал в угол, в конце концов приютившись возле ретро-пепельницы. В комнату начали заходить другие люди, сопровождаемые сотрудниками «Гоу! Гоу!», и большинство из них выглядели такими же растерянными и неподготовленными, как и тот прыщавый юноша.

Лицо Мэл раскраснелось и стало напоминать цветом ее спортивный костюм, когда она что-то доказывала чиновнику, тыча пальцем ему в лицо. Похоже, сейчас уже все кричали или плакали, но я ощущал какую-то странную отстраненность от происходящего, как будто находился на съемочной площадке в ожидании своей реплики. Жутко признаваться в этом, но я думал: «Запоминай, что ты чувствуешь, Пол, это может пригодиться для твоих ролей». Я вовсе не горжусь этим обстоятельством. Просто пытаюсь быть до конца честным.

Я продолжал пялиться на шарик в углу, когда внезапно услышал голоса Джессики и Полли, прозвучавшие совершенно четко, как будто наяву: «Ну, дядя По?о-о-о?ол, что же удерживает самолет
Страница 6 из 27

в воздухе?» За неделю до их отъезда Стивен устроил воскресный обед, и близняшки просто замучили нас вопросами о будущем полете, почему-то приняв меня за большого специалиста по воздушным путешествиям. Дети летели впервые в жизни, и это возбуждало их гораздо больше, чем сами предстоящие каникулы. Я поймал себя на том, что пытаюсь вспомнить последние слова, которые сказал мне тогда Стивен, что-то вроде: «Увидимся, когда ты станешь постарше, дружище». Мы с ним, конечно, разные, но как я мог не почувствовать тогда, что должно произойти что-то ужасное?

Я быстро вытащил из кармана телефон, вспомнив, что Стивен за день до этого прислал мне сообщение: «Девочки передают тебе привет. На курорте полно придурков. Вылетаем в 3:30. Не опаздывай:)» Я лихорадочно стал пролистывать все принятые сообщения. Вдруг для меня стало ужасно важно, чтобы оно сохранилось. Но этого нигде не было – должно быть, я случайно удалил его.

Даже через много недель после этого я все еще продолжал жалеть, что у меня не сохранилось то сообщение.

Каким-то образом я снова оказался в зале прибытия. Я даже не помню, как туда дошел и пытался ли кто-то остановить меня, когда я покидал ту жуткую комнату отдыха. Я просто брел вперед, чувствуя, что люди обращают на меня внимание, но в тот момент это было так же несущественно, как и все остальное. В воздухе определенно что-то витало, какое-то тяжкое ощущение, что бывает перед тем, как грянет буря. К черту, думал я, мне необходимо выпить, что было не похоже на меня, учитывая, что вот уже лет десять, как я с этим делом завязал. Как во сне, я поплелся в стилизованный ирландский паб в дальнем конце зала. Перед баром собралась группа каких-то молокососов, которые дружно уставились в телевизор над стойкой. Один из них, раскрасневшийся напыщенный идиот с акцентом кокни, что-то слишком громко доказывал насчет одиннадцатого сентября и твердил всем и каждому, что он, кровь из носу, в 5:50 должен быть в Цюрихе, а иначе «полетят головы». При моем приближении он остановился на полуслове, а все остальные расступились передо мной, отпрянув, словно от прокаженного. С тех пор я и сам, конечно, понял, что горе и ужас действительно являются заразными.

Звук в телевизоре был включен на полную мощность, а репортерша – одна из тех ужасных, накачанных ботоксом американок с зубами Тома Круза и слишком толстым слоем макияжа – что-то щебетала в камеру. Позади нее было видно что-то, напоминавшее небольшое болотце, и зависший над ним вертолет. А потом я прочел бегущую строку: Крушение самолета компании «Мейден Эйрлайнс» в национальном парке Эверглейдс.

«Они что-то напутали, – подумал я. – Стивен с девочками летел на самолете “Гоу! Гоу!”».

И тут до меня дошло. Упал еще один самолет.

В 14:35 (по центральноафриканскому времени) грузопассажирский самолет «Антонов», арендованный нигерийской транспортной компанией «Далу Эйр», потерпел аварию и упал в центре Каелитши – самого густонаселенного пригорода Кейптауна. Лиам де Вильерс был одним из первых парамедиков, прибывших на место происшествия. Опытный реаниматолог, на тот момент работавший в службе скорой медицинской помощи Кейптауна, сегодня Лиам является консультантом по психологическим травмам. Это интервью было взято у него через скайп и электронную почту, а затем собрано в единое целое.

Когда все это произошло, мы занимались автокатастрофой на Баден-Пауэлл-драйв. Таксист подрезал «мерседес» и перевернулся, но ничего критичного не произошло. Пассажиров в такси на тот момент не было, и, хотя водитель получил лишь незначительные повреждения, нам следовало отвезти его в отделение «скорой помощи», чтобы наложить швы. Это был один из редких безветренных дней: дувший несколько недель подряд – как раз на Пасху в Южном полушарии – яростный ветер выдохся, и в небе был лишь единственный клочок облака, зацепившегося за вершину Столовой горы. Думаю, об этом дне можно было сказать «идеальный», хотя полного комфорта все же не было: оказалось, что припарковались мы слишком уж близко к заводу по переработке отходов макассарового масла. Подышав этими испарениями минут двадцать, я порадовался, что не успел еще съесть кентуккийского жареного цыпленка, которого купил на обед.

В тот день я работал с Корнелиусом, одним из наших новеньких санитаров со «скорой помощи». Это был крутой парень, с хорошим чувством юмора. Пока я занимался таксистом, он поболтал с парой транспортных полицейских, прибывших на место аварии. Я перевязывал водителю предплечье, а тот орал в мобильный и что-то врал своему боссу. Вы бы и не догадались, что с ним что-то произошло: за все время он даже ни разу не дернулся. Я как раз хотел спросить Корнелиуса, сообщил ли он в приемное отделение района Фолсбей, что мы везем к ним пациента, когда в небе раздался страшный рев, от которого все мы подскочили на месте. Рука таксиста обмякла, телефон упал на землю. А потом мы увидели его. Я знаю, что об этом говорили буквально все, но это действительно выглядело, словно кадры из кино, невозможно было поверить, что это происходит на самом деле. Он летел так низко, что я мог разглядеть облупившуюся краску на его логотипе – знаете, такой зеленый завиток вокруг буквы Д. Шасси было выпущено, а крылья лихорадочно качались из стороны в сторону, как руки у канатоходца, старающегося сохранить равновесие. Помню, я еще подумал, что аэропорт находится в другой стороне, так какого черта вытворяет этот пилот?

Корнелиус что-то кричал, показывая на самолет. Слов разобрать я не мог, но смысл понял. Район Митчелс-Плейн, где жила его семья, располагался совсем неподалеку от того места, куда, похоже, падал самолет. Было очевидно, что сейчас он разобьется, – он не горел, и вообще ничего такого видно не было, но было ясно, что он в большой беде.

Самолет скрылся из виду, затем раздался звук страшного удара; я готов поклясться, что земля содрогнулась. Позже Даррен, наш диспетчер, сказал, что мы были слишком далеко, чтобы почувствовать какой-то толчок, но мне это запомнилось именно так. Через несколько секунд в небе расцвело облако черного дыма. Оно было таким громадным, что мне вспомнились снимки Хиросимы. И я подумал: «Господи, в живых там остаться не мог никто!»

Раздумывать было некогда. Корнелиус вскочил в такси и, связавшись по радио с базой, сказал, что мы находимся рядом с местом крупной авиакатастрофы и чтобы они сообщили в центр по чрезвычайным ситуациям. Я сказал таксисту, что ему придется подождать другую карету «скорой помощи», которая отвезет его в отделение, и крикнул:

– Скажи им, что это фаза три, скажи им, что это фаза три!

Копы были уже в пути и направлялись прямо к повороту Каелитши-Хараре. Я заскочил в задние дверцы «скорой помощи». Адреналин в крови зашкаливал, вымывая всю усталость, которая накопилась после двенадцатичасового дежурства. Пока Корнелиус рулил, следуя в хвосте полицейской машины, я вытащил вещевой мешок и принялся рыться в карманчиках в поисках накладок при ожогах, бутылок для внутривенных инъекций и вообще чего-то такого, что нам могло понадобиться, после чего сложил все это на стоявшие сзади носилки.
Страница 7 из 27

Конечно, нас такому учили – в смысле, тому, что делать, когда падает самолет. В Фиш-Хоек у залива Фолсбей есть размеченная площадка для строительства канала, и я подумал, что пилот, наверное, направил самолет туда, когда понял, что в аэропорту сесть не получится. Однако врать не буду: тренировки тренировками, но я никогда не думал, что нам в действительности придется сталкиваться с ситуациями вроде этой.

Вы не поверите, но эта поездка буквально намертво запечатлелась в моей памяти. Треск и хлопки в рации во время переговоров, на руле – руки Корнелиуса с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, тошнотворный запах уличных закусочных, продукцию которых я уже точно никогда есть не стану. И, послушайте, хоть это и звучит плохо, но в Каелитши есть такие места, куда мы при обычных обстоятельствах и не подумали бы соваться; бывали случаи, когда медперсонал на происшествия там просто не пускали – это вам на любой станции «скорой помощи» скажут. Но сейчас все было по-другому. Мне и в голову не пришло переживать по поводу того, что мы едем в этот Маленький Браззавиль. Даррен снова был на связи, рассказывал Корнелиусу о процедуре и предупреждал, что мы должны будем подождать, пока место происшествия не обезопасят. В таких ситуациях нет места героизму, тут нельзя самому получить травму, чтобы потом тобой занимались ребята из другой «скорой».

Когда мы подъехали ближе, я начал различать крики вперемешку с воем сирен, несшимся со всех сторон. На нас накатил дым, покрывший лобовое стекло жирным налетом, так что Корнелиусу пришлось притормозить, чтобы надеть дворники. Машину заполнил едкий запах горелого топлива. Это зловоние я не мог смыть со своей кожи еще несколько дней. Вдруг Корнелиус резко нажал на тормоз, потому что на нас надвигалась толпа. Большинство людей что-то несли в руках – телевизоры, плачущих детей, мебель, даже собак. Это были не мародеры, просто эти ребята слишком хорошо знали, как быстро распространяется огонь в этих трущобах. Большинство лачуг, построенных из дерева и листов рифленого железа, стоят впритык; они и сами по себе всегда готовы вспыхнуть как спичка, не говоря уже о том количестве керосина, который здесь хранится.

Мы буквально ползли через толпу, и я слышал шлепки ладоней, бивших в борт нашего фургона. Прозвучал еще один взрыв, и я, инстинктивно пригнув голову, подумал: «Ну вот, началось, черт побери!» Над головой у нас кружили вертолеты, и я велел Корнелиусу остановиться – было очевидно, что мы не можем продвигаться дальше, не обеспечив свою безопасность. Я вылез через задние дверцы и постарался подготовить себя к тому, с чем предстояло столкнуться.

Это был настоящий хаос. Если бы я не видел все своими глазами, я бы не поверил, что это упавший самолет, – скорее бы предположил, что здесь разорвалась громадная смертоносная бомба. А жар, которым тянуло с этого места… Потом я видел кадры съемки, съемки с вертолетов: черная яма в земле, смятые в лепешку лачуги; школа, построенная американцами, которая была раздавлена так, будто ее делали из спичек; церковь, рассеченная пополам, словно она была такой же хрупкой, как какой-нибудь садовый сарайчик.

– Там есть еще! Там есть еще! Помогите нам! – кричали люди. – Здесь! Сюда!

Казалось, в нашу сторону, взывая о помощи, кинулись сотни людей, но, к счастью, полицейские, оказавшиеся на месте этого противостояния, сумели оттеснить их назад, и мы смогли оценить, с чем имеем здесь дело. Корнелиус сразу начал разбивать их на группы очередности предоставления медицинской помощи, на месте разбираясь, кто требовал срочного внимания. Но первый же ребенок, которого я увидел, в этом уже не нуждался – я понял это сразу. Его обезумевшая от горя мать рассказала, что они спали, когда услышали ужасающий рев и на их спальню обрушился поток обломков. Теперь мы знали, что самолет при ударе о землю развалился, разбрасывая вокруг горящие осколки, словно агент «оранж».

Первым на место катастрофы прибыл доктор из больницы Каелитши. Это был очень толковый парень, который проделал фантастическую работу. Еще до приезда команды по чрезвычайным ситуациям он разметил места для палаток оказания первой помощи, морга и станции «скорой помощи». В организации таких вещей существует определенная система, и без специальной подготовки тут не обойтись. Они организовали внешний круг ограждения в рекордное время, и буквально через несколько минут после нашего приезда сюда прибыли пожарные и спасательная команда из аэропорта, чтобы обеспечить безопасность в зоне падения. Было жизненно важно гарантировать, чтобы в этом месте не последовало других взрывов. Мы все прекрасно знали, сколько кислорода грузят на самолеты, не говоря уже о топливе для двигателей.

Мы по большей части занимались незначительными травмами. В основном это были ожоги, порезы конечностей осколками, несколько ампутаций, но совсем немного; у многих людей возникли проблемы с глазами – особенно у детей. Мы с Корнелиусом были измотаны этой лихорадочной работой. Копы оттесняли толпу назад, но этих людей трудно было винить в том, что они сгрудились вокруг нас. Кто-то кричал, разыскивая пропавших родственников, другие спрашивали о состоянии здоровья своих близких, родители искали детей, которые в это время были в школе или детских садах. Некоторые снимали все это на мобильные – я не виню их, такие вещи позволяют сохранять дистанцию от происходящего, верно? И повсюду кишели представители прессы. Мне пришлось останавливать Корнелиуса, чтобы тот не врезал одному парню с телекамерой на плече, который пытался сунуть свой объектив буквально нам в лицо.

По мере того как дым рассеивался, можно было уже разглядеть и оценить масштаб разрушений. Покореженный металл, обрывки одежды, поломанная мебель и бытовая техника, разрозненные пары обуви, растоптанный сотовый телефон. Ну и конечно, человеческие тела… Большинство из них обгорели, но были и другие… в общем, куски… Постоянно слышались вопли, когда обнаруживали все новые и новые трупы, и палатка, использовавшаяся в качестве полевого морга, уже не могла вместить их все.

Мы проработали там весь день и значительную часть ночи. Когда стало темно, место взрыва осветили прожекторами, и от этого почему-то стало только хуже. Даже в масках для защиты дыхания некоторые добровольцы помоложе от службы по чрезвычайным ситуациям не могли долго выносить этого: все время можно было видеть отбегающих в сторону парней, которых рвало.

А штабель закрытых мешков с трупами все увеличивался.

Сейчас не проходит дня, чтобы я не думал об этом. Я до сих пор не могу есть жареного цыпленка.

А знаете, что произошло с Корнелиусом? Его жена говорит, что никогда не сможет простить его. А я могу. Я его понимаю. Я прекрасно знаю, каково это, когда все время испытываешь тревогу и беспокойство, когда не можешь спать, когда вдруг ни с того ни с сего, без всякой причины начинаешь плакать. Именно поэтому я и пошел консультантом по психологическим травмам. Понимаете, если вы там не были, адекватно объяснить всего этого невозможно, но позвольте мне попробовать как-то увязать все
Страница 8 из 27

это для вас. Я занимался этим более двадцати лет и за это время повидал всякое. Я видел человека, которому надели на шею облитую бензином шину и подожгли; тело еще дымилось, а на лице у него было такое выражение, какого не увидишь даже в самом страшном ночном кошмаре. Я был на дежурстве, когда забастовка муниципальных служащих вышла из-под контроля и полицейские открыли огонь – тридцать убитых, причем не только от пулевых ранений. Вы себе и представить не можете, какие страшные раны оставляет панга. Я приезжал на место массовых автокатастроф, где тела детей, совсем маленьких, в специальных детских креслах, были размазаны по дороге на три ряда движения. Я видел, что происходит, когда у тяжелого военного грузовика отказывают тормоза и он наезжает на крошечный «Форд Ка». А когда я работал в буше Ботсваны, то натолкнулся на останки рейнджера, которого гиппопотам перекусил пополам. Но ничто из этого не может сравниться с тем, что мы увидели в тот день. И мы все понимали, через что прошел Корнелиус, – вся наша команда знала это.

Он сделал это в своей машине, на западном побережье, куда обычно ездил рыбачить. Асфиксия, шланг с выхлопной трубы… Все аккуратно, никакой суеты.

Мне не хватает его.

Потом мы получили разнос за то, что снимали тогда и выложили фотографии на Фейсбуке. Но я не собираюсь извиняться. Для нас это был один из способов справиться, нам необходимо было это с кем-то обговорить, и если вы не сталкивались с такой работой, то вам этого не понять. Сейчас поговаривают о том, чтобы мы убрали эти снимки из?за того, что какие-то придурки используют их для своей пропаганды. Поскольку я вырос в этой стране, с ее специфической историей, я не большой поклонник цензуры, однако понимаю, почему они прикрывают это. Зачем подливать масло в огонь, верно?

Но вот что я хочу вам сказать. Я был там, в самом центре взрыва, и ни у кого с того самолета не было ни малейших шансов выжить. Ни у кого. Я настаиваю на этом, что бы там ни твердили эти долбаные сторонники теории тайного заговора (прошу простить мой французский).

Я настаиваю на этом.

Йомиюри Мийадзима – геолог и доброволец, занимающийся отслеживанием самоубийств в печально известном в Японии лесу Аокигахара, где предпочитают покончить с собой люди, страдающие глубокой депрессией; он был на дежурстве в ту ночь, когда у подножия горы Фудзи упал самолет японской компании «Сан Эйр», обеспечивающей внутренние рейсы по стране.

(Перевод с японского – Эрик Кушан)

В ту ночь я рассчитывал найти одно тело. Но не сотни.

Вообще-то волонтеры по ночам не патрулируют, но, когда стемнело, нашему диспетчеру позвонил мужчина, глубоко обеспокоенный судьбой своего сына-подростка. Он перехватил несколько тревожных е?мейлов, а под матрасом у сына обнаружил экземпляр учебника для самоубийц Ватару Тцуруми. Вместе с печально известным романом Мацумото эта книга пользуется популярностью у тех, кто стремится покончить с жизнью в нашем лесу. За годы работы здесь я уж и не припомню, сколько мы таких отобрали.

Для отслеживания подозрительной активности в районе самого часто используемого подъезда к лесу у нас установлено несколько камер видеонаблюдения, но я не получил подтверждения того, что парня кто-то видел. У меня было описание автомобиля юноши, однако я не заметил этой машины ни на обочине дороги, ни на небольших парковках на опушке. Тем не менее это ничего не означало. Часто люди отъезжают в дальние или скрытые места на краю леса и накладывают на себя руки там. Некоторые пытаются отравиться выхлопными газами, другие вдыхают токсичный дым от работающих на угле портативных барбекю. Но самым популярным способом безоговорочно является попытка повеситься. Многие из самоубийц прихватывают с собой палатки и продукты, как будто им необходимо провести ночь или две в лесу, чтобы обдумать то, что они собираются сделать, прежде чем выполнить это. Каждый год полиция и множество добровольцев прочесывают лес и находят тела тех, кто хотел умереть здесь. Когда мы в последний раз делали это в прошлом ноябре, то обнаружили останки тридцати несчастных. Большинство из них никогда не будет опознано. Если я наталкиваюсь в лесу на кого-то, кто, как мне кажется, собирается убить себя, я прошу его подумать о той боли, которую он причинит своим близким, и напоминаю, что надежда существует всегда. Я указываю на вулканическую породу у нас под ногами и говорю, что если уж эти деревья смогли вырасти на такой твердой и недружелюбной почве, то новую жизнь человек может построить на сколь угодно неблагоприятном фундаменте.

Для доведенных до отчаяния людей сейчас распространенной практикой является брать с собой шнур в качестве маркера, чтобы можно было найти дорогу назад, если они передумают, или же, как в большинстве случаев, чтобы обозначить, как найти их тела. Другие используют этот шнур для более низких целей: некоторые омерзительно любознательные туристы сами надеются найти кого-то из покойников, но при этом не хотят заблудиться.

Я рискнул направиться в лес пешком и, помня обо всем этом, сначала проверил, не привязан ли к дереву какой-нибудь свежий шнур. Было темно, так что полностью уверен я быть не мог, но мне показалось, что я рассмотрел некоторые признаки того, что кто-то недавно прошел мимо табличек «Не переходите эту черту».

Сам я заблудиться не боялся. Этот лес я хорошо знаю и ни разу не сбивался тут с пути. Прошу прощения за пафос, но за двадцать пять лет работы здесь это стало частью моей натуры. Со мной были мощный фонарь и GPS-навигатор – это все неправда, что вулканическая порода под поверхностным слоем почвы дает помехи сигналу спутника. Просто этот лес как магнитом притягивает всякие мифы и легенды, так что люди верят в то, во что им хочется верить.

Когда вы попадаете в лес, он окутывает вас, словно кокон. Верхушки деревьев над головой образуют мягкую колышущуюся крышу, которая закрывает вас от всего остального мира. Некоторые могут находить неподвижность и тишину леса зловещей, но это не обо мне. Духи юрэй не пугают меня. Мне нечего бояться духов мертвых. Возможно, вы слыхали какие-то истории, что в этих местах когда-то совершали убасутэ – обычай бросать стариков или немощных умирать в голодные времена. Это совершенно необоснованно. Просто еще одна очередная страшная история, которую притягивает этот лес. Многие считают, что духи одиноки и поэтому стараются утащить за собой людей. Они верят, что именно поэтому в этот лес тянется столько народу.

Я не видел, как падал самолет, – я уже сказал, что небо для меня заслоняли кроны деревьев, – зато я слышал это. Серия сильных приглушенных ударов, словно где-то с силой захлопывалась гигантская дверь. Что я тогда об этом подумал? Мне кажется, я решил, что это может быть гром, хотя в это время года гроз и тайфунов у нас нет. К тому же я был слишком поглощен тем, что всматривался в тени и оглядывал каждую ямку или вмятину под ногами, которая могла бы указывать на присутствие здесь подростка, чтобы задумываться над этим.

Я уже готов был отказаться от своих попыток, когда вдруг затрещала рация и Сато-сан, один
Страница 9 из 27

из парней, с которым мы вместе работаем, предупредил меня, что какой-то самолет потерпел аварию, сбился с курса и упал где-то поблизости от нашего леса – скорее всего, в районе Нарусава. После этого я, конечно, сразу понял, что это и было источником тех звуков, которые я слышал.

Еще Сато сказал, что все соответствующие службы уже в пути, а сам он организовывает поисковую партию. Голос его звучал так, будто у него перехватывало дыхание, – он был в шоке. Он, как и я, прекрасно знал, насколько сложно будет спасателям добраться до этого места. Территория леса в некоторых местах крайне труднопроходима, часто попадаются глубокие скрытые расщелины, преодолевать которые очень опасно.

Я решил двигаться на север, в сторону звука, который слышал.

Через час я услышал гул вертолетов, прочесывавших лес. Я знал, что приземлиться там они не смогут, поэтому рискнул двигаться в том направлении еще быстрее. Я знал, что, если кто-то с самолета выжил, их нужно найти как можно скорее. Через два часа я начал чувствовать запах дыма; деревья в некоторых местах горели, но, к счастью, пожар дальше не распространялся, ветки просто тлели, словно огонь не хотел разгораться и начал гаснуть. Вдруг что-то заставило меня направить луч фонаря вверх, и я заметил висящую на дереве маленькую фигурку. Сначала мне показалось, что это обгорелое тело обезьяны.

Но это было не так.

Там, конечно, были и другие тела. Ночь разрывал шум вертолетов спасателей и телевизионщиков, они кружили надо мной, прожекторами выхватывая из темноты бесчисленные темные силуэты, застрявшие в ветвях. Некоторые из них я мог разглядеть очень подробно; на них не было заметно каких-либо повреждений, они как будто спали. А другие… Другим повезло меньше. Со всех тел была частично сорвана одежда, или же они были полностью обнажены.

Я с трудом пробирался к тому месту, которое сейчас считается местом падения и где были найдены хвост и оторванное крыло самолета. Сюда уже спустились на лебедках спасатели, но вертолеты на такой предательски неровной местности сесть не могли.

Приближаясь к хвосту самолета, я испытывал странное чувство. Он возвышался надо мной, и на нем горделиво красовался удивительным образом практически не пострадавший красный логотип. Я подбежал к двум парамедикам с воздушной «скорой помощи», стоявшим рядом с женщиной, которая стонала на земле. Я не могу вам описать, как жутко выглядели ее раны, скажу только, что никогда не слыхал, чтобы человеческое существо издавало такие звуки. В этот момент периферийным зрением я заметил какое-то движение. Некоторые из стоявших поблизости деревьев продолжали гореть, и я разглядел маленькую сгорбившуюся фигурку, прятавшуюся за обнажение вулканической скалы. Я поспешил туда, и в луче моего фонаря блеснула пара глаз. Я бросил свой рюкзак и побежал туда, как еще никогда в жизни не бегал.

Приблизившись, я понял, что передо мной ребенок. Мальчик.

Он скорчился и отчаянно дрожал; я обратил внимание, что одно его плечо вывернуто под неестественным углом. Я крикнул парамедикам, чтобы они быстрее шли сюда, однако из?за шума вертолетов они не могли меня услышать.

Что я ему говорил? Сейчас уже трудно вспомнить точно, но это было что-то вроде: «Как ты? Только без паники, я уже здесь, чтобы помочь тебе».

Тело его покрывал такой толстый слой крови с грязью, что я не сразу сообразил, что он голый, – потом мне объяснили, что одежду его сорвало силой взрыва при ударе. Я протянул руку и прикоснулся к нему. Он был совсем замерзший – а чего, собственно, следовало ожидать? Температура на улице была минусовая.

Мне не стыдно сознаться, что тогда я заплакал.

Я завернул его в свою куртку так тщательно, как только смог, и взял на руки. Он положил голову мне на плечо и прошептал:

– Трое.

По крайней мере, тогда мне так показалось. Я попросил повторить, что он сказал, но глаза его уже закрылись, губы обмякли, как будто он крепко спал, и меня уже больше заботило, как благополучно донести его в безопасное место и согреть, пока не началась гипотермия.

Разумеется, сейчас все продолжают спрашивать меня, не заметил я чего-то странного в этом мальчике. Конечно же, не заметил! Он только что пережил ужасное событие, и то, что я видел, было последствиями этого потрясения.

И я не согласен с тем, что некоторые сейчас говорят о нем. Что он одержим злыми духами, возможно, духами погибших пассажиров, которые завидуют его спасению. Некоторые утверждают, что в его сердце поселились их яростные души.

Я также с большим недоверием отношусь и к другим россказням, которые сопровождают эту трагедию: что пилот был самоубийцей, что это лес притянул их всех к себе – иначе с чего еще эта катастрофа могла произойти в Юкей? Такие разговоры только провоцируют лишнюю боль и тревогу, которых здесь и так уже предостаточно. Для меня очевидно, что командир экипажа старался увести самолет в ненаселенный район. На принятие решения у него были считаные минуты, и он совершил благородный поступок.

И как может японский мальчик быть тем, что о нем говорят американцы? Он – настоящее чудо, этот мальчишка. И я запомню его на всю жизнь.

Моя переписка с Лилиан Смолл продолжалась до тех пор, пока ФБР не настояло на том, чтобы она прекратила всякие контакты с внешним миром – для ее же безопасности. Хотя живет она в Уильямсберге, в Бруклине, а сама я тоже из Нью-Йорка, но с Манхэттена, мы с ней никогда лично не встречались. Ее рассказ составлен из многочисленных разговоров по телефону и переписки по электронной почте.

Рубен все то утро вел себя беспокойно, и я усадила его смотреть канал CNN – иногда это его успокаивает. В прежние времена он любил смотреть последние новости, особенно что-нибудь политическое, получал от этого удовольствие, выкрикивал что-то всяким там пиарщикам и политическим комментаторам, как будто они могли его слышать. Думаю, он не пропустил ни одних дебатов или интервью во время промежуточных выборов, и именно тогда я поняла, что существует проблема. Он никак не мог вспомнить имени губернатора Техаса – ну, вы знаете, того, который не может произнести слово «гомосексуальный» без того, чтобы брезгливо не скривить рот. Никогда не забуду выражения лица Рубена, когда он пытался вспомнить, как зовут этого придурка. Понимаете, он скрывал от меня симптомы своей болезни. И скрывал их месяцами.

В тот ужасный день ведущая брала интервью у какого-то аналитика насчет его прогнозов относительно результатов предварительных выборов и внезапно прервала его на полуслове:

– Простите, что вынуждена вас перебить, но нам только что сообщили, что в национальном парке Эверглейдс во Флориде упал самолет компании «Мейден Эйрлайнс»…

Разумеется, первые мысли, которые возникли в моей голове при слове «авиакатастрофа», были об одиннадцатом сентября. Терроризм. Бомба на борту. Сомневаюсь, чтобы хоть кто-нибудь в Нью-Йорке подумал иначе, когда услыхал про это крушение. Это происходило само собой.

А потом на экране появилась картинка, вид сверху, снимали с вертолета. Особо что-то там разобрать было трудно, просто болото с большим масляным пятном посредине, куда
Страница 10 из 27

самолет рухнул с такой силой, что трясина проглотила его. Пальцы у меня похолодели, как будто я держала лед, хотя я всегда слежу, чтобы в квартире было тепло. Я переключила телевизор на какое-то ток-шоу, пытаясь отделаться от охватившего тревожного чувства. Рубен задремал, и я надеялась, что это даст мне достаточно времени, чтобы поменять пеленки и отнести их к стиральной машине.

Только я закончила с этим, зазвонил телефон. Я поспешила ответить, чтобы звонок не разбудил Рубена.

Это была Мона, лучшая подруга Лори. Я еще подумала: «Чего это вдруг Мона звонит мне?» Мы никогда не были особенно близки, я не одобряла ее и всегда считала, что она плохо влияет на Лори. Именно Мона однажды в колледже втянула ее в нехорошие дела. В конце концов, правда, все закончилось нормально, но, в отличие от моей Лори, Мона к тридцати годам уже дважды успела развестись и даже в сорок не поменяла свой ветреный характер. Не поздоровавшись и не спросив о здоровье Рубена, Мона с ходу выпалила:

– Каким рейсом прилетают Лори и Бобби?

В груди шевельнулось противное холодное чувство, которое я уже ощущала сегодня утром.

– О чем ты говоришь? – не поняла я. – Их нет в этом чертовом самолете.

А она мне:

– Но, Лилиан, разве Лори не сказала вам?.. Она собиралась слетать во Флориду, чтобы подыскать дом для вас с Рубеном.

Рука моя разжалась, и я уронила телефон – в трубке все еще эхом отдавался ее тоненький голосок. Ноги у меня подкосились, и я помню, что начала молиться, чтобы это оказалось очередной дурацкой шуткой Моны, которые она так обожала, когда была помоложе. Не попрощавшись с Моной, я выключила телефон, а потом сразу позвонила Лори и едва не закричала, когда автомат переадресовал меня на ее голосовую почту. Лори говорила мне, что едет на встречу с клиентом в Бостон и берет с собой Бобби и чтобы я не волновалась, если она пару дней не будет выходить со мной на связь.

О, как же я жалела, что не могу в этот момент поговорить с Рубеном! Он бы точно знал, что делать. Думаю, чувства мои тогда можно было описать как полнейший ужас. Не тот ужас, который испытываешь, когда смотришь ужастик по телевизору или когда к тебе на улице пристает какой-нибудь бродяга с безумным взглядом; это ощущение было очень сильным, от такого теряешь контроль над своим собственным телом – как будто нормальная связь с ним уже нарушена. Я слышала, как заворочался Рубен, но все равно вышла из квартиры и пошла к соседям. Я просто не знала, что еще делать. Слава Богу, Бетси была на месте: она только взглянула на меня и тут же завела в дом. Я была в таком состоянии, что не замечала густого облака сигаретного дыма, которое постоянно висело в ее квартире, – когда нам хотелось попить кофе с печеньем, мы обычно шли ко мне.

Она налила мне бренди, заставила выпить его залпом, а потом предложила посидеть с Рубеном, пока я буду пытаться связаться с авиакомпанией. Да благословит Господь ее золотое сердце! Даже после всего, что случилось потом, я никогда не забуду, как она была добра ко мне в тот день.

Пробиться я никак не могла – линия постоянно была занята и мой звонок все время ставили в очередь. Тогда я подумала, что теперь знаю, каково в аду: сгорая от страха, ждешь, чтобы узнать о судьбе своих самых близких, и все это под джазовую обработку «Девушки из Ипанемы». Каждый раз, когда я слышу эту мелодию, я мысленно возвращаюсь в то ужасное время: вкус дешевого бренди во рту, в гостиной раздаются стоны Рубена, из кухни ползет запах вчерашнего куриного супа…

Я точно не знаю, как долго набирала этот чертов номер. И когда я уже совсем отчаялась когда-нибудь дозвониться по нему, в трубке отозвался голос. Это была женщина. Я продиктовала ей имена Лори и Бобби. Говорила она напряженно, хотя пыталась вести себя профессионально. Мне показалось, что пауза, пока она набирала эти имена в своем компьютере, длилась целую вечность.

А потом она сказала мне, что Лори и Бобби были в списке пассажиров на этот рейс.

А я ответила ей, что это, должно быть, какая-то ошибка. Не может быть, чтобы Лори и Бобби погибли, это просто невозможно, я бы сразу почувствовала. Я бы догадалась. Я не могла поверить. Не могла принять это. Когда к нам впервые приехала Чермейн, консультант по психологическим травмам, которого нам назначили в Красном Кресте, я по-прежнему была в таком неприятии этого, что сказала ей… мне сейчас стыдно за это… убираться ко всем чертям.

Но хоть мой ум и отказывался принимать все это, первым моим порывом было ехать прямо на место катастрофы. Просто на всякий случай. Должна признать, что тогда в мыслях моих не было четкости. Как я в принципе могла бы осуществить это? Самолеты не летали, к тому же это означало бы бросить Рубена с посторонним человеком на бог его знает сколько времени, а может быть даже отдать его в дом престарелых. Куда бы я ни смотрела, я везде видела лица Лори и Бобби. Их фотографии были у нас повсюду. Вот Лори держит на руках новорожденного Бобби и улыбается в камеру. Бобби на Конни-Айленде с громадным печеньем. Лори школьница, Лори с Бобби на семидесятилетнем юбилее Рубена, за год до того, как состояние его покатилось под гору; тогда он еще понимал, кто я такая и кто такая Лори. Я все время вспоминала тот момент, когда она сказала мне о своей беременности. Я плохо восприняла это, мне не нравилась ее идея пойти в то место и заплатить за сперму, как будто это так же просто, как купить платье. А потом еще это… искусственное осеменение. Это казалось мне таким холодным и циничным. «Мне уже тридцать девять, мама, – сказала она тогда (даже на четвертом десятке она продолжала называть меня мамой). – Это может быть моим последним шансом, и будем откровенны: появление принца на белом коне в ближайшее время не предвидится». Но, конечно же, все мои сомнения рассеялись, как только я в первый раз увидела Бобби. Лори была такой замечательной матерью!

Я продолжаю во всем винить себя и ничего не могу с этим поделать. Лори знала, что я надеялась когда-нибудь переехать во Флориду и жить в одном из этих чистых и солнечных заведений, обеспечивающих проживание с уходом, где Рубен мог бы получать всю необходимую медицинскую помощь. Поэтому они туда и полетели. Она хотела сделать мне сюрприз ко дню рождения, благослови ее Господь. Это так похоже на Лори, которая была неэгоистичной и щедрой до мозга костей.

Бетси изо всех сил старалась успокоить Рубена, пока я металась по дому. Я не могла найти себе места. Я дергалась, постоянно проверяла, работает ли наш телефон, и тут же бросала трубку на аппарат, как будто она была раскалена: а вдруг в этот момент Лори как раз пробует дозвониться до меня, чтобы сказать, что они не полетели тем рейсом? Что они решили полететь позже. Или раньше. Я хваталась за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Тут начали поступать новости о других разбившихся самолетах, и я все время то включала, то выключала телевизор, все не могла решить, хочу я знать, что там происходит, или нет. О эти кадры! Странно сейчас об этом вспоминать, но, когда я смотрела сюжет, как того японского мальчика поднимали из леса на вертолет, я завидовала.
Страница 11 из 27

Завидовала! Потому что тогда мы еще ничего не знали о Бобби. Нам было известно только то, что выживших после катастрофы во Флориде не обнаружено.

Я думала, что на нашу семью свалились все мыслимые несчастья. Думала: почему Господь так поступает со мной?! А поверх чувства вины, агонии, убивающего полнейшего ужаса я чувствовала глубокое одиночество. Потому что, что бы там ни произошло, были они в том самолете или нет, я все равно никогда не смогу рассказать об этом Рубену. А он не сможет утешить меня, не сможет поучаствовать в организации похорон, не погладит меня по спине, чтобы я смогла уснуть. Этого больше никогда не будет. Он тоже для меня умер.

Бетси ушла только тогда, когда появилась Чермейн; она сказала, что ей нужно вернуться к себе и приготовить что-нибудь поесть, хотя мне определенно кусок не лез в горло.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Должно быть, я уложила Рубена в постель и попыталась заставить его съесть немного супа. Помню, я начала мыть кухонную стойку, терла ожесточенно, пока не ободрала кожу и руки не начали болеть, хотя Чермейн и Бетси все пытались меня остановить.

А потом зазвонил телефон. Трубку взяла Чермейн, пока мы с Бетси, застыв на месте, стояли в кухне. Я пытаюсь сейчас припомнить для вас все слово в слово, но в голове все время что-то путается. Чермейн – афроамериканка, у нее шикарная кожа, и они вообще медленно стареют. Но когда она вошла в кухню, выглядела она лет на десять старше.

– Лилиан, – сказала она, – думаю, вам лучше сесть.

Я не позволяла зародиться в своем сердце ни единой искре надежды. Я видела съемку с места катастрофы. Ну как там мог кто-то выжить? Я посмотрела ей прямо в глаза и сказала:

– Просто скажите мне.

– Это насчет Бобби, – сказала она. – Они его нашли. Он жив.

А потом из другой комнаты начал что-то кричать Рубен, и я попросила ее повторить.

Эйс Келсо, сотрудник NTSB (Национальный комитет по вопросам безопасности транспорта) со штаб-квартирой в Вашингтоне, известен многим читателям как главный ведущий шоу «Расследование ведет Эйс», которое уже четыре сезона идет на канале «Дискавери». Его рассказ является записанным фрагментом одного из многочисленных наших с ним разговоров по скайпу.

Вы должны понять масштаб этой катастрофы, Элспет. Мы оценили его еще до того, как стало точно известно, с чем мы имеем дело. Только задумайтесь: четыре разных крушения, в которых участвуют самолеты трех разных производителей на четырех разных континентах, – это было беспрецедентно. Мы знали, что нам придется работать в тесном контакте и координировать свои действия с AAIB в Великобритании, CAA в Южной Африке, JTSB в Японии, не говоря уже о других сторонах, которые могут иметь отношение к подобным несчастным случаям, – фирмах-производителях, ФБР, FAA и многих других, которых я сейчас перечислять не буду. Наши парни и девушки делали все, что могли, но давление было такое, какого я никогда в жизни не испытывал. Давление со стороны родственников погибших, давление со стороны чиновников авиалиний, давление со стороны прессы, давление отовсюду. Не скажу, что ожидал какого-то полного коллапса в работе, но предполагал, что могут быть ошибки и дезинформация. Люди есть люди. Недели тянулись за неделями, и все это время мы считали, что нам повезло, если удавалось поспать пару часов в сутки.

Прежде чем добраться до того, что, как я знаю, вы хотите от меня услышать, я обрисую ситуацию в общих чертах, чтобы ввести вас в курс дела. Как УРК (уполномоченный по расследованию крушения) самолета компании «Мейден Эйрлайнс», я сразу же, с первых секунд после того, как мне позвонили, начал формировать команду по расследованию происшествия. Региональный следователь был уже там и делал предварительную разметку колышками на местности, но на том этапе всю информацию мы получали из новостей. Руководитель местного аварийного штаба проинформировал меня по сотовому телефону о ситуации на месте, так что я знал, что мы имеем дело с тяжелым случаем. Не нужно забывать, что самолет упал в удаленном районе. Пять миль от ближайшего жилья и добрых миль четырнадцать от ближайшей дороги. С воздуха ничего рассмотреть было нельзя, если только вы точно не знали, что именно тут произошло, – прежде чем приземлиться, мы пролетели над этим местом, так что я видел все собственными глазами. Только разбросанные обломки, залитая водой черная яма величиной со средний загородный дом и заросли меч-травы, о которую можно порезаться до кости.

Вот что я знал, когда только получил это задание: самолет «Макдоннелл Дуглас МД?80» разбился через несколько минут после взлета. Диспетчер аэропорта передал, что пилоты докладывали о неполадке двигателя, но на той стадии я не мог исключать вероятность преступления, особенно после того, как стали просачиваться сообщения об авиакатастрофах в других местах. Было два свидетеля, рыбаки, видевшие самолет, который вел себя странно и летел слишком низко, прежде чем рухнуть на территории национального парка Эверглейдс; они говорили, что видели вырывавшееся из двигателя пламя, пока он падал, но в этом не было ничего необычного. Свидетели практически всегда сообщают о том, что видели признаки взрыва или пожара, даже если это было в принципе невозможно. Я немедленно скомандовал своей структуре и ребятам службы обеспечения шевелить задницами и срочно выдвигаться к Ангару 6. FAA выделила нам «G?IV», чтобы лететь в Майами, – мне нужна была команда в полном составе, и небольшой самолет бизнес-класса не ограничивал меня в этом. Послужной список компании «Мейден» в отношении обслуживания до сих пор вызывал у нас определенную тревогу, но данное воздушное судно считалось очень надежным.

Мы были уже час в воздухе, когда мне позвонили и сообщили, что обнаружили выжившего. Помните, Элспет, мы видели кадры, снятые телевизионщиками, – и не догадаешься, что там упал самолет, пока не окажешься прямо на том месте, потому что он полностью ушел под воду. Должен признаться, что сначала я им просто не поверил.

Этого мальчика направили в детскую больницу Майами, и к нам поступали донесения, что он в сознании. Никто не мог поверить: а) что он каким-то образом умудрился выжить; б) что его не съели аллигаторы. Этих мерзких тварей там настолько много, что нам пришлось вызывать вооруженных парней, чтобы они держали их на расстоянии, пока мы будем извлекать обломки.

Приземлившись, мы сразу же направились на место. DMORT, оперативная группа для организации захоронений в чрезвычайных ситуациях, была уже там, но, похоже, они так и не нашли ни одного нерасчлененного тела. Оттолкнуться было практически не от чего, поэтому приоритетной задачей стало найти речевой самописец из кабины экипажа и черный ящик; необходимо было привлекать профессиональных ныряльщиков. А вообще там было тяжко. Жарко, как в пекле, тучи мух, жуткий запах… Нам были нужны герметичные армейские костюмы для биологической защиты, но работать в них в таких условиях – это вам не шутка. С самого начала я видел, что нам потребуются недели, чтобы собрать по кусочкам этот самолет, но теперь, когда мы знали, что в этот же день
Страница 12 из 27

разбились и другие самолеты, этих недель у нас просто не было.

Мне нужно было поговорить с этим мальчиком. Согласно списку пассажиров, единственным ребенком на борту из этой возрастной категории был Бобби Смолл, летевший в Нью-Йорк с женщиной, предположительно его матерью. Я предпочел отправиться на встречу с ним один, оставив свою команду на месте катастрофы, чтобы они начали проводить предварительные мероприятия и установили контакт с местными и другими командами, направлявшимися в район падения самолета.

Вокруг больницы бурлила толпа журналистов, сразу обступивших меня, чтобы я сделал заявление. «Эйс! Эйс! – кричали они наперебой. – Была ли там бомба? А что насчет остальных крушений? Они как-то связаны между собой? Это правда, что кто-то выжил?» Как обычно в таких случаях, я отвечал, что заявление для прессы будет подготовлено, когда у меня будет больше информации, что следователи по-прежнему в пути, и т. д., и т. п. Как УРК, мне меньше всего хотелось сорвать голос еще до того, как появится хоть какая-то конкретика.

Я позвонил в больницу заранее и предупредил о своем приезде, но знал, что пройдет еще немало времени, прежде чем они позволят мне поговорить с мальчиком. Когда я ждал, пока доктора допустят меня к Бобби, из его палаты поспешно вышла медсестра. Было похоже, что она вот-вот разрыдается. Встретившись с ней глазами, я пробормотал что-то вроде: «С ним все в порядке?»

Она только кивнула и убежала в ординаторскую. Где-то через неделю я еще раз встретился с ней и спросил, почему она была тогда так взволнована. Ей было трудно передать это словами. У нее было такое чувство, будто в ней что-то сломалось, она просто не могла больше находиться в той палате. Было видно, что ей стыдно признаваться в этом. Она сказала, что, должно быть, мысль о том, что при крушении погибло сразу столько людей, поразила ее больше, чем она ожидала, а Бобби был просто живым напоминанием об этих ужасных жертвах.

Детский психолог, занимавшийся этим делом, приехала через несколько минут. Славная девушка, за тридцать, но выглядит моложе. Я уже забыл ее фамилию… Полански? Ох, да, верно, Панковски. Спасибо. Ее только-только назначили сюда, и ей очень не хотелось, чтобы какой-то рьяный следователь сейчас тревожил ребенка. Я сказал ей: «Леди, мы занимаемся катастрофой международного рейса, и этот мальчик может быть единственным свидетелем, который реально может нам помочь». Не хочу, чтобы вы, Элспет, посчитали меня совсем бесчувственным, но на том этапе информация об остальных авариях была очень обрывистой, а исходя из того, что я знал, мальчик действительно мог быть ключом к расследованию всего этого дела. Помните, из Японии далеко не сразу подтвердили, что у них есть выжившие, а о девочке, спасшейся в Великобритании, мы узнали только через несколько часов. Как бы там ни было, доктор Панковски сказала, что мальчик бодрствует, но до сих пор не сказал ни слова и он не знает, что его мать, вероятнее всего, погибла. Она просила меня действовать осторожно и запретила снимать разговор на видео. Я согласился, хотя записывать допрос свидетелей было вполне стандартной процедурой. Должен сказать, что потом я и сам не мог решить, хорошо, что я не снимал это, или плохо. Я заверил доктора, что прошел специальную подготовку по опросу свидетелей, что сюда уже едет один из наших специалистов, чтобы провести подробную беседу с ним. Мне же необходимо лишь узнать, не заметил ли он что-нибудь такое, что может помочь нам двигаться в правильном направлении.

Ему отвели отдельную палату со светлыми стенами, специально обставленную для ребенка. Нарисованный на стене Губка Боб, большой плюшевый жираф, который мне, впрочем, показался страшноватым. Мальчик лежал на спине с капельницей на руке, на коже видны были порезы от меч-травы (должен вам сказать, что в последующие дни все мы натерпелись от этой опасной штуковины), но, если не считать этого, он, похоже, серьезно не пострадал. Я до сих пор не могу понять, как это могло случиться. Все с самого начала говорили, что это похоже на какое-то чудо. Они готовились везти его на компьютерную томографию, так что в моем распоряжении было всего несколько минут.

Медики, стоявшие вокруг его кровати, не обрадовались моему появлению, и, когда я направился к нему, доктор Панковски держалась рядом со мной. Он казался таким хрупким, особенно со всеми этими порезами на лице и предплечьях, и я, конечно же, чувствовал себя неважно, явившись задавать вопросы практически сразу после того, как он такое перенес.

– Привет, Бобби, – сказал я. – Меня зовут Эйс. Я веду расследование.

Он даже не шелохнулся. У Панковски зазвонил телефон, и она отошла в сторону.

– Я очень рад видеть, что с тобой все в порядке, Бобби, – продолжал я. – Если ты не возражаешь, я хотел бы задать тебе несколько вопросов.

Веки его резко поднялись, и он посмотрел прямо на меня. Глаза его были пустыми. Я даже не уверен, что он слышал меня.

– Эй, – сказал я. – Хорошо, что ты не спишь.

Он, казалось, смотрел куда-то сквозь меня. А потом… Слушай, Элспет, хоть это и прозвучит чертовски слащаво, но потом его глаза как-то поплыли, как будто он хотел заплакать, только… Господи… это тяжко… только заполнялись они не слезами, а кровью.

Я, должно быть, вскрикнул, потому что возле моего локтя тут же выросла Панковски, а доктора зажужжали вокруг мальчика, как растревоженные на пикнике шершни.

Я сказал:

– Что у него с глазами?

Панковски посмотрела на меня так, будто у меня только что отросла вторая голова.

Я снова взглянул на Бобби, заглянул прямо ему в глаза, однако они были совершенно ясными – синие, как васильки, никаких следов крови. Ни капельки.

Из второй главы романа «Охраняя Джесс: моя жизнь с одним из Троих» Пола Крэддока (в соавторстве с Мэнди Соломоном)

Меня часто спрашивают: «Пол, почему ты взял на себя полную опеку Джесс? В конце концов, ты успешный актер, профессиональный артист, одинокий мужчина с непредсказуемым ритмом жизни, неужели ты действительно исключаешь возможность завести своих детей?» Ответ на это прост: сразу после рождения близняшек Шелли и Стивен усадили меня перед собой и попросили, если с ними что-то случится, стать для девочек официальным опекуном. Они много и тщательно все это обдумывали – особенно Шелли. У всех их близких друзей были собственные молодые семьи, так что они не смогли бы уделять их детям внимание, которого те заслуживали, а родственники Шелли были вообще не вариантом (по причинам, о которых я расскажу позже). К тому же Шелли говорила, что девочки души во мне не чаяли с самого раннего возраста. «Это все, что нужно нашим Полли и Джесс, Пол, – сказала она. – Любовь. А у тебя ее столько нерастраченной». Стивену и Шелли, разумеется, о моем прошлом было известно все. Когда мне не было еще и тридцати, после глубокого профессионального разочарования я немного сошел с рельсов. Я снимался в пилотной версии фильма «Врачебный такт», который в Великобритании называли очередной горячей больничной драмой, когда узнал, что все это отменяется. Я победил в конкурсе на главную роль доктора Малакая Беннета, блестящего
Страница 13 из 27

хирурга с синдромом Аспергера, зависимостью от морфия и тенденцией к паранойе, и эта отмена тяжело ударила по мне. Я много месяцев посвятил тому, чтобы вжиться в эту роль, и по-настоящему погрузился в нее – думаю, частично проблема была в том, что я слишком перевоплотился в этого персонажа. Как и очень многие актеры до меня, я обратился к алкоголю и другим средствам, чтобы заглушить боль. Эти факторы в сочетании со стрессом, вызванным полной неопределенностью в будущем, вызвали у меня тяжелую депрессию и то, что, как я полагаю, можно было бы назвать рядом навязчивых параноидальных идей.

Однако с этими демонами я имел дело за много лет до того, как у Стивена и Шелли вообще возникла мысль о собственных детях, так что могу честно сказать: они на самом деле считали меня самым лучшим выбором. Шелли настояла на том, чтобы сделать это официально, так что мы пошли к адвокату и оформили все, как нужно. Конечно, когда вы делаете такие вещи, то никогда не думаете, что это действительно может пригодиться.

Но тут я забегаю вперед.

Выйдя из той жуткой комнаты, куда всех нас загнал неумелый персонал «Гоу! Гоу!», я полчаса провел в баре, просто глядя на бегущую строку на экране телевизора, где снова и снова прокручивались ужасные новости. А затем появились первые кадры, снятые в том районе, где, как они думали, упал самолет Стивена: картинка океана, серого и неспокойного, и какие-то качающиеся на волнах обломки. Лодки спасателей, снующие по поверхности в поисках выживших, выглядели игрушечными на фоне сурового и бескрайнего морского пейзажа. Помню, я тогда подумал: «Слава богу, Стивен и Шелли прошлым летом научили девочек плавать!» Глупо, конечно, я знаю. Дункан Гудхью еще мог бы побороться при таком волнении. Но в моменты эмоционального экстрима просто невероятно, какие мысли могут прийти в голову.

Тогда ко мне подошла Мэл. Может, она и выкуривает по две пачки «Ротманс» в день, а одежду покупает в «Праймарк», но сердца у нее и у ее партнера Джеффа – величиной с Канаду. Как я уже говорил, нельзя судить о книге по ее обложке.

– Держись, дорогой, – сказала она мне. – Ты не должен терять надежду.

Те молокососы в баре держались от меня подальше, но все время, пока я там сидел, не сводили с меня глаз. Я был в жутком состоянии: меня прошибал пот, била дрожь, и, должно быть, в какой-то момент я даже заплакал, потому что щеки у меня были мокрые.

– Чего уставились? – рявкнула на них Мэл, а потом взяла меня за руку и увела назад в комнату для инструктажа экипажей.

К этому времени туда уже прибыла целая армия психологов и специалистов по психологическим травмам. Они были заняты тем, что разносили чай, напоминавший подслащенные помои, и устанавливали ширмы, за которыми будут проводиться консультации. Мэл взяла меня под защиту и усадила между собой и Джеффом. Джефф похлопал меня по колену и сказал что-то вроде:

– Мы все вместе в этой ситуации, приятель, – после чего протянул мне сигарету.

Я не курил уже много лет, но принял ее с благодарностью.

И никто нам не сказал, чтобы мы тут не курили.

Вскоре к нам присоединились Келвин, тот парень с дредами, и Кайли, рыжеволосая красотка с воздушным шариком (от которого сейчас остался лишь клочок рваной резины на полу). Тот факт, что мы впятером первыми услышали страшную новость, как-то объединил нас; мы сгрудились вместе, непрерывно курили и старались не взорваться. Какая-то нервная женщина – какой-то там консультант, хотя для этой роли она выглядела слишком легковозбудимой, – попросила назвать имена наших родственников, которые летели этим проклятым рейсом. Как и все остальные, она повторила хорошо выученную реплику: «Как только мы что-то узнаем, сразу вам сообщим». Даже тогда мне было понятно, что они меньше всего хотят давать нам пустую надежду, но мы ведь все равно надеялись. С этим ничего нельзя поделать. Ты автоматически начинаешь молиться о том, чтобы любимый человек опоздал на самолет, что ты неправильно понял номер рейса или дату прибытия, что все это всего лишь страшный сон, просто какой-то полоумный, кошмарный сценарий. Я зациклился на этом моменте, когда еще не слышал о крушении самолета, – я тогда следил за подростками, которые убирали давно перестоявшую рождественскую елку (кстати, плохая примета, хотя я человек и несуеверный), – и поймал себя на мысли, что мучительно хочу вернуться в то время, когда это пустое и болезненное ощущение еще не поселилось навсегда в моем сердце.

Еще один приступ паники начал впиваться мне в душу своими ледяными пальцами. Мэл с Джеффом старались занять меня разговорами, пока мы дожидались, что нас прикрепят к консультанту по преодолению психологических травм, но я просто не мог выдавить из себя ни слова, что на меня совсем не похоже. Джефф показал мне заставку на экране своего смартфона – фотографию улыбающейся двадцатилетней девушки, полноватой, но по-своему привлекательной. Он сказал мне, что это Лорейн, его дочь, которую они приехали встречать.

– Славная девочка, одно время сошла с колеи, но сейчас все снова нормально, – печально сказал Джефф.

Лорейн летала на Тенерифе на шальной и богато обставленный девичник, причем решила ехать туда в самый последний момент, когда кто-то выпал из компании. Что там говорят насчет судьбы?

Теперь я уже с трудом дышал, по вискам катились капли холодного пота. Я точно знал, что если немедленно не выйду из этой комнаты, то голова моя просто лопнет.

Мэл сразу все поняла.

– Оставь-ка мне свой номер телефона, дорогуша, – сказала она, сжав мое колено рукой, тяжелой от золотых побрякушек. – Как только мы что-то узнаем, дадим тебе знать.

Мы обменялись телефонами (причем я вначале не мог вспомнить свой номер), и я выскочил оттуда. Кто-то из консультантов пытался остановить меня, но Мэл прикрикнула на него:

– Дайте выйти, раз ему так хочется!

Как я умудрился расплатиться за парковку и вернуться в свой Хокстон, не попав под колеса грузовика на шоссе М23, для меня до сих пор загадка. Еще одна тайна. Потом я увидел, что припарковал «ауди» Стивена, заехав передними колесами на бордюр, словно бросил машину, угнанную, чтобы покататься.

В себя я пришел только тогда, когда, войдя в коридор, споткнулся и опрокинул столик, на который мы обычно кладем почту. Один из польских студентов, которые снимают квартиру в цокольном этаже, выглянул из?за двери и спросил, все ли у меня в порядке. Он, должно быть, смекнул, что ничего не в порядке, потому что, когда я спросил, нет ли у него выпивки, исчез на несколько секунд, а потом, не говоря ни слова, протянул мне бутылку дешевой водки.

Я вбежал в свою квартиру, прекрасно понимая, что могу уйти в запой. Но мне было уже все равно.

Я не стал морочить себе голову стаканом и начал пить прямо из горлышка. Я не чувствовал вкуса алкоголя. Меня трясло, крутило, руки мои дрожали. Я вытащил «блэкберри» и начал прокручивать контакты в записной книжке, но не знал, кому позвонить.

Потому что первым человеком, которому я всегда звонил, был Стивен.

Я принялся шагать по комнате.

Снова глотнул водки.

Меня вырвало.

Тогда я сел на диван и включил телевизор.

Обычные
Страница 14 из 27

программы были отменены в связи с постоянно поступавшими новыми сообщениями об этих авиакатастрофах. Я оцепенел – к тому моменту я был уже прилично пьян, – но все же понял, что весь авиатранспорт был на земле, а в студию канала «СКАЙ» понаехала тьма-тьмущая всяких экспертов, у которых брал интервью угрюмый Кеннет Портер. В те дни при звуке голоса Кеннета Портера я в буквальном смысле испытывал физическую боль.

«СКАЙ» сконцентрировал свое внимание на катастрофе самолета компании «Гоу! Гоу!», потому что она больше других имела отношение к их целевой аудитории. Одна супружеская пара сняла с круизного лайнера дрожащее любительское видео самолета, летевшего в опасной близости к поверхности океана, и на «СКАЙ» бесконечно прокручивали этот ролик. Слава богу, момент удара в эту съемку не попал, но можно было расслышать раздавшийся за кадром испуганный крик женщины:

– О боже, Ларри! Ларри! Ты только посмотри на это!

На экране был номер телефона, по которому можно звонить тем, кто тревожился, что его близкие могли лететь этим рейсом, и я даже подумал набрать его, но затем задал себе вопрос: а зачем? Если Кеннет Портер не расспрашивал экспертов по безопасности полетов или в очередной раз угрюмо не комментировал съемку супругов с круизного судна, «СКАЙ» переключался на другие катастрофы. Когда я услышал о Бобби, мальчике, которого обнаружили в национальном парке Эверглейдс во Флориде, и еще о троих, спасшихся при крушении японского самолета, помню, я подумал, что это все-таки могло бы произойти. Могло. Они могли остаться в живых.

Уровень содержимого моей бутылки падал.

Я увидел кадры, как голого японского мальчика поднимают на борт вертолета, как раненый африканский мужчина кричит, спрашивая о своей семье, а у него за спиной клубится ядовитый черный дым. Видел обращение уполномоченного по расследованию катастрофы – ну, того самого, который немного похож на Капитана Америку, – который призывал людей не поддаваться панике. Видел выступление явно шокированного чиновника гражданской авиации, сообщившего, что все рейсы отменены вплоть до дальнейшего особого распоряжения.

В какой-то момент я, должно быть, отключился. Когда я очнулся, Кеннет Портер на экране передал слово симпатичной черноволосой телеведущей в блузке совершенно жуткого желтого цвета (я эту блузку никогда не забуду). В висках у меня больно пульсировало, из желудка пыталась вырваться наружу рвота, поэтому, когда ведущая сказала, что поступают сообщения, что один пассажир компании «Гоу! Гоу!» выжил, я вначале заподозрил, что воспаленное сознание просто разыгрывает меня.

Но потом до меня дошло. Ребенок! Они обнаружили ребенка, который плавал, вцепившись в какой-то обломок, в нескольких милях от того места, где упал самолет Стивена. На кадрах съемки с вертолета сначала мало что можно было рассмотреть – какие-то парни в рыбацкой лодке размахивают руками, маленькая фигурка в ярко-желтом спасательном жилете…

Я пытался не дать разгуляться забрезжившей надежде, потом показали крупный план того, как ребенка поднимают в вертолет, и я вдруг нутром понял, что это одна из близняшек. Свое, родное, узнаешь в любой ситуации.

Первым делом я позвонил Мэл. Даже не задумывался.

– Предоставь это мне, дорогуша, – сказала она.

Могу себе представить, что она сама ощущала в тот момент.

У меня сложилось впечатление, что команда службы поиска родственников появилась через считаные секунды, словно все это время они дожидались где-то у меня под дверью. Консультант по психологическим травмам Питер (фамилию его я так и не разобрал), невысокий седой мужчина в очках и с козлиной бородкой, усадил меня перед собой и принялся говорить буквально обо всем. Предупредил, чтобы я преждевременно не давал волю своим надеждам.

– Сначала мы должны убедиться, что это действительно она, Пол.

Потом спросил, может ли он связаться с моими друзьями или родственниками – «для дополнительной поддержки». Я хотел позвонить Джерри, но передумал. Настоящей моей семьей были Стивен, Шелли и девочки. Друзья у меня были, но не такие, на которых можно опереться в трудную минуту, хотя потом, когда все прошло, все они попытались проявиться, желая урвать свои пятнадцать минут славы. Звучит это горько, я понимаю, но настоящих друзей узнаешь именно тогда, когда твоя обычная жизнь летит под откос.

Я хотел немедленно лететь, чтобы быть с ней, но Питер заверил меня, что, как только состояние стабилизируется, девочку доставят в Англию самолетом военной санитарной авиации. У меня совершенно вылетело из головы, что все авиарейсы в Европе были отменены. А пока ее временно поместили в португальский госпиталь.

Когда он решил, что я уже достаточно успокоился, чтобы воспринимать подробности, то тихо сказал, что, по-видимому, на борту вспыхнул пожар, прежде чем пилот был вынужден садиться на воду, и Джесс (или Полли – тогда мы еще не знали, кто из близняшек это мог быть) была травмирована. Но больше всего врачей беспокоило переохлаждение организма, гипотермия. Они взяли образец моей ДНК, чтобы быть уверенными, что девочка действительно одна из двойняшек. Все это выглядит совершенно нереально, когда тебе лезут за щеку громадной палочкой с тампоном для чистки ушей, пока ты ждешь известий о судьбе самых близких тебе людей.

Через несколько недель, на одном из наших собраний «277 – все вместе», Мэл сказала мне, что когда они с Джеффом услышали, что найдена Джесс, то еще очень долго не теряли надежды, даже после того, как начали находить тела пассажиров. Она сказала, что представляла себе, будто Лорейн выбросило на какой-то остров и она ждет, что ее спасут. Когда воздушное сообщение восстановилось, компания «Гоу! Гоу!» организовала для родственников погибших специальный чартерный рейс на побережье Португалии, откуда было проще всего добраться до места катастрофы. Я тогда не полетел, был по уши занят Джесс, но большинство из «277 – все вместе» отправились туда. Мне до сих пор страшно представить Мэл и Джеффа, которые смотрят на океан с хрупкой надеждой, что их дочь все-таки могла остаться жива.

В компании «Гоу! Гоу!», видимо, произошла утечка информации, потому что с момента, когда было подтверждено, что одна из двойняшек выжила, мой телефон звонил не переставая. Эти писаки, будь они из «Сан» или «Индепендент», спрашивали меня об одном и том же: «Что вы сейчас чувствуете? Считаете ли вы, что случилось чудо?» Честно говоря, ответы на поток этих беспрерывных вопросов отвлекали мое сознание от горя, накатывавшего волнами, которые могли быть спровоцированы, казалось бы, совершенно безобидными вещами: рекламой автомобиля с изображением до невозможности ухоженных матери и ребенка и даже рекламирующими туалетную бумагу телевизионными роликами со щенками и невообразимо культурными малышами, едва начавшими ходить. Если я не отвечал на телефонные звонки, то сидел, приклеившись к телевизору, и смотрел новости, как бо?льшая часть остального мира. Версию терроризма отбросили практически сразу, но на каждом канале была своя многочисленная команда экспертов, рассуждавших насчет того, что могло
Страница 15 из 27

стать причиной этих инцидентов. И я, как и Мэл с Джеффом, никак не мог похоронить надежду, что где-то, не важно где, Стивен все-таки остался в живых.

Через два дня Джесс перевезли в частную больницу в Лондоне, где она оставалась под наблюдением специалистов. Ее ожоги были не такими уж серьезными, но в организме сохранялся постоянный спектр инфекций и, хотя сканирование на томографе не выявило нарушений неврологического характера, она по-прежнему не открывала глаз.

Персонал в этой больнице был потрясающий, доброжелательный и располагающий к себе. Они отвели меня в отдельную комнату, где я мог подождать, пока доктор даст разрешение увидеться с ней. По-прежнему охваченный ощущением какой-то нереальности, я сидел на стильном диване от Лауры Эшли и листал журнал «Хит». Я много раз слышал, как люди говорят, что не понимают, каким образом земля может продолжать вращаться после того, как умер по-настоящему любимый ими человек, – именно это я и чувствовал, глядя на фотографии знаменитостей, которых камера застала врасплох, без привычного макияжа. В конце концов я задремал.

Очнулся я от шума за дверью. Мужской голос крикнул:

– Что значит: мы не можем ее увидеть?

Тут же к нему присоединился женский:

– Мы же ее семья!

Сердце мое оборвалось. Я сразу же узнал, кто это: мать Шелли, Мэрилин Адамс, и два ее сына, Джейсон («Называйте меня просто Джейс») и Кит. Много лет назад Стивен прозвал их семейством Адамсов – по вполне очевидным причинам. Когда Шелли ушла из дому, то сделала все возможное, чтобы оборвать с ними всякую связь, однако все же сочла себя обязанной пригласить их на венчание со Стивом – именно там я и имел сомнительное удовольствие пребывать в их компании в последний раз. Стивен вел себя максимально либерально, когда они приехали, но частенько шутил, что для всех Адамсов обязательно пребывание в «Уормвуд скрабз» не менее трех лет. Я знаю, что рискую показаться просто жутким снобом, но они и вправду представляли собой ходячее воплощение настоящего «чава», начиная от мошенничества с получением государственных пособий, торговлей из-под полы подозрительными сигаретами и заканчивая автомобилем с форсированным двигателем, стоявшим на подъездной дорожке перед муниципальным домом, где они жили. Джейс и Кит – также известные как Фестер и Гомес – даже детей своих (которых была целая куча, причем рожденных от разных матерей) называли в честь каких-нибудь свежих знаменитостей или футболистов, в соответствии с последними молодежными тенденциями. Мне кажется, был там даже мальчик по имени Бруклин.

Слыша все эти крики в коридоре, я мысленно перенесся в день венчания Стивена и Шелли, который благодаря семейству Адамсов запомнился всем присутствующим в негативном свете. Стивен попросил меня быть шафером, и я привел с собой тогдашнего бой-френда Пракеша. Мать Шелли появилась там в каком-то розовом кошмаре из полиэстера вместо платья, что придавало ей необъяснимое сходство со Свинкой Пеппой из одноименного мультфильма, а Фестер и Гомес отказались от своих обычных курток из кожзаменителя и кроссовок в пользу плохо сидевших костюмов из магазина готовой одежды. Шелли трудилась в поте лица, организуя эту свадьбу, поскольку было это еще до того, как они со Стивеном преуспели, каждый в своей области, и денег, чтобы попусту разбрасываться ими, у них просто не было. Но она откладывала и экономила, так что в итоге смогла снять для торжества небольшой загородный домик. Сначала две половинки новой семьи держались каждая на своей территории: семья Шелли на одной стороне, а я, Пракеш и друзья Шелли со Стивеном – на другой. Два разных мира.

Потом Стивен говорил мне, что пожалел, что не наложил ограничение на спиртное из бара. После произнесенных речей (причем речь Мэрилин была настоящим наказанием) мы с Пракешем встали и пошли танцевать. Я даже помню ту песню – «Беспечный шепот».

– Ой-ой! – громко заявил один из братьев, перекрикивая музыку. – Закурить не будет?

– Долбаные педики! – подхватил второй.

Пракеш был не из тех, кто спускает оскорбления. Там даже перебранки не получилось. Только что мы танцевали, а в следующий миг он уже врезал ближайшему к нему Адамсу головой. Вызвали полицию, но никто так и не был арестован. Конечно, это поломало и свадьбу, и наши отношения; вскоре после этого инцидента мы с Пракешем расстались.

Это было просто благословением Господним, что там не было наших мамы с папой и они не видели всего этого. Они погибли в автокатастрофе, когда нам со Стивеном едва перевалило за двадцать. Они оставили нам достаточно средств, чтобы продержаться несколько лет после их смерти, – это папа постарался.

И все же, когда перепуганная нянечка ввела Адамсов в комнату ожидания, у одного из братьев – думаю, это был Джейс – хватило такта смутиться при виде меня. Тут я вынужден отдать ему должное.

– Не держи обиды, приятель, – сказал он. – В такие времена нам всем нужно быть вместе, верно?

– Моя Шелли… – всхлипывая, запричитала Мэрилин.

Она продолжала повторять, что узнала обо всем, только когда в таблоиды просочился список пассажиров.

– Я даже не знала, что они собираются куда-то лететь в отпуск! Ну кто идет в отпуск в январе?

Пока Мэрилин продолжала бубнить, Джейсон и Кит проводили время, щелкая кнопками своих телефонов, а я попробовал представить себе, в какой ужас пришла бы Шелли, если бы узнала, что они станут частью всей этой ситуации. Но я твердо решил, что ради Джесс никаких сцен здесь не будет.

– Я выйду покурить, мама, – сказал Джейс, а брат выскользнул вслед за ним, оставив меня один на один с главой семьи.

– Ну и что ты, Пол, думаешь обо всем этом? – начала она. – Просто ужас какой-то. Моей Шелли больше нет!

Я промямлил что-то невразумительное, вроде того, что сочувствую ее потере, однако сам я потерял брата, одну из двойняшек и свою лучшую подругу, так что вряд ли был в состоянии искренне сострадать ей.

– Кого бы из девочек они ни нашли, она все равно должна переехать к нам с мальчиками, – продолжала Мэрилин. – Она сможет жить в одной комнате с Джорданом и Пэрис. – Тяжкий вздох. – Если, конечно, мы переедем в их дом.

Сейчас было не время сообщать Мэрилин о решении Шелли насчет моего опекунства, но я неожиданно для себя выпалил:

– А с чего вы взяли, что присматривать за ней будете вы?

– А куда она еще может податься?

– Ко мне, например.

Все ее подбородки дружно задрожали от негодования.

– К тебе? Но ты ведь… ты ведь актер.

– Она готова, – сказала медсестра, появившаяся в дверях и прервавшая таким образом наш очаровательный тет-а?тет. – Вы можете зайти к ней. Но у вас всего пять минут.

Даже у Мэрилин хватило ума понять, что сейчас не время продолжать тягостный разговор.

Нам выдали маски и зеленые халаты (ума не приложу, как им удалось найти достаточно большой размер, чтобы он налез на Мэрилин), после чего мы прошли за сестрой в палату, которая благодаря удобным диванам, обитым тканью с тонким цветочным орнаментом, и телевизору последней модели напоминала скорее дорогой гостиничный номер. Иллюзию лишь частично нарушало то, что Джесс
Страница 16 из 27

была окружена какими-то мониторами, капельницами и всевозможным медицинским оборудованием пугающего вида. Глаза ее были закрыты, и казалось, что она едва дышит. Бо?льшая часть ее лица была скрыта под бинтами.

– Так это Джесс или Полли? – спросила Мэрилин, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я сразу понял, которая из девочек лежит перед нами.

– Это Джесс, – твердо сказал я.

– Как ты, блин… Я хотела сказать, как ты можешь быть в этом уверен? У нее ведь закрыто лицо, – промямлила Мэрилин.

Понимаете, все дело было в ее волосах. У Джесс на челке не хватало одной пряди волос. Как раз перед отъездом в отпуск Шелли поймала малышку на том, что та срезала ее, стараясь скопировать последнюю укороченную прическу в стиле Мисси Кей. Плюс к этому у Джесс над правой бровью был тоненький, едва заметный шрам, оставшийся после того, как она, когда только училась ходить, упала и ударилась о каминную доску.

Она выглядела такой крошечной, такой беззащитной. И прямо там я поклялся себе, что сделаю все, от меня зависящее, чтобы защитить ее.

Анджела Думизо, родом из Восточно-Капской провинции, в то время, когда упал самолет рейса 467 компании «Далу Эйр», жила в районе Каелитши с сестрой и двухлетней дочкой. В апреле 2012 года она согласилась поговорить со мной.

Я гладила в комнате, где мы стираем, когда впервые услышала об этом. Я очень торопилась и сосредоточенно работала, чтобы закончить в срок и успеть в четыре часа поймать такси, так что, можно сказать, я и так уже находилась в состоянии стресса: хозяин у меня очень привередливый и любит, чтобы все было тщательно выглажено после стирки, даже носки. Тут в кухню вбежала хозяйка, и по выражению ее лица я поняла, что у нас проблемы. Такое лицо у нее бывает обычно только тогда, когда ее кошки притаскивают с улицы какого-то грызуна и она хочет, чтобы я все это убрала.

– Анджела, – сказала она, – я только что по каналу «Кейп Ток» слышала, что в Каелитши что-то произошло. Ты ведь там живешь?

Я сказала, что да, там, и спросила, что это было, – я думала, что речь идет об еще одном пожаре среди наших лачуг или о беспорядках в связи с забастовкой. Она ответила, что, насколько поняла, там разбился самолет. Мы поспешили в гостиную и включили телевизор. Все это уже было в новостях, но сначала мне было трудно понять, что они показывают. На большинстве фрагментов съемки были видны только какие-то кричащие люди, бегущие из клубов густого черного дыма. Но когда я услышала комментарий, сердце у меня оборвалось. Репортер, молодая белая женщина с испуганными глазами, сказала, что при падении самолета была полностью разрушена церковь возле сектора пять.

Ясли моей дочки Сьюзен находились в церкви как раз в этом районе.

Конечно, первой моей мыслью было позвонить сестре Бузи, но у меня на счету не было денег. Хозяйка позволила мне позвонить со своего сотового, но ответа не было: автоответчик тут же переадресовывал вызов на голосовую почту. Мне стало плохо, закружилась голова. Бузи всегда отвечала. Всегда.

– Мадам, – сказала я, – я должна уйти. Мне нужно домой.

Я молилась, чтобы Бузи решила забрать Сьюзен из яслей пораньше. У Бузи сегодня был выходной на фабрике, и иногда она делала так, чтобы провести с малышкой вторую половину дня. Когда я в пять утра выходила из дому, чтобы ловить такси и ехать в северное предместье, Бузи еще крепко спала, а Сьюзен лежала рядом с ней. Я старалась сохранить в сознании именно эту картину: Бузи и Сьюзен вместе, и они в безопасности. На этом я тогда и сконцентрировалась. А молиться начала уже потом.

Мадам (настоящее ее имя – миссис Клара ван дер Спуй, но хозяин любит, чтобы я звала ее «мадам», – Бузи это просто бесило) сказала, что подвезет меня.

Собирая сумку, я слышала, как та препирается с хозяином по сотовому.

– Йоханнес не хочет, чтобы я везла тебя, – наконец сказала она. – Но он может катиться к черту. Я бы никогда не простила себе, если бы позволила тебе в такой ситуации ловить такси.

Она беспрерывно говорила всю дорогу, делая паузы только тогда, когда я подсказывала ей, куда ехать. От зашкаливавшего стресса я чувствовала себя разбитой и больной физически; я буквально ощущала, как пирог, который я ела на обед, превращается в моем желудке в камень. Когда мы выехали на шоссе, я увидела поднимавшиеся вдалеке клубы черного дыма. Через несколько километров я почувствовала его запах.

– Я уверена, что все будет хорошо, Анджела, – продолжала говорить мадам. – Каелитши ведь большой район, верно?

Она включила радио, в новостях передавали сообщение о том, что где-то в мире потерпел крушение еще один самолет.

– Проклятые террористы! – выругалась мадам.

По мере того как мы приближались к дорожной развязке на Баден-Пауэлл, поток движения становился все плотнее. Вокруг нас теснились непрерывно сигналящие такси, переполненные людьми с испуганными лицами, которые, как и я, стремились побыстрее попасть домой. Мимо с воем пронеслись несколько карет «скорой помощи» и пожарных машин. Мадам начала нервничать, она вышла из своей зоны комфорта слишком далеко. Полиция перегородила дорогу, чтобы попытаться ограничить доступ автомобилей в тот район, и я поняла, что придется присоединиться к толпе, чтобы пробираться к своему жилищу уже пешком.

– Поезжайте домой, мадам, – сказала я и заметила на ее лице большое облегчение.

Я не виню ее за это. Там был настоящий ад. В воздухе висело облако пепла, а от дыма уже начало резать глаза.

Я выскочила из машины и побежала к толпе, пытающейся прорваться через заграждения, установленные на дороге. Люди вокруг меня кричали, отчаянно вопили, и я присоединила свой голос к общему хору:

– Интомбиям! Там моя дочь!

Полицейским все равно пришлось пропустить нас, когда на полном ходу подкатила «скорая помощь» и они вынуждены были расступиться.

Я бежала. Никогда в жизни я так не бегала, но усталости не чувствовалось – вперед меня толкал страх. Из дыма выплывали какие-то люди, некоторые из них были в крови. Стыдно сказать, но я даже не приостановилась, чтобы помочь им. Я сконцентрировалась на том, чтобы продвигаться вперед, хотя иногда было даже трудно рассмотреть, куда я иду. Порой мне казалось просто чудом, что я вообще что-то вижу…

И тут я увидела воткнутые в землю флажки и заполненные синие пластиковые пакеты – я знала, что в них сложены части покалеченных тел. Повсюду бушевал огонь, и пожарные в противогазах пытались локализовать пожар. Люди физически не могли пройти дальше. Но я все еще была очень далеко от улицы, где мы жили, – мне необходимо было подобраться поближе. Дым обжигал легкие, глаза сильно слезились, постоянно слышались какие-то хлопки, когда в огне что-то взрывалось. Вскоре моя кожа покрылась грязью и сажей. Все выглядело совершенно по-другому, и я даже думала, не забрела ли в незнакомый квартал. Я все высматривала верхушку церкви, но ее нигде не было. От жуткого запаха – смеси паленого мяса и горящего топлива – меня вырвало. Я упала на колени и поняла, что ближе подойти не смогу: там просто нечем было дышать.

Меня нашел какой-то врач со «скорой». Выглядел он совершенно изможденным, его синий
Страница 17 из 27

комбинезон весь пропитался кровью.

– Моя дочка. Мне необходимо найти мою дочку. – Это все, что я смогла ему сказать.

Я не знаю, почему он решил помочь мне. Вокруг было столько людей, которые нуждались в помощи… Он отвел меня к машине, и, пока он с кем-то связывался по рации, я села на переднее сиденье. Через несколько минут подъехал фургончик Красного Креста, и водитель помог мне втиснуться внутрь. Как и я, люди в машине были перепачканы и покрыты пеплом, большинство из них выглядели глубоко шокированными. Сзади сидела женщина со спящим ребенком на руках, которая невидящим взглядом смотрела в окно. Старик рядом со мной тихо покачал головой, на щеках его были видны следы слез.

– Молвени, – шепнула я ему, – кузолунга. – Это я сказала ему, что все будет хорошо, хотя сама уже в это не верила. Все, что мне оставалось, – это только молиться и пытаться мысленно договориться с Господом, чтобы он уберег Сьюзен и Бузи.

Мы проехали мимо палатки, забитой трупами. Я старалась не смотреть на это. Я видела, как люди внутри перекладывают мертвые тела – большинство из них были в голубых пластиковых мешках. И я еще истовее начала молиться, чтобы в этих пакетах не оказалось тел Бузи и Сьюзен.

Нас привезли в зал коммуны Мью Уэй. Предполагалось, что нужно записаться на входе, но я протиснулась мимо стоявших там служащих и вбежала внутрь.

Даже снаружи был слышен чей-то плач. Внутри же зала царил всеобщий хаос. В центре группками расположились люди в саже и в бинтах. Некоторые плакали, другие, казалось, пребывали в глубоком шоке, глядя невидящим взглядом в никуда, как та женщина в фургончике. Я принялась проталкиваться сквозь толпу. Как я вообще могла разыскать Бузи и Сьюзен в такой массе людей? Я заметила Нолисву, нашу соседку, которая иногда присматривала за Сьюзен. На ее лице, выпачканном черной грязью, запеклась кровь. Она тихо раскачивалась вперед-назад, а когда я попыталась расспросить о Бузи и Сьюзен, только посмотрела на меня пустым, безучастным взглядом. Позже я узнала, что два ее внука были в яслях, когда в церковь врезался самолет.

А потом я услышала, как меня кто-то окликнул:

– Энджи?

Я медленно обернулась и увидела Бузи, которая стояла со Сьюзен на руках.

Я закричала:

– Нифилиле! Вы живы!

И повторяла это вновь и вновь.

Не знаю, сколько времени мы стояли и молча обнимали друг друга. Сьюзен уже начала извиваться, потому что я слишком крепко прижимала ее к себе. Я до последнего не теряла надежды, но то чувство облегчения, что с моими близкими все хорошо… Мне уже никогда в жизни не испытать таких сильных эмоций. Когда мы немного успокоились и перестали плакать, Бузи рассказала, что произошло. Она забрала Сьюзен из яслей пораньше и, вместо того чтобы пойти прямо домой, решила зайти в частную лавку за сахаром. Она сказала, что звук удара был просто невообразимым, все сначала подумали, что это упала бомба. Тогда она просто схватила Сьюзен и что было сил побежала в сторону, противоположную этому грохоту, подальше от взрывов. Если бы она пошла сразу домой, они бы неминуемо погибли.

Потому что нашего дома больше не существовало. Все наше имущество сгорело дотла.

Мы оставались в зале, ожидая, пока нас устроят на ночлег. Некоторые устанавливали ширмы, натягивая простыни и одеяла, чтобы отделить себе импровизированные комнатки. Свои жилища потеряло очень много народу, но больше всего мне было жаль деток. Тех, кто потерял родителей, бабушек или дедушек. Таких было много, в том числе там были амагвейя, дети беженцев, которые и так уже пострадали от атак ксенофобов четыре года назад. Глаза этих детей видели слишком многое.

Мне особенно запомнился один мальчик. В свою первую ночь там я не могла заснуть. Адреналин все еще бурлил в крови – думаю, это были последствия того, что мне пришлось пережить в тот день. Я встала, чтобы размяться, и тут почувствовала на себе чей-то взгляд. На одеяле рядом с тем местом, где расположились мы с Бузи и Сьюзен, сидел мальчик. Раньше я его не замечала – была слишком занята тем, что суетилась вокруг Сьюзен и стояла в очередях за пищей и водой. Даже в полумраке я рассмотрела боль и одиночество в его глазах. На одеяле он сидел совсем один, родителей или других родственников видно не было. Я еще удивилась, почему работники социальных служб не забрали его в сектор для детей, которые остались одни.

Я спросила, где его мама. Он никак не отреагировал. Тогда я села рядом с ним и взяла его за руки. Он прижался ко мне, и, хотя он не плакал и не всхлипывал, тело его казалось каким-то неживым. Когда я решила, что он заснул, я уложила его, а сама отползла на свое одеяло.

На следующий день сообщили, что нас переводят в гостиницу, предоставившую свои номера тем, кто лишился крова. Я оглянулась по сторонам в поисках того мальчика – у меня появилась мысль взять его с собой, – но его нигде не было видно.

В гостинице мы прожили две недели, а потом моей сестре предложили работу в большой пекарне неподалеку от Масифумеле, и я пошла туда вместе с ней. И снова мне повезло. Это было намного лучше, чем работать домработницей. В пекарне были свои ясли, и я каждое утро могла брать Сьюзен с собой.

Уже потом, когда в Южную Африку приехали американцы, которые искали того, четвертого ребенка, нас с Бузи нашел один следователь – мужчина народности коса, а не какой-то там «охотник за головами» из?за моря – и стал расспрашивать, не видели ли мы в том зале, куда нас поместили, необычного мальчика. По описанию он очень походил на парнишку, которого я видела в первую ночь, но я не сказала, что видела его. Сама не знаю, почему я это сделала. Думаю, где-то в глубине души я догадывалась, что ему будет лучше, если его не найдут. Я видела, что следователь понимал, что я от него что-то скрываю, однако я все равно послушалась внутреннего голоса, подсказавшего мне, чтобы я держала язык за зубами.

К тому же… это мог быть и не тот мальчик, которого они искали. Там было много интандане, детей-сирот, а тот мальчик не сказал мне, как его зовут.

Рядовой первого класса Сэмюель «Сэмми» Хокемейер из 3?го экспедиционного корпуса морской пехоты, базирующегося в Кэмп-Кортни на острове Окинава, после своего возвращения в США в июне 2012 года согласился побеседовать со мной по скайпу.

Я познакомился с Джейком, когда нас обоих в 2011?м перевели на Окинаву. Сам я из Фэрфакса, штат Вирджиния, а он, как оказалось, вырос в Аннандейле, так что мы с ним подружились практически сразу. Выяснилось даже, что в средней школе я пару раз играл в американский футбол против его брата. До того как мы с ним пошли в тот лес, он был обычным парнем, ничего особенного, хотя немного более молчаливым, чем остальные, и со специфическим чувством юмора, которое могло оттолкнуть, если обращать на него внимание. Улыбчивый, пять фунтов восемь дюймов, ну, может быть, девять – на всех этих фотографиях в Интернете он выглядит более крупным, чем был на самом деле. Более крупным и более неприятным. Когда мы служили там, мы с ним увлекались компьютерными играми, можно сказать, даже «подсели» на них – с этим делом на нашей базе был полный порядок. И это самое худшее,
Страница 18 из 27

что я могу о нем сказать, – я имею в виду, до того как у него на фиг снесло крышу.

Мы оба записались в подразделение гуманитарной помощи 3?го ЭКМП и в начале января узнали, что наш батальон направляют в лагерь возле горы Фудзи, где он будет развернут для учений, – полное воссоздание условий катастрофы. Услышав об этом, мы с Джейком очень обрадовались. Оттуда только что вернулись несколько морских пехотинцев из антитеррористического подразделения, против которых мы пару раз сражались в компьютерной игре. Они рассказывали, что Катемба, один из близлежащих городков, – это крутое место, где можно классно провести время; там есть одно заведение, где за три тысячи иен можно есть и пить сколько влезет. Мы также рассчитывали, что там у нас появится шанс съездить в Токио и познакомиться с японской культурой. На Окинаве этого особо не увидишь, поскольку расположена она в семистах километрах от остальной Японии. Вид на океан из Кортни открывается, конечно, потрясающий, но, если смотреть на него изо дня в день, очень скоро от всего этого начинает тошнить, тем более что большинство местных жителей не в восторге от нашей морской пехоты. Частично это объясняется инцидентом с Джирардом – парнем, который случайно застрелил местную женщину, которая собирала на стрельбище металлолом, – да еще групповым изнасилованием еще в девяностые годы. Я бы не сказал, что местные жители настроены так уж враждебно, однако абсолютно точно, что очень многие из них хотели бы, чтобы нас там не было.

Сам лагерь Фудзи – нормальное место. Небольшой, но тренировочная зона просто класс. Нужно сказать, что, когда мы приехали туда, было жутко холодно. Все время туман, тонны дождя с неба – нам еще повезло, что не выпал снег. Наш командир сказал, что первые несколько дней мы будем готовить снаряжение, чтобы развернуться в зоне маневрирования на северном склоне Фудзи, но не успели мы еще толком расположиться в казармах, как начала просачиваться информация о «черном четверге». Сначала мы узнали о крушении самолета во Флориде. Пара наших парней были родом из тех мест, так что родственники и подружки сбросили им последние новости по электронной почте. Потом пришло сообщение о самолете из Великобритании и еще об одном, откуда-то из Африки, – в общем, слухи просто роились в воздухе. Многие из наших считали, что это террористы, может быть, какие-то репрессии со стороны арабов, и все мы были уверены, что нас перебросят обратно на Окинаву. Учитывая, где мы находились, казалось даже ироничным, что в последнюю очередь мы узнали о катастрофе борта компании «Сан Эйр», – никто из нас просто поверить не мог, что это произошло так близко отсюда. Как и все остальные, мы с Джейком всю ту ночь просидели в Интернете. Именно тогда мы и узнали об этих выживших – стюардессе и ребенке. Некоторое время связь была плохая, но нам все же удалось загрузить из YouTube ролик, как того мальчишку поднимали лебедкой на вертолет. Нас всех ошарашило известие, что один из спасшихся умер по пути в больницу. Странно сейчас вспоминать такое, но, помню, я тогда сказал Джейку:

– Черт, надеюсь, это был не тот ребенок.

Пусть это и нехорошо прозвучит, но даже то, что на борту самолета «Сан Эйр» был один американец, не сделало эту катастрофу более реальной для нас. Даже тот факт, что там погиб один из наших соотечественников.

В пятницу утром наш командир сказал, что нужны добровольцы из подразделения гуманитарной помощи для обеспечения безопасности в районе катастрофы и расчистки посадочной площадки для вертолетов, чтобы спасатели могли ближе подобраться к этому месту. На инструктивном совещании он сообщил нам, что в том направлении движутся толпы родственников погибших, а это мешает проведению работ соответствующих служб. Пресса также способствует тому, чтобы превратить все в полный бардак, некоторые из корреспондентов даже получили травмы или заблудились в лесу, так что их самих теперь требуется спасать. Я был удивлен, что японцы захотели, чтобы к этому подключились мы. Конечно, между Штатами и Японией существует взаимопонимание, но местные все равно норовят все делать сами – думаю, тут все дело в гордости. Но наш командир объяснил, что их сильно критиковали за то, что после крушения сверхскоростного пассажирского экспресса в конце девяностых они сваляли дурака и сильно напортачили, действуя в одиночку: недостаточно быстро согласовали свои действия, ждали, пока раскрутятся шестеренки бюрократической машины, работали только тогда, когда получали команду от начальства, ну и всякие подобные вещи. За это люди заплатили своими жизнями. Я сразу вызвался, и Джейк тоже. Нам сказали, что мы будем работать в тандеме с группой ребят из расположенного неподалеку лагеря JGSDF, и Йодзи, японский рядовой, которого прикрепили к нам в качестве переводчика, начал по пути рассказывать нам об этом лесе. Он сказал, что у него очень плохая репутация, потому что там покончила с собой масса народу. Самоубийств тут так много, что полицейские вынуждены были разместить на деревьях камеры видеонаблюдения и в лесу полно неопознанных трупов, пролежавших здесь много лет. Еще он сказал, что местные стараются держаться от этого места подальше, считая, что его охраняют обозленные духи мертвых, души, которые не могут найти упокоения, или еще что-то в этом роде. Я не слишком-то знаком с духовной жизнью японцев, знаю только, что они верят, будто души животных могут вселиться во что угодно, от человека до стула, или как-то так. Но прозвучало все это уж больно натянуто, чтобы быть похожим на правду. Большинство наших стали чесать языками и отпускать всякие шуточки по этому поводу, но Джейк тогда не сказал ни слова.

Должен сказать, что поисково-спасательная группа и ребята из JGSDF неплохо поработали, чтобы обеспечить безопасность этой зоны, особенно учитывая, с чем там пришлось иметь дело, однако им серьезно не хватало личного состава. У них просто не было возможности контролировать всех, кто шатался вокруг палаток полевого морга. После инструктажа меня, Джейка, кое-кого еще из нашего батальона, а также команду японских ребят направили прямо на место крушения, а всех остальных послали обеспечивать охрану палаток морга, помогать доставлять продукты и устанавливать временные туалеты.

Командир сообщил нам, что ребята из поисково-спасательной группы и JTSB уже нанесли на карту место, где при ударе выпало больше всего тел, и теперь они сносят трупы в палатки. Мэм, там было очень холодно и вообще хреново, а еще появился этот запах. Трупов и так было уже слишком много, а их все продолжали и продолжали доставлять.

Нам выдали костюмы биологической защиты, которые мы задолбались напяливать поверх снаряжения, а потом нас еще отправили в марш-бросок через лес. Само это место… этот лес… Мэм, я не сразу смог приспособиться к нему. Не могу сказать, что страдаю слишком уж богатым воображением, но эта местность казалась… неправильной, что ли, и не только из?за всей той ереси, которую Йодзи рассказывал нам по дороге сюда. При том, что здесь повсюду встречались родственники погибших, спасатели, мужчины
Страница 19 из 27

и женщины из JTSB, японские военные, а также эти долбаные репортеры всех мастей, она все равно казалась какой-то… заброшенной. А эти деревья, они были такими причудливыми. Они выглядели так, будто их просто поставили на землю, будто они в любой момент могут взять и пойти, как в каком-нибудь научно-фантастическом фильме, «Аватаре» или подобном дерьме. А еще там были дыры в грунте под ногами, как будто сама земля следила за нами. Тогда я понял, почему тут могло быть спрятано так много трупов, в таких краях очень легко затеряться.

По мере того как мы подходили ближе, начали попадаться первые следы катастрофы. Как я уже сказал, большинство тел были отмечены на карте и запакованы, но спасатели добрались еще не до всех.

Мэм, я не знаю, насколько вы хотите, чтобы я вдавался во все эти подробности для вашей книги, знаю только, что в основном вас интересует Джейк, но я хочу дать вам представление, на что это было похоже. Когда я был еще в школе, мы учили старинную песню «Странный фрукт». О суде Линча, который устраивали на далеком Юге. О том, что висевшие на ветках деревьев тела напоминали какие-то странные фрукты. Именно это мы и видели там. Именно это и стало попадаться нам на тех причудливых деревьях, когда мы приблизились к месту, куда упал корпус самолета. Только вот большинство этих тел не были целыми. Некоторых из наших парней тошнило, но мы с Джейком выдержали.

Но все-таки хуже всего было то, что вокруг места происшествия бродило много гражданских, которые без устали звали своих родителей, родственников или просто близких людей. У многих из них были с собой приношения – еда или цветы. Позже Йодзи, которого назначили разбираться с ними и уводить подальше отсюда, рассказывал, что натолкнулся на одну пару, которые были настолько уверены, что их сын остался жив, что принесли с собой смену белья.

Как я уже говорил, команда JTSB и поисково-спасательная группа действовали очень эффективно. Нас с Джейком направили помогать этим ребятам вырубать деревья для подготовки вертолетной площадки, и, хотя работа это была тяжелая, она все же уводила нас от обломков крушения и отвлекала наши мозги от того, что мы там видели. Ребята из NTSB сделали это только на следующий день, но к тому времени все стало гораздо более организованно.

Наш командир сказал, что на эту ночь мы должны будем остаться на месте, и нас поместили на ночлег в одной из этих долбаных палаток. Никто этому не обрадовался. Все, до самого последнего рядового, были напуганы тем, что придется провести ночь в этом жутком лесу. И не только из?за того, что мы видели там днем. Мы даже разговаривали только шепотом – здесь почему-то казалось неуместным говорить в полный голос. Некоторые из парней пытались шутить по этому поводу, но шутки остались без ответа.

Примерно в три ночи я проснулся от отчаянного вопля. Похоже, кричал кто-то вне палатки. Многие из нас вскочили и выбежали на улицу. Черт, адреналин так и кипел в моей крови. Но мы мало что могли увидеть из?за опустившегося тумана.

Один из парней – думаю, это был Джонни, чернокожий чувак из Атланты, славный малый, – вытащил фонарь и посветил вокруг. Луч его, который дрожал, потому что у парня тряслись руки, выхватил из темноты фигуру в нескольких метрах от нас. Человек стоял на коленях, и, когда он обернулся в нашу сторону, я увидел, что это Джейк.

Я спросил у него, какого черта тут происходит. Он выглядел совершенно ошеломленным и только покачал головой.

– Я видел их, – сказал он. – Я видел их. Людей без ног.

Я затащил его обратно в палатку, и он тут же уснул. На следующий день он наотрез отказался говорить о том, что произошло ночью.

Джейку я этого не говорил, но, когда я рассказал о случившемся Йодзи, тот сказал:

– У японских привидений нет ног.

А потом добавил, что японский час колдовства – уши-митсу, никогда не забуду это слово, – как раз три часа ночи. Должен признаться, что я снова здорово перепугался, когда услышал слова последнего послания Памэлы Мэй Доналд. То, что она там говорила… черт, это было слишком похоже на то, что в ту ночь я услышал от Джейка. Думаю, тогда я решил, что на него просто сильное впечатление произвел рассказ Йодзи.

Остальные парни, ясное дело, еще очень долго морочили Джейку яйца по этому поводу. Это продолжалось даже после того, как мы вернулись в Кэмп-Кортни. Знаете, всякие подколки типа «Что, Джейк, а сегодня мертвых видел?».

Джейк не реагировал на это. Думаю, примерно тогда он и начал переписываться по электронной почте с тем пастором из Техаса. До этого он никогда не был особенно религиозным. Лично я никогда не слышал, чтобы он упоминал имя Господа или Иисуса. Думаю, он через «Гугл» собирал информацию о том лесе и катастрофах самолетов и натолкнулся на адрес веб-сайта этого пастора.

Джейк не поехал с остальной частью нашего отряда, когда нас послали помогать в спасательных работах после наводнения на Филиппинах, он был болен, по-настоящему болен. Острые боли в животе с подозрением на аппендицит. Хотя теперь все считают, что он придуривался. До сих пор неизвестно, как он выбрался с острова. Считают, что он мог нанять рыбацкую или китобойную шхуну, которая вывезла его, что-то в этом роде. А может, это были тайваньские контрабандисты, которые перевозят в тех краях мальков японского угря или метамфетамин.

Мэм, я бы что угодно отдал, чтобы вернуть то время. Остановить Джейка, не дать ему уйти в лес. Понимаю, тогда я ничего не мог сделать, но почему-то даже теперь чувствую личную ответственность за то, что он сделал с тем японским ребенком.

Чийоко Камамото, восемнадцатилетняя двоюродная сестра единственного выжившего пассажира рейса 678 компании «Сан Эйр», познакомилась с Риу Таками на форуме популярной онлайновой ролевой игры. Большинство игроков были отаку (сленговое прозвище чокнутых или помешанных на чем-то) подросткового возраста или немного старше, и как одна из очень немногих девушек в этой игре Чийоко была исключительно популярна.

Остается загадкой, почему Чийоко в качестве приятеля по чату выбрала именно Риу, игрока слабого и к тому же хикикомори (затворника), хотя это было предметом бесконечных домыслов. Пока события не вовлекли их в свой водоворот, эта пара переписывалась каждый день, порой часами. Эти сообщения были извлечены из компьютера и смартфона Чийоко после ее исчезновения и каким-то образом просочились в Интернет.

(Оригинал по большей части был написан на сленге «чат спик», но для простоты восприятия и связности был немного видоизменен. Перевод Эрика Кушана)

(Чийоко называет свою мать, с которой у нее холодные отношения, «Мать Природа» или МП. «Дядя Андроид» или ДА – это Кендзи Янагида, дядя Чийоко и один из самых известных в Японии экспертов по робототехнике.)

Регистрация сообщения @ 15.30, 14/01/2012

ЧИЙОКО: Риу, ты здесь?

РИУ: Где ты была?

ЧИЙОКО: Не спрашивай. Мать Природа снова «нуждается» во мне. Ты слыхал? Про ту стюардессу. Она умерла в больнице час назад. А это означает, что единственный выживший – это Хиро.

РИУ: Это уже вовсю обговаривают на 2?м канале. Очень печально. А Хиро как?

ЧИЙОКО: Нормально, думаю. Вывих ключицы,
Страница 20 из 27

царапины… Это все, насколько я знаю.

РИУ: Какой везучий!

ЧИЙОКО: Именно это все время твердит Мать Природа: «Просто чудо». Она даже установила переносной алтарь для тетушки Хироми. Не знаю, откуда она взяла ее фотографию. МП всегда недолюбливала тетушку, но сейчас этого и не скажешь. «Как жаль ее, она была такая красивая, такая спокойная, такая хорошая мать». Сплошное лицемерие. Раньше она говорила, что тетя всегда выпендривалась и была задавакой.

РИУ: Ты выяснила, что они делали в Токио? Твоя тетя и Хиро, я имею в виду.

ЧИЙОКО: Да. МП говорит, что тетушка Хироми и Хиро навещали ее старую школьную подругу. Могу сказать, что МП жутко злится, что тетушка не зашла к нам, когда была здесь, но вслух она этого не произносит, потому что это было бы неуважительно.

РИУ: А из репортеров кто-нибудь пробовал с тобой поговорить? Те съемки, где они пытаются залезть по стене больницы, чтобы сфотографировать выживших, они просто сумасшедшие – ты слыхала, что один из них свалился с крыши? На Нико-Нико выложен ролик, там это снято. Какой дебил!

ЧИЙОКО: Пока не пробовали. Но зато они разузнали, где работает наш отец. Даже такого повода, как смерть сестры, там оказалось недостаточно, чтобы предоставить ему отгул. Он отказался общаться с газетчиками. Но на самом-то деле их, конечно, интересует Дядя Андроид.

РИУ: Я до сих пор не могу поверить, что ты родственница такого человека, как Кендзи Янагида! И что ты не выложила мне это при знакомстве – я бы на твоем месте раструбил об этом на весь мир.

ЧИЙОКО: Ну и как бы это прозвучало? «Привет, меня зовут Чийоко, и знаешь еще что? Я родственница того самого Человека-Андроида!» Это выглядело бы так, будто я пытаюсь тебя впечатлить.

РИУ: Ты? Впечатлить меня? Тут все должно было бы быть абсолютно наоборот.

ЧИЙОКО: Слушай, только не нужно снова начинать себя жалеть, ладно?

РИУ: Не беспокойся, от этой дурной привычки ты меня уже отучила. Итак… Какой он на самом деле? Я хочу знать детали.

ЧИЙОКО: Я уже говорила тебе. Я его почти не знаю. В последний раз я его видела, когда два года назад Хиро с тетушкой Хироми приезжали к нам на Новый год, сразу после того, как мы вернулись из Штатов. Но они тогда у нас не останавливались, и я едва перекинулась с ним парой слов. Тетушка была действительно очень красивой, но очень сдержанной. Впрочем, Хиро мне понравился, сообразительный парень. МП говорит, что Дядя Андроид может пожить у нас, пока Хиро будет в больнице. Думаю, ее это не слишком обрадовало. Я как-то подслушала, что она говорила отцу, будто Дядя Андроид такой же холодный, как и его роботы.

РИУ: Правда? А когда его показывали в документальном фильме по телевизору, он выглядел таким забавным и крутым.

ЧИЙОКО: В котором это? Их уже, похоже, целая тысяча.

РИУ: Не помню уже. Хочешь, я поищу?

ЧИЙОКО: Не парься. Но то, какой ты перед камерой, может сильно отличаться от того, какой ты на самом деле. Думаю, это вопрос генетический.

РИУ: Что именно? Сниматься перед камерой?

ЧИЙОКО: Да нет же! Быть холодным. Как я. Я же тоже ненормальная. Я холодная. И вместо сердца у меня осколок льда.

РИУ: Чийоко – Ледяная Принцесса.

ЧИЙОКО: Чийоко – Юки-онна. Вот мы и выяснили, что генетически во мне заложено состояние Ледяной Принцессы, которое может излечить только… что?

РИУ: Слава? Деньги?

ЧИЙОКО: За это я и люблю тебя, Риу: на все-то у тебя всегда готов правильный ответ. Я думала, ты сейчас скажешь «любовь», и тогда меня точно бы стошнило.

РИУ: А чем тебе, собственно, не нравится любовь?

ЧИЙОКО: Она существует только в плохом американском кино.

РИУ: Но ты ведь не полностью холодная. Я точно знаю, что это не так.

ЧИЙОКО: Тогда почему меня больше ничего не волнует? Послушай, я тебе сейчас докажу. Сколько людей погибло во время катастрофы «Сан Эйр»?

РИУ: 525. Нет, 526.

ЧИЙОКО: 526. Да. Включая и мою собственную тетю. Но все, что я испытываю, это облегчение.

РИУ:??

ЧИЙОКО: О’кей… давай объясню. С момента этой катастрофы, с тех пор как МП услышала о тетушке Хироми и Хиро, она ни разу не наехала на меня, чтобы я продолжала ходить на подготовительные курсы. Так думать плохо? Что из?за чьей-то трагедии в моей жизни появилось немного больше покоя?

РИУ: Эй, по крайней мере у тебя есть эта самая личная жизнь. Ты на меня посмотри.

ЧИЙОКО: Ха! Я знала, что это было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго. Ничего, ты можешь быть моим собственным персональным хихикомори. Мне нравится представлять, как ты сидишь в своей маленькой комнатке с задернутыми шторами, как ты куришь сигареты одну за другой и пишешь мне в чат, когда надоедает играть в «Рагнарок».

РИУ: Я не хихикомори. И я не играю в «Рагнарок».

ЧИЙОКО: Разве мы не обещали, что всегда будем честными друг с другом? Я просто сказала тебе все, как было.

РИУ: Мне просто слово это не понравилось.

ЧИЙОКО: Так ты теперь дуться будешь?

РИУ: ORZ

ЧИЙОКО: ORZ?????? Нет! Сколько времени ты сберегал этот символ? Неужели его еще кто-то использует? Ты уверен, что тебе действительно 22, а не, скажем, 38? И когда ты наконец вырастешь и перестанешь рассылать все это дерьмо, аски?

РИУ: Давай лучше сменим тему. Эй, когда ты собираешься рассказать мне о своей жизни в Штатах?

ЧИЙОКО: Опять!!!! Почему тебе так хочется об этом знать?

РИУ: Просто интересно. Скучаешь по той жизни?

ЧИЙОКО: Нет. Не имеет значения, где ты живешь, мир перемешался. Давай другую тему, пожалуйста.

РИУ: О’кееей… На форумах народ до сих пор с ума сходит, чего это тот самолет упал именно в Юкей. Существует целая теория насчет того, что командир экипажа сделал это с определенной целью. Он был самоубийцей.

ЧИЙОКО: Я знаю. Это уже не новость, везде об этом говорят. А сам ты что думаешь?

РИУ: Не знаю. Некоторые вещи указывают на то, что это может быть и правдой. У этого леса своя история, и находится он за много миль от маршрута на Осаку. Чего ему было там падать?

ЧИЙОКО: Может быть, он просто не хотел приземляться в густонаселенном районе. Может быть, пытался таким образом спасти больше жизней. Мне жалко его жену.

РИУ: Тебе жалко? А я?то думал, что ты Ледяная Принцесса.

ЧИЙОКО: И все-таки мне ее жаль. Как бы там ни было, этот корпоративный рупор «Сан Эйр» твердит, что командир был у них одним из лучших и самых надежных, что он бы никогда ничего подобного не сделал. Также они говорят, что трудностей с деньгами у него не было, так что страховка ему не была нужна, а данные медосмотров показывали, что здоровье у него было крепкое.

РИУ: Они могут врать. С другой стороны, может, он вообще рехнулся. Или его заставили сделать это.

ЧИЙОКО: Ага! Затянули вниз голодные привидения.

РИУ: Но ты все-таки должна признать… Почему так много самолетов, и все в один день? Должна же быть какая-то причина.

ЧИЙОКО: Например? Только не говори мне, что это знак приближения конца света.

РИУ: Почему бы и нет? Все-таки 2012 год.

ЧИЙОКО: Ты чересчур начитался в Интернете про всякие тайные заговоры, Риу. А может быть, это были террористы, мы ведь до сих пор точно не знаем.

РИУ: А не могла бы сейчас вернуться настоящая Чийоко? Пожалуйста. Это ведь ты всегда говорила, что правительство и пресса держат нас за пешек и постоянно лгут.

ЧИЙОКО: Но это
Страница 21 из 27

не означает, что я должна верить в какую-то наспех скроенную теорию тайного заговора. Жизнь – она не такая. Она мрачная. Да, политики врут нам, разумеется. А как иначе мы можем быть их маленькими солдатиками и не выскакивать из общего строя, в который нас поставили?

РИУ: Ты действительно думаешь, что они сказали бы нам, если бы это были террористы?

ЧИЙОКО: Я только сказала, что они лгут нам. Но некоторые тайны слишком велики, чтобы их могли скрывать даже они. В Штатах – может быть, но только не здесь. Официальное прикрытие должно пройти через восемь слоев нашей бюрократии, прежде чем его утвердят. Люди какие-то убогие. Неужели им больше делать нечего, кроме как целыми днями болтать о теориях тайных заговоров? О злобном мертвом человеке, который, скорее всего, просто хотел спасти как можно больше человеческих жизней?

РИУ: Эй… Я уже по-настоящему начинаю беспокоиться. Неужто наша Ледяная Принцесса начинает оттаивать? А может, это знак, что на самом деле ей все-таки не совсем уж все равно?

ЧИЙОКО: Мне все равно. Правда… О’кей, наполовину. Но это все равно сводит меня с ума. Придурки на сайтах тайных организаций такие же отвратительные и бесполезные, как и девчонки, который весь день болтают на «Микси». Можешь себе представить, что произошло бы, если бы они направили всю эту энергию на то, чтобы поговорить о действительно сто?ящих вещах?

РИУ: Например?

ЧИЙОКО: О том, чтобы изменить систему. Остановить семейственность; остановить людей, превращающихся в рабов. Чтобы люди не умирали, чтобы людей не запугивали… о таких вещах, короче.

РИУ: Ледяная Принцесса Чийоко – революционерка.

ЧИЙОКО: Я серьезно. Ходить в школу, на подготовительные курсы, упорно учиться, чтобы родители гордились тобой, поступить на работу в корпорацию «Кейо», каждый день работать там ровно по 18 часов, не жаловаться, не отбиваться от стада, не быть нонконформисткой. Не слишком ли много, ты так не считаешь?

РИУ: Ты знаешь, Чийоко, что я согласен с тобой. Но послушай… мы-то что сделать можем?

ЧИЙОКО: Ничего. Мы ничего сделать не можем. Только принять это, или выпасть из системы, или умереть. Бедный Хиро. Его столько ожидает, есть что предвкушать.

Примечания переводчика

Аски (Ascii). Термин для обозначения символьной кодировки текста, которая была популярна на таких форумах, как 2?го канала.

ORZ. Популярный японский эмотикон, обозначающий разочарование или отчаяние. Последовательность этих букв (orz) по форме напоминает человечка, стоящего на четвереньках и бьющегося головой о землю (о – голова, r – руки и торс, z – согнутые ноги).

Юки-онна (Снежная женщина). В японском фольклоре Юки-онна – дух женщины, погибшей во время снежной бури.

Хихикомори. Человек, социально изолированный до такой степени, что редко покидает свою комнату (если вообще покидает). По имеющимся оценкам, в Японии живет почти миллион социально изолированных подростков и молодых людей, которые таким способом решили отрезать себя от общества.

Пресловутый британский обозреватель Паулина Роджерс, которая ведет свою колонку и известна откровенным стилем изложения, первой ввела в отношении детей, выживших в авиакатастрофах «черного четверга», термин «Трое». Эта ее статья была опубликована в «Дейли Мейл» 15 января 2012 года.

После «черного четверга» прошло уже три дня, и я сижу в своем недавно оборудованном частном офисе, пялясь в экран компьютера и не веря собственным глазам.

И не потому, что я, как вы могли бы подумать, все еще потрясена кошмарным совпадением, приведшим к четырем авиакатастрофам в один день. Хотя это действительно так. А кто не потрясен? Нет, не поэтому. Просто я прокручиваю поразительный список конспирологических сайтов, на каждом из которых представлены разные – одна эксцентричнее другой – теории того, что могло вызвать такую трагедию. Пять минут поиска в «Гугле» дадут вам адреса нескольких сайтов, где написано, что Тосинори Сето, отважный и самоотверженный командир экипажа, который предпочел увести борт 678 компании «Сан Эйр» в безлюдный район, чтобы избежать дополнительных жертв, был одержим духами самоубийц. Другие сайты настаивают, что все четыре разбившихся самолета стали мишенью враждебно настроенных инопланетян. Люди, занимающиеся расследованием этих катастроф, совершенно определенно утверждают, что версию террористических актов можно исключить – особенно это касается падения самолета «Далу Эйр» в Африке, где рапорты авиадиспетчеров подтверждают, что авария произошла в результате ошибки пилота. Но есть антиисламистские сайты, выросшие как грибы. И другие религиозные фанаты – во имя Господа! – от них не отстают.

Происшествие такого масштаба неминуемо должно было привлечь к себе внимание всего мира, но почему люди так быстро начинают думать самое худшее или, не удосужившись разобраться, верят во всякие откровенно неестественные и запутанные теории? Понятно, что вероятность таких совпадений бесконечно мала, но послушайте! Неужели нам всем настолько скучно? Неужели в глубине души мы все где-то просто какие-то интернетные тролли?

Самыми отравляющими сознание являются слухи и теории, которыми окружены трое выживших детей: Бобби Смолл, Хиро Янагида и Джессика Крэддок, которых в дальнейшем я для краткости буду называть просто Трое. И я виню в этом прессу, которая заверяет, что стремится утолить информационный голод общественности в отношении этих крох. В Японии они лезут на стены, чтобы сфотографировать мальчика, который – не будем этого забывать – потерял в катастрофе мать. Другие слепо рвутся на место происшествия, мешая проведению спасательных операций. В Великобритании и Штатах маленьким Джессике Крэддок и Бобби Смоллу на первых страницах газет уделяется больше внимания, чем последним оплошностям членов королевской семьи.

Мне лучше многих других известно, какими обременительными могут быть это внимание и досужие домыслы. Когда я ушла от второго мужа и решила в мельчайших подробностях рассказать в этой самой колонке, как мы расстались, то оказалась в самом центре медийной бури. В течение двух недель я не могла и шагу ступить за порог своего дома, чтобы какой-нибудь выскочивший из?за угла папарацци не попытался сфотографировать меня без макияжа. Я могу только посочувствовать тому, через что пришлось пройти этим Троим, как и восемнадцатилетней Зайнаб Фарра, которая десять лет назад чудом спаслась в авиакатастрофе, когда рейс 715 компании «Ройал Эйр» разбился при взлете в аэропорту Аддис-Абебы. Зайнаб, как и эти Трое, была единственным выжившим тогда ребенком. Как и эти Трое, она оказалась в центре круговорота, поднятого прессой. Недавно Зайнаб опубликовала свою автобиографическую книгу «Ветер под моими крыльями», где публично призвала оставить Троих в покое, чтобы просто дать им прийти в себя после чудесного спасения. «Они – не какие-то особенные или ненормальные, – пишет она. – Это просто дети. Пожалуйста, дайте им то, что необходимо сейчас в первую очередь: свободное пространство и время, чтобы восстановиться и справиться со всем тем, что им пришлось пережить».

И на этом – аминь. Мы должны быть
Страница 22 из 27

благодарны счастливому расположению звезд, что они вообще как-то спаслись, а не терять попусту время, строя вокруг них какие-то нелепые теории тайного заговора или делая их предметом публичных сплетен на первых страницах газет. Трое, я приветствую вас и до глубины души надеюсь, что вы сможете обрести покой и справиться с последствиями трагедии, унесшей жизни ваших родителей!

Будем надеяться, что писаки по всему миру прислушаются к моим словам.

Невил Олсон, внештатный фотограф-папарацци из Лос-Анджелеса, был найден мертвым в своей квартире 23 января 2012 года. Хотя о странном характере его смерти сообщалось в газетах, рассказ его соседа, Стива Флэнегена, обнаружившего останки, публикуется впервые только сейчас.

Чтобы заниматься тем, чем Невил зарабатывал себе на жизнь, нужно быть человеком определенного склада. Я как-то спросил, не считает ли он это грязной работой – прятаться в кустах и ждать, пока можно будет сделать снимок того, что находится под юбкой у какой-нибудь восходящей звезды этого месяца, и он ответил, что просто делает то, что от него хочет публика. Он специализировался на всяких грязных вещах – типа фотографий, когда он снял, как Корина Санчес покупает кокаин в Комптоне. Каким образом он узнал, что она будет именно в это время именно в этом районе, он никогда не говорил – мне, по крайней мере. Он всегда уклонялся от ответа на вопрос, откуда получает информацию.

Как-то считалось само собой разумеющимся, что Невил немного странный. Нелюдимый отшельник. Я думаю, эта работа полностью соответствовала его личности. Я познакомился с ним, когда он переезжал в квартиру подо мной. В то время мы жили в жилом комплексе в Эль Сегундо, где комнаты квартир расположены на разных уровнях. Многие из тех, кто там жил, работали в LAX, так что народ приходил туда и уходил круглые сутки. Я тогда работал в прокате машин «Уан Тайм Кар Рентал», так что это место мне вполне подходило. Удобно. Жильцы дома менялись часто, и так уж вышло, что мы с Невилом в итоге задержались дольше остальных.

Я бы не сказал, что мы были близкими друзьями или что-то такое, но если встречались случайно, то останавливались потрепаться. Я никогда не видел, чтобы к нему кто-то приходил, никогда не видел его с женщиной – ни разу! – или с парнем. Он казался каким-то бесполым, асексуальным. Через пару месяцев после переезда сюда он спросил, не хочу ли я заглянуть к нему и «познакомиться с его соседями по комнате». Я подумал, что, возможно, он пригласил кого-то жить к себе, чтобы легче было платить за жилье, так что сказал «да, конечно». Просто любопытно было взглянуть, что за человек может с ним ужиться.

Когда я первый раз зашел к нему в квартиру, меня чуть наизнанку не вывернуло. Блин, как же там воняло! Даже не знаю, как точнее описать этот запах: думаю, смесь тухлой рыбы и завонявшегося мяса. А еще там было жарко и темно – шторы задернуты, а свет не включен. «Что за хрень?» – подумал я. А потом заметил в углу комнаты какое-то движение – похоже, большая темная тень двигалась прямо в мою сторону. Сначала я не понял, что это такое, а затем рассмотрел громадную отвратительную ящерицу. Я заорал, а Невил принялся хохотать как невменяемый. Он ждал такой реакции. Чтобы как-то успокоить меня, он сказал:

– Не волнуйся, это просто Джордж.

Больше всего в тот момент мне хотелось побыстрее убраться оттуда, но, понимаете, я не хотел показаться неженкой. Поэтому я спросил, какого черта Невил делает с этой тварью в квартире, а он только пожал плечами и ответил, что у него таких долбаных зверюг три штуки, – это вараны, из Африки, что ли, или еще откуда, – и бо?льшую часть времени он не держит их в клетках или аквариумах, а выпускает побегать. Он сказал, что они на самом деле очень сообразительные:

– Умные, как свиньи или собаки.

Я спросил, не опасны ли они, и он показал мне рваный шрам на запястье.

– Тут содран здоровый лоскут кожи, – объяснил он, как будто гордился этим. – Но обычно они спокойные, если, конечно, с ними правильно обращаться.

Когда я спросил, чем они питаются, он ответил:

– Крысятами. Живыми. Я покупаю их оптом. Представляете себе, что это за работка – торговец крысятами?

Тут он принялся разглагольствовать о том, что некоторые люди категорически против того, чтобы кормить варанов грызунами, а я все это время продолжал следить за этой штукой. И молился, чтобы она ко мне особенно не приближалась. Но это было еще не все: в спальне он держал коллекцию змей и пауков. Там повсюду стояли аквариумы. Невил долго рассказывал мне, что тарантулы – это самые лучшие домашние любимцы. Потом мне сказали, что он спекулировал животными.

Через пару дней после «черного четверга» он постучал в мою дверь и сказал, что уезжает из города. В основном его работа была сосредоточена в Лос-Анджелесе, но время от времени ему приходилось выезжать отсюда. Это был первый раз, когда он попросил меня присмотреть за его «приятелями».

– Я покормлю их перед отъездом, – сказал он.

Еще он сказал, что его может не быть дня три, но с ними все будет в порядке. Он попросил следить за уровнем воды и поклялся, что вараны будут надежно заперты. Обычно он не рассказывал мне о своих командировках, но в тот раз сказал, куда едет, потому что у него были большие шансы оказаться в полном дерьме.

Он сказал, что склоняется к тому, чтобы нанять чартерный вертолет, планирует слетать в Майами, в больницу, где лежит Бобби Смолл, и попробовать сфотографировать мальчишку. Еще сказал, что делать это нужно быстро, потому что парня скоро перевезут в Нью-Йорк-сити.

Я спросил, каким образом, черт возьми, он думает пробраться туда, – из того, что я видел в новостях, охрана в больнице была очень серьезная, – но он только улыбнулся в ответ и сказал, что специализируется как раз на таких вещах.

Его не было только три дня, так что мне не понадобилось заходить в его квартиру. Я как раз возвращался домой со своей смены и видел, как он вылазит из такси. Выглядел он хреново. Его по-настоящему трясло, как будто он заболел. Я спросил, был ли он крутым парнем и удалось ли ему получить снимок того мальчика. Он не ответил, но при этом выглядел так плохо, что я пригласил его выпить. Он кивнул и сразу направился ко мне наверх, даже не заглянув к себе, чтобы проверить, как поживают его рептилии. Было видно, что он хочет хоть с кем-то поговорить, но слова застревали у него в горле. Я налил ему рюмку, и он залпом выпил. После этого я дал ему пиво, потому что крепкие напитки у меня закончились. Он быстро выпил пиво и попросил еще. Залпом выпил и второе.

Алкоголь начал действовать, и постепенно он выложил мне, что сделал. Я думал, что он расскажет, как переоделся носильщиком, чтобы пробраться в больницу, или еще что-нибудь в этом роде; может быть, он просочился туда через морг – в стиле какого-нибудь второсортного боевика. Но все оказалось еще хуже. Разумнее. Но хуже. Он поселился в отеле рядом с больницей с легендой, фальшивым удостоверением и акцентом, которым уже пользовался раньше, – бизнесмен из Великобритании, прибывший в Майами на конференцию. Он сказал, что делал то же самое, когда
Страница 23 из 27

Клинт Маэстро, солист группы «Космические ковбои», перебрал наркотиков. Именно так ему удалось тогда получить снимки совершенно изможденного Клинта в больничной сорочке с завязочками на спине. Это было просто. Он купил дополнительный инсулин и сделал себе инъекцию. Я даже и не знал, что он был инсулинозависимым, хотя откуда мне было это знать? Он свалился в баре, но успел дать понять бармену или кто там был рядом в этот момент, что его нужно отправить в ближайшую больницу. После этого он отключился.

В отделении первой помощи Невилу поставили капельницу, но чтобы его все-таки поместили в стационар, он разыграл приступ эпилепсии. Он мог и умереть, но рассказал мне, что не в первый раз делал подобные вещи и на такой случай у него в носке всегда была пара маленьких пакетиков с сахаром, чтобы привести себя в порядок. Это был свого рода modus operandi для него. Он рассказывал, что передвигаться в таком состоянии было настоящее мучение (после «приступа» ему дали валиум, и он, после того как сам себе сделал укол, все равно чувствовал себя ужасно).

Я спросил, удалось ли ему попасть туда, где держали мальчика, и он ответил, что нет, это был облом. Сказал, что даже близко к отделению, где лежал Бобби, не подошел, потому что охрана там была очень строгая.

Но когда уже потом была найдена его фотокамера, оказалось, что он все-таки попал в палату того мальчика. Там был снимок Бобби, сидевшего на кровати и улыбавшегося прямо в объектив, как будто он позировал для семейной фотографии или чего-то такого. Должно быть, вы видели это фото. Эта утечка произошла через кого-то из команды коронера. Этот снимок меня вроде как напугал.

Выпив третье пиво, он сказал:

– Нет смысла, Стив. Во всем этом нет никакого смысла.

Я переспросил:

– О чем это ты?

Но он как будто и не слышал меня. Я тогда не понял, что он имел в виду, черт побери! Потом он ушел.

После того случая я совсем замотался на работе. Повсюду бушевал этот рвотный вирус, и у нас почти все заболели. Я работал по две смены и половину времени чувствовал себя наполовину мертвым. Это потом я сообразил, что прошла уже неделя с тех пор, как я в последний раз видел Невила.

А затем один парень, который жил рядом с Невилом, только в другом крыле, мистер Патинкин, спросил у меня номер телефона нашего коменданта – сказал, что у него какие-то проблемы с канализационным стоком. И что из квартиры Невила, похоже, идет запах.

Думаю, именно в тот момент я и понял: что-то случилось! Поэтому я спустился и постучал в его дверь. Был слышен только приглушенный звук работающего телевизора и больше ничего. У меня до сих пор оставался его ключ, но потом я сильно пожалел об этом – нужно было сразу позвонить в полицию. Мистер Патинкин пошел со мной. После этого ему пришлось обращаться к врачу, чтобы справиться с психологической травмой, а мне все еще снятся кошмары. Внутри было темно, но прямо с порога я увидел Невила, который, расставив ноги, сидел на полу у стены, как будто сполз вниз. Было что-то неестественное в его фигуре. Потому что отсутствовали куски мяса.

Потом нам сказали, что он умер от передозировки инсулина, однако вскрытие показало, что он, вероятно, был еще жив, когда они начали его… ну, вы поняли.

Это была громкая новость. «Мужчина заживо съеден домашними ящерицами и пауками». После эту историю раздули до того, что тарантулы опутали паутиной все его тело, а гнездо свили внутри грудной клетки. Полный бред. Могу твердо сказать, что все пауки сидели по своим террариумам или как они там правильно называются. А обглодали его вараны.

Забавно, что он все-таки попал в выпуски новостей. Как это можно назвать? Ирония судьбы. Вокруг его квартиры крутились такие же парни, как он сам, которые пытались сделать редкий снимок. На день эта история вытеснила с первых страниц газет чудеса со спасением Троих. Но потом ее еще раз откопали, и случилось это, когда тот проповедник заявил, что это было еще одним знаком, предупреждающим о приближении конца света: животные обращаются против людей.

Единственное, что помогает мне как-то справляться с этой жуткой историей, это мысль, что, возможно, сам Невил хотел уйти из жизни как-нибудь так. Он все-таки любил этих долбаных ящеров.

Часть 2

Конспирология: январь-февраль

Бывшая прихожанка церкви Спасителя, где пастором Лен Ворхис, Реба Луис Нейлсон называет себя лучшей подругой Памэлы Мэй Доналд. Она по-прежнему живет в округе Саннах в Южном Техасе, где является координатором местного Христианского центра женщин-сурвивалисток. Она категорически утверждает, что никогда не была членом секты памэлистов пастора Ворхиса, и согласилась поговорить со мной, чтобы «все знали, что тут живут хорошие люди, которые не хотели, чтобы с этими детьми случилось что-то нехорошее». Я несколько раз говорила с Ребой по телефону в июне-июле 2012 года и составила из фрагментов этих разговоров ряд подборок.

Первой об этом мне рассказала Стефани. Она плакала по телефону и практически не могла говорить.

– Это Пэм, Реба, – наконец произнесла она, когда немного успокоилась. – Она была в самолете, который разбился.

Я сказала, чтобы она не говорила глупостей, что Пэм в Японии навещает свою дочку и во Флориде ее быть не могло.

– Не в том самолете, Реба. А в японском. Сейчас его как раз в новостях показывают.

Сердце мое ухнуло куда-то в пятки. Я, конечно, слышала о крушении японского самолета, так же как и о других, – один разбился в каком-то труднопроизносимом месте в Африке, а второй, полный английских туристов, упал в море в Европе, – однако мне и в голову не могло прийти, что Памэла была в одном из них. Все это просто ужасно. В какой-то момент все самолеты в мире вдруг как будто посыпались с неба на землю. По каналу «Фокс» передавали про авиакатастрофу, как вдруг диктор оборвал себя на полуслове и заявил:

– Как нам только что сообщили, разбился еще один самолет…

Мой муж Лорн сказал, что ему эти новости уже стали напоминать какую-то бесконечно повторяющуюся кульминационную фразу.

Я спросила Стефани, рассказала ли она об этом пастору Лену, и она сказала, что пробовала позвонить на его ранчо, но Кендра, как всегда, отвечала очень неопределенно насчет того, когда он появится, а по сотовому он не отвечал. Я положила трубку и побежала к телевизору, чтобы самой посмотреть выпуск новостей. Позади Мелинды Стюарт (это моя любимая ведущая на канале «Фокс», женщина, которую легко представить подругой, пьющей с вами кофе) были показаны две большие фотографии: на одной была Пэм, а на другой – тот маленький еврейский мальчик, который выжил после катастрофы во Флориде. Мне не хотелось думать, что бы сама Пэм сказала об этом фото, которое, похоже, было взято из ее паспорта и смахивало на снимки преступников анфас и в профиль, которые делает для себя полиция. Внизу экрана располагалась бегущая строка, прокручивавшая одну и ту же фразу: «В катастрофе японской компании «Сан Эйр» погибло 526 человек. На борту находилась одна гражданка Соединенных Штатов, уроженка Техаса Памэла Мэй Доналд».

Я просто сидела там, Элспет, смотрела на фотографию и читала эти слова, пока до меня
Страница 24 из 27

окончательно не дошло, что Памэла действительно ушла от нас. Симпатичный мужчина-следователь – зовут его Эйс, фамилию не помню – из телевизионного шоу про авиакатастрофы, которое любит смотреть мой Лорн, вышел на связь из Флориды и сказал, что окончательно говорить пока рано, но не похоже, что к этому делу могут иметь отношение террористы. Мелинда спросила, не думает ли он, что эти аварии могли быть следствием каких-то природных факторов или, возможно, «рукой Всевышнего». Должна вам сказать, Элспет, что эти слова мне совершенно не понравились! Намекать, что нашему Господу больше делать нечего, как сбивать самолеты в воздухе! Руку к этому мог приложить только Антихрист. От возмущения я еще долго не могла сдвинуться с места, а потом они показали съемки с воздуха, какой-то домик, который показался мне знакомым. Потом я поняла, что это был дом Пэм, только с воздуха он казался меньше, чем на самом деле. И тогда я вспомнила о муже Памэлы, Джиме.

Я с Джимом никогда особенно не пересекалась. По тому, как Пэм говорила о нем благоговейным шепотом, можно было бы решить, что он у нее какой-нибудь гигант под два метра, но оказалось, что он ненамного выше меня. Не хотела этого говорить, но я всегда подозревала, что он любитель распускать руки. Синяков у Пэм или чего-то такого мы, правда, никогда не видели. Но было странно, что он все время ведет себя так, будто старается запугать. Если бы мой Лорн хоть раз повысил на меня голос… В общем, хоть я и считаю, что мужчина действительно должен быть главой дома, но должно же быть какое-то взаимное уважение, верно? Впрочем, ни один человек на свете не заслуживает того, что пришлось пережить Джиму, и я понимала, что мы должны что-то сделать, чтобы помочь ему.

Лорн был на заднем дворе, он проводил инвентаризацию консервированных фруктов и обновлял наши запасы продуктов. «В таких вопросах внимание не может быть излишним», – часто говорил он, имея в виду вспышки на солнце, всеобщую глобализацию и суперураганы, о которых все постоянно говорят, а мы не собираемся допустить, чтобы такие вещи застали нас врасплох. Кто знает, когда Иисус призовет нас присоединиться к нему?

Я рассказала мужу о том, что Пэм была в японском самолете. Они с Джимом работали на заводе B&P, и я сказала, что он должен пойти к Джиму и узнать, не нужно ли чего. Лорн заколебался – они не были близкими друзьями, работали в разных подразделениях, – но все равно пошел. А я решила, что мне лучше остаться дома и сообщить о случившемся всем остальным.

Первым делом я позвонила на сотовый пастору Лену. Меня сразу переадресовали на голосовую почту, но я оставила ему сообщение. Он тут же мне перезвонил, и по его дрожащему голосу стало понятно, что от меня он услышал эту новость впервые. Мы с Пэм дольше всех остальных были членами «внутреннего круга», как он любил выражаться. Перед тем как пастор Лен и Кендра приехали в округ Саннах, – а было это, ох, уже пятнадцать лет назад! – я была членом Новой церкви Откровений в Денхэме. По воскресеньям и средам я также всегда ездила (а это не близко, полчаса в один конец) на изучение Библии, потому что не могла следовать вере протестантов и согласиться с либеральными взглядами на гомосексуализм. Поэтому вы можете себе представить, как я приободрилась, когда в город приехал пастор Лен и возродил старую лютеранскую церковь, которая уже очень долго стояла пустой. Тогда еще я не слышала его радиошоу. Первым делом мне бросились в глаза его афиши. Уж он-то знает, как привлечь внимание к делам Божиим! Каждую неделю он вывешивал баннер с новым сообщением типа «Любите азартные игры? Что ж, ставка дьявола – человеческие души», «Господь не верит в атеистов, следовательно, атеисты не существуют» – эти два понравились мне больше всех. Этому человеку я простила даже тогда, когда он показал картинку Библии с торчащей из нее антенной, как у мобильного, и надписью «Аппарат для спасения твоей души», хотя и считала это слишком уж вычурным. Прихожан у пастора Лена поначалу было немного, и именно там я по-настоящему познакомилась с Пэм, хотя, конечно, и раньше встречалась с ней на собраниях родительского комитета в школе – ее Джоани была старше моих на два года. Мы с ней, разумеется, не общались с глазу на глаз по любым вопросам, но никто не мог сказать, что она была плохой христианкой.

Пастор Лен сказал, что хочет на следующий день вечером собрать людей, чтобы помолиться за упокой души Памэлы, и, поскольку Кендра в очередной раз слегла с мигренью, попросил меня обзвонить всех членов группы по изучению Библии и пригласить их прийти. Тут вернулся раздраженный Лорн и сказал, что дом Джима окружен фургонами телевизионщиков и корреспондентов, а изнутри никто не отзывается. Ну, я, конечно, рассказала все это пастору Лену, и тот сказал, что наш христианский долг – помочь Джиму в трудную минуту, несмотря на то что он не был прихожанином церкви. Пэм никогда не распространялась по этому поводу. Мой Лорн каждое воскресенье ездил вместе со мной, хотя и не присоединился к группе изучения Библии или кружку исцеляющих молитв, и Пэм, должно быть, было бы жутко сознавать, что теперь ее мужу предстоит одному противостоять на земле гневу Антихриста, а затем вечно гореть в аду.

А потом я подумала, не собирается ли дочь Памэлы, Джоани, приехать домой. Ее не было уже два года, но, когда она еще училась в школе, между ней и Джимом произошла какая-то размолвка. Ему не нравился ее парень. Мексиканец. Или, думаю, наполовину мексиканец. Из?за этого в семье произошел раскол. И я знаю, что Памэла тяжело переживала это. Когда я начинала говорить о своих внуках, она всегда становилась задумчивой. Обе мои девочки вышли замуж сразу после школы и поселились неподалеку от меня. Поэтому-то Пэм и полетела в Японию. Она жутко скучала по Джоани.

Сегодня было уже поздновато, так что пастор Лен сказал, что мы поедем навестить Джима завтра рано утром. О, когда на следующий день в восемь он заехал за мной, то выглядел очень элегантно! Никогда этого не забуду, Элспет. Костюм и красный шелковый галстук. Но тогда он постоянно следил за своим внешним видом – прежде чем впустил в душу дьявола. Не хотела этого говорить, но, к сожалению, о Кендре я сказать такого не могу. Они с пастором Леном и внешне совсем не подходили друг другу. Она была худая, как грабли, всегда неряшливая и какая-то изможденная. Меня удивило, что в тот день Кендра поехала с нами, – обычно она всегда находила какую-нибудь отговорку. Не скажу, что она была высокомерной… просто всегда держала дистанцию; эта рассеянная улыбка на лице, проблема с нервами. А правда, что она закончила в одном из этих… как их… приютах для душевнобольных? Они уже, по-моему, как-то иначе называются. Учреждения – вот, никак не могла вспомнить это слово. Я все время думаю, что это настоящее благословение Господне, что у них не было детей. По крайней мере, они не испытали горя и боли, что мать их стала слабоумной. Лично я думаю, что подтолкнули ее к этому слухи о пасторе Лене и его любовнице. Но давайте сразу уточним, Элспет: что бы я ни думала насчет того, что пастор сделал потом, сама я
Страница 25 из 27

в эти грязные сплетни не верю.

Коротко помолившись, мы поехали прямо к дому Пэм и Джима. Он находится на Севен-Соул-роуд, и на подъезде к нему по обе стороны улицы выстроились фургоны и машины представителей прессы, перед калиткой стояли репортеры и операторы, курили и болтали между собой.

– Боже, – сказала я пастору Лену, – как же мы сможем пройти к Пэм?

Но пастор Лен отвечал, что мы здесь по делу Господнему и никто не сможет помешать нам выполнить свой христианский долг. Когда мы остановились перед воротами, к нам ринулась свора людей с камерами, задавая вопросы типа: «Вы друзья Пэм? Что вы чувствуете в связи со случившимся?» Они фотографировали нас и снимали на видео. Тогда я поняла, через что приходится проходить всем этим несчастным знаменитостям.

– А вы как думаете, что я должна сейчас ощущать? – в свою очередь спросила я у молодой женщины со слишком толстым слоем макияжа, которая во всей этой толпе была самой бойкой и настойчивой.

Пастор выразительно взглянул на меня, как будто хотел сказать: «Позвольте мне говорить с ними», но этих людей просто необходимо было поставить на место. Пастор Лен сказал им, что у нас миссия, мы пришли помочь мужу Пэм в эту тяжелую минуту и он обязательно выйдет и сделает заявление, как только убедится, что Джим держится и справляется с постигшим его горем. Это, похоже, уняло пыл журналистов, и они вернулись к своим автомобилям.

Шторы были задернуты, и мы постучали в переднюю дверь, но нам никто не ответил. Пастор Лен обошел дом со стороны заднего двора и, вернувшись, сказал, что там та же история. Потом я вдруг вспомнила, что Пэм держала запасной ключ под цветочным горшком рядом с задней дверью – на случай если замок случайно захлопнется. Так мы и попали в дом.

Какой там стоял запах! Он просто сразу бил в нос. Он был такой тяжелый, что Кендра побледнела. А затем раздался визг, и через коридор к нам ринулась Снуки. У Пэм случился бы инфаркт, если бы она увидела свою кухню в таком состоянии. Ее не было всего два дня, но тут как будто бомба взорвалась. Разбитый стакан на стойке, окурок сигареты, брошенный в одну из лучших фарфоровых чашек, принадлежавших еще матери Пэм. Джим не выгуливал Снуки все это время, и на красивом линолеуме Пэм повсюду были видны «собачьи мины», как их называет мой Лорн. Должна быть с вами откровенна, Элспет, поскольку верю, что всегда нужно говорить только правду: никто из нас не любил эту собаку. Несмотря на то что Пэм купала ее по сто раз на день, от ее кожи все равно исходил этот тошнотворный запах псины. И глаза ее всегда были покрыты какой-то пленкой. Но Пэм обожала ее, и, глядя, как та обнюхивает наши ботинки и жалобно смотрит на нас в надежде, что вот сейчас придет Пэм… в общем, у меня сердце кровью обливалось.

– Джим? – позвал пастор Лен. – Вы здесь?

Было слышно, что работает телевизор, так что, проверив кухню, мы направились в гостиную.

Увидев его, я едва не закричала. Джим сидел в своем любимом кресле, а на коленях у него лежало охотничье ружье. Окна были занавешены, в комнате стоял полумрак, и на мгновение мне показалось, что он… А потом я заметила, что рот его открыт и он похрапывает. Пол вокруг был буквально устелен бутылками из-под спиртного и пивными банками, а в воздухе висел тяжелый дух алкоголя. В округе Саннах у нас сухой закон, но спиртное всегда можно найти, если знать, где искать. А Джим это знал хорошо. Не хотела это говорить, Элспет, но я действительно не знаю, что бы он мог натворить, если бы не отключился. А что, если бы он начал в нас палить? Пастор Лен раздвинул шторы, распахнул окно, и при свете я увидела, что брюки у Джима спереди мокрые.

Пастор Лен взял все в свои руки – я знала, что он это сделает. Он осторожно забрал ружье с колен Джима и потряс его за плечо.

Джим дернулся и непонимающе уставился на нас; глаза у него были краснее, чем ведро поросячьей крови.

– Джим, – сказал пастор Лен, – мы только что узнали о Пэм. Мы здесь, чтобы помочь вам. Если мы можем что-то для вас сделать, только скажите.

Джим пренебрежительно фыркнул.

– Можете. Проваливайте отсюда.

Я так и обомлела. Кендра издала какой-то непонятный звук, похожий на смех, – наверное, просто была в шоке.

Но пастора Лена это вовсе не обескуражило.

– Я понимаю, что вы расстроены, Джим. Но мы здесь, чтобы помочь вам. Поддержать вас в беде.

И тут Джим расплакался. Все тело его содрогалось от рыданий. Что бы они там сейчас ни говорили насчет пастора Лена, Элспет, но нужно было видеть, как он тогда обращался с Джимом. С неподдельной добротой. Потом он увел его в ванную, чтобы привести в порядок.

Мы с Кендрой еще постояли немного, затем я толкнула ее локтем, и мы взялись за работу. Убрали в кухне, собрали в совок собачье дерьмо, хорошенько отдраили кресло. Все это время Снуки следила за нами своими большими глазами.

Пастор Лен привел Джима обратно в гостиную, и, хотя теперь от того пахло уже намного лучше, слезы его еще не высохли. Он все продолжал и продолжал всхлипывать.

Пастор Лен сказал:

– Если вы, Джим, чувствуете себя лучше, мы бы хотели помолиться о Пэм вместе с вами.

Я ожидала, что Джим снова обругает его, и могу поклясться, что, как я видела, пастор Лен ждал того же самого. Но этот человек был сломлен, Элспет. Просто порван пополам, и позже пастор Лен объяснил, что таким образом Иисус показывает, что нам необходимо впустить его в свою душу. Но для этого ты должен быть готов. Я это видела уже тысячу раз. Например, когда мы молились за кузена Стефани, Лонни, у которого было заболевание двигательных нейронов. Тогда это не сработало, потому что он не пустил Господа в свое сердце. Даже Иисус не может работать с пустым сосудом.

Поэтому мы опустились на колени прямо рядом с диваном в окружении пустых пивных банок и начали молиться.

– Впустите Господа в свое сердце, Джим, – сказал пастор Лен. – Он поможет вам. Он хочет стать вашим спасителем. Вы чувствуете его?

Это была прекрасная картина. С одной стороны был человек, раздавленный горем так, что рыдал до беспамятства, а с другой – Иисус, готовый принять его в свои объятия и снова вернуть к жизни!

Мы просидели с Джимом еще минимум час. Пастор Лен все время повторял:

– Вы теперь часть нашей паствы, Джим, мы все в вашем распоряжении, равно как и Иисус готов помочь вам.

Я чувствовала, как при этих словах по щекам катились слезы.

Пастор Лен помог Джиму снова усесться в кресло, и по его лицу я поняла, что пришло время вернуться к вещам практическим.

– А теперь, Джим, – сказал пастор Лен, – мы должны подумать о похоронах.

Джим промямлил что-то невнятное насчет того, что этим занимается Джоани.

– А вы не собираетесь полететь туда, чтобы привезти Пэм обратно? – спросил пастор Лен.

Джим покачал головой, и глаза его забегали.

– Она оставила меня. Я просил ее не ехать, но она меня не послушала.

Неожиданно раздался громкий стук в дверь, и мы все вздрогнули. Толпа этих проклятых репортеров подвалила прямо к дому!

Мы слышали, как они выкрикивали:

– Джим! Джим! Что вы думаете о послании?

Пастор Лен вопросительно взглянул на меня и спросил:

– О каком послании они говорят,
Страница 26 из 27

Реба?

Но я, конечно, понятия не имела.

Пастор Лен поправил галстук.

– Я сейчас пойду и разгоню этих стервятников, Джим, – сказал он.

Джим поднял голову, и бегающий взгляд на его лице сменился выражением глубокой благодарности.

– А Реба и Кендра тем временем приготовят вам что-нибудь поесть.

В тот момент я была рада заняться хоть чем-нибудь, Элспет. Пэм, да благословит Господь ее душу, оставила для Джима массу еды, все было аккуратно расставлено в холодильнике, так что приготовить было совсем не сложно – только достать и сунуть в микроволновку. Кендра мало чем помогала мне: она взяла на руки собаку и принялась что-то шептать ей на ухо. Так что мне самой пришлось доубирать беспорядок в гостиной, а потом еще и убеждать Джима съесть мясной пирог в высокой форме, который я выложила для него на поднос.

Когда пастор Лен вернулся в дом, на лице у него было ошеломленное выражение. Прежде чем я успела спросить, что случилось, он схватил пульт дистанционного управления и переключил телевизор на канал «Фокс». Мелинда Стюарт рассказывала, что группа журналистов направилась к месту крушения в лесу, где упал самолет Пэм, и что там было найдено несколько сотовых телефонов пассажиров. Некоторые из этих пассажиров – да упокой Господь их души! – записали послания на свои мобильные, когда поняли, что их ждет смерть, и эти послания каким-то образом просочились в прессу. Можете себе представить, они раструбили эти послания даже до того, как некоторые из семей достоверно узнали, что их близкие погибли. Одно из посланий было от Пэм, хотя лично я даже не знала, что у нее был сотовый телефон. На бегущей строке внизу экрана прокручивалось послание Пэм, и пастор Лен воскликнул:

– Она пытается мне что-то сказать, Реба! Смотрите! Вон там мое имя!

Думаю, в тот момент мы все забыли о Джиме, потому что неожиданно услышали, как тот крикнул:

– Пэм!

А потом все повторял ее имя снова и снова.

Кендра и не пыталась его успокоить. Она стояла в дверях со Снуки на руках и баюкала собачку, как малое дитя.

Ниже приводятся тексты посланий (ишо), записанные пассажирами рейса 678 компании «Сан Эйр» в последние моменты жизни.

(Перевод Эрика Кушана, который предупреждает, что могут быть утеряны некоторые лингвистические нюансы японского языка.)

Хироно. Дела тут плохи. Экипаж в кабине спокоен. Никто не паникует. Я знаю, что скоро умру, и я хочу сказать тебе, что… ох, отовсюду сверху падают вещи, и я должен…

Не заглядывай в мой шкаф в кабинете. Пожалуйста, Хироно, прошу тебя. Есть другие вещи, которые ты можешь сделать. Могу только надеяться, что…

Коусан Ода, гражданин Японии, 37 лет

Появился дым, который не похож на обычный дым. Старушка рядом со мной тихо плачет и молится, и я жалею, что не сижу сейчас рядом с тобой. В самолете есть дети. Умм… уфф… Позаботься о моих родителях. Денег должно хватить. Позвони Мотобучи-сан, он знает, что делать со страховкой. Командир делает все, что может, я должен верить в него. По его голосу я слышу, что он хороший человек. Прощай, прощай, прощай, прощай, прощай…

Шо Мимура, гражданин Японии, 49 лет

Я должен думать, должен думать, думать. Как это случилось… о’кей, в кабине вспыхнул яркий свет. Удар. Нет, не один удар, несколько. Сначала был свет или удар? Не знаю. Женщина у окна, такая большая гаидзин (иностранка) скулит, это режет мне уши, и мне нужно собрать вещи на случай… Я записываю это, чтобы ты знала, что произойдет. Паники нет, хотя я чувствую, что должна бы быть. Я давно хотел умереть, и теперь, когда это приближается, я понимаю, что желать этого было неправильно, что мой час все-таки наступает слишком рано. Я боюсь, я не знаю, кто это услышит. Если вы сможете передать это сообщение моему отцу, скажите ему…

Кеита Это, гражданин Японии, 42 года

Шиндзи? Ну пожалуйста, ответь! Шиндзи!

Там был свет, яркий, а потом… а потом.

Самолет летит вниз, он разрушается, падая, и командир говорит, что мы должны сохранять спокойствие. Я не… почему это происходит?!

Все, о чем прошу… позаботься о детях, Шиндзи. Скажи им, что я их люблю и…

Норико Канаи, гражданка Японии, 28 лет

Я знаю, что Господь наш Иисус Христос примет меня в свои объятия и что это его план для меня. Но как же я хочу еще раз увидеть тебя! Я люблю тебя, Су-дзин, я тебе этого никогда не говорил. Я надеюсь, что ты это услышишь. Я почему-то надеюсь, что это тебя найдет. Я хотел, чтобы в один прекрасный день мы были вместе, но теперь ты так далеко. Это происходит…

Сеодзин Ли, гражданин Южной Кореи, 37 лет

Они уже здесь. Я… не давай Снуки шоколад, даже если она будет просить его на задних лапах, для собак это яд. Мальчик… вижу мальчика… вижу мертвых людей… боже, их так много… Сейчас они идут за мной. Мы все скоро уйдем. Все мы. Пока, Джоани, сумочка мне очень нравится, пока, Джоани. Пастор Лен, предупредите их, что мальчик, он не должен…

Памэла Мэй Доналд, гражданка США, 51 год

Лола Кандо (имя вымышленное) называет себя бывшей проституткой и владелицей веб-сайта знакомств. Рассказ Лолы обобщен из фрагментов наших с ней многочисленных разговоров по скайпу.

Ленни приходил повидать меня раз, может быть, два раза в неделю в течение примерно трех лет. Он приезжал из округа Саннах, а это по меньшей мере час езды, но для Ленни это были пустяки. Он говорил, что любит ездить, потому что в это время можно все обдумать. Он был настоящим красавцем. Позже разные люди пытались заставить меня сказать, что он был каким-то извращенцем, но это не так. Наркотиками и прочими подобными глупостями он тоже не баловался. Исключительно миссионерская поза в сексе, на палец бурбона и поговорить – это он любил.

Я встряла в это дело через свою подругу Денишу. Она настоящий специалист, предоставляет услуги клиентам, у которых трудности в контактах с женщинами. Если ты не в состоянии выйти из дому или привязан к креслу-каталке, это еще не означает, что с сексом для тебя все закончено, верно ведь? За всякую особую работу я обычно не берусь, вы понимаете. Большинство моих постоянных клиентов – это среднестатистические Джоны, мужики, которым одиноко или чьи жены слабоваты в плане секса. Я тщательно проверяю всех своих мужчин, и если с ними нет контакта или их тянет на какие-то глупости, то говорю им: «Простите, мое расписание забито». Я не сижу на наркотиках; я не начала принимать их, потому что боялась привыкнуть. Такие девушки, как мы с Денишей, которые делают это, чтобы заработать себе на жизнь, и не углубляются в темную сторону этого занятия, – о таких в прессе вы мало что узнаете. Такие вещи ценятся, они переплевывают все остальное, от которого, как говорит Дениша, в «Уолмарте» полки ломятся.

У меня была квартира для деловых целей – ну, вы понимаете, – но Ленни не захотел приходить туда. Он очень осторожно относился к таким вопросам, доходило почти до паранойи. Он предпочитал, чтобы мы встречались в мотеле. Есть несколько таких, где предоставляют приличный номер за почасовую оплату и вопросов лишних не задают. Он всегда настаивал на том, чтобы я поселялась раньше него. Ну а в тот день он приехал поздно. Опоздал на добрые полчаса, что было на него
Страница 27 из 27

не похоже. Ожидая, я выставила напитки, приготовила лед и села смотреть повтор сериала «Вечеринка» – ну, там, где Микки и Шона-Ли снова оказываются вместе. Как раз когда я была уже готова бросить это дело, он буквально влетел в номер, потный и запыхавшийся.

– Что ж, привет, незнакомец, – сказала я. Это было такое мое традиционное приветствие.

– Не обращай внимания, Ло, – ответил он. – Мне необходимо выпить, будь я проклят!

Я аж вздрогнула. Раньше он никогда при мне такие вещи всуе не произносил. Ленни говорил, что позволяет себе выпить, только когда он со мной, и я ему верю. Я спросила, не хочет ли он начать, как обычно, ну, вы понимаете, но он сказал, что сейчас ему это неинтересно.

– Просто выпить.

Руки у него дрожали, и я видела, что он по-настоящему чем-то взволнован. Я налила ему двойную порцию и спросила, не хочет ли он, чтобы я помассировала ему плечи.

– Уф… – вздохнул он. – Мне нужно немного посидеть спокойно. И подумать.

Но сидеть он не стал, а вместо этого зашагал взад-вперед по комнате, как будто задался целью протереть до дыр ковер на полу. Я была не настолько глупа, чтобы спрашивать, что у него на уме. Я знала, что он сам расскажет, когда будет к этому готов. Он протянул мне свой стакан, и я снова налила ему на два пальца.

– Пэм пыталась мне что-то сообщить, Ло.

Конечно, в тот момент я не поняла, о чем он говорит, и ответила:

– Лен, ты должен начать с самого начала.

И он начал рассказывать мне о Памэле Мэй Доналд, женщине, погибшей при крушении японского самолета, и о том, что она была его прихожанкой.

– Лен, – сказала я ему, – я искренне сочувствую твоей потере. Но я уверена, что сама Пэм не хотела бы, чтобы ты так из?за нее расстраивался.

Он как будто не слышал меня. Он принялся рыться в рюкзаке, который таскал с собой, как какой-нибудь школьник-переросток, а потом вытащил Библию и хлопнул ею по столу.

Я по-прежнему пыталась уточнить свою задачу.

– Ты хочешь, чтобы я отшлепала тебя этой штукой, или еще что-то?

Это было моей большой ошибкой. Лицо его густо покраснело, и он аж задохнулся, как выброшенная на берег рыба. У него очень выразительное лицо, которое, думаю, и заставляет людей ему верить, – такое впечатление, что он просто не может вам солгать. Его вид испугал меня, и я быстренько извинилась.

Он рассказал мне, как Пэм оставила это послание, это было одно из этих… как они называются? Иши? В общем, одно из сообщений, которые она и некоторые японцы оставили на своих мобильных, пока самолет падал.

– Оно должно что-то означать, Ло, – сказал он. – И, думаю, я знаю, что именно.

– Что, Ленни?

– Пэм видела их, Лола.

– Пэм видела кого, Ленни?

– Всех тех, кто не впустил Господа в свое сердце. Всех, кто после Вознесения останется здесь.

Понимаете, я воспитывалась в добропорядочной баптистской семье и в религиозном плане человек подкованный. В Библии есть мало такого, о чем бы я не знала. Люди могут порицать меня за то, чем я занимаюсь, но в глубине души я знаю, что Иисус не осудил бы меня. Как всегда говорит моя подруга Дениша (а она принадлежит к англиканской церкви), некоторые из лучших подруг Иисуса были жрицами любви. Как бы там ни было, еще и до того «черного четверга» Лен был одним из тех, кто верил в конец света. Одним из тех ребят, которые повсюду видят знаки того, что над нами нависла эта неминуемая беда: одиннадцатое сентября, землетрясения, холокост, глобализация, война с террором и все такое. Он действительно верил, что это всего лишь вопрос времени, когда Иисус заберет спасенных с собой на Небеса, оставив весь остальной мир страдать под игом Антихриста. А кое-кто верил, что Антихрист на земле уже сейчас. Что это генеральный секретарь ООН, президент Китая, один из этих арабов или мусульман или еще кто-нибудь. Потом они, конечно, говорили, что практически все, что показывают в новостях, можно считать таким знаком. Например, вспышка ящура в Великобритании или даже этот норовирус, поразивший все круизные суда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8482554&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.