Режим чтения
Скачать книгу

Царствие Хаоса (сборник) читать онлайн - Сборник

Царствие Хаоса (сборник)

Сборник

Триптих АпокалипсисаФантастика: классика и современность

Созданный под редакцией Джона Джозефа Адамса и Хью Хауи – опытнейших составителей фантастических антологий, Триптих Апокалипсиса представляет собой серию из трех сборников апокалиптической фантастики. «Хаос на пороге» фокусируется на событиях, предшествующих массовой катастрофе, когда лишь единицы предчувствовали грядущий коллапс. «Царствие хаоса» обрушивает на человечество мощные удары, практически не оставляющие выбора ни странам, ни отдельным людям. «Хаос: отступление?» изображает участь человечества после Апокалипсиса. В этом сборнике вашему вниманию представлены 20 новых, ранее не публиковавшихся историй, вышедших из-под пера Тананарив Дью, Нэнси Кресс, Кена Лю, Дэвида Веллингтона, Джейми Форда и многих других мастеров современной фантастической прозы.

Царствие Хаоса (сборник)

(под редакцией Джона Джозефа Адамса и Хью Хауи )

THE APOCALYPSE TRIPTYCH: THE END IS NOW

Печатается с разрешения редакторов и литературных агентств Nelson Literary Agency, LLC, The Gernert Company и Jenny Meyer Literary Agency, Inc.

© John Joseph Adams and Hugh Howey, 2014

Школа перевода В. Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Джон Джозеф Адамс

Джон Джозеф Адамс – постоянный редактор серии «Best American Science Fiction & Fantasy», редактор многих антологий-бестселлеров. Шесть раз номинировался на премию «Хьюго» и пять раз – на премию World Fantasy Award; компанией Barnes & Noble назван «королем мира антологий». Джон также издатель цифровых журналов «Lightspeed» и «Nightmare», продюсер подкастов. Смотрите Twitter@johnjosephadams.

Введение[1 - © Пер. М. Клеветенко, 2017.]

Так пришел конец вселенной,

Так пришел конец вселенной,

Так пришел конец вселенной, —

Да не с громом, а со всхлипом!

    Т.С. Эллиот (пер. Н. Берберовой)

Триптих задумывался как серия из трех антологий, каждая из которых раскрывала бы одну из граней апокалипсиса. Первый том, «Конец близок», содержал рассказы, действие которых происходит непосредственно перед апокалипсисом. Предлагаемый вашему вниманию том, «Конец наступает», включает рассказы, действие которых разворачивается во время апокалипсиса. Естественно, третий том, «Конец пришел», будет повествовать о жизни после апокалипсиса.

Однако нам хотелось создать не просто триптих антологий, мы рассчитывали собрать триптихи рассказов. Поэтому, когда мы пригласили писателей принять участие в проекте, мы предложили им написать не по одному рассказу, а по рассказу для каждого тома, с целью объединить их, чтобы читатель получил серии мини-триптихов внутри большого триптиха. Поэтому некоторые из рассказов предлагаемого сборника – семнадцать из двадцати – продолжают истории, начатые в первом томе, а большинство будут продолжены в томе третьем.

Если вы прочли первый том, мы благодарим вас и рады предложить вашему вниманию второй. Благодаря вам первый том имел оглушительный успех, и мы были потрясены как его финансовой успешностью – первый том занял 11-е место в списке бестселлеров «Амазона», – как и тем приемом, который он получил у читателей и критиков.

Если вы не читали первый том, мы также рады вас приветствовать! Не волнуйтесь: чтобы получить удовольствие от рассказов второго тома, читать первый необязательно. И хотя некоторые рассказы второго тома сюжетно являются продолжением рассказов из первого тома, мы гарантируем, что авторы постарались сделать так, чтобы вы без труда вжились в новый мир.

Распространение вирусов приобретает характер пандемии. Пришельцы атакуют. Зомби восстают. Астероиды падают. Революцию снимают на телекамеры.

Это конец.

Это происходит здесь и сейчас.

Катаклизм.

Апокалипсис.

Крушение мира, каким мы его знали.

Армагеддон, конец света.

Цивилизации разрушаются.

Мир в огне.

Мы приглашаем вас полюбоваться пламенем!

Тананарив Дью[2 - © Пер. М. Клеветенко, 2017.]

Тананарив Дью – победитель «American Book Award» и дважды финалист «Bram Stoker Award». Известны ее романы «My Soul to Keep», «The Between», «The Good House» и «Joplin’s Ghost». Ее рассказы публиковались в «Magazine of Fantasy & Science Fiction», в таких антологиях, как «Voices from the Other Side», «Dark Dreams», «Dark Matter» и т. д. Часто работает в соавторстве с мужем, писателем-фантастом Стивеном Барнсом: киносценарии, рассказы и три детективных романа про Теннисона Хардвика, последний из которых (написанный в соавторстве с актером Блэром Андревудом) – «Из Кейптауна с любовью».

Коллективный иммунитет

Человек на дороге ушел далеко вперед. Он двигался, он дышал. Рано бить тревогу.

Наима не сомневалась, что это мужчина. Очертания высокой мужественной фигуры на фоне ползущей в гору дороги, тень неопрятной бороды. Мужчина катил за собой небольшой чемодан, словно бизнесмен в деловой поездке. Она с первого взгляда прониклась к нему доверием, возможно, из-за того, что за плечами мужчины висела гитара. Наима всегда неровно дышала к музыкантам.

– Эй! – крикнула она, побуждаемая глухим отчаянием.

Он остановился, уперся ногами в землю. Кажется, обернулся, с расстояния в четверть или более мили не разглядеть. Их одинокие фигуры с обеих сторон окружал золотой океан фермерских полей центральной Калифорнии, нераспаханных и незасеянных, ни деревца, ни кустика, лишь змеилась по холмам дорога.

Его поза поколебала уверенность Наимы. Она так давно не встречала других путников, что план, который последние девять месяцев сохранял ей жизнь, вылетел из головы: прятаться, наблюдать, выжидать.

К черту план.

Она помахала рукой, а то решит, что она мираж в знойном мареве.

– Эй! – заорала она и рванулась вслед за путником, но ноги подогнулись на крутом склоне. Замутило от зноя и подавляемого голода. Небо над головой потемнело, и она бросила жалкие потуги догнать незнакомца и уперлась ладонями в колени, чтобы утишить канонаду в груди. Вскоре туман рассеялся.

Путник упрямо шел вперед. Наима смотрела, как фигура уменьшается в размерах, пока ее не поглотил горизонт. Раньше она зарыдала бы от одиночества, но теперь решила идти за ним в темпе, к которому привыкло ее тело. Кажется, тот человек ее не боялся. Уже хорошо. Не торопился, просто устало брел по дороге, как и Наима. Главное – сохранять спокойствие, и тогда она обязательно его нагонит.

Наима не собиралась идти по Сорок шестому шоссе к Лост-хиллс, хотела только добраться до следующего дорожного знака – одного из приспособлений прежней жизни, исправно служивших до сих пор, и свернуть к городку в десяти милях к востоку, но вместо этого пошла вслед за мужчиной. Я ненадолго, сказала она себе. Не успею промочить ноги и проголодаться.

Наима шла за ним три дня.

Она не тратила энергию на поиск топлива или еды в остовах автомобилей, припаркованных по обочинам под странными углами, хотя у многих из них в замках торчали ключи зажигания. Слишком поздно, ничего ей не обломится. Автомобили служили укрытием. Например, от дождя. Или темноты, когда пумы теряли страх, а их глаза поблескивали в свете фар. (Плохой котик, нехороший котик, приговаривала Наима).

Автомобили на Сорок шестом шоссе не были
Страница 2 из 23

раскурочены, как в Бейкерсфилде, словно молчаливые свидетели беспорядков и грабежей. На какое-то время громить автомобили стало любимым национальным спортом. Ей самой пришлось угнать машину, чтобы выбраться из этого ада. С вывихнутой лодыжкой и толпой на хвосте она куда больше нуждалась в автомобиле, чем тот пьяница с угреватым лицом, который спал, прислонившись к колесу. На Сорок шестом шоссе нетронутые машины стояли у дороги, все как одна цвета погребальной пыли.

Сейчас Наиме не помешал бы ее красный велосипед фирмы «Швинн», но за день до того, как она заметила на дороге мужчину, ее угораздило налететь на камень – чертов булыжник оказался прямо под колесами. Ей повезло, что пострадал только локоть, но велосипед, похоже, накрылся. Бесполезная железяка. Она не позволяла себе раскисать, но, черт подери, до чего же обидно! К тому же путник, предмет ежедневных забот Наимы, не давал ей глазеть по сторонам, высматривая фермы и их благонамеренных обитателей. Слишком рискованно. Наима боялась его потерять, поэтому упрямо шла вперед, преследуя свонго призрака.

Она воображала, как они разговорятся. Расскажут о себе, научат друг друга тому малому, что знают. Они обязательно что-нибудь замутят вместе. Возможно, он признается, почему оказался на Сорок шестом шоссе, что за радиоволна или неотложное дело позвали его в путь. Последние три месяца Наима слышала в радиоприемнике только шипение. Какой смысл тащиться в такую даль, если не ради какой-то цели?

Каждое утро она просыпалась в укрытии: под стволом, в брошенном, но не ставшем чьей-то могилой автомобиле, в расщелине под кабиной фуры, запертой неизвестно кем и припаркованной в десяти ярдах от дороги, словно кит, выброшенный на сушу, и гадала, как далеко ушел тот человек. Брел ли всю ночь, чтобы поутру до смерти испугать ее. Нашел ли машину, певшую ему любовную песнь, пока он оглаживал ее и поворачивал ключ в замке зажигания.

Тем не менее каждый день она находила признаки того, что он еще с ней. Путник шел далеко впереди, временами исчезая из виду. И всякий раз, когда он снова показывался на горизонте, у Наимы потели ладони.

Он оставлял за собой след из фантиков. В основном от шоколадных батончиков. «Сникерс», «Твикс», «Олмонд джой» (последние – ее любимые, от вида фантиков в животе у Наимы начинало урчать). Рацион Наимы был не менее однообразным, но куда более унылым – горсти обезьяньего корма, который она нашла в ветеринарной клинике на окраине Бейкерсфилда. Рюкзак доверху заполняли коричневые кругляши. Наима называла их мячиками, как в компьютерной игре Super Monkey Ball. Почти безвкусные, зато можно есть на ходу, и куда легче консервных банок.

На третий день, когда горизонт опустел и душа снова ушла в пятки, взгляд Наимы привлек вскрытый пакетик лакричных конфет «Твиззлерс» на дороге, шесть целых палочек. Кажется, свежих. На обертке ощущались следы его пальцев. Размякшие на солнце конфеты плавились на языке. Ей стало так хорошо, что из глаз потекли слезы счастья. Рискуя отстать, Наима не трогалась с места, пока сладость затопляла сухой рот, обволакивала гортань. Она успела отвыкнуть от эмоций.

Наима тихо оплакивала тягучий оранжевый закат, диких лошадей в поле, предоставленных сами себе. Она гадала, не пытается ли путник заигрывать с ней, своего рода новый любовный ритуал среди выживших, пока не наткнулась на алую конфетку, которую он выплюнул. Так вот оно что: фанат «Ред вайнз», выходит, «Твиззлерс» ему не по вкусу. Ничего, она переживет. Вместе им все нипочем.

К полудню того же дня она снова заметила его длинную тень, маячившую всего в полумиле. Немного ускорить шаг – и она догонит его, но от мысли, что придется бежать, ее чуть не вырвало. Желудок не одобрил конфетного пиршества.

И она продолжила идти.

Мимо большого деревянного щита – размером чуть поменьше рекламного. Поравнявшись с ним, Наима прочла ликующую надпись: «Ярмарка на обочине!!! С 1 по 30 июня! Всего в двух милях!»

Ниже были нарисованы свинки с синими ленточками, улыбающийся хот-дог и чертово колесо. Что за тупое название! Она поклялась, что, когда придет время давать новые имена, они с тем мужчиной на дороге не ударят в грязь лицом. Чем плоха Радужная ярмарка? Или обочина Радужной дороги? Названия под стать цветам на щите.

И только на расстоянии вытянутой руки она заметила три потрепанные листовки, пришпиленные справа: СПАСАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР.

На бумажках красовался знак Красного Креста.

Красного дерьма. Красной смерти. Красной утраты.

Наиме хотелось разрыдаться и расхохотаться в одно и то же время. Ноги подогнулись. Стало жарче на десяток градусов, солнце сжигало кожу на затылке.

– Должно быть, ты шутишь, – сказала она.

Человек на дороге ее не слышал.

Наима сложила ладони рупором.

– Неужели ты еще веришь в вакцину?

Болван.

Последнее слово она произнесла про себя. Не хотела грубить. Им нельзя ссориться.

Он не остановился, лишь сварливо, по-стариковски, отмахнулся. Связь установлена! Честность – лучшая политика в мире, где правит трехсуточный грипп, и Наима расскажет ему все.

Лагеря – это просто большие чашки Петри. Проще всего подхватить заразу в лагере для эвакуированных! Было, было проще. Прости, что сообщаю плохие новости, но здесь больше нет спасательного центра!

Десять месяцев назад она и сама верила, что там ей помогут. Верила, что вместе они исцелятся. Тогда, на совместной пресс-конференции Всемирной организации здравоохранения и Центра контроля заболеваний, где лучшие умы толковали о вакцине, способной уберечь от распространения заразы, она впервые услышала термин: коллективный иммунитет.

На деле оказалось, что никакой вакцины нет и в помине, а словосочетание «коллективный иммунитет» – чистый оксюморон.

Выжили только те, кто обладал иммунитетом естественным. С июня только они, бродившие среди хаоса, избегая любых контактов из опасений нарваться на гнев озверевшей толпы, попадались Наиме на глаза. Она ушла из Бейкерсфилда, где здоровые чувствовали себя предателями человеческой расы. Она видела радость на лице умирающей старухи, топором раскроившей череп медсестре, которая протянула ей стакан воды. Никаких добрых дел. За три месяца мужчина на дороге был единственным живым человеком, которого она встретила.

Некогда оживленные местности опустели. Трехдневный грипп ставил точку во всех спорах. В городах правили птицы-падальщики, пришло их время.

– Мертвые не помогут живым! – крикнула Наима упрямой дороге.

Ее новый друг шел вперед. Ничего, через две мили ему придется сделать привал.

Смрад ярмарки уже висел в воздухе.

А что, если… нет, невозможно, но вдруг… Пульс остался ровным, но Наима с надеждой всмотрелась в аккуратную шеренгу автомобилей к западу от дороги. Импровизированная стоянка, размеченная кедровыми колышками с буквами и цифрами: от А-1 до М-20. Под слепящим солнцем стекло и хром сверкали, словно волшебные кареты. Много месяцев Наима не видела такого порядка.

А потом заметила пыль на стеклах.

Куда бы она ни пришла, нигде ей не рады. Даже на ярмарке.

Грифы и вороны восседали на ярком – алые буквы на белом фоне – щите «Бесплатная парковка для гостей ярмарки!» над дорогой, уходившей вбок от шоссе. За щитом маячило мертвое колесо обозрения, отмечавшее начало
Страница 3 из 23

ярмарки, маленькое и жалкое, словно хворое. Свинки на рекламном щите позволяли надеяться на что-нибудь грандиозное, но все оказалось обманом.

До ушей донесся скорбный гитарный перебор: гитарист не бренчал, он просто перебирал струны. Незнакомая мелодия, но Наима знала ее название. Блюз трехдневного гриппа.

То, что она увидела через задние окна машин, заставило ее заулыбаться. Рюкзак в «королле» лежал на самом виду. В некоторых автомобилях ключи торчали в замках зажигания, в одной, кажется, остался газ. Это была рождественская распродажа автомобилей. Машины вдоль дороги владельцы оставили на полпути, забрав оттуда все, что смогли. Эти автомобили благополучно доехали до места назначения, хотя их владельцы бросили их, не завершив дел. Из-за лопнувших стекол воняло трупами. На заднем сиденье «форда эксплорер» белел собачий мех. Наима подумала о толстощеком малыше, обнявшем верного друга на прощание, прежде чем родители оттащили его прочь.

Машины вопили о своих историях.

В стекле отразилось почерневшее от солнца лицо в капюшоне, заострившийся подбородок. Не мешало бы, девочка, тебя подкормить, сказал бы Грэм. Наима заморгала и отвела глаза от незнакомки в стекле.

Слезы. Черт, только этого не хватало!

Наима вонзила ногти в ладони. До крови. Машины перестали вопить.

Гитарист мог предъявить свои права на сокровища, но тут хватит обоим. А если заартачится, у нее есть пистолет 38-го калибра, но лучше бы до этого не дошло. Наима застыдилась. Ей не хотелось причинять путнику боль. Не хотелось, чтобы он причинил боль ей. Хотелось, чтобы кто-то не спал, когда ты спишь, помогал добывать еду, согревал. Ничего в жизни ей не хотелось сильнее!

Музыка примиряла с кладбищем на ярмарочной парковке. Должно быть, гитарист знал толк в своем деле: немного печали, капелька сладости. Эту песню могла напевать ее бабушка, только забыла научить ее словам.

Господь всемогущий, только бы он не оказался таким же придурком, как остальные!

Гитарист снова куда-то улизнул, но Наима шла по развалинам ярмарки на звук.

Чертово колесо было не единственной ярмарочной рухлядью, которую следует переименовать, когда дойдут руки. Она насчитала меньше дюжины аттракционов, среди которых хилое колесо могло считаться царицей бала. Две детские карусели с фальшивыми пони, какие встретишь в большом торговом центре, русалки и лошадки (последние, кстати, неплохи), центрифуга, которую Наима не выносила. Был еще Дом с привидениями: пустые вагонетки застыли перед адскими вратами. Великан в черных обносках с перекошенной рожей охранял дверь. Даже сейчас Дом с привидениями пугал Наиму. Проходя мимо, она дотронулась до вагонетки.

Вороны взвились в воздух.

Ярмарка была устроена по принципу всех маленьких придорожных аттракционов: с одной стороны карусели, с другой – прилавки с едой. Стервятники клевали пустые ведра попкорна и обертки из-под хот-догов, но лишь немногие лоточники задраили свои будки жалюзи. Внутри павильона «Сосиски Джо» высилась большая жаровня. Их разделяла только открытая дверь. Рискнуть? Кабинки, мусор, прилавки. Чего тут только не было! Сердце забилось чаще.

С машиной и припасами она как-нибудь протянет. Кажется, гитарист был с ней согласен – мелодия набрала темп и страсть. Музыка напомнила Наиме, что в ее новом автомобиле, ждавшем у входа на ярмарку, она будет не одна.

Теперь слова мало что значили, и, обнаружив его рядом с будкой, где когда-то торговали хворостом, Наима заговорила не сразу. Завернувшись в спальник, спиной к стене, мужчина лежал под вывеской, обещавшей разные вкусняшки. Она стояла на другой стороне дороги рядом с кольцами, которые набрасывали на штырь, и разглядывала незнакомца.

Первая неожиданность: он носил маску. Странно.

Из-за грязи и волос маска казалась приросшей к лицу. Светло-коричневая кожа, темная прядь жидких волос, худоба под стать ее. Выше на фут, что давало ему преимущество в драке. Рука скользнула в заветный карман рюкзака. Наима осторожно сжала оружие, но руку не вытащила.

– Гитару не трожь, а больше у меня ничего нет, – бросил он сердито. – Бери то, за чем пришла, и вали отсюда.

– Думаешь, я тащилась за тобой три дня, чтобы ограбить?

– А мне все равно.

Наима сдернула с головы капюшон. В Бейкерсфилде она побрила голову, чтобы отбить желание у случайного насильника. Волос на голове почти не осталось, но черты лица были очевидно женскими. Ей показалось, всего на миг, что его глаза блеснули.

– Я Наима, – сказала она.

Незнакомец перебирал гитарные струны.

– Держись от меня подальше.

– У тебя иммунитет.

Придурок. Она не сказала этого вслух, но тон был недобрым.

Он перестал играть.

– С чего это вдруг?

– А с того. Просто потому, что ты до сих пор жив.

Он равнодушно перебирал струны.

– Хочешь, расскажу, как все было? Вся твоя семья заболела и умерла, даже те, с кем ты общался каждый день, а тебе хоть бы что.

– Я был осторожен.

– Хочешь сказать, что выжил, потому что самый умный?

– Этого я не говорил, – буркнул он. – Просто был очень осторожен.

– Ни до чего не дотрагивался? Не дышал?

– Точно. Привык даже к этой штуке. – Он вытянул правую руку, и только сейчас Наима заметила на ней тонкую грязную перчатку.

– Ни стола, ни оконной рамы, ни листка бумаги?

– Стараюсь.

– Но так не может продолжаться вечно!

– До сих пор мне везло.

– Чушь, – фыркнула она.

К обиде и боли добавилась злость. Кто бы мог подумать, что случайный незнакомец способен так разбередить старые раны или что эти раны все еще свежи.

– Ты живешь в страхе. Как те японские солдаты во время Второй мировой, которые не знали, что война закончилась.

– А ты решила, что все позади? Еще и года не прошло.

– Почему бы и нет. Посмотри, как ненадолго хватило Штатов.

Он отвел глаза. С тех пор случилось много всего, но Лондон стал первым доказательством, что китайских трехдневный грипп не просто косил людей, но повергал мир в пучину войны. В Америке вирус не проявлялся целых два дня после того, как вспыхнул Лондон: последние дни тревоги о том, что казалось таким далеким, тревоги за людей, до которых тебе нет дела. По телевизору они могли наблюдать, как разворачивались события. Нация в огне, а после начались дожди.

– Что ты видела?

Наконец-то он перестал ее чураться.

– Я могу говорить только за южную и центральную Калифорнию. Там почти никого не осталось. Последние разобщены. Ты первый из живых, кого я встретила за два месяца. Хватит прятаться, пора нам объединяться.

– Нам? – Он недоверчиво поднял бровь.

– Тем, у кого ЕИ, – ответила она. – Естественный иммунитет. Один человек на десять тысяч, хотя это только догадка.

– Господи Иисусе.

Достойный ответ, но Наиме не понравился его тон.

– Да, звучит ужасно.

Она понимала, как мало печали в ее голосе. Неужели он не видит, что, если она даст волю чувствам, ее ноги подкосятся и ей станет трудно дышать. Еще одна попытка.

– Нет, ужасна ты.

Остаток фразы он пропел. Приходи и стар, и млад, новой расе будешь рад…

Насмешка, особенно его задушевный, огрубевший в дороге тенор, ранили больнее удара. От воспоминаний о струйке слюны, стекающей по ее щеке, Наиму охватил гнев.

– Они плевали мне в лицо! Пытались утащить с собой, а мне все нипочем. Можешь и дальше молиться на эту
Страница 4 из 23

грязную тряпку, пока не покроешься сыпью. У тебя иммунитет. Поздравляю.

– Отлично. Есть и другие доказательства, вроде лабораторных исследований?

– Будут, – ответила она. – А пока есть ты да я, да тот коп, который удрал из Бейкерсфилда, хотя давно должен был отдать концы. Говорю тебе, этот супервирус рано или поздно убивает всех, кроме тех, у кого есть естественный иммунитет.

– А если я только что вылез из бункера? Спустился с дерева? Выполз из пещеры?

– Неважно. Теперь ты здесь, ты дотрагивался до разных предметов. Вирус живет в лаборатории тридцать дней, возможно, сорок пять. Так сказали те китайцы, ученые, когда начали говорить. Иммунитет существует. Не все люди заразились. Врачи. Старики.

– Те, кто соблюдал осторожность.

– Выживают не те, кто умнее. Это простое везенье. Набор генов.

– Все-то вы врете, мадам Кюри, – протянул он.

Грубость. Пренебрежение. Стоило тащиться за ним три дня! Впрочем, а чего она ожидала?

Наима продолжила спокойнее:

– Те, кого мы встретим, – мы будем расспрашивать их. Учиться у них. Наша сила в количестве. Начнем с натурального хозяйства. Мне нравится Калифорнийская долина. Хорошая земля. Только нужна вода для полива.

Какое облегчение мечтать вот так вслух!

Он рассмеялся.

– Не спеши, сестренка, нарезать участки. Мы с тобой не фермеры. Если подойдешь ближе чем на двадцать ярдов, пристрелю.

Значит, он вооружен. Само собой. Оружия она не видела, но его левая рука скрылась в складках спальника. Он выжидал.

– Вечно одно и то же.

– А как ты думала? Это называется здравый смысл. Иди куда шла. Можешь переночевать, но утром чтобы тебя здесь не было. Это мое место.

– Спасателей ждешь?

Он зашелся сухим кашлем, таким непохожим на клокочущий кашель гриппозного.

– Я не жду помощи. И мне дела нет до спасателей.

– А у меня есть вода, – сказала она. – Держу пари, в киосках найдется еще.

Пусть вспомнит, каково это, когда о тебе заботятся. Пусть увидит сочувствие в ее глазах.

Он снова зашелся кашлем.

– Спасибо, обойдусь.

– Если ты не ждешь спасателей, то что ты здесь забыл? Любишь копаться в мусорных баках?

Он вытащил левую руку из-под складок спальника и затеребил струны.

– Сюда приходила моя семья, – промолвил он. – Кидали кольца, обжирались пончиками, катались на дурацких каруселях. Это наше место, вроде заднего двора, где устраивают вечеринки. Больше мне ничего не нужно – быть там, где я чувствую себя дома, где есть что вспомнить.

Налетел порыв ветра. В воздухе явственно повеяло мертвечиной.

– Судя по запаху, ты вряд ли их дождешься.

– Дождусь. – Он пожал плечами. – А теперь уходи.

Уйти теперь, когда картина, которую он нарисовал, так жива, отказаться от его общества! Его отсутствие прожжет в ней зияющую дыру. Он нужен ей. Отец, брат, любовник, кто угодно. Она не хочет жить без него. Или уже не может.

Когда он умолк, ярмарка погрузилась в удушливый мрак. Из-за запаха Наима предпочитала открытые местности и дороги.

– По крайней мере, скажи, как тебя зовут.

Ее голос дрогнул.

Но он лишь перебирал струны, заставляя яркие сверкающие шары вращаться.

Только за два часа до темноты Наима осознала, что натворила. Вода в обеих бутылках была на исходе. Она мысленно обшаривала местность, вспоминая, где видела трубы или краны. Воду давно отключили, но не все хранилища успели пересохнуть.

Первым делом нужно найти автомобиль, пока она не решит, в чем нуждается еще. Если дверца не поддавалась, она отступалась. Наима решила, что разобьет стекло, только если заметит ключ в замке зажигания. Битое стекло опасно, недолго подхватить заразу. В баке первого автомобиля бензина оказалось на дне. Мало.

А потом она увидела «пи ти крузер». Цвета ежевики. Бежевый автомобиль, который она водила в Спелмане, перевоплотившись в ее любимом цвете, взывал к ней. Дверца не заперта, никакой вони внутри. Полбутылки воды, почти вскипевшей от жары. В замке зажигания ключа не было, но он быстро нашелся под козырьком пассажирского сиденья. Мотор недовольно фыркнул, но завелся. Зато бак был почти полон. От облегчения закружилась голова. Наима шлепнулась на сиденье и закрыла глаза. Она благодарила того человека на дороге и его небесную музыку.

Она набьет автомобиль припасами, которых хватит на месяц и даже больше. С таким количеством топлива она легко доберется до ближайшего городка. Разведает окрестности, найдет старую ферму посреди нового запустенья, вычистит грязь и уснет под настоящей крышей.

Дыхание застревало в горле, словно камень. Ее первое чудо в Новом мире.

Потом Наима лениво бродила по ярмарке, лишь немного опережая заходящее солнце. Она не совалась к гитаристу, уважая установленные им границы. Затем медленно выехала со стоянки на дорогу, шурша колесами по гравию. Ее водительское сиденье было капитанским мостиком звездолета.

Яркие краски ярмарки проступали сквозь пыль и грязь. Разукрашенные клоуны, белые медведи и инспекторы манежа в цилиндрах зазывали гостей в будки с диковатыми названиями, обещая сладость, соль и прохладу. Гитарные переборы оживляли лица призраков. Площадь кишела детьми. Наима слышала их беспечные крики.

Лишь на мгновение она впустила в свой мир детские голоса – и горло обожгла боль. Небо закачалось над головой. Наима перестала дышать, но легкие упрямо втянули воздух, заставляя обонять запах, который она ненавидела. Фальшивые воспоминания испарились.

Воздухонепроницаемые упаковки хот-догов могли пролежать целую вечность. Она нашла в витрине протеиновые батончики и мешок нелущеного арахиса, такой большой, что его пришлось закинуть за спину. Запихала в салон чистые одеяла, целые упаковки воды и запас еды, прихватив даже большого сиреневого слоника – почему бы нет? Автомобиль, матка на колесах, озарял мир новым светом.

Оставался вопрос, кто сядет на пустое пассажирское сиденье. Эта мысль мешала наслаждаться выигранными на ярмарке призами.

Затем Наима увидела вывеску со стрелкой: СПАСАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР.

Стрелка указывала в сторону от киосков, к павильону «Мир фермера» с призрачным зоопарком молодняка и катанием на пони, выкрашенному в мрачные земляные тона. Никакой не мир, а скорее узкий переулок. Через дорогу располагались длинные дощатые стойла. Наима видела такие на дерби в Кентукки.

Она выбралась из автомобиля, поглубже запихнув в карман бесценные ключи, и пошла по высохшим колеям от следов человеческих ног и лошадиных копыт. Сюда гитарные переборы почти не долетали. Наима чувствовала себя как ребенок, который входит в воду, осторожно нащупывая дно. Сейчас он закончит играть и исчезнет. А скорее всего, он ей просто привиделся.

Она должна осмотреть спасательный центр. Как раньше водитель, бросивший в машине недопитую бутылку, Наима растворилась в шарканье шагов, детском нытье и приглушенных рыданиях.

Надписи располагались на равном расстоянии друг от друга, все как одна весьма важные и уместные в подобных обстоятельствах:

Семьи должны держаться вместе.

Ваше спокойствие помогает остальным оставаться спокойными.

Улыбнитесь – снимите маску.

С каждым шагом запах становился невыносимее. Перед закрытыми дверями ржавели два складных столика. Выгоревшие страницы, пришпиленные зажимом, трепетали на ветру. Бюрократические
Страница 5 из 23

формальности, вписанные от руки имена и адреса: Джеральд Хильбрандт с семьей из четырех человек. Должно быть, здесь прошли сотни.

Тапки

Наима перевела взгляд на вывеску в юго-западном углу, где ровные ряды тапок, размер к размеру, рядком стояли у стены. На вывеске было изображено семейство плюшевых мишек: папа, мама и малыш. Наима ускорила шаг, ощутив печаль и странное возбуждение.

Вход

Следующее объявление увлекло ее за угол, в сторону от столиков и запаса тапок. Вход в спасательный центр располагался позади здания. Двойная задняя дверь была заперта, но у створок располагалась столы и большие контейнеры с темной жидкостью, по виду напоминавшей чай со льдом. Поначалу она решила, что это прохладительные напитки. Пока не прочла объявления:

Убедитесь, что ваши близкие осушили стаканы до дна.

Родители, прежде чем выпить сами, проследите за детьми.

Прежде чем войти, допейте до дна.

Контейнер для использованных пластиковых стаканов.

Под последним объявлением стояла большая мусорная корзина, наполовину заполненная скомканным пластиком. На многих стаканчиках остались следы помады. Если честно, только на нескольких. Выходит, они пришли при полном параде? Приодевшись для встречи с Создателем?

Запах здесь чувствовался сильнее, но не такой едкий. Так пахла старая, высохшая смерть. Дверь словно приглашала внутрь, но это не входило в ее планы. Наима лишь провела ладонью по теплым доскам стены, словно благодаря того, кто оставил ей автомобиль, и тех, чью обувь она заберет. Какая надежда привела их сюда? Знали ли они, что их ждало? Эти вопросы наполнили ее душу глубокой скорбью. К своему изумлению, ей отчаянно захотелось оказаться среди этих людей, в тишине и покое.

И тут, весьма кстати, раздались гитарные переборы.

– Смотри, что я нашла, – сказала она, подняв объявление.

– Отсюда не видать.

– Я могу подойти.

– Стой где стоишь.

Ничего не изменилось. Она вздохнула.

– Здесь написано: «Улыбнитесь – снимите маску».

Он рассмеялся. Наима успела полюбить этот звук. Затем – еще одно чудо – он стащил маску к подбородку.

– Черт, раз уж там так написано.

Он наставил на нее указательный палец.

– А ты держись от меня подальше.

В темноте было трудно разглядеть, но ему вряд ли больше пятидесяти, возможно, около сорока. Еще не стар. Глаз она не видела, но решила, что они у него добрые.

– Я Кайл, – произнес он.

Должно быть, она заулыбалась так широко, что ослепила его.

– Спокойно, сестренка, спокойно. Больше ты ничего от меня не получишь, только имя. И еще немного музыки, если хочешь послушать. А утром ты уйдешь.

– В машинах есть горючее, а в одной целый бак!

– Рад за тебя, – произнес он мягко.

– Ты здесь подохнешь, если не наберешься смелости до чего-нибудь дотронуться!

– Это мой крест.

– Но как ты узнаешь, что у тебя иммунитет?

Он пожал плечами.

– Надеюсь, что не заражусь.

– Но меня здесь не будет! Не знаю, где я буду. Мы должны…

Она едва не обмолвилась: «…сражаться за жизнь и рожать детей, и надеяться, что они выживут».

– …быть вместе. Защищать друг друга. Мы стадные животные, а не одинокие волки. Так было всегда. Мы нужны друг другу!

Его молчание было слишком явным.

– Все, что нужно тебе, – это полный бак бензина, – наконец промолвил он. – А мне – моя гитара. Не прими на свой счет, но ты слышала про Тифозную Мэри?

Разумеется, она слышала про Тифозную Мэри, жила под тенью ее проклятия. В школе Наима читала, что бедная женщина умерла, прожив в полном одиночестве тридцать лет, и никто не осмелился к ней приблизиться. Давным-давно Наима решила, что не станет жить в страхе.

– У нас обоих иммунитет, – упрямо повторила она. – Я тебя не заражу.

– Прекрасная идея, – почти пропел он. – Ты останешься единственной выжившей, Наима.

Она успела забыть, когда к ней последний раз обращались по имени. А он произнес его так, словно знал Наиму всю жизнь. Не говоря уже о слове «прекрасная», которое пульсировало в позвоночнике. Пока ее гормоны бушевали, Наима чувствовала, что с каждым вдохом влюбляется в него все сильнее. Ее одолевало желание запрыгнуть в автомобиль и умчаться куда глаза глядят. Лучший способ задушить на корню безнадежные мечты.

Вместо этого Наима подогнала автомобиль на расстояние в пятнадцать ярдов и откинулась на водительском сиденье, наблюдая за гитаристом в открытую дверцу. Часы на приборной панели показывали полночь, когда он уснул. Под музыку пролетели часы. Наиме не спалось, ее терзал ужас при мысли, что придется с ним расстаться.

Некоторое время спустя она выбралась из автомобиля, чтобы размять ноги. Осторожно приблизилась. Шаг, еще один. Теперь она стояла прямо над ним.

Наима рассматривала яркий, с вышивкой в индейском стиле, ремень его гитары. Розовые губы прятались в курчавой бороде. В лунном свете она не заметила ни одного седого волоска. Он был силен, особенно если его подкормить. Под пыльной камуфляжной курткой музыкант носил футболку с «Пинк Флойд». Он сыграет ей старые песни, а она научит его своей музыке. Лунный свет ласкал его кудри, преломлялся от изгиба носа. Он был совершенством.

Опускаясь перед ним на колени, Наима боялась, что он проснется, но гитарист спал как младенец. Грудь равномерно вздымалась и опадала, когда она склонилась над ним.

Неужели этот камень в ее груди всего лишь дыхание? Чесались вспотевшие ладони. Ей снова было семнадцать, и она была на вечеринке с Дарреном Стивенсом, ощущая его близость каждой порой. А когда он наклонился к ней, она решила, что он хочет шепнуть ей что-то на ушко. Его дыхание обдало ее пивными парами. А затем его губы впились в ее губы, и молния пронзила позвоночник, и это было так сладко… так сладко…

Кайл спал, когда Наима прижалась к его губам. Проснулся ли он? Ответил на ее поцелуй? Ей хотелось верить, что Кайл поцеловал ее, но когда она отпрянула, его дыхание было по-прежнему ровным.

Наима забралась в автомобиль, хихикая, словно неразумная девчонка. О, как он разозлится! От мысли о его гневе она прыснула. Засыпая, Наима думала о той свободе, которую она подарила Кайлу. Свободу от маски. Свободу от страха. Свободу прожить с ней жизнь, вместе построить их деревню.

В полдень она проснулась от звука. Кого-то рвало.

Поначалу она решила, что звук ей приснился – хотелось остаться в счастливом сне, где хорошо одетые незнакомцы поют, взявшись за руки, но, открыв глаза, увидела, что гитарист согнулся неподалеку. Гитару он отбросил в сторону. Она слышала, как рвотная струя шлепнулась о землю.

Все начинается с рвоты. Все начинается с рвоты.

Вот черт. Ее разум был широкой пустынной прерией. Она вспоминала его смех, сознавая, что никогда больше его не услышит.

– Прости, – промолвила Наима. – Я решила, ты такой же, как я.

Ей хотелось бы, чтобы в голосе звучало больше сочувствия, но не получалось. Ей хотелось сказать, что за двадцать четыре часа он мог подцепить вирус где угодно, необязательно от нее. И хотя статистика была на ее стороне, она и сама в это не верила.

Жалко, если это ничему тебя не научит, сказал бы Грэм. Наима вонзила ногти в ладони. От усилий выперли сухожилия. Боль обдала жаром. Его музыка, его рассказы о ярмарке пробили брешь в ледяной корке, а сейчас она снова покрывалась льдом.

Музыкант не
Страница 6 из 23

взглянул на нее, когда Наима рылась в его пожитках. С собой у него было шесть бутылок воды и целая гора шоколадных батончиков. Его припасы. Она не тронула воду и батончики. В револьвере не было патронов, но его она взяла. Гитару тоже оставила, хотя и захватила на память ремень. Когда-нибудь она обзаведется собственной.

Гитариста снова рвало. Большинство заболевших исходили рвотой на третий день.

– Я ухожу, – сказала она, опускаясь перед ним на колени.

Хотелось придумать что-нибудь ободряющее.

– Кайл, я нашла спасательный центр, за «Миром фермера», и там довольно мило. Не все вокруг отчаялись. Ты можешь туда пойти. Там, где я родилась, все выжгли дотла.

Даже теперь Наиме страстно хотелось услышать звук его голоса. Хотелось, чтобы он дал понять, что слышит ее слова. Чтобы запомнил, как звали ее бабушку, сказал бы: «Да, она была». Ты была. Ты есть.

Он не ответил и не повернулся. Как и остальные, он был поглощен болезнью. Как и остальные, думала Наима, залезая в машину. Как и остальные. В зеркале она увидела свое лицо: испачканное, равнодушное. Наима моргнула и отвела взгляд.

У нее никогда не хватало духу заглянуть смерти в глаза.

Скотт Сиглер[3 - © Пер. М. Клеветенко, 2017.]

Скотт Сиглер – известный романист, автор серии романов «Инфицированные», «Ancestor», «Nocturnal», соучредитель «Empty Set Entertainment», где публикуется его серия «Galactic Football League». Стал широко известен благодаря сетевым публикациям текстов и подкастам. Верные поклонники, именующие себя Junkies, загрузили более восьми миллионов отдельных эпизодов его произведений и ежедневно общаются со Скоттом и друг с другом в сетях.

Шестой день охотничьей сторожки

Как ни хотелось Джорджу отложить этот разговор, отступать было некуда:

– Нам нельзя здесь оставаться.

Они смотрели друг на друга, руки в перчатках сжимали стволы охотничьих ружей. Джако еле заметно покачал головой. Берни закрыл глаза и вздохнул. Тойво нахмурился. Только Арнольд кивнул: старше и мудрее остальных, но и его, кажется, идея Джорджа не вдохновляла.

Случилось невозможное: настоящее инопланетное вторжение. Джордж, трое его закадычных друзей – и человек, которого они почитали как отца, – застряли в сторожке, куда приезжали охотиться каждый ноябрь лет тридцать подряд. Верхний полуостров на севере Мичигана, место дикое и нехоженое, и именно здесь потерпел крушение не лайнер, не аэроплан, а нечто, чему они не знали названия.

Нечто было снаружи, в густых дебрях за хижиной, между соснами, елями, березами, и от сторожки его отделяло лишь несколько футов снега. Они видели нечеткий силуэт, красно-сине-зеленые огоньки мерцали сквозь тьму и снежную пелену. Он стоял там, настоящий инопланетный корабль, и, если верить тому, что они прочли в телефоне Берни, подобные ему атаковали крупнейшие города планеты.

Другой информацией они не располагали. Сотовые больше не ловили – ни звонки, ни Интернет – а в сторожке никогда не было стационарного телефона.

Ни Джордж, ни его товарищи понятия не имели, почему потерпел крушение инопланетный корабль. Они знали только, что снег, который валил три дня, сделал непроезжими узкие проселочные дороги. Если бы не мороз, они ушли бы отсюда, но в такую погоду идти до ближайшей засидки пришлось бы не меньше часу.

Оставался еще старый снегоход, который не заводили ни в прошлом году, ни в позапрошлом. Джордж вспомнил, что в последний раз снегоходом пользовались три года назад. Сумеют ли они его завести? И даже если сумеют, пятерых ему не вывезти.

Просто скажи им, скажи, что возьмешь снегоход, потому что хочешь выбраться отсюда, хочешь к сыновьям и жене.

Ворчливый внутренний голос советовал предъявить козырного туза, который прячут в рукаве все родители малолетних детей. Но это совсем не то, что отпроситься с работы пораньше, чтобы забрать малышей с футбольной тренировки, или попросить бездетных коллег задержаться попозже, потому то ты должен подменить няню. Это – твои закадычные друзья, люди, которых ты любишь всем сердцем, и бросить их здесь означает проявить крайний эгоизм.

Если они по-настоящему ценят тебя, они поймут. У тебя дети, просто скажи им, если сможешь…

– Что уйти, что остаться, один черт, Джордж, – промолвил Тойво, – мы не можем ни того, ни другого.

Тойво почти протрезвел. Мутные глаза, в усах блестит сопля. В охотничьем комбинезоне поверх двух свитеров он походил на куль с тряпьем. Впрочем, остальные выглядели не лучше.

Тойво махнул рукой на тонкие стены сторожки.

– Ты очумел, Джордж? Куда мы пойдем? В лес? Снаружи минус сорок!

Джордж кивнул. Что толку спорить. Холод – это одно, в конце концов, он взрослый мужчина и способен терпеть, но минус сорок – это слишком. А еще и снег в придачу. Снег падал с ночного неба, утолщая снежные шапки на голых ветках и хвое, засыпая пушистый белый ковер шириной в три фута на земле. Снег скрыл валежник и ямы вокруг хижины.

Но на дороге нет ни деревьев, ни сучьев, ни коварных ям. Только снег. Дорога выведет его отсюда. Ему нужно выбраться на дорогу, и чем скорее, тем лучше.

Заставь их шевелиться, двигаться куда угодно, только подальше от хижины, поближе к дому…

– Корабль совсем рядом, – сказал Джордж. – И кроме нашего, здесь нет других строений.

Он показал на маленькую дровяную печь, жар от которой казался еще слаще, учитывая, что скоро им придется добровольно его лишиться.

– Из трубы идет дым. А если у них есть лучи, они видят хижину в красном свете и знают, сколько людей внутри.

Арнольд нахмурил морщинистое лицо.

– Что за лучи?

– Инфракрасные, пап, – ответил Берни. – Как в «Хищнике».

Арнольд поднял бровь.

– А, ясно. Как в «Хищнике».

Это двое, Арнольд и Берни, были на одно лицо, а их фотографии можно было смело использовать для иллюстрации вреда от курения: таким ты был до того, как закурил, мальчик мой, а таким стал. Берни за сорок, как Джорджу, Джако и Тойво, с настоящей охотничьей бородой, отросшей всего за неделю в сторожке. Арнольд, седая щетина, усталые глаза за толстыми стеклами очков.

– При чем тут кино! – воскликнул Тойво. – При чем тут лучи! Джордж, я люблю тебя, но ты лжешь, ты хочешь вернуться в Милуоки, только и всего.

Джорджа пронзило чувство вины, словно его поймали на месте преступления. Он не мог лгать этим людям. Они слишком хорошо его знали.

– Ладно, – сказал он. – Ты прав, я хочу отсюда выбраться, по крайней мере из этой хижины. Если они убивают людей, то рано или поздно они придут сюда и убьют нас.

Берни подошел к печке.

– В любом случае огонь надо затушить. Может быть, они нас не заметят.

Джако покачал головой.

– Только дыму напустим. Пусть догорает.

Разумеется, он был прав насчет дыма, но, похоже, Джако больше беспокоил холод.

Все были напуганы и сбиты с толку, но больше всех Джако. За толстыми линзами огромных очков его глаза казались еще больше. Самый маленький из друзей – всегда таким был, с ружьем наперевес Джако походил на подростка, нарядившегося охотником на Хэллоуин. У него тоже дети, девочки пяти и семи лет, одногодки мальчишек Джорджа. Джорджу нравилось поддразнивать Джако, заявляя, что недалеко времена, когда его сыновья станут приударять за дочками Джако.

Тойво безуспешно пытался закинуть ружье за плечо, мешал неуклюжий комбинезон.

– Мы не безоружны, – сказал он,
Страница 7 из 23

справившись со второй попытки. – Мы можем защищаться. А в лесу мы просто умрем от холода. Похоже, Джордж, ты забыл, каково это в минус сорок в лесу.

Джако расправил складное кресло, которое опрокинулось, когда корабль пришельцев рокотал прямо над хижиной – так близко и мощно, словно они угодили под артобстрел. Сел.

– Защищаться? Тойво, они взрывают города. Если верить тому, что написано на том сайте, инопланетяне выступили против правительственных войск и победили. Что им наши охотничьи ружья?

Тойво пожал плечами.

– Я не то чтобы силен в физре, – ответил он, – но пуля не разбирает, где человек, а где инопланетянин.

– Не в физре, а в физике. – Джако покачал головой. – Ты болван, спортзал тут ни при чем.

Джордж не собирался слушать, как они препираются. Его сыновья испуганы, они спрашивают, где их папа? А жена… ладно, допустим, она давно зарядила дробовик и спрятала детей в подвале. Она не из неженок, его жена.

– Берни, опусти ружье, – сказал Джордж. – Прости, Тойво, но нам придется уйти. Скоро они заявятся сюда. Их корабль разбился, теперь им нужно зачистить территорию.

– Зачистить территорию? – фыркнул Тойво. – Тоже мне, десантник нашелся! Кем ты себя вообразил? Чаком Норрисом?

Джордж никогда не служил в армии. Как и остальные. Четверо сорокалетних мужчин и старик, которые видели войну только на экране.

Тойво показал на выщербленный пол хижины.

– Мы остаемся здесь. Говоришь, они придут за нами? Отлично, у нас есть ружья.

– Если мы остаемся, нужно загасить огонь, – сказал Берни. – Я согласен с Джорджем насчет инфракрасных лучей.

Джако затряс головой.

– Не валяйте дурака! Кто бы ни сидел в том корабле, им сейчас не до нас. Мы оставим огонь гореть, а сами уйдем. Я с Джорджем, мне нужно домой, к дочерям.

У Джорджа и Джако есть дети, у Берни и Тойво – нет. А еще Арнольд, чей взрослый сын стоит рядом с ним. Три противоречивых желания, три сценария будущего.

Арнольд откашлял мокроту, затем сглотнул ее с задумчивым видом, свойственным старикам.

– Джордж прав, – промолвил он. – Выбирайтесь из этой хижины, ребята.

Мысленно Джордж вздохнул с облегчением. Арнольд – мужчина, который его вырастил, лучший из всех, кого он знал, – был на его стороне.

– Решено, – сказал он. – Держимся вместе и надеемся на лучшее.

Арнольд покачал головой.

– Я имел в виду вас, ребята. Я останусь, присмотрю за этим кораблем, чтобы никто не сел вам на хвост.

Берни закатил глаза, словно отцовская храбрость была некстати.

– Пап, нет времени переливать из пустого в порожнее, – сказал он. – Все так все.

– Мне семьдесят два, – ответил Арнольд. – Я делаю вид, что все путем, но мне не так уж много осталось. Мое бедро скоро сведет меня в могилу. Куда мне, сынок, болтаться по морозу. И хватит спорить со стариком, давайте…

– Ш-ш-ш, – прошипел Джако. – Вы слышите?

Поначалу они ничего не слышали, но звук усиливался. Сквозь вой ветра раздался слабый хруст и трест.

Что-то продиралось сквозь лес.

Что-то большое.

– Уходим, – решил Арнольд. – За мной, ребята.

Они выскочили из сторожки, толкаясь на ветхом крылечке. На бегу Тойво завалился набок, но сугроб с наклоном в сорок пять градусов рядом с тропинкой не дал ему упасть.

Джордж был уверен, что Арнольд побежит к дороге, но тот свернул направо, намереваясь обогнуть хижину.

– Арнольд, куда ты?

Джордж остановился, но остальные – трое мужчин с охотничьими ружьями – и не подумали останавливаться, заковыляв след в след за Арнольдом по снегу, доходившему до паха.

Господи, неужто старик решил атаковать инопланетян? Его друзья скрылись за углом хижины. Вместо того чтобы убегать от источника звука, они двигались ему навстречу.

Джордж остался один.

Мороз сковал лицо, упрямо пробиваясь сквозь комбинезон, словно сквозь железные латы, намереваясь рано или поздно расплющить их. А ведь прошло только десять секунд, как он вышел из хижины!

Слабый свет с крыльца лился на белую дорожку, снежное покрывало подъездной аллеи, и стену из той же белой субстанции, под которой угадывались очертания грузовичка.

Джордж посмотрел на снежный холм, под которым скрылся снегоход. Ключи в хижине, и раз уж его оставили одного… Он раскопает снегоход, хотя это займет минут двадцать, и неизвестно, заведется ли тот. Ему во что бы то ни стало нужно пробиваться к своим.

Малыш Джако… Бени… Тойво… Мистер Экола.

Люди, которые сделали его тем, кем он стал: пойти за ними или пуститься в одинокое путешествие длиной в триста шестьдесят миль до Милуоки.

С другой стороны сторожки он услышал скрип, но слабый звук тут же поглотило снежное безмолвие ночи.

Джордж не мог уйти, не мог бросить друзей.

Я вернусь домой, как только смогу, обязательно вернусь…

Он сжал ружье и принялся огибать угол сторожки, спотыкаясь в снегу.

Большинству людей неведомо, что такое настоящий холод. И хотя всем пятерым не раз приходилось мерзнуть на скамейке запасных под трибунами и переживать более-менее суровые зимы, а однажды хватило ума провести Рождество в Чикаго, все же холод холоду рознь. Доводилось ли вам мерзнуть при минус сорока?

Тут недолго отморозить задницу. Или даже умереть от обморожения.

Джордж пытался унять дрожь, но получалось не очень. Ветер пронизывал насквозь, словно на нем не было комбинезона, трех свитеров, джинсов поверх кальсон, трех пар носков, перчаток и шарфа, который закрывал губы и нос. Каждый сустав сжимали металлические тиски, а кончики пальцев словно отрезали, а потом опустили в кислоту.

А ведь он пробыл снаружи всего минут пять.

Минус сорок, говорите? Если не больше, учитывая ветер.

Он шел по следам друзей почти вслепую. Ни света от двери хижины, ни звезд, только мутный лунный свет, от которого снег казался серым. В кармане комбинезона лежал фонарик, но он еще не сошел с ума, чтобы его включать.

Большинству людей неведом как настоящий холод, так и настоящий снег. Снег, который падает неделю за неделей. На земле твердый слой вперемешку с валежником – такой жесткий, что ноги норовят выскользнуть из сапог, чуть выше плотная слежавшаяся снежная масса, а сверху мягкий и пушистый тонкий слой. Каждый шаг давался с трудом. Джордж словно брел по мелководью.

Какая темень. Лес – сплошная полоса мрака, кишащая пришельцами. Они где-то там, в темноте, вероятно, покинули корабль и направляются им навстречу. Нужно выбираться на дорогу, пока еще есть время, он должен…

– Джорджи, что ты копаешься?

Берни, его голос совсем рядом. Тени сдвинулись… налево, над поваленным стволом торчали головы.

Джордж двинулся к ним по жесткому насту, и каждый шаг сопровождался треском, словно ломали пенопласт. Последние три фута он скорее полз, чем шел. Друзья подхватили его, уложили на снег. Джордж хватал ртом воздух, острые кинжалы пронзали легкие.

Друзья прижимались друг к другу в поисках тепла или от страха.

И снова слышали треск. Что-то продиралось сквозь лес.

Джордж провел перчаткой по глазам, стирая примерзшие снежинки с ресниц. Встал на колени, оперся о ствол. Хижина… совсем рядом. Ему казалось, он провел в пути вечность, сражаясь за каждый шаг, а выходило, что преодолел футов тридцать-сорок. Из трубы вился дымок, который разносил ветер, не знавший пощады.

И снова треск, кто-то сломал сук или целое дерево. И
Страница 8 из 23

новый звук, словно скрип ржавого механизма, который не хотел заводиться. На фоне леса, подсвеченный красными, зелеными и синими огоньками, маячила массивная тень инопланетного корабля.

Джордж посмотрел на Арнольда, дрожащего от холода старика.

– Почему, – прошипел Джордж, – мы не уходим?

– Инфракрасные лучи, – ответил Арнольд. – Как в «Терминаторе».

– В «Хищнике», – поправил Берни. – В «Хищнике», пап.

Арнольда сотрясала дрожь, словно невидимая рука сжала старческое тело и мотала из стороны в сторону, словно детскую игрушку.

– Тепло, тепло от наших тел, – сказал Арнольд. – Если мы спрячемся за большим стволом, они нас не заметят.

Джордж потрясенно уставился на него. Так в этом и состоял его план? Они пошли за Арнольдом в надежде отсидеться за стволом? А могли уже идти по дороге! Вместо того чтобы лезь на рожон.

Арнольд, которого Джордж всегда называл мистером Экола, когда-то и впрямь заслуживал уважения, но сейчас перед ним лежал испуганный старик, не придумавший ничего лучше, чем отсидеться за поваленным стволом. Да он и фильма толком не помнит!

– А что, Терминатор не видел в инфракрасном свете? – спросил Джако.

Тойво и Берни задумались, потом закивали. Джорджу захотелось врезать всем троим.

На фоне завывания ветра скрип и скрежет приближались. Внезапно Джордж вспомнил летний походный костер, кожу саднит от жара, но чем ближе ты подсядешь к огню, тем меньше шансов у комаров. Мистер Экола – лицо таинственно подсвечено снизу костром – рассказывает историю о хромом убийце. Ты поймешь, что убийца рядом по звуку: топ, шарк. Шаг здоровой ногой, а вот культя, волочится за убийцей сзади.

Топ, шарк, топ, шарк…

Эту историю Джордж рассказывал своим сыновьям, и они, как и он когда-то, обмирали от страха. А сейчас он готов обоссаться, заслышав похожий звук, только усиленный треском сучьев и механическим скрежетом.

Топ, шарк, скрип, хрясь… топ, шарк, хрясь, у-у-у…

Друзья Джорджа сгрудились на снегу, вжавшись в ствол, словно щенки, припавшие к материнскому брюху.

Кто-то должен посмотреть. Кто-то должен узнать, что там.

Джордж привстал на коленях.

Нечто продиралось сквозь заросли к хижине. Робот, чертов робот, пятнадцати футов высотой! Две ноги: одна делала шаг, вторая волочилась сзади, годная лишь на то, чтобы поддерживать равновесие всей конструкции. Сломанные ветки торчали из дыр в металлической – или пластмассовой, или какой там еще – обшивке. Двуногого робота, ибо рук Джордж не заметил, покрывали трещины и вмятины, из трещин вился дымок. Было видно, что ему досталось. Часть обшивки в верхней части отсутствовала, сквозь темноту и снежные хлопья Джордж разглядел внутри что-то желтое… и оно двигалось…

О господи.

Пришелец.

Топ, шарк… топ, шарк.

Робот остановился у самой кромки деревьев, огромная нога утопала в снегу. Что-то вспыхнуло на уровне, который Джордж определил как бедра механической штуковины. Снаряду потребовалось меньше секунды, чтобы долететь до цели.

Он рухнул в снег в то мгновение, когда хижина разлетелась в щепки, засыпав лес деревянной шрапнелью, сбивая снежные шапки, которые устояли перед ветром.

Сидя на снегу, Джордж смотрел на лес.

Джако потянул его вниз.

– Джорджи, это была чертова хижина?

Я должен быть на дороге, должен добраться до Милуоки, пока эта штуковина не добралась до моих малышей, я должен найти способ…

– Джорджи!

– Черт подери, а что же еще!

И снова знакомый звук: топ, шарк… топ, шарк…

– Вот дьявол! – Джако содрогнулся от ярости, мотнул головой в сторону робота. – Сейчас мы ей покажем! Давай, по очереди, зададим этой твари!

Топ, шарк… Все ближе и ближе.

– Три, – произнес Джако.

Считает? Зачем? Это робот, взрывающий дома!

Топ, шарк…

– Два!

Да чтоб ему пусто было! Он что, собирается обстрелять эту механическую штуковину?

Топ, шарк…

– Джако, не сходи с ума…

– Один!

Товарищи Джорджа поднимались с земли. Выстрелы, щелчки затворов, снова выстрелы.

Джордж сдернул перчатки, сжал приклад, вставая на колени одним неловким движением. Закинул свой «ремингтон» на поваленный ствол, сбивая снежную глыбу. От его ладони, прижимавшей приклад к стволу, плавился снег.

Огромная машина резко обернулась и судорожно завращалась, словно башня подбитого танка.

Джордж выстрелил не целясь.

Стреляли справа и слева. Он поднял и опустил затвор, услышав тихий звон высвобождаемого патрона, попытался дослать патрон, но тот заклинило, рука соскользнула, Джордж покачнулся.

Ружья вокруг продолжали палить.

Какого черта, я не попадаю даже в оленей, куда мне…

Он дослал патрон в патронник, и звук, с которым тот встал на место, казалось, замедлил бег времени: от взрыва лавы до медленного разлива лавовой реки. Он смотрел на пятнадцатифутовую махину в прицел, выискивая дыру в обшивке, сквозь которую маячило что-то желтое.

Нажал на курок. Существо внутри робота вздрогнуло и затихло.

И осталось неподвижным.

Застыл и робот.

– Хватит! – крикнул Джордж.

Все стихло, словно кто-то выдернул вилку из розетки телевизора на середине боевика. Эхо выстрелов поглотили заснеженные деревья, съедающие любые звуки, кроме воя ветра.

Джордж стоял и смотрел. Все стояли и смотрели. Никто не знал, что делать дальше.

Медленно, словно перегруженная всякой дребеденью книжная полка, инопланетный робот накренился, пятнадцатифутовые ноги подогнулись, и он рухнул на землю, подняв снежный вихрь.

Они стояли и смотрели. Робот не двигался с места. Где-то внутри, похороненный весом машины, лежал мертвый инопланетянин.

– Черт подери, – произнес Джако. – Похоже, мы его убили.

Неплохо бы, подумал Джордж. Он посмотрел направо, туда, где когда-то стояла хижина. Только несколько досок и голая, лишенная снежного покрова земля отмечали место, куда они с друзьями приезжали охотиться последние тридцать лет.

– Говорил же, куда им против пуль? – сказал Тойво. – Ну и кто из нас силен в физре?

Ветер продолжал завывать. Ветру было все равно.

– Ребята, надо двигаться, я замерзаю, – произнес Берни.

Джорджу показалось, что слова Берни ошпарили ему руки, словно кипящее масло. Холод обрушился на него, сковав пальцы. Он прислонил ружье к стволу, чуть не уронив его, стряхнул снег с перчаток.

Перчатки промокли насквозь. Изнутри.

– Я замерзаю, – сказал Арнольд. – И откуда только взялся чертов холод?

Старик закашлялся, упал на колени.

Берни опустился рядом с отцом, обнял его, поднял глаза на Джорджа.

– Мы должны затащить его внутрь.

Джако показал рукой туда, где стояла хижина.

– Внутрь чего, Берни? Нет там больше никакого внутрь!

– Так построй шалаш или разведи костер! – огрызнулся Берни.

Джако отбросил ружье.

– Я шалаши строить не нанимался!

Они заспорили. Джако считал, что пора уносить ноги, Берни настаивал, что прежде всего нужно помочь Арнольду. Джако не проронил ни слова, молчали все остальные. Перед ним вставал ужасный выбор: если они хотят выжить, нужно уходить, даже без Арнольда.

Джордж сдернул перчатки, запихнул их за пазуху. Стеклянные руки сами нашли карманы. Долго он так не продержится.

Никто не продержится.

Тойво кивнул в сторону красно-зелено-синих огней, мерцавших среди деревьев, огней, окрасивших снег.

– Если мы хотим внутрь, то нам сюда, – сказал он. –
Страница 9 из 23

Никакого другого «внутрь» тут нет.

Берни и Джако замолчали.

– Вот черт, – выругался Джако.

Берни крепче прижал к себе трясущегося отца и кивнул.

– Тойво прав, – сказал он. – Иначе отцу конец.

– Иначе… – начал Джордж, но челюсти предательски дрогнули, зубы начали выбивать дробь. Он из последних сил сжал их и выдавил четыре слова: – Иначе всем нам конец.

Можно подумать, им было из чего выбирать.

– Странно, что мы до сих пор живы, – заметил Тойво. – Интересно, сколько у них таких машинок?

Он стоял рядом с Джорджем, сжимая ружье ладонями в перчатках. Джордж отчаянно нуждался в перчатках или хотя бы сухой тряпке, чтобы вытереть руки. Постепенно пальцы немели и больше не кололи иголками – первый признак обморожения.

Он с трудом держался ровно. Все они еле стояли на ногах после долгой дороги через лес к разбитому инопланетному кораблю. Возникни на их пути еще один робот, им не выстоять. Джордж сомневался, что им хватило бы духу еще раз дать отпор врагу.

Корабль оказался меньше, чем они думали, но все-таки довольно велик. Он врезался в землю, пробив траншею в пятьдесят футов шириной, словно Господь нагнулся и провел невидимым прутом ровную линию прямо через лес, круша деревья в щепки, взрыхляя лед и мерзлую грязь.

Что до самого корабля…

Джордж понятия не имел, как должен выглядеть корабль пришельцев. Диск как диск, классическая летающая тарелка. Во всяком случае, до крушения. Передняя часть пострадала сильнее всего, во всяком случае, куда сильнее, чем робот, взорвавший хижину. Удар был силен, нос корабля глубоко ушел в землю, словно лопата, а пока он бурил в земле глубокую траншею, корма задралась вверх. Должно быть, во время падения тарелку не раз перевернуло. В любом случае Джордж не знал, что перед ним, зад или перед, и бывает ли у диска передняя часть.

Впрочем, в диске было отверстие… ровное, оплавившееся по краям. Кто-то или что-то – вероятно, тот пришелец – выбрался наружу именно через него.

Джордж показал на дыру.

– Дверь, наверное. – Замерзшие губы занемели, как и пальцы, и слова не желали выговариваться. – Джако, это похоже на дверь?

Джако стоял слева, держа корабль на мушке. Удивительно, но из всей честной компании малыш Джако больше остальных походил на солдата: настороженный взгляд, заиндевевший шарф, ружье наперевес.

– Откуда мне знать, Джордж. Я в эти игры играть не нанимался. Да и поздно рассуждать.

– Неважно, – откликнулся Берни. – Все равно мы войдем внутрь.

Джордж обернулся. Берни стоял сзади, придерживая отца. Голова Арнольда повисла – Джордж сомневался, в сознании ли старик.

– Нам придется войти.

В его глазах застыла мольба. Берни понимал, о чем просит друзей.

Джорджу не хотелось внутрь. Он любил мистера Эколу, любил искренне и сильно, но у него были дети. Неужели жизнь мистера Эколы важнее шанса вернуться домой?

Джордж посмотрел на Джако. Джако первым высказал мысль, что нужно уходить, первым, пусть и молча, дал понять, что Арнольд стар, что он свой век отжил. Внезапно в нем вспыхнула надежда, что сейчас Джако заявит, что пора делать ноги, и ему останется подчиниться, старательно делая вид, как он опечален, и это не будет его, Джорджа, виной… только не его.

Джако смотрел на отверстие.

– Черт, – выругался он, – у меня уже яйца отмерзли.

Не дожидаясь ответа, он поднял ружье и двинулся к дыре в боку инопланетной тарелки.

Джордж возненавидел Джако, возненавидел от всего сердца, затем шагнул вслед за ним, Тойво отстал от них всего на шаг.

Корабль был забит телами инопланетян. Первые оказались так изуродованы, что поначалу Джорджа весьма озадачили подробности инопланетной анатомии. Желтый оказался цветом одежды, а раздробленные конечности и раздавленные внутренности представляли собой все оттенки синего. Он успел разглядеть ладони (с двумя большими и одним указательным пальцем), и руки (длинные и тощие – как в тех документальных фильмах про узников концлагерей). А еще ноги (тонкие как палки, но по виду мало чем отличавшиеся от его собственных), бедра, туловища (пузырь с жизненно важными органами располагался ближе к спине, чем к животу, по крайней мере, у тех, у кого он остался неповрежденным). И везде липкая, прозрачная жидкость.

– А кровь у них бесцветная, – заметил Джако.

Его лицо посерело, нижняя губа скривилась от отвращения. Джако размотал шарф, внутри было тепло, почти жарко. После пронизывающего холода снаружи их так разморило, что даже шок от инопланетного корабля, забитого мертвыми пришельцами, отступил на второй план.

Если кто и остался в живых, то они не высовывались.

Джордж с товарищами продвигались по кораблю, испытывая тревожащее чувство похожести: инопланетяне принадлежали к другому биологическому виду, но комнаты оставались комнатами, коридоры коридорами. Все вокруг было разбито и покорежено, но не выглядело образцом недостижимых в будущем для людского разума технологий. Двери открывались с трудом, тяжелые, как на боевом космическом крейсере.

Когда Арнольд выбился из сил, они сделали привал в самой большой комнате. Словно в насмешку, она была размером с их лесную сторожку. Берни расчистил место и уложил Арнольда, подсунув ему под голову свернутый свитер. Арнольду явно стало получше, и хотя его все еще била дрожь, кровь вернулась на старческие щеки. Когда Берни что-нибудь спрашивал, он кивал.

– Джорджи, – позвал Тойво, – подойди сюда.

Тойво стоял в другом конце комнаты. Джордж подошел к нему, стараясь не смотреть под ноги.

Взгляд Тойво метался между ошметками тел на полу, стенами и потолком, но его рука лежала на двери, задраенной, как люк на подводной лодке.

– Нашел что-нибудь, Тойво?

Тот кивнул.

– Вроде того.

Он постучал кулаком по двери: дзынь-дзынь, костяшками по металлу. Затем сместил кулак на пару дюймов левее: тук-тук, глухой деревянный звук.

Джордж всмотрелся в дверь. Вблизи было видно, что ее не раз перекрашивали, краска легла неровно, буграми.

– Это шиномонтаж, – сказал Тойво. – Ну не шиномонтаж, но ты меня понял. Эта штука была латаная-перелатаная еще до того, как упала. – Он показал направо, затем налево. – И остальное не лучше. Выходит, этот корабль развалюха?

О чем это он? Космический корабль пришельцев – единственное свидетельство существования жизни на других планетах – битая-перебитая развалюха? И поэтому он упал?

– Развалюха, я тебе говорю, – подытожил Тойво и снова постучал по металлу: дзынь-дзынь-дзынь.

И дверь открылась.

Просто отъехала в сторону.

Джордж застыл на месте.

В дверном проеме стояло существо, конечности которого он имел возможность созерцать размазанными по всему кораблю, только поменьше размером. Словно его слепили обратно, с хрупкими, как прутики, ручками и ножками и черными глазками (их у него было три, а не два) в слишком большой для такого тельца голове… И тут…

Тойво выстрелил прямо в упор. Голову существа разнесло выстрелом, брызги бесцветной жидкости брызнули Джорджу в лицо. Существо рухнуло на пол, безжизненный мешок, марионетка, у которой обрезали веревочки.

Тойво передернул затвор – звук вышел почти такой же громкий, как звук выстрела. Пока он поднимал ружье для нового выстрела, Джордж успел рассмотреть то, что скрывалось за дверью.

Джордж выбросил руку в
Страница 10 из 23

момент, когда Тойво выстрелил второй раз. Пуля ушла в потолок.

– Джорджи, ты сдурел?

– Прекрати!

Руку Джорджа обожгло жаром оружейного ствола, но он почти не почувствовал боли – мозг пытался переварить то, что открылось за дверью.

Эта комната выглядела не такой разбитой, как остальные. Массивные резные колонны поддерживали потолок, между ними располагались спасательные капсулы с армированными люками и мощными стенами, которые виднелись сквозь толстые стекла иллюминаторов. Все это, как и жар в руке, Джордж ощущал смутно, вторым планом, потому что посередине комнаты сгрудилась дюжина существ, гораздо меньше того, что убил Тойво. Некоторые не доходили Джорджу до колена – тонкие ручки, расширенные от ужаса черные глазки (не человеческие, но страх есть страх, как коридор остается коридором даже на инопланетном космическом корабле).

– Это дети, – сказал Джордж. – Господи, это же дети.

Дети. Пришельцы поместили своих детей в самое безопасное помещение на корабле, когда поняли, что крушение неизбежно.

Чертовы спасательные капсулы… они запихнули их сюда, в тепло и безопасность, словно клопов в ковер… они поступили так, как я поступил бы со своими малышами…

– Джорджи, отпусти ствол, – сказал Тойво.

– Я два раза не повторяю, – ответил Джордж.

Тойво отпихнул его руку, едва не сбив Джорджа с ног.

Хочет пристрелить еще одного?

Джордж встал между Тойво и дверью, перекрыв ему обзор, попытался закрыть дверь, но мешало тело убитого инопланетянина. Он нагнулся, схватил существо за тоненькую ручку и выволок в коридор. Перед тем как захлопнуть дверь, он еще раз заглянул в комнату: крошечные создания взирали на него в немом ужасе.

Джордж видел все их глазами: инопланетянин (а кем он был для них, если не пришельцем?) вытащил их защитника за дверь, оставив кровавый след на полу.

Он снова попытался закрыть дверь, но ему мешала рука Тойво.

– Джорджи, у тебя крыша поехала? Мы должны убить их.

– Ничего мы не должны.

– Они бомбят наши города. Они уничтожили тысячи, возможно, миллионы людей!

Джордж кивнул.

– Это были не они. Эти ничего нам не сделали.

Тойво возмущенно фыркнул, попытался отжать дверь, но Джордж закрыл проем плечом.

Друзья детства смотрели друг на друга в упор. Казалось, Тойво проверяет, хватит ли у Джорда духу и дальше стоять на своем. Затем он покачал головой.

– Ладно, пойду проведаю мистера Эколу.

Тойво отошел к Берни и Арнольду. Джордж видел, что они молча смотрят на него, как и Джако. Никто не понял, что произошло и что делать дальше.

Джордж опустил глаза.

Дети. Этот корабль, старый и потрепанный… все взрослые мертвы, а дети целы и невредимы. Взорвав хижину, тот инопланетянин хотел убить их или стремился обезопасить детей? Как их сюда занесло? Возможно, они искали новый дом?

Джордж не знал ответов. В голове вертелась одна мысль: какой душераздирающий ужас испытали бы его дети, если бы синий тонкорукий инопланетянин распахнул дверь их спальни, выстрелил в одного из них и выволок за дверь тело, словно мешок с костями, а остальные стояли бы и смотрели, не в состоянии себя защитить? Это единственное, о чем он мог думать.

Тойво прав. Прежде чем телефон отрубился, Джордж успел прочесть новости: инопланетяне действительно убивали людей.

Тысячи, возможно, миллионы людей.

Но на Земле живут миллиарды… и они дадут отпор пришельцам.

– Только не им, – произнес Джордж, ни к кому не обращаясь. – Они никому не причинила зла. Они обычные дети.

Он плотно притянул дверь к косяку, покрутил штурвал, отступил назад, вернулся и докрутил до щелчка.

– Обычные дети, – повторил он.

Джордж будет защищать их, пока на мили вокруг нет никого, кроме его товарищей. И даже в этом он не был уверен: если Тойво, Джако и Берни проявят решимость, хватит ли ему мужества стоять до конца?

А если бы на месте Тойво был чужой человек? А если бы их было десять? Если инопланетный корабль потерпит крушение вблизи разрушенных городов, никто не спасет ни пришельцев, ни их детей от праведного гнева уцелевших землян.

Человечество победит. Джордж знал это наверняка, подобно тому, как его тело знало, как дышать, а сердце – как биться. Человечество победит, миллиарды выживших дадут отпор захватчикам.

Против пуль не попрешь, будь ты хоть человек, хоть инопланетянин.

И даже если все города погибнут, человечество выживет. Нас слишком много, у нас хватит оружия.

Ружей, ножей, бейсбольных бит, камней, кулаков.

Пришельцы напали первыми, они принесли на Землю смерть. Люди отплатят им с лихвой. Джордж видел, как обезумевшая толпа разрывает пришельцев голыми руками. Стоит ли взывать к человечности, если твой враг не человек?

Слишком много людей, слишком много оружия.

Человечество непременно победит.

А когда все закончится, возможно, те, кто за дверью, останутся единственными представителями своей расы.

Джордж подтянул штурвал, дважды проверил замок. Он не хотел, чтобы она снова открылась сама собой, и молился, чтобы крошечные создания внутри не вздумали открыть ее, ибо, судя по лицам друзей, для них хороший пришелец был мертвым пришельцем.

– Дети, – пробормотал Джордж. – Обычные дети.

И вернулся к друзьям.

Энни БеллеТ

Энни Беллет – автор серий «Pyrrh Considerable Crimes Division» и «Gryphonpike Chronicles». Филолог и историк, она владеет такими полезными языками, как средневаллийский и англосаксонский. Ее рассказы публиковались в разнообразных сборниках. Интересы: скалолазание, чтение, лошади, видео и ролевые игры и т. д. Живет на северо-западе США с мужем и требовательным бенгальским котом.

Баю-баюшки, звезды[4 - © Пер. М. Клеветенко, 2017.Строчка из детской колыбельной Маргарет Уайз Браун «Баю-баюшки, Луна» в переводе М. Бородицкой.]

Люси Гудвин собирала хворост для костра, а секвойи шептались над ее головой под теплым летним бризом. Подняв глаза к небу, она прищурилась на солнце. Прошлой ночью прошел грандиозный метеоритный дождь. Она надеялась, что им с друзьями выпадет возможность еще раз понаблюдать за этим чудом. Все наперебой расспрашивали ее о метеоритных дождях, Персеидах и прочей космической чепухе. Люси только смущалась.

Словно она обязана быть всезнайкой только потому, что ее мать на Луне! Люси фыркнула. Мама вечно пыталась впихнуть в единственную дочь как можно больше науки, хотя сама была инженером, а вовсе не астрофизиком.

– Вот вернется и снова будет учить меня жить, – буркнула Люси. Когда мама бывала дома, они ругались с утра до вечера, но Люси не обвиняла в этом себя. Ей хотелось строить судьбу по собственному усмотрению, нельзя же всю жизнь прожить в материнской тени! Хватит и одного ученого на семью.

Дымный след прочертил небо, и у Люси на миг заложило уши. Неприятное ощущение ушло, но след так и остался висеть в небе коричневатым облаком. Поежившись, она повернула к лагерю.

Громкие голоса встретили ее на гребне холма.

– Люси! – Джек, ее бойфренд, помахал ей сотовым телефоном.

Люси вздохнула и ускорила шаг. Между собой они решили, что в лагере никаких гаджетов, но это было не единственное обещание, которое нарушил Джек.

Кайла, Бен и Хейди распихивали вещи по рюкзакам. Что-то и впрямь не так.

– Что случилось? – Люси бросила хворост и бегом устремилась к лагерю.

– Дэниел прислал сообщение. Они
Страница 11 из 23

призывают резервистов, и даже меня, несмотря на ногу.

В голубых глаза Джека застыла тревога. Его ранило в ногу шрапнелью в Афганистане, где Джек служил вертолетчиком. Когда его комиссовали, Джек поступил в Беркли и там встретил Люси. Джек обещал, что завязал со службой, хотя извещение об увольнении пришло только пару недель назад. Люси поверила, только увидев официальные бумаги.

– Кто призывает резервистов? Армия?

– Все. Армия, флот, военно-воздушные силы, Национальная гвардия. Так говорит Дэниел.

– Расскажи ей все, Джек, – подала голос Хейди из палатки.

– Господи, Хейди, ее мать на Луне!

Джек провел рукой по русым волосам, все еще сжимая сотовый.

Желудок Люси скрутился в тугой жгут. Все в лагере старательно избегали ее взгляда.

– Почему они призывают резервистов? И что с чертовой Луной?

Она переступила через колья для палатки, схватила Джека за руку, заставив поднять глаза.

– Что-то врезалось в Луну. Поэтому метеориты падали прошлой ночью. Луна взорвалась.

– Ерунда. – Люси затрясла головой.

Это невозможно. Если бы Луна взорвалась, они бы увидели. Прошлой ночью месяц преспокойно плыл по небу.

– Помнишь, Кайла сказала, что месяц висит криво? – спросил Бен. – В темную сторону Луны врезался астероид. Так писали в новостях, пока сеть не вырубилась.

– Ребята, если вы меня дурачите, я вам никогда не прощу, – сказала Люси. Нырнув в их с Джеком палатку, Люси вытащила сотовый из рюкзака. Телефон пробудился к жизни, но застыл на поиске сети, маленькие разноцветные точки кружились и кружились на экране.

Связи не было ни у кого. Сообразив, что друзьям не до глупых шуток, Люси тоже занялась рюкзаком. Кайла и Бен только недавно начали встречаться и были так поглощены друг другом, что Хейди предпочла ехать с Джеком и Люси. Выезжая из национального парка, они остановились на маленькой заправочной станции. Телефоны все держали в руках, чтобы поймать сигнал. Бесполезно.

На экране телевизора крутили новости. Люси застыла в дверях.

Выходит, это правда. Фотографии и видео со всего мира. Метеоры бомбят поверхность Земли. Спутники падают. Президент Соединенных Штатов должен выступить с обращением в шесть вечера по восточному времени.

Луна исчезла. На ее месте клубилось туманное марево. Дикторы без конца повторяли словосочетания: «вечная зима» и «сильнейший метеоритный дождь». Одинокий продавец, забыв про счетчик, стоял с открытым ртом, сжимая пульт, словно надеялся, найдя нужный канал, отменить будущее.

Луна исчезла. На месте Луны образовалась Туманность обратной стороны.

– Мама, – промолвила Люси, не сознавая, что говорит вслух, пока Джек не обнял ее за плечи.

– Скорее всего, они покинули Луну, – спокойно сказал он. – Наверняка у них для этого есть шаттлы.

– Откуда мне знать? Они живут на станции по несколько месяцев. Почему нельзя было это предотвратить? – Люси оттолкнула Джека. – Почему? Почему никто ничего не сказал? – Люси понимала, что кричит, но ей было плевать.

– Какой-то черный парень в галстуке болтал что-то про угол Солнца, – вставил продавец с пультом. – Никто толком не знает. А правительство, как обычно, врет.

Хейди умиротворяюще подняла руки, раздражая Люси еще больше.

– Люси, давай вернемся домой! Я должна позвонить маме и Дане. Поехали!

Мама. Люси сжала губы и глубоко вдохнула. Как ни странно, запах цитрусовой жидкости для пола и пролитого пива успокоил ее. До ее мамы не дозвониться, даже если предположить, что они успели эвакуироваться, но отец знает, что делать. И если метеоры продолжают падать на Землю, в Монтане не опаснее, чем где бы то ни было.

Разве папа не остался ее единственным родственником на этой планете?

– Если вокруг падают метеоры, лучше держаться подальше от побережья, – сказала Люси, глядя на Джека. – Мы едем ко мне, в Монтану.

Новости прервались, и напряжение разрядил пронзительный рев сирен.

Джек согласился сразу, но Хейди обиженно насупилась, когда они оставили позади безмятежность национального парка и окунулись в хаос автострады. К тому времени как они свернули к Сан-Хосе, шоссе заполонили автомобили, едущие в город. Воскресный вечер в августе – худшее время на дороге. Телефон Люси безуспешно искал сеть. Она нашарила в бардачке карту Соединенных Штатов, новехонькую, ни пятнышка. Кому нужна бумага, когда в любом сотовом есть GPS?

Интересно, пригодятся ли им скаутские и армейские навыки Джека? Девиз «Всегда готов» был для него не пустым звуком.

– Ты еще можешь выйти и поискать автостанцию, – сказала Люси, оборачиваясь к Хейди.

– Нет, – ответила та, разглядывая пробку в окне. – Я еду с вами. Вряд ли самолеты взлетают. Лучше держаться вместе.

Вот и хорошо, подумала Люси. Она все равно не отпустила бы Хейди одну.

Решив миновать автостраду, они объехали Сан-Хосе, направляясь в сторону Стоктона. Шум помех сменялся голосом диктора: жителям советовали не покидать свои дома. Когда добрались до Стоктона, стемнело.

Заправочная станция работала. Джек наполнил еще одну канистру, вдобавок к тем двум, которые лежали в багажнике. Их он залил раньше.

– Соображаете, ребята, – сказала пожилая кассирша, когда они платили наличными. – Больше канистрами не продаю. Сегодня все, кто едет в сторону Рино, как с ума посходили. К утру мы останемся вовсе без бензина, если не будет подвоза. Говорят, впереди по дороге пожары, так что смотрите в оба.

– Вы слышали что-нибудь еще? – спросила Люси, глядя на экран телевизора, на котором беззвучно рябила заставка Системы экстренного оповещения.

– Ничего особенного, – ответила кассирша, улыбнулась и пожала худенькими плечами. – Успокойтесь и продолжайте путь.

Ее хихиканье неслось им в спину всю дорогу до машины.

Первый и единственный раз Люси ехала этой дорогой год назад, когда отец отвозил ее в университет. На середине семнадцатичасового пути они остановились поспать и перекусить. Отец играл в баскетбол с детьми хозяев мотеля, пока Люси отвечала на неудобные вопросы. Мама готовилась к лунной миссии, но попробуй объясни чужим, каково это, когда твоя мать собирается лететь на Луну.

Она выключила приемник с час назад. Рино выглядел спокойным, почти тихим. Фонари горели, пробок не было. Должно быть, с планетой и впрямь что-то не так. Воскресным вечером дороги должны кишеть любителями развлечений, на которые так щедра Невада. На заправке они накупили еды навынос, никто даже не заикнулся о поисках закусочной, разговаривать вообще не хотелось.

Джек на пассажирском сиденье отрубился, и Хейди пришлось спихнуть на пол палатку, чтобы он мог растянуться во весь рост. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был шелест шин. Фары джипа прорезали туман, потемневшее небо пронзали крошечные вспышки, словно дальние молнии.

Едва ли это были молнии. Люси не хотелось думать о метеорах. Думать о них означало мыслями возвращаться к Луне. К маме.

Сидит сейчас в каком-нибудь чертовом бункере во Флориде или Техасе, твердила себе Люси. Она сморгнула слезу и сжала руки на руле. Зря она съела тот кусок пиццы – желудок снова перевернулся. Не думай о маме, думай об отце. Осталось всего несколько часов. Если бы Джек проснулся, она заставила бы его свериться с картой. До автострады на Монтану часов пять-шесть, оттуда еще шесть-семь на
Страница 12 из 23

север. Итого двенадцать-тринадцать часов пути.

Первого оленя Люси чуть не сбила, но в последнее мгновение успела надавить на тормоз. За ним на шоссе выскочил второй, следом – третий.

– Твою мать! – чертыхнулся Джек, от резкого толчка повисший на ремне.

– Что они делают? – воскликнула Люси.

Раздался оглушительный треск, и из кустов на дорогу вывалилось стадо в сотню голов, перелетело шоссе и исчезло на другой стороне. Олени явно от чего-то убегали.

– Что это было? – просипела Хейди севшим ото сна и страха голосом.

Стадо скрылось из виду. За ним, подсвеченное в темноте странным, почти ядерным свечением, на них надвигалось облако, подобное гигантской белой волне.

– Понятия не имею, – ответила Люси и надавила на газ. – Пристегнитесь!

Джип не был спортивной машиной, но Люси не сомневалась, что сумеет стартовать на восьмидесяти. Пыль, галька и сломанные ветки бились в стекла, царапали бока. Правое колесо наехало на ограничительные выступы, и Люси, ориентируясь по ним, выровняла автомобиль. Проблески белой разметки в тумане помогали не съехать на обочину.

Через несколько миль развиднелось, и Люси обнаружила, что бубнит молитву себе под нос, а фары освещают темный асфальт. Она сдала назад и налево.

– Тебе повезло, что шины не взорвались, – заметил Джек скорее с изумлением, чем с упреком.

– Вожу по Брайлю, – ответила Люси, коротко улыбнувшись. Сердце защемило. Так всегда говорила мама, когда ей случалось задуматься за рулем, погрузившись в вычисления.

– Мы выживем после падения метеоров? – спросила Хейди.

– Не знаю. Может быть.

– Бензина хватит?

Люси проверила манометр.

– Хватит, только я хочу писать.

– Все хотят, – сказала Хейди.

Больше никто не сомкнул глаз, хотя, по мнению Люси, у Джека хватило бы хладнокровия выспаться в такую ночь. Ему было не привыкать к экстремальным условиям. Незадолго до рассвета, неподалеку от Элко, она решилась задать вопрос:

– Это похоже на войну? Что нас ждет?

Они никогда не обсуждали его службу. Джек пошел служить в семнадцать, после того как его родители погибли в автокатастрофе. Он рассказал ей, что был вертолетчиком, а когда она спросила, убивал ли он, просто замотал головой. Люси это обрадовало. Пусть она из Монтаны, где ходить и стрелять учатся одновременно, Люси придерживалась левых взглядов, куда левее своих весьма прогрессивных родителей.

– Это не похоже на войну, – ответил Джек. Выражение его лица остановило Люси от дальнейших расспросов.

В Элко их встретила тишина и опущенные ставни. Они проехали еще час, когда замигал индикатор горючего, и они заспорили, стоит ли доставать из багажника канистру. Джек настаивал, что спешить не стоит, предлагая поискать топливо на крохотных заправках между Элко и Уэлсом.

Перед Уэлсом, где предстояло свернуть на север, они обнаружили работающую заправку и вылезли из автомобиля, чтобы размять ноги и поймать сеть.

– Ничего не ловится, – сказал продавец. Коротышка средних лет, чуть выше Люси, с выпирающим круглым животом и белоснежной бородой, которой гордился бы Санта-Клаус. Он выбрался из крохотной будки, чтобы поболтать, явно обрадовавшись, что видит на дороге живых людей.

– У меня брат в конторе шерифа. Говорит, все устойчивые частоты передали аварийно-спасательным службам.

– А как же вызвать 911? – спросила Хейди.

– Не сейчас. – Он показал на небо, которое без конца прорезали крошечные вспышки на фоне солнца, затянутого дымкой. – Ничего не выйдет.

Люси покачала головой. Пока дорога была проезжей, не считая грязи и мусора, но они продвигались в сторону лесов. Вспомнив фотографии Тунгусского метеорита, она забралась в джип, чтобы еще раз изучить карту.

Джек уже покончил с баком, когда на заправку влетел грузовик, из которого с хохотом вывалились трое молодых белых мужчин. Двое держали в руках мачете.

Люси замерла, когда один из мужчин схватил Хейди и крепко прижал к себе.

– А ты, старик, держись подальше. Мы теперь главные на этой заправке. Чертов мир рушится, слыхал? – Старший из трех, рыжебородый в синем комбинезоне, замахнулся мачете на продавца.

– Мне это не нравится, – произнес Джек ледяным тоном. Его руки спокойно висели вдоль тела, но Люси видела, что он готов ко всему. Нарывается на неприятности, чертов солдафон.

Она позволила карте соскользнуть с коленей и пригнулась. Никто на нее не смотрел, все взгляды были устремлены на Джека и продавца. Правой рукой Люси пошарила под сиденьем, пока не наткнулась на кобуру Джека. Не разгибаясь, она вытащила «глок» из кобуры, проверила магазин и взвела затвор. Сердце неслось вприпрыжку, обгоняя страх, но усилием воли Люси заставила пальцы не дрожать.

Внутри она слышала отцовский голос: «Никогда не наводи оружие на человека, если не собираешься стрелять. Никогда не целься в того, кого не хочешь убить. Если ты не уверена в себе, считай, ты сама вложила противнику в руки оружие и взвела курок».

Люси никого не хотела убивать, но то, как этот негодяй схватил ее подружку, и то, что Джек явно собирался разделаться с тремя подонками голыми руками… Все равно полицию теперь не дозовешься. Некому их остановить. Кроме Люси.

Она сползла с сиденья и, обогнув джип, подняла револьвер и наставила на мужчину в комбинезоне. Он говорил, а значит, он у них за главного.

– Отпусти ее и убирайся, – сказала Люси. Голос звучал низко и грозно и лишь немного дрожал. Просто какой-то Грязный Гарри. Недаром отец заставлял ее смотреть старые фильмы, вдруг пригодится в жизни.

– Джерри, ты глянь! – Один из трех подонков расхохотался. – Эта мексиканская шлюха хочет, чтобы мы убирались.

– Ты правда будешь стрелять, малышка? – хмыкнул тот, что в комбинезоне, но Люси показалось, что в его глазах промелькнула неуверенность.

– Да брось ты, – отозвался первый. – Эти мексиканские сучки…

Остаток его речи потонул в грохоте выстрела и отчаянном вопле. Люси перевела дымящийся ствол на главаря в комбинезоне, в то время как другой, бросив мачете, пытался зажать рукой кровоточащую рану между ног.

– Я пуэрториканка, безмозглый придурок, – промолвила Люси.

Что бы ни увидел главарь в ее лице, ему это не понравилось. Схватив мачете, он шикнул на напарника, веля отпустить девчонку, и поднял руки, отступая к грузовику.

Продавец шмыгнул в будку и выскочил оттуда с дробовиком.

– Убирайтесь и забудьте сюда дорогу, иначе я вас изрешечу! – проорал он им вслед.

Подхватив раненого товарища, мерзавцы убрались с заправки быстрее, чем прикатили.

– Господи, ты выстрелила, ты в него выстрелила!

Хейди трясло.

– Отдай его мне, – тихо сказал Джек и мягко выдернул пистолет из онемевших пальцев Люси.

– Я в порядке.

У Люси зуб на зуб на попадал. Наверное, это шок. Она выстрелила, она в него выстрелила!

– Сколько мы должны? – спросил Джек, опуская пистолет.

– Нисколько. Просто езжай своей дорогой и охраняй юных леди. – Продавец улыбнулся щербатым ртом. – От этих чертовых штук, что валятся с неба, люди звереют. А вы, леди, не сомневайтесь, вы все сделали правильно. И ничего вам за это не будет. Мерзавцы струсили, впредь будут искать тех, кто не посмеет выстрелить в ответ.

– В таком случае надо было их всех перестрелять, – промямлила Люси не слишком уверенно.

Джек вел машину. Хейди
Страница 13 из 23

на заднем сиденье не отрывалась от окна. Пару раз Люси оглядывалась, пытаясь поймать ее взгляд или хотя бы отражение в стекле, но Хейди избегала смотреть на подругу.

Они свернули на север. Здесь метеориты падали чаще. Дорогу усыпали сучья, пришлось снизить скорость. Навстречу попадались машины, едущие на юг, но водители только махали руками в ответ, не желая делиться новостями.

– Что там за дымка? – спросила Люси, прервав молчание, сгущавшееся с самой заправочной станции.

– Лесной пожар, наверное. Далеко отсюда.

– Прости, Джек, – мягко промолвила Люси. – Я просто не знала, что делать.

– Ты просишь прощения? За что? Ты спасла нас. Я собирался идти на них с голыми руками и молитвой наперевес.

– Я стреляла в человека.

– Понимаю, тебе тяжело. Но ты отстрелила ему яйца, а не убила.

– Я целилась в грудь.

Джек покосился на нее, его губы тронула усмешка.

– Ничего подобного.

– Нет, правда. – На Люси навалилась странная смешливость, угрожая обернуться истерикой.

– Ты спрашивала, похоже ли это на войну? Там, на заправке, было похоже. – Джек со вздохом провел рукой по волосам. Люси любила этот жест. Ей многое нравилось в Джеке, но сейчас больше всего на свете Люси хотелось прижаться к нему и чтобы метеоритный дождь оказался лишь страшным сном.

– Ты уже стрелял в людей. – Это было утверждение, не вопрос.

И снова Джек ушел от ответа.

– Когда тебя прижмут, становится ясно, чего ты стоишь. Глубоко внутри. Кто-то способен сделать то, что должно. Кто-то – нет.

– Да пошел ты, – откликнулась Хейди с заднего сиденья.

– Ты бы не справилась с этим громилой, Хейди. И Люси бы не справилась, но она нашла оружие и применила его. Мы спаслись. Вот как это устроено.

В глазах Хейди блеснули слезы, ладони сжались в кулачки.

– Я не желаю, чтобы так была устроена моя жизнь, – прошептала она.

– Мы отвезем тебя в Чикаго, Хейди, – сказала Люси. – Только доберемся до дому.

– Не возражаю, – ответила Хейди и снова отвернулась к окну.

Дважды им пришлось выходить из машины, чтобы убрать с дороги сучья, а один раз – почти целый ствол. Небо больше не озаряли огни, но солнце висело в дымке, а дышать приходилось через футболку.

За руль села Хейди, теперь Люси могла поспать. Хейди по-прежнему изъяснялась односложно.

Должно быть, Люси забылась тревожным полусном, ощущая сквозь дрему, как джип трясет на неровной дороге. Она понимала, что не уснет, пока не узнает, что с отцом. Что с Луной. С мамой.

Ее разбудила тишина.

– Где мы? – спросила она Джека, сидевшего на водительском месте вместо Хейди.

– Неподалеку от Дерби. На проселочной дороге. Какие-то ребята расчищают шоссе от оползня, они посоветовали нам ехать в объезд. А Хейди пошла в кустики. – Улыбнувшись, он всмотрелся в окно.

– Ты останавливался и разговаривал, а я все проспала? – Люси потерла глаза и зевнула. Затем привстала на сиденье и потянулась за водой.

– Настоящая спящая красавица, – сказал Джек, откидывая прядь волос с ее лба. – Выходит, ты у нас пуэрториканка?

– Наполовину. – Люси скорчила рожицу. – Родители назвали меня Луситой, но я ненавижу это имя.

Теперь все казалось таким несущественным. Все школьные годы ей хотелось быть одной из хорошеньких белокожих блондинок. Она обесцвечивала волосы, носила контактные линзы, накладывала крем на два тона светлее кожи. Сменила имя Лусита на Люси. Тогда больше всего на свете Люси Гудвин хотелось отречься от матери и истории ее семьи. Ее языка, культуры, религии. Ее науки.

А сейчас все, что мне нужно, – это оказаться дома и попросить у нее прощения. И обещать, что никогда не стану с ней ссориться. Никогда.

– Постой, ты говоришь Дерби? – спросила она, когда Джек открыл дверцу, чтоб вылезти из машины. – От Дерби до дому час езды. – Люси распахнула дверцу со своей стороны, обогнула джип и притянула к себе Джека, который выбрался из машины и обнял ее.

– Лоло. Вот так название. – Он усмехнулся.

– Черт, я родилась не в Лоло, наша ферма рядом.

– Вроде этой? – Джек показал рукой.

Хейди остановила джип на подъездной аллее, обсаженной тополями. Люси различила крышу типичной фермы – классического двухэтажного строения, вероятно, из камня и бревен. Отсюда, в мутном вечернем свете, казалось, что крыша покрыта шифером. В воздухе висела пыль с металлическим привкусом, а кроме того, сильно похолодало. Подняв глаза, Люси не увидела солнца.

– В это время года должно быть теплее, – заметила она.

– Слишком много пыли в атмосфере, – ответил Джек, отпуская ее прогуляться до ближайших кустов. – Эй, Хейди, тебя съел медведь?

– Боже, тут водятся медведи? – раздался вопль из-за кустов.

– Придурок, – прошептала Люси одними губами, и Джек улыбнулся в ответ.

Внезапно тишину взорвал вой, словно прямо над ними материализовался реактивный самолет. Не успела Люси поднять глаза, как раздался оглушительный треск, отозвавшийся в костях и зубах.

– В машину! – завопила Люси. – Хейди!

Слишком поздно. Дорога вздыбилась, а деревья на дальнем конце поля словно взорвались. Волна, которую они уже наблюдали раньше, но теперь бурлящая и коричнево-серая, накрыла их. Люси попыталась забраться в джип, но волна подхватила ее, подбросила в воздух и швырнула о деревянный забор. Раздался треск, от удара у нее чуть дух не вышибло. Ударная волна расплющила ее и вдавила в землю, барабанные перепонки заломило, словно под толщей воды.

Затем волна ушла, ужасное давление отпустило, но в ушах звенело и покалывало. Люси медленно перевернулась на спину, пошевелила пальцами на руках и ногах. Кажется, ничего не сломано, но во рту ощущался привкус крови и гравия. Она сплюнула и натянула рваную грязную футболку на лицо.

В воздухе кружилась пыль, ее острые частицы кололи кожу. Люси морщилась, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

У нее не просто звенело в ушах – Люси ясно слышала чей-то визг. Она перелезла через обломки низкой деревянной изгороди. Джип стоял на аллее как ни в чем ни бывало. Ни Джека, ни Хейди не было.

Люси заковыляла туда, откуда слышался визг, пока не уткнулась в насыпь, оставшуюся на месте кустиков, которые Хейди использовала как импровизированный туалет. Впереди мерещилось что-то красно-синее, и Люси ринулась вперед через обломки.

Хейди свисала на землю, пронзенная зазубренным стволом молодого деревца. Темная кровь толчками хлестала из груди и ручейками била изо рта, искаженного воплем. Рядом на коленях стоял Джек без футболки, его обнаженную спину испещряли кровавые порезы.

На этот раз Люси действовала без промедления. На ходу стянув футболку, она протянула ее Джеку, чтобы он остановил кровь, сочащуюся из груди Хейди.

Он покачал головой и хотел что-то сказать, но закашлялся. И тогда Люси увидела его руку. Поначалу она не поверила глазам. Ей показалось, что из руки у Джека торчит палка, Люси даже сделал движение, чтобы смахнуть ее на землю.

А затем поняла, что это не палка, а рука. Левая рука Джека. По крайней мере, кость. Плечевая, вспомнила Люси школьный урок анатомии. В этом не было ничего смешного, но Люси хихикнула и отвернулась, чтобы выблевать воду и желчь.

Джек снова закричал, и она поняла, что он просит ее затянуть футболку на плече. Кровь стекала багровым ручьем по ее неумелым пальцам. Втянув воздух, в котором было
Страница 14 из 23

больше пыли, чем кислорода, Люси сделала так, как он просил, удивляясь, что не грохнулась в обморок.

– Чертов солдафон, – пробормотала она, понимая, что он ее не слышит.

– Эй, кто там?

Из тумана выступили две фигуры: мужчина и женщина. Их лица скрывали противогазы. В руке женщина сжимала ружье.

Люси протерла глаза, забитые пылью, и помахала им рукой. Если они захотят убить ее или устроить кровавую бойню на манер техасской резни бензопилой, она все равно не в силах им помешать. Оставалось верить, что, несмотря ни на что, ее отец выжил и что люди в массе своей хорошие.

И она не ошиблась. Это были хорошие люди.

Мэдди Грейс и ее сын Виктор помогли освободить Хейди, завернули ее в одеяло и отнесли на ферму, где жена Виктора Энджел ждала их с двумя перепуганными, но не утратившими любопытства малышами. Сидя на уютной деревенской кухне, Люси спросила, как зовут детей. Горела газовая лампа, Энджел промывала ее порезы.

Хейди перестала кричать. Энджел сказала, что Виктор фельдшер, служил в армии, он позаботится о ее друзьях.

Люси не спорила, ощущая себя безнадежной трусихой. Больше она не вынесет крови и боли. Каждый порез и синяк, болячка и рана, вопили о том, как ненавидит ее тело свою хозяйку. Ко всему прочему, кажется, Люси оглохла на левое ухо.

На пороге возникла Мэдди Грейс, на ее морщинистом лице застыла скорбь и решимость.

– Вы, должно быть, хотите проститься.

– Джек? Но у него повреждена только рука…

Люси запнулась.

– Нет, я не про вашего парня. Девушка.

Чувство вины навалилось на Люси, но она сумела подавить его. Джек прав: действуй, думать будешь потом.

– Конечно, – ответила Люси и последовала за Мэдди Грейс в кладовку, превращенную в импровизированную операционную. На складном столике, какие используют для пикников или карточной игры, лежало неподвижное тело Хейди. Окровавленные тряпки были сложены на краю аккуратной стопкой, Виктор с опущенной головой стоял рядом, слезы стекали по крупному носу.

Джек полулежал в складном кресле, рука по-прежнему была стянута футболкой. Он поднял глаза на Люси и протянул ей здоровую руку.

Люси не ответила на рукопожатие, сразу подойдя к столу. Она сплела пальцы с пальцами подруги и с удивлением ощутила слабое пожатие, а ресницы Хейди дрогнули.

– Прости, – сказала Люси. Она вечно со всеми ссорилась, и ее последними словами всегда были слова гнева или сожалений. Люси моргала, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. – Мы с тобой, слышишь? Мы рядом, ты не одна.

Губы Хейди шевельнулись, но сказать она ничего не успела. Она дернула головой, стала задыхаться. Виктор приподнял голову умирающей, бормоча какую-то нелепицу.

Хейди улыбнулась. Люси приходилось видеть, как усыпляли животных, быть свидетельницей мгновения, когда живое существо переходило от жизни к небытию. Выглядело очень похоже, но гораздо страшнее. Только что ее подруга была здесь, сражаясь за каждый вдох, истекая кровью. И вот дом опустел.

Люси разрыдалась, слезы, копившиеся весь этот ужасный день, прорвали плотину и горячими ручейками потекли по щекам. Джек хотел встать, но Виктор велел ему оставаться на месте.

Жилистые сильные руки Мэдди Грейс обхватили ее, увлекли в гостиную, мягко толкнули на диван. Кто-то протянул ей чистую рубашку, втиснул в ладони чашку с мятным чаем, вытер слезы носовым платком, но они все равно текли.

Наконец слезы высохли, и Люси, всхлипывая, уснула, ощущая во рту вкус мяты.

– Скоро стемнеет. Давай дождемся утра, – сказал Джек.

– Пусть стемнеет, мне все равно. Я еду домой, Джек. Я больше не могу ждать. Виктор сказал, что джип на ходу, он заменил колесо и вставил стекло. Я еду домой.

Люси вытерла ладони об чужую рубашку. Она проспала чуть больше часа. Каждая рана и порез твердили, что Джек прав, ей нужно отдохнуть и выспаться.

Но это место не было домом.

– Подождет твой отец еще денек, – настаивал Джек, пытаясь привстать на раскладном диване. Люси видела, что, несмотря на морфин, который ему дал Виктор, Джеку очень больно.

– А если нет? – выпалила Люси. – Я наговорила ей ужасных вещей, Джек. Сказала, что хотела бы иметь мать, которая понимала бы меня, мать, похожую на матерей моих подруг. Я должна ехать. Я не переживу, если эти слова окажутся последними.

– Но если она жива…

– Нет. – Это слово далось Люси с трудом, но в глубине души она знала правду. – Я чувствую, ее больше нет.

Как и Хейди. И огромного множества людей. Даже радио замолчало, и семейство Мэдди Грейс было отрезано от новостей.

– Ладно, тогда я иду с тобой. – Джек попытался опустить ноги и вскрикнул от боли, задев искалеченную руку.

– Нет. Отсюда до фермы всего час пути. Оставайся, Мэдди Грейс не против. Они отвезут тебя на ферму, когда тебе станет лучше, или я вернусь за тобой через пару дней. Я скажу им, куда ехать. – Люси наклонилась и поцеловала горячий лоб Джека. Его трясло, надо будет сказать Виктору, что у Джека лихорадка.

– Я люблю тебя, Люси, – сказал Джек.

– Давно бы так. А я ради тебя отстрелила яйца одному негодяю.

Чтобы не расплакаться, Люси улыбнулась сквозь слезы. Они видятся не в последний раз, но что бы ни случилось, она не оставит его со словами гнева на устах.

– Я тоже люблю тебя, чертов солдафон.

Дорога представляла собой месиво веток и сучьев, но Люси переключилась на полный привод. И уже в полной темноте фары уткнулись в желтые отражатели на почтовом ящике в конце аллеи, просиявшие, словно маяки в тумане.

Люси остановилась рядом с домом, высматривая свет в окнах. Скрипнула дверь. Спотыкаясь, она бросилась по вверх ступеням и заморгала, ослепленная теплым светом фонарика.

– Папа?

– Люсита! Люси! – Отец уронил фонарик. Люси зарылась носом в мягкую фланель его рубашки, вдыхая родной запах ванильного трубочного табака, лошадей, мяты.

– Наконец-то я дома, папа. – Люси рассмеялась, уткнувшись лицом ему в грудь.

– Да, да, наконец-то ты дома.

Метеорит, который упал неподалеку от Дерби, оказался самым близким к Лоло, штат Монтана. Атмосферная дымка – как говорили по радио, когда оно работало, – не рассеивалась. Их ждала ядерная зима. Никто не знал, сколько она продлится. Возможно, несколько лет. Никто не знал, сколько людей погибло. Прибрежные зоны затопило цунами. Говорили, что Майями, на который упал крупный фрагмент Луны, больше не существует. Сильнее всего пострадали экваториальные зоны, но Люси не жалела, что сбежала из Калифорнии.

Три месяца спустя наступила настоящая зима. Джек появился спустя неделю в компании Мэдди Грейс, Виктора и ящика солений. Его рука не зажила даже спустя несколько месяцев, но он разрабатывал пальцы и делал упражнения, которым научил его Виктор. Джек с отцом быстро нашли общий язык, и про себя Люси немного ревновала его к отцу, впрочем, им все равно предстояло какое-то время жить вместе, поэтому она не роптала.

Виктор сказал, что они похоронили Хейди рядом с красивым кизиловым кустом, уцелевшим после ударной волны. Никто не знал, как сообщить о смерти Хейди ее семье в Чикаго. Люси поклялась, что найдет ее мать и сестру и расскажет, как умерла и где похоронена Хейди.

Ей было слишком хорошо известно, как тяготит незаконченное дело.

О матери они с отцом не говорили. После первой ночи, когда Люси спросила, а отец ответил утвердительно, они больше не
Страница 15 из 23

возвращались к этому разговору.

Три месяца пролетели, словно три минуты.

Люси стояла на крыльце, засунув руки в карманы пальто и глядя в затянутое дымкой небо. Метеоритные дожди кончились, по крайней мере, в этой части неба, но звезд не было. Как и Солнца – лишь узкая светлая полоска на небе ближе к вечеру. У них остались генератор и колодец, но приходилось экономить. Из Мизулы прибыла Национальная гвардия, чтобы расчищать дороги, попутно снабжая местное население горючим и новостями. Других вестей из внешнего мира до них не доходило. Ничего нового о маме и судьбе лунной экспедиции. Словно их никогда не существовало.

Скрип гравия рассеял ее задумчивость. Черный военный «хаммер» подъехал к крыльцу.

– Папа! – крикнула Люси.

Джек был в амбаре, но отец возился с печью, готовя фирменный чили, считавшийся любимым семейным блюдом.

Он вышел на крыльцо, сжимая в руке ружье. Отец сильно сдал за последнее время: волосы поседели, вокруг глаз и рта залегли морщины, которых раньше не было. Однако рост, осанка и чувство собственного достоинства остались при нем.

Из джипа вышли двое военных.

– Пол Гудвин? – обратился один из них к отцу.

– Я, – ответил отец, аккуратно прислонил ружье к стене и шагнул вперед.

С помощью еще одного солдата из машины выбралась худенькая и очень миловидная женщина. Огромный живот выпирал из-под темно-синей форменной юбки. Она посмотрела на отца, затем на Люси и двинулась к ним навстречу, сжимая в руке сумочку.

– Меня зовут Шеннон, – произнесла она с легким английским акцентом. – Я служила вместе с Нетой.

– Нет! – вскрикнул отец, прижав кулак ко рту. Люси нашла его руку и прильнула к его груди.

Одно дело – чувствовать, что мамы больше нет, другое – услышать, как чужая женщина говорит о ней в прошедшем времени.

– Здесь? – Люси показала на сумочку. Они принесли ее прах? Ее кремировали?

– Что? Нет, – ответила Шеннон. – Это запись, она записала сообщение. Мы вернулись не все, всем не хватило места.

Мужчина позади Шеннон предостерегающе кашлянул.

– Хватит, Вентворт, это семья Неты! Они должны знать правду. – Шеннон обернулась к Люси и ее отцу. – Ваша мама осталась, чтобы я могла вернуться… Она знала, что я беременна.

– Узнаю Нету, – произнес отец. Его глаза покраснели от слез, но он выдавил улыбку. – Господи, это так на нее похоже.

– А вот ее последняя запись. У вас есть электричество? Перед отъездом мы его зарядили, но можем оставить вам аккумулятор. – Она подошла к крыльцу и протянула Люси сумку.

– У нас есть электричество, – ответила Люси, спускаясь со ступеней и беря сумку, вероятно, с маленьким ноутбуком внутри. – Значит, ее больше нет, – прошептала она, обращаясь к Шеннон.

– Мне очень жаль, милая, – ответила та, еле сдерживая слезы.

Люси кивнула и сжала губы.

– Спасибо.

– Простите, что не приглашаем вас зайти, – сказал отец, когда Люси поднялась по ступеням.

– Я понимаю, – промолвила Шеннон.

Люси прижалась к отцу, глядя, как Шеннон с сопровождающими забирается в машину и джип, развернувшись, исчезает в облаке пыли.

Вдвоем они просмотрели запись на портативном военном плеере, молчаливо согласившись не звать Джека. Люси любила его, но это касалось только их двоих.

На экране мама выглядела собранной и одновременно очень беззащитной. Усталое лицо, морщинки, свет в глазах, слова, полные любви. И ни сожалений, ни упреков.

Она даже называла ее придуманным именем, Люси.

В последний момент, когда слезы против воли хлынули из глаз, мама прошептала в камеру: «Люби ее, Пол. Отдай ей всю любовь, которую я не смогу ей отдать. И не печалься обо мне. Я хочу, чтобы вы жили долго и счастливо».

Люси, рыдая, выскочила на крыльцо. Отец вышел за ней, его большие сильные руки обняли Люси.

– Как же я на нее злилась! – всхлипнула она, выдыхая морозный пар. – Но я не хотела ее обижать! Никогда не хотела!

– Она знала, Люси. – Отец прижался губами к ее волосам и стал тихонько раскачиваться.

– Но я не могу сказать ей об этом! Ее больше нет.

– Ничего подобного. Твоя мама здесь.

Уверенность, с которой отец это произнес, потрясла Люси. Она отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Разве звезды исчезли? – отец показал на небо.

– Звезды? Нет, но мы больше их не видим.

– Правильно, Лусита. Но они здесь, как и твоя мать. Мы их не видим, но они согревают нас своим светом.

Они еще долго стояли на крыльце, пока не раздались шаги Джека.

– Вы заходите внутрь? – удивленно спросил он.

Люси кивнула. Она нашла здоровую ладонь Джека и подняла глаза. Невидимые звезды сияли на небе. Люси сжала в ладони пальцы Джека и вошла в дом.

Чарли Джейн Андерс[5 - © Пер. М. Клеветенко, 2017.]

Рассказ Чарли Джейн Андерс «Six Months Three Days» попал в шорт-лист на премию «Небьюла» и премию Теодора Старджона. Ее произведения публиковались в «Mother Jones», «Asimov’s Science Fiction», «Tor.com», «Tin House» и т. д. Она – исполнительный редактор в io9.com и ведет читательскую серию «Writers With Drinks» в Сан-Франциско. Смотрите charliejane.com.

Рок Мэннинг вас не слышит

Он пришел грабить сейф в полупустой магазинчик на углу, где я работал. Прилизанные усики и козлиная бородка, пончо поверх мешковатой толстовки, футбольные гетры. Дробовик в его руках выглядел так, словно в последний раз из него стреляли в куропаток году в 2009-м, после чего благополучно забыли в чулане. Я размышлял о путях отхода: перепрыгнуть через него или прошмыгнуть за кулер, ибо я Рок Мэннинг, любимец Интернета, мастак проделывать подобные трюки.

Я пожал плечами и поднял руки вверх.

Беда в том, что замок был запрограммирован на показатели моего организма, и если мой пульс участится, сейф заблокируется, а если остановится сердце, сирены завизжат как резаные. Мой босс Рамон порой уходил без выручки, потому что я слишком возбуждался, размышляя о том, что мы будем снимать в выходные: крушение вагона или турнир на мотороллерах. Пришлось изучить технику глубокого дыхания, чтобы он мог забрать мелочь из сейфа.

А поскольку грабитель продолжал размахивать дробовиком у меня перед носом, сердце пустилось вскачь, и тумблеры сейфа вцепились друг в друга не на жизнь, а на смерть. Налетчик уже решил плюнуть и убраться восвояси, но придумал смешать усыпляющий сироп от кашля с нехилым количеством коньяка «Гран Марнье» и, тряся дробовиком, заставил меня залпом осушить пойло. Сердце по-прежнему трепыхалось, и я посоветовал ему обзавестись терпением, пока бухло подействует. Ему пришло в голову ускорить действие напитка при помощи депрессантов, но я сказал, что в случае моей смерти не видать ему сейфа как своих ушей.

Закончилось все тем, что мы пару часов трепались о старых фильмах и видеоиграх. Реджинальд обожал комедийные боевики восьмидесятых-девяностых и на память цитировал «Смертельное оружие» целыми кусками. Сам не знаю, что на меня нашло, но я рассказал ему, что по субботам мы с друзьями снимаем любительское видео для Интернета в центральном парке Бостона, и пригласил поучаствовать в съемках. А может быть, во всем виноват сироп от кашля, задушевные разговоры или то, что он перестал махать дробовиком. Спустя пять минут после того, как Реджинальд попрощался и вышел вон, я сделал глубокий вдох и услышал, как щелкнул замок.

Я собирался рассказать друзьям про Реджинальда, но
Страница 16 из 23

отвлекся размышлениями о моем характере. Не о моем настоящем характере, о котором мне нечего сказать, а о характере моего персонажа.

Только вообразите! Гарольд Ллойд, неизменный в каждой роли – маленький простак, образованный, но непрактичный, искренний и открытый, голова которого вечно переполнена безумными проектами. Я буду как он, только коварнее и слегка чокнутым. Ладно, пусть не слегка. Сироп от кашля и коньячные пары делали свое дело, и я верил, что сумею не только заставить публику хохотать над моими выходками, но и заслужу ее сочувствие.

Жанель, хорошенькая студентка киношколы с радужными дредами, со мной согласилась. Она считала, что комик должен вызывать у зрителя симпатию или, по крайней мере, чувство общности в перерывах между ужимками и прыжками. Вдвоем мы попытались убедить в этом нашего режиссера Салли Хамстер, которая ни в какую не соглашалась. Салли заявляла: «Искусством я занимаюсь в будни, а в выходные маюсь дурью». До того как я вернулся в ее жизнь, полностью излечившись от нервного расстройства и горя желанием снимать странное кино с элементами фарса, Салли занималась серьезными проектами в киношколе. К тому же мы с Жанель сами всегда говорили, что наши фильмы не имеют с искусством ничего общего, чистой воды развлечение.

Я успел забыть о грабителе забегаловок Реджинальде, пока он не явился собственной персоной, облаченный в ярко-алый рестлерский костюм, хотя, возможно, это был его обычный прикид для субботних пробежек. Мы переодели его копом, а группа студентов киношколы изображала банду мотоциклистов, пересевших на велосипеды после того, как галлон бензина подорожал до двенадцати баксов. Впрочем, это их не сильно расстроило, и они носились по городу, крутя педали и врубив на полную громкость тяжелый рок.

Некогда участок Бостона у реки перестроили, сделав из него подобие деревушки в стиле старой доброй Англии – на деле те же бутики, которые стояли заколоченные со времен Долгового кризиса. В нашем сценарии он изображал городишко, жители которого пытались выжить велосипедистов при участии копа Реджинальда, в то время как мой герой неожиданно оказывался в гуще событий, потому что принес кактус захворавшей подруге. Моя мотивация выглядела несколько надуманной, и это тревожило нас с Жанель. К моему удивлению, Салли решительно отказывалась видеть в нас киношных героев-любовников. И не потому, что вместе с головой ее бойфренда Рейна разлетелось на куски ее сердце, просто Салли ненавидела сопли на экране.

Все, за исключением Заппа Стилмана, решили, что Реджинальд крут, особенно в сцене, когда велосипедисты подпрыгивают на гигантской рампе, которую мы смастерили из старой вывески фитокосметического салона, а Реджинальд пытается пяткой врезать им по колесам. При этом он каким-то образом умудрился сломать нос Заппу, хотя остальные гики заявили, что сломанный нос только добавляет его лицу боксерской мужественности. (Запп был внучатым племянником одного знаменитого режиссера и знал все на свете).

Салли спросила, где я откопал Реджинальда, я ответил, что мы познакомились случайно. Реджинальд чуть не сбросил меня с Лонгфеллоу-бридж, когда узнал, что за съемки ничего не заплатят. Пришлось сказать, что опыт, полученный у нас, в будущем поможет ему найти работу за деньги. Реджинальда распирало от гордости, что он станет культовым персонажем Интернета. Он радовался, что не убил меня сразу.

Я сомневался, не рассказать ли Салли правду, но рассудил, что едва ли Реджинальд задержится у нас надолго, потому что в сравнении с ним я выглядел идиотом с замедленной реакцией. Я испытывал трудности с концентрацией задолго до гибели Рейна, но после того, как я невольно проглотил частицу его мозга, крышу снесло окончательно. Врачи из призывной комиссии и мысли не допускали, что я гожусь для военной службы.

Наше видео било рекорды просмотров. Салли считала, что скоро мы станем популярнее, чем в школе, и начнем зарабатывать на рекламе. Люди станут приносить нам куски мяса и обувь в обмен на рекламное место на сайте. Ее глаза снова сияли, как в те времена, когда мы впервые покорили Интернет. Однако она продолжала утверждать, что по сравнению с тем, чем они с Жанель занимаются в киношколе, наши фильмы совершенно лишены художественности.

Запп Стилман изображал гипермегабогача, который понятия не имел, что творится в реальном мире, а я был его верным слугой, готовым удовлетворить любую прихоть хозяина. Не считая того, что Реджинальд разукрасил его физиономию, Запп по-прежнему излучал изысканность и безмятежность, а я облачился в огромный пиджак в мелкую клетку, который сидел на мне превосходно, за исключением рук, плеч, коленей и промежности. Я старался держаться прямо и почтительно, из-за чего дергался еще больше. Предполагалось, что мы с Заппом отправляемся на побережье, и моей задачей было защитить его от уличного насилия. Запп годами не читал блогов и не смотрел новостей, а я держал его в неведении относительно того, что случилось с миром. Когда наш велосипед-тандем проезжал мимо штабелей тел, пребывающих в состоянии коматоза, я убеждал его, что это поклонники Imagine Dragons, разбившие лагерь в очереди за билетами на концерт воссоединившейся группы. А когда банда на скутерах погналась за нами, угрожая отрезать нам головы, я заверил его, что это шутка. (Все диалоги сопровождались большими черными титрами, как в старом кино.)

Это был клевый фильм с неожиданными сюжетными поворотами, но съемки не ладились. В сцене, где группа студентов киношколы в рванине, изображавшая стихийный митинг, должна была бросаться заранее подготовленными булыжниками, какие-то зеваки решили присоединиться к веселью, и скоро в ход пошли кирпичи из стен. Когда они увидели нас с Заппом на дурацком тандеме, то стали кидаться кирпичами в нас, и сцена погони вышла куда более реалистичной, чем задумывалась. Операторам пришлось удирать, спасая камеры.

В середине лета в Бостоне не продохнуть от жары, но на улицах продают домашнее мороженое, и если подумать об утках, можно отвлечься от запаха разложения. В моем состоянии я был способен размозжить голову о стену любому. Стоит мне забыться на минуту, и я понесусь, перепрыгивая через прохожих на тротуарах и задевая нижние ветки старых дубов. Затем я представлял, как приземляюсь, целясь ногами в живот кому-то, кого я любил, или случайному прохожему.

Иногда ночами, стоило мне сомкнуть веки, как голова Рейна взрывалась перед моим мысленным взором, осколки черепа разлетались в разные стороны, а мозги брызгали прямо в мой открытый рот. Этот образ мешался с другими, когда я случайно ранил или мог бы поранить кого-то. И с каждым разом голова Рейна выглядела все сочнее и кровавее.

Мы с Жанель, к ужасу Салли, объединились, чтобы написать сценарий для фильма. «Так о чем ваш сюжет?» – переспрашивала она в двадцатый или тридцатый раз. Мы сидели на платформе покинутого лебедями плавучего домика в центре пруда, просевшей от тяжести. Когда-то туристы сновали на лодках мимо платформы, а сейчас их разлагающиеся оболочки всплывали то тут, то там из водорослей. Я не знал, о чем наш сюжет, потому что понятия не имел, что такое сюжет. Да и какая разница? Однако Жанель с упорством, достойным лучшего применения,
Страница 17 из 23

продолжала твердить про коммуникации, социальный дарвинизм, невозможность понять того, кто находится рядом, потому что чем ближе ракурс, тем сложнее воспринять другого человека целиком. Жанель ребенком сбежала из дому и много лет жила на чердаке кафе, прочтя все книги в кладовой и питаясь недоеденными салатами и булочками. Никому и в голову не приходила, что она живет на чердаке, пока Жанель не указала обратный адрес в анкете для поступления в университет.

Мы задумали историю в духе О. Генри, когда герои втайне друг от друга спасают друг другу жизнь. Я изображал храброго тихоню диджея, который задолжал гангстерам, возможно, викингам, – у нас завалялся кое-какой реквизит: шлемы и искусственный мех. Жанель играла танцовщицу. Много лет назад она сделала пару рискованных снимков, и теперь подонок фотограф собирался их опубликовать, и тогда ее строгие родители лишат героиню наследства. Мой герой собирался задать подонку хорошую трепку, а Жанель намеревалась раздобыть для меня деньги любой ценой, даже станцевав на шатких строительных лесах. Викинги являлись по мою душу как раз в тот момент, когда я вламывался в студию фотографа, однако тот был не промах и заручился помощью банды самураев. И пока викинги выясняли отношения с самураями в фотостудии, мне предстояло во что бы то ни стало раздобыть жесткий диск с фотографиями. После чего Жанель должна была оступиться и рухнуть с высоты строительных лесов, а я, неожиданно оказавшись в гуще сражения, подхватить ее в свои объятия.

Разработка сюжета заняла добрых пять часов, и в конце концов нам пришлось лезть на мост, спасаясь от разгневанных лебедей и рискуя сломать шею.

Жанель отпросилась с лекции, чтобы помочь мне с выбором натуры для нашего фильма, который мы назвали «Фотофиниш». Мы нашли большое помещение – такие обычно используют для художественных мастерских и фотосъемок – с выщербленными кирпичными стенами, высоким помостом, который вел к фабричного вида окнам, и алым бархатным занавесом, недвусмысленно намекавшим на подлую натуру фотографа.

Реджинальд едва не снес Жанель голову, вертясь в своем рогатом шлеме и меховой накидке, пока она объясняла ему роль.

– Нет, Реджи, не то, попробуй вложить в текст всю свою ярость. Ты должен прочувствовать его. Господи, Рок, где ты откопал этого парня?

Она пыталась срежиссировать кровавый поединок викингов и самураев, швыряясь фотографическим реквизитом в актеров и предводителя самураев Заппа Стилмана, который размахивал катаной, уворачиваясь от мечей викингов.

Когда Жанель в пятый раз остановила съемку, чтобы подправить что-то еще, судя по виду Реджинальда, тот готов был поджечь съемочную площадку, снести пару голов и зажарить из них кебаб прямо на широком лезвии своего меча. Чтобы унять волнение, мне пришлось обхватить себя обеими руками за плечи.

– Господи Иисусе, что творит эта Жанель? – прошипела Салли, оттащив меня в сторонку и выпуская когти. – Она меня просто бесит!

Я не знал, что ответить, меня напрягал Реджинальд, готовый вскипеть. Спустя час на моей макушке можно было сбивать молочный коктейль. Каких-то полминуты съемки и снова ждать, ждать, ждать, готово, нет, еще нет, и снова ждать, ждать, ждать.

Когда мы остановили съемку в десятый раз, меня тряхнуло так, что я толкнул Заппа Стилмана, и не успел он принять мои извинения, как я рухнул вниз. Падая, я задел его катану, угодившую Реджинальду по яйцам. Тот свалился прямо на трех викингов, чьи мечи вонзились ему в спину. Реджинальд взвыл, схватился за спину, подпрыгнул и заорал, что если ему не удалось прикончить меня в первый раз, это не значит, что у него нет права на вторую попытку.

Схватив острый крюк, стоявший в углу, Реджинальд бросился ко мне. Краем глаза я заметил, что Салли знаками велела Жанель не выключать камеру. Запп Стилман попытался разнять нас, но Реджинальд со всей силы заехал ему по физиономии. Я нырнул под помост и толкнул в сторону Реджинальда тележку с аппаратурой, но он просто перемахнул через нее на бегу. Некоторые самураи решили, что съемка продолжается, и попытались атаковать Реджинальда деревянными мечами, но тот с такой силой столкнул их головами, что шлемы треснули.

Тем временем я спрыгнул с края платформы и начал карабкаться вверх по веревке, поднимающей занавес. Веревка была намотана на блок, Реджинальд принялся вращать барабан, и мне пришлось ускориться, чтобы хотя бы оставаться на одном месте. Одной рукой Реджинальд крутил барабан, другой метнул в меня крюком, но я умудрился поймать крюк, отпустил веревку и, вонзив крюк в занавес и пропоров его по диагонали, приземлился в противоположном углу мастерской. Случайно попавшийся под руку викинг взмахнул мечом, целя мне в голову, и я едва успел пригнуться. Затем я увидел ведро, вероятно, с очистителем, и с размаху насадил его на рога Реджинальдова шлема. С ведром на голове тот принялся вслепую хватать всех, кто попадался под руку, даже собратьев-викингов.

Я не сразу расслышал вой – звук давно стал привычным, но сейчас пожарные сирены и сирены полицейских машин слились в один мощный гул, раскат за раскатом, словно церковные колокола. Я припал к окну, и в то же мгновение Реджинальд вцепился в меня сзади. Он избавился от ведра и шлема и сейчас, обхватив меня за пояс, пытался выдавить наружу вместе со стеклом. До земли была примерно дюжина футов. Что-то горело, дым поднимался сразу из нескольких мест. Я пытался сказать, что не хотел причинять ему боль, но он напирал все сильнее. Рама треснула, и мы оба вывалились из окна. В воздухе я перевернулся и приземлился сверху на Реджинальда.

Сильно пахло гарью. Болела промежность и ступни. Усилием воли я разлепил веки, в глазах двоилось. Салли распахнула дверь студии и проорала, чтобы я уносил ноги. Качаясь, я встал и заковылял к двери. Салли захлопнула ее за мной. В окне я видел, как Реджинальд пытается подняться с земли.

– Один из этих отбросов, с которыми тут нянчатся, – произнес голос, похожий на голос Рики Артизейна из прошлого, но это был не Рики. В окне я увидел парня, поменьше, чем Рики, с черным ежиком волос на голове. Однако он был одет, как Рики, и носил такую же красную бандану. В банданах были и шестеро его приспешников, которые вылезли из двух гусеничных вездеходов. Главарь долго о чем-то препирался с Реджинальдом, который беспомощно барахтался на спине, пытаясь встать. На свою беду, Реджинальд весьма смахивал на джанки и был не в состоянии унести ноги. Я хотел выйти и помочь ему, но не мог сдвинуться с места, и Салли наполовину поддерживала, наполовину удерживала меня. Салли хотела отвести глаза, когда ребята в банданах пустили в ход ломы, но это была моя вина, и мне пришлось смотреть до конца.

Они подожгли Реджинальда только после того, как переломали ему все кости. Я надеялся, что он потеряет сознание, но и в огне он кричал не переставая. Разве можно кричать, если ты почернел? Раньше я был уверен, что нельзя.

Наверное, вам интересно, что случилось с «Фотофинишем»? Этот фильм до сих пор остается нашим самым популярным видео на Vumblr, хотя в окончательную версию вошла едва ли половина сцен, которые мы с Жанель написали, а то, что мы наснимали, имеет мало общего с придуманным нами сюжетом. Салли и другие проделали колоссальную работу,
Страница 18 из 23

обработав видео в Zap!mation, и студия стала выглядеть, как двадцать разных мест. В мире, где красные банданы захватили власть и установили свои правила, зрителям нравилось смотреть, как придурки в дурацких костюмах дубасят друг друга. Выходит, посреди этого кровавого месива людям больше, чем когда-либо, нужны битвы викингов с самураями? Кто его знает.

Поначалу полиция пыталась остановить их, но вскоре президент заявил с экрана телевизора, что теперь, в соответствии с Конституцией, красные банданы следует именовать официальным народным ополчением, ибо нация нуждается в обновлении. Вероятно, во всем были виноваты Пан-азиатские экуменисты, но их теперь принято обвинять во всех смертных грехах.

Спустя два дня нам с Салли пришлось выйти из дома, чтобы вдохнуть свежего воздуху. Слишком много людей в запертом помещении, к тому же мы должны были показать, что не боимся. Я ковылял по пустым улицам, а Салли нарезала круги вокруг. Меня радовало, что больше не нужно перешагивать через джанки, хотя их отсутствие беспокоило. Салли предположила, что их отправили в лагеря, сожгли на кострах, а возможно, им удалось где-то спрятаться.

Студенты Салли в университете встретили меня аплодисментами. Даже те, кто воротил нос, когда я впервые оказался в городе. Возможно, потому что я пострадал за искусство. Или дело было в бешеной популярности нового видео. Как бы то ни было, все вокруг хотели оказаться рядом со мной, влить мне в глотку что-нибудь горячительное и осязать мою костную оболочку. Мы создавали творческую анархию, и это делало нас влиятельными радикальными творцами. Теперь от нас ждали прорыва. Если вам нужен прорыв, рассуждал я, может быть, нападем на один из лагерей, в Медфорде или Молдене, где красные банданы держат бездомных и прочие нежелательные элементы, и освободим их.

Мы могли бы заснять это на камеру. Нахлобучим двурогие шляпы а-ля Наполеон и принесем им свободу. Это будет по-настоящему круто, как в финале сериала «Заключенный». Все дружно согласились, только попросили устроить съемку в тот день, когда у них не будет лекций.

План обрастал новыми подробностями. Мы переоденемся зверями, чтобы отвлечь охранников, а еще лучше, если нападение совпадет с солнечным и лунным затмениями. Студенты возбужденно прыгали вокруг, но я подозревал, что они придумывают все более фантастические детали, чтобы отложить исполнение плана. Меня это устраивало, и я сам предложил освободить заключенных не всерьез.

– Большинству нужно просто сказать, где встать и что делать. Не стоит заставлять их много думать, – говорила мне Салли. Наши видео придали ей статус пчелиной матки в улье. Салли хотела отвести меня домой, но солнце село, и я не хотел, чтобы она возвращалась в темноте. На обратном пути мне попалась парочка банд, но когда я сказал им, что был другом Рики Артизейна, они только что не отдали мне честь и даже предложили проводить до дому. Так в один и тот же день я стал кумиром студентов киношколы и бандитов.

Вскоре я настолько оправился, что смог вернуться в магазин, где всюду видел горящего Реджинальда с переломанными костями. Теперь во сне Рейн и Реджинальд приходили ко мне оба, если вечером я не включал какой-нибудь фильм с Бастером Китоном.

Мои соседи по дому собирались протестовать против красных бандан, экономического курса, продолжения войны и безумных проектов вроде звукового оружия, которое вроде бы заставляет армию неприятеля на расстоянии разваливаться на куски. Я только ухмылялся. В последний раз, когда я принял участие в протестах, мне пришлось выбираться из-под груды скользких тел, глотая мозги моего товарища.

Я надеялся, что мое тело излечится не слишком быстро, иначе они заставят меня ввязаться в еще более безумную авантюру, а при одной мысли об этом меня бросало в дрожь. Салли написала, что пришло время снять следующий ролик, и я ответил, что нам нужно срочно переговорить.

Я отлично помню тот разговор с Салли, возможно, потому, что он был последним.

Мы встретились на середине Гарвардского моста с выцветшими отметками краской – его длиной в «смутах», единице, равной росту некоего студента, однокашники которого когда-то давно измерили мост, перетаскивая своего товарища с места на место. С противоположной стороны река пенилась пятнами бурой пены, а напротив нас виднелись зубчатые контуры Бостона. Стекла в Башне Джона Хэнкока начали падать на головы прохожим, и здание решили разобрать, но снесли только до половины, и теперь сияющий сине-зеленый зигзаг тянулся в небо заостренным концом. Мы немного посмотрели на воду, ветер трепал наши волосы и одежду.

Салли без умолку болтала об экранной химии между мной и Заппом Стилманом и о том, как зрителям нравится видеть нас вместе. Возможно, следует снять нас в ролях гангстера и его подпевалы, парочки голубых, боксера и его тренера, рок-певца и менеджера, двух супергероев. Вариантов хоть отбавляй, почти столько же, сколько возможностей вернуть Рейна. На миг я даже решил, что Салли положила глаз на тощую задницу Заппа.

– Так вот о чем я собирался поговорить, – вклинился я в ее монолог. – Я больше не хочу снимать видео, решил вернуться в северную Калифорнию. – Я попытался объяснить ей, что стоит мне закрыть глаза, и я вижу перед собой Рейна и Реджинальда, но Салли вцепилась мне в затылок и подтолкнула вперед, прижав к перилам моста. С меня слетели штаны, и ветер принялся трепать мои трусы.

– Придурок, что ты мелешь? Я же тебе доверилась. Какого черта! Я хочу стать режиссером. В киношколе я занималась настоящим искусством, а тут появляешься ты и снова втягиваешь меня в свои тупые затеи. А теперь ты решил соскочить? Какого черта! – С каждым словом она встряхивала меня что есть силы. Рубашка треснула под мышками, я не чувствовал ног и, вероятно, топтал собственные штаны.

– Прости меня, – я заглянул в ее вытаращенные глаза, – но я не могу. Господи, ты всегда будешь моей лучшей подругой, но я словно часовая бомба! Тебе опасно находиться рядом со мной, рано или поздно я причиню тебе боль. Я разрушаю все вокруг.

Салли втянула меня на мост и выпустила мой затылок.

– Что за чушь ты несешь, Рок? Хоть я и люблю тебя, но ты полный придурок. Выслушай меня, ладно? Ничего ты не разрушаешь. Единственное, что ты по-настоящему умеешь, – это переворачивать сознание людей. Это твое призвание. Ты никогда не задумывался, почему я снимаю эти дурацкие видео? Никогда, правда? Этот мир, в котором мы теперь живем, все эти страшные и безумные вещи обретают смысл, только когда я переношу их на экран. Я уже решила, что фарс – это новый реализм. И без тебя я не справлюсь. Ты понимаешь?

– Да, но только… – Я выдохнул и подтянул штаны. Резинка лопнула, и мне пришлось придерживать их одной рукой, что сильно мешало изъясняться при помощи жестов. – Мне кажется, я приношу окружающим несчастья. Люди вокруг меня страдают, и, возможно, это моя вина. Как в случае с Реджинальдом. И Рейном.

– Господи, да ты совсем сдурел! Мой парень погиб, ты-то тут при чем?

Мост под нами загрохотал, и я испугался, что опоры внезапно треснули или кто-то взорвал их. Я попытался привлечь внимание Салли, но она продолжала разглагольствовать о моей тупости. Тогда я схватил ее за руку и потащил к берегу. Она выдернула руку, заявив,
Страница 19 из 23

что никуда со мной не пойдет, что она устала от моих причуд, хватит с нее.

– Да очнись же, что-то не так! – крикнул я. Я потянул Салли в другую сторону, в направлении Бостона. Теперь мост и впрямь завибрировал, я ощущал его дрожь зубами. Я бросился к берегу, на бегу поддерживая штаны. Казалось, что мост может рухнуть каждую секунду. Мы сбежали на берег, но земля под нами вибрировала, как и мост. Грохотало все сильнее, и мне казалось, что грохот исходит у меня изнутри.

– Какого черта? Что происходит? – проорала Салли.

Я поднял руки. Салли двоилась у меня перед глазами, зубы стучали, желудок свело. Внезапно уши наполнила боль, словно кто-то проткнул ушные каналы прутьями до самого горла.

Последними слова Салли были:

– Какого черта, нужно спрятаться…

Давление росло и достигло пика, когда прутья в ушах провернули, как штопор. Я не в состоянии описать эту боль. Люди сочинили тонну стихов о боли, но в основном в них сравнивают один вид боли с другим. Две огромные руки сдавили мою голову, в то время как некая мощная сила пыталась выбраться наружу из черепа. Я покачнулся, упал и почти отключился.

Кровь хлынула из ушей Салли, и в то же мгновение я почувствовал, как что-то выплеснулось у меня из ушей. Я пытался что-то сказать, то ли «Какого дьявола», то ли «Черт, штаны снова слетели», но не услышал собственного голоса. Пытался издать хоть какой-то звук, не слыша ни пения птиц, ни городского шума. Салли шевелила губами, и в глазах застыл тот же ужас, который ощущал я. Я медленно осел на землю, беззвучно, словно мы парили в открытом космосе.

Салли продолжала говорить, слезы текли по щекам. Жестами я показал, что не слышу. Она схватила телефон и застучала по клавишам. Спустя секунду мой телефон завибрировал. Пришла эсэмэска: «черт я оглохла». Я набрал ответ: «и я». Салли написала: «нам нужна помощь».

Она помогла мне встать на ноги и закрепила булавкой резинку моих штанов. И мы бросились бежать по улице в поисках того, кто может вызвать «скорую». Перебегая дорогу, я нервничал, потому что больше не слышал звуков движения, и все время оглядывался через плечо, на случай если кто-то бежал за мной. На Коммонвелш-авеню мы заметили парня, но уже издали было видно, что он плачет, обхватив голову руками. У заколоченной витрины «Урбан аутфиттерс» около полудюжины молодых людей с испачканными кровью плечами набирали эсэмэски и жестикулировали. Завидев нас, они принялись махать нам руками, пока не поняли, что мы ничем не можем им помочь.

Везде бродили глухие люди. Салли хотела убраться с улицы, пока не станет жарко. Я отлично понимал, что она имеет в виду. Кэрри написала, что оглохла, и я велел ей не высовываться из дому. Схватив первые попавшиеся велосипеды, мы рванулись к дому Салли, не обращая внимания на светофоры и людей, которые пытались остановить нас.

Жанель сидела на диване, обхватив колени руками. По телевизору показывали людей с окровавленными ушами. Где-то упал самолет, где-то взорвалась электростанция. Дикторов не было, по экрану ползли титры:

СИТУАЦИЯ НАХОДИТСЯ ПОД КОНТРОЛЕМ. НЕ ВЫКЛЮЧАЙТЕ ТЕЛЕВИЗОР. НЕ ВЫХОДИТЕ НА УЛИЦУ. ПОТЕРЯ СЛУХА ПРИНЯЛА ХАРАКТЕР МИРОВОЙ ЭПИДЕМИИ. НЕ ВЫХОДИТЕ НА УЛИЦУ. ВЛАСТИ НЕ ДАЮТ НИКАКИХ РАЗЪЯСНЕНИЙ. ОСТАВАЙТЕСЬ ДОМА.

Мы принялись прочесывать Интернет. Похоже, вся планета лишилась слуха. Все блоги и группы переполняли вопли оглохших. И только люди, которые были глухими до того, как все случилось, излучали спокойствие и постили видеокурсы о том, как самостоятельно изучить язык жестов. Я был уверен, что у меня никогда не хватит на это терпения.

Спустя несколько часов появились первые версии. Пан-азиатские экуменисты провели испытание нового оружия. Или Америка. Испытание закончилось неудачей. Или, напротив, прошло удачно. Кто-то где-то в мире еще не оглох и теперь ищет способ излечить остальных. И это красные банданы. Нет, пацифисты. Или, скорее, китайцы.

По телевизору показывали потерянных, оглохших людей. Они затаптывали друг друга в Шанхае, бросались в реку с Бруклинского моста. В Кливленде толпа пронеслась по Шейкер-сквер, снося все на своем пути. Как вести себя в толпе глухих? Только копировать поведение тех, кто рядом. Как призвать к порядку такую толпу? Кливлендские копы не стали и пытаться, с ходу применив резиновые пули и слезоточивый газ.

Спустя два-три дня я подумал, что с меня хватит, и решил пойти на работу. К тому же у нас кончились припасы, а Жанель и даже Салли начали действовать мне на нервы. Они ощущали мою нервозность, даже когда мы были в разных комнатах, а я чувствовал, как их скорбь укутывает меня, словно одеяло. Я набивал эсэмэски Салли, сидевшей напротив, пока не занемеют пальцы. Ровно так же мы сможем общаться и на расстоянии. Салли не хотела меня отпускать – по телевизору показывали сплошное насилие, но я сказал, что буду осторожен.

Я даже не знал, существует ли еще моя лавочка на углу, и никто не просил меня выходить на работу. С другой стороны, никто меня не увольнял. Пусть продажа презервативов и консервов станет моим вкладом в восстановление нормальной жизни общества. На пути мне попалось множество разграбленных магазинов, а люди жгли костры, бросая туда все что ни попадя, совершенно не заботясь о состоянии окружающей среды. Но когда я добрался до своего магазина, он стоял целехонек.

И вот я снова открылся. Мне пришло в голову, что теперь покупателям будет трудновато спрашивать у меня цену того или иного товара. Я обошел магазинчик с пистолетом для ценников и убедился, что все товары, даже вермишель за тридцать семь центов, имеют стикеры. Пришлось приспособиться и к тому, что я больше не слышал колокольчика на входе. Пару часов я провел в тоскливом ожидании.

«Слава богу, вы здесь» – прочел я на экране телефона, который поднес к моему лицу первый покупатель. «Не хочу мародерствовать», – объяснил он. Я кивнул. «Но все магазины закрыты». Я кивнул снова. Он наполнил корзину консервами, я выбил чек, и он пожал мою руку двумя руками. С виду он напоминал университетского профессора лет пятидесяти, и, если судить по твиду и шотландке, преподавал явно не теорию модельного бизнеса. Он отдал мне честь, словно какому-нибудь полковнику, и удалился.

Слухи обо мне пошли по городу, и вскоре покупателей прибавилось. Полки пустели, и мне пришлось пополнять запасы из кладовой. Я понятия не имел, что делать, когда они закончатся. Покупатели, в основном представители среднего класса, благодарили меня за то, что я избавил их от искушения мародерствовать. Люди порой такие странные. Я пожалел, что не могу показать им наши ролики. Думаю, они согласились бы посмотреть все, что я им предложу.

Меня сняли для телевидения. В основном то, как я обслуживаю покупателей и кривляюсь на камеру. Я нацарапал наш URL на бумаге и поднес к камере. Салли сказала, что новостные каналы пару дней показывали меня с периодичностью два раза в час. Надпись внизу экрана гласила: «ЖИЗНЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В НОРМАЛЬНОЕ РУСЛО».

Мой босс написал, что на днях заскочит за деньгами.

Несмотря на то что меня показали по телевизору, никто меня не грабил – грабителям хватало других магазинов.

Даже если бы наш адрес не показывали по телевизору, мы все равно били бы рекорды посещений. Салли объясняла это тем, что по нынешним временам
Страница 20 из 23

наше немое кино идеально для просмотра. С одной стороны, мы предлагали зрителям побег от окружающей реальности. С другой, в наших фильмах не было диалогов и звуковых эффектов. Для того чтобы смеяться, смех за кадром не нужен, писала мне Салли, сидя от меня на расстоянии трех футов.

Телеканалы вернулись к показу привычных программ, только теперь он сопровождался субтитрами. С субтитрами ситкомы приобрели странное сходство с французскими кинокартинами, и я все время ждал, что Дженнифер Энистон закурит или решится на инцест.

Салли пригласила всех наших гиков, включая Заппа, на следующую съемку. Кто знает, может быть, скоро возобновятся лекции в киношколе? Салли снова попыталась выбить из меня мои дурацкие идеи, а раз или два чуть не рассмеялась (сквозь слезы или бездумно пялясь в банку с паштетом).

Но для меня ничего не изменилось. Молчание навечно похоронило вопль, который я удерживал в себе раньше, и я по-прежнему замечал уголком глаза еле заметное движение, словно очередная кровавая драма танцевала без музыки за моей спиной. Теперь мне никогда не избавиться от этого ощущения.

Шеннон Макгвайр[6 - © Пер. М. Клеветенко, 2017.]

Шеннон Макгвайр родилась и выросла в Северной Калифорнии, чем и обусловлена ее любовь к гремучим змеям и ненависть к переменам погоды. Старый ветхий домик она делит с множеством котов, множеством книг и грозным количеством фильмов ужасов. Шеннон публикает три романа в год и, по слухам, никогда не спит. Когда ей становится скучно, она забредает в такие болота, где любой другой давно бы погиб. Известна и под псевдонимом Мира Грант. Любит поговорить за обеденным столом о страшных инфекционных заболеваниях.

Плодовые тела

Июль 2028 года

Улица спускалась с вершины холма с востока на запад, и негде было укрыться от зноя. Отлично. Значит, в течение дня тротуары получили свою дозу ультрафиолетового излучения, солнечных лучей, плавящих бетон, словно матерь всех автоклавов. Этого недостаточно – и никогда не будет достаточно, – но хоть какая-то защита.

– Мам? – Никки потянула меня за руку. Неуверенность в ее голосе мешалась со страхом. Я вздрогнула. Судя по тону дочери, она боялась, что у меня начинается приступ. Приступы участились с тех пор, как кончился габапентин, и с тех пор, как… как…

Стоит ли удивляться, что мое обсессивно-компульсивное расстройство прогрессировало. Согласитесь, когда окружающий мир превращается в кошмарную, покрытую плесенью пародию на себя, лишняя чистоплотность не повредит.

Никки снова потянула меня за руку. Я осознала, что на какое-то время выпала из реальности.

– Прости, детка, – мягко промолвила я и пригнулась пониже. Мой пластиковый скафандр из мусорных пакетов, скрепленных изолентой, скрипел при каждом движении.

Скафандр Никки был таким же, но меньшего размера и плотнее прилегал к телу. К себе я приматывала пакеты в три слоя, а на Никки мотала до тех пор, пока та меня не останавливала, и чем дальше, тем позже она подавала голос, и порой я успевала раскрутить бобину целиком. Наши запасы подходили к концу. Если не начнем экономить, придется совершить еще один набег на магазины. Но когда моя дочь просила замотать ее потуже, я не могла отказать. Не здесь и не сейчас, когда на кону ее жизнь.

– Так мы идем?

Хороший вопрос, и, безусловно, он заслуживал лучшего ответа. Все вопросы Никки заслуживали лучших ответов, чем те, что давала ей я с тех пор, как моя жена – ее вторая и лучшая из матерей – истаяла на моих глазах на одинокой больничной койке. Моя Рейчел стала первой жертвой генетически усовершенствованной черной хлебной плесени, которую создали беспечные мерзавцы, вместе с которыми я трудилась над проектом «Эдем», в те времена, когда мне казалось, что мы спасаем, а не разрушаем мир.

Улица выглядела чистой. Пока мы сидели в засаде, я не заметила никакого движения, а благодаря отсутствию дождей – да будет благословенна засуха – тротуары были сухи уже несколько недель. По крайней мере одно окно было выбито. Осколки стекла усеивали тротуар, и то, что их до сих пор не замели, было хорошим знаком.

– Идем, – наконец решилась я. Если не хотим лечь спать голодными, придется рискнуть. – Маски.

Никки кивнула и подняла хирургическую маску, которая всегда болталась на шее, чтобы защитить рот и нос. Очки она натянула без напоминания. Я протянула ей новую шапочку для душа и, прежде чем облачилась сама, проследила, чтобы ее голова и уши были полностью скрыты. Сначала Никки. Я жила только ради нее, и если я потеряю Никки, как потеряла Рейчел…

Нет, ни за что. Даже от одной мысли кожа покрылась холодным потом, а мы не могли позволить себе сидеть и ждать, пока я в третий раз за день разрежу скафандр и начну скрести спину. Слишком частое мытье не менее опасно, чем недостаточное. Пересушенная кожа может треснуть, а любая трещинка – лишняя возможность для инфекции проникнуть внутрь. Солнце давно миновало зенит, дальше ждать опасно. Пора двигаться.

– Вперед, – скомандовала я. Никки перехватила мою ладонь, и рука в руке мы устремились в сияющий рай супермаркета через дорогу.

Меня зовут Меган Райли, по профессии молекулярный биолог. Еще недавно я трудилась в крупной фирме, которая занималась биотехнологиями. Мы, команда ученых, работали над созданием холодоустойчивых, невосприимчивых к инфекции быстрорастущих фруктов и овощей, способных благоденствовать в нашем меняющемся климате. Мы хотели сделать этот мир лучше.

И сделали бы, если бы не штамм хлебной плесени – результат перекрестного загрязнения в лаборатории. Выносливой, невосприимчивой к инфекции, быстрорастущей хлебной плесени, устойчивой к фунгицидам и стерилизующим веществам.

Если бы не мои коллеги, утаившие от меня этот факт. Они боялись, что я донесу на них руководству и проект прикроют. Они убедили себя, что мое обсессивно-компульсивное расстройство заставит меня слишком серьезно отнестись к такой, в сущности, мелочи, и потом, разве мы не ставили перед собой цель изменить мир?

И нам это удалось.

Каждую ночь моя любимая жена приходит ко мне, она смеется, а в длинных черных волосах вплетены ленты. А затем ее заживо съедает плесень, проникшая в тело сквозь крошечный порез на пальце.

Остались только ее глаза, плоть сошла с костей, сожранная тем, что я обязана была разглядеть, обязана остановить и навечно запереть в искусственной матке. Рейчел стала первой задокументированной жертвой черной хлебной плесени – нашего величайшего научного достижения. Плесени, способной выжить при любых условиях. Плесени, способной поглотить все живое. Ей нравился вкус плоти, и она не собиралась дожидаться, пока ее жертвы испустят дух.

Мы создали первого грибкового сверххищника, и пусть наше открытие достойно занесения в анналы, мне нечем гордиться. С тех пор как я обнаружила на кухне корзинку с заплесневелыми фруктами, я добавила в список поступков, которых стыжусь, немало пунктов – не только побег из больницы, где чудовище, которому я, пусть и невольно, позволила появиться на свет, обгладывало плоть Рейчел. Я знаю, Рейчел поступила бы так же.

Главное – безопасность Никки, остальное не важно.

Целые окна универмага покрывал тонкий слой пыли и въевшейся грязи. Я вытащила из кармана один из последних
Страница 21 из 23

баллончиков со сжатым воздухом и очистила фрагмент стекла. Пока я разглядывала сумрак внутри магазина, Никки тесно прижималась ко мне. Ее глаза отслеживали малейшее движение снаружи, все, что могло выдать присутствие чужих.

Полки у двери были пусты, но никаких расплывающихся темных пятен я не заметила. Тем не менее, входя внутрь, мы рисковали. Мы понятия не имели, живы ли его хозяева и почему магазин остался неразграбленным.

Мой желудок свернулся в клубок, словно косточка от персика, тугой и взывающий о пище. Хуже всего, что наши запасы бутилированной воды подходили к концу, а кранам мы не доверяли. Нельзя доверять ничему влажному. Хотим мы или нет, нам придется войти.

Я толкнула дверь. Привычки цивилизованного человека умирают неохотно – порой дольше, чем сама цивилизация, для заката которой хватило одного лета, пока бесчинствовала плесень. Мысль о том, что я отчасти ответственна за гибель мира, каким мы его знали, кажется мне невыносимо самонадеянной. Насколько мне известно, дальше обоих Америк плесень не распространилась, а возможно, не вышла за пределы Мексики с ее пустынями и обширными голыми пространствами, где ей нечем питаться. Однако если плесень достигла тропических лесов, ей обеспечена вечная жизнь. Эти континенты навсегда потеряны для людей и млекопитающих.

Разумеется, это все мои домыслы. Газеты давно не выходят, телевизионные станции не вещают, даже местные провайдеры канули в Лету, успешно похоронив Интернет. Возможно, серость поглотила весь мир, что, впрочем, сейчас не имело для меня никакого значения.

Я подергала дверь – глухо клацнул засов. Мародеры не стали дожидаться, пока владельцы запрут лавки. То, что хозяева удосужились запереться, означало, что внутри есть чем поживиться. Если бы они отошли в мир иной, то оставили бы дверь открытой. Бесплатные «марсы» и «сникерсы» для всех желающих в честь конца света!

– Пригни голову, – скомандовала я, вынимая из сумки ломик. Никки обхватила голову руками, а я размахнулась и ударила по стеклу. Большинство осколков упало внутрь, а те немногие, что упали снаружи, не задели ни меня, ни дочь.

Внутри пахло лежалыми чипсами, дешевой подливкой и запустением. И никаких видимых следов заражения: ни на плитке, ни на полках.

Мы досчитали до сотни, ожидая воя сирены или чего похуже – что кто-то призрачный выползет из темного угла. Наконец я осмелилась просунуть руку внутрь и отпереть засов.

Никки вошла первой. Даже живя в постоянном страхе, она была гораздо храбрее меня, готовая рисковать, не прислушиваясь к голосу разума, а лишь к голосам тех мрачных запущенных мест, которые мы создавали. Задержавшись, чтобы выставить время, я последовала следом за ней, сердце колотилось о ребра, перед мысленным взором проплывали картины одна страшнее другой.

– Мам!

Крик Никки заставил меня подскочить на месте, и на миг мне показалось, что зияющая бездна за грудиной готова засосать меня целиком. Это случилось, я ее потеряла! Но в голосе Никки слышалась нескрываемая радость:

– Тут вода в бутылках! И сок! Настоящий сок!

– Слишком много сахара, – машинально выговорила я. – Жидкость плюс сахар – идеальная питательная среда. Поищи диетическую колу, если хочется сладкого.

Никки стрельнула в меня глазами, в темноте выражения было не разглядеть, но губы скривила досадливая гримаска. Сейчас она наслаждалась бы летними каникулами, вместо того чтобы бродить по разрушающемуся городу, пока одна из ее матерей сражается с собственными демонами, а другую медленно переваривают прожорливые гифы плесени.

Прости меня, Никки. Я мысленно просила у дочери прощения, не в первый и далеко не в последний раз. Из нас троих я была наименее подготовлена к жизни в новом мире. Я слишком хорошо видела его опасности, чтобы встречать их с открытым забралом, но у Никки была только я. Несправедливо.

Что поделать, жизнь несправедлива.

Никто не мешал нам разграблять магазин. С тех пор как горожане исчезли с улиц, а солдаты покинули свои посты, позволив плесени доедать деревянные подпорки наскоро сколоченных баррикад, мы научили красть быстро и обдуманно. Мы в четыре руки сметали товары с полок в пластиковые пакеты, не больше десяти упаковок одного вида, словно прожили в супермаркете жизнь, завязывая пакеты и складывая их в мешки, без разговоров, без промедления. Мы знали, что никогда сюда не вернемся. Даже если по нашим следам не придут другие грабители, мы сломали печать, хранившую магазин в относительной изоляции. Плесени ждать недолго. И ничто ее не остановит.

Часы издали сигнал – пятнадцать минут, как мы внутри. Я смахнула в пакет последнюю дюжину упаковок «Тайленола» по две таблетки в блистере – все лучше, чем ничего, гораздо лучше, чем ничего, – прежде чем махнуть Никки.

– Выходим, – сказала я.

– Тут еще остались чипсы, – заныла Никки. – Трудно подождать пять минут?

– Здесь слишком опасно.

Мы находились в закрытом пространстве без доступа солнечных лучей, которые поджарили бы случайно залетевшие споры на наших костюмах. Сейчас мы защищены, но рано или поздно снова станем уязвимы. Нужно уходить.

Даже в темноте я видела разочарование в глазах Никки. Она смела с полки еще несколько упаковок чипсов и с недовольным видом потащилась ко мне через весь магазин.

– Я готова, – протянула Никки недовольно.

Ничего, никто не умер, а ее капризы я переживу. Я улыбнулась Никки, надеясь, что она различит выражение моего лица под маской. Пора домой.

* * *

Первое правило выживания: влажность – враг.

Всех мест, где споры могут пустить корни, следует избегать. Я не принимала душ несколько недель, обходясь дезинфицирующим средством и сухой чисткой. Конечно, этого мало, но от меня не воняло, и я оставалась сухой. В наше время лучше быть сухой, чем влажной.

Второе правило выживания: спасение – в свете.

Особенно в ультрафиолетовом излучении, которое содержится в солнечных лучах или некоторых видах ламп. Свет убивает плесень и, что гораздо важнее, ее споры. И чем скорее вы запасетесь бензином, аккумуляторами и солнечными панелями, тем лучше.

Мы с Никки бежали прямо по дороге, всматриваясь в окна домов. В окрестностях еще обитали несколько человек, но с каждым днем их становилось меньше, а последние трое, которых мы встретили, еле передвигали ноги и были сплошь в пятнах плесени. Они не береглись или не знали, как уберечься от заразы, и конец у всех был один. Кажется, их это не особенно волновало. Если на человеке заводилась плесень, дни его были сочтены.

Первой плесень забрала мою Рейчел, поглотив ее в тишине опечатанной больничной палаты. Она умерла в окружении мужчин и женщин, которые делали все от них зависящее, чтобы спасти ее, но тщетно. Задолго до того, как газеты перестали выходить, а дикторы исчезли из эфира, за ней последовали сотни, но умирали они не в таких роскошных условиях. Карантины, истребительные отряды, охранявшие так называемые «чистые зоны». Бессмысленная затея. Нельзя защититься от спор карантином. Нельзя уберечься от того, что питается органической материей, никак не проявляя себя, пока не пустит корни. Того, что переносится по воздуху.

Все, что вы можете, – это оставаться сухим, не выключать свет и молиться, чтобы ветер не подул в вашу сторону.

Наше убежище было
Страница 22 из 23

припарковано у подножия холма: небольшой фургон с генератором и полными баками. Я открывала заднюю зверь, а Никки проверяла, не залез ли кто в кабину, пока нас не было. Я терпеть не могла выпускать дочь из виду, но что мне оставалось? В одиночку я бы не справилась, и Никки приходилось вместе со мной бороться за собственное выживание. Это занимало все наше время, но остановись мы хотя бы на миг, давно были бы мертвы.

– Чисто, – доложила Никки, подбежав ко мне. Я кивнула, открыла замок и подняла заднюю дверь.

Внутри фургон представлял собой воплощенную фантазию параноика. Обтянутые фольгой стены и пол покрывала пищевая пленка, сиявшая в свете лампы, которая включалась, как только поднималась дверь. Лампа была ультрафиолетовая, поэтому нам приходилось досчитать до десяти, прежде чем войти и опустить засов. Каждая лишняя секунда на воздухе грозила опасностью, но куда опаснее было войти внутрь, пока фургон не успел пройти обеззараживание, хотя бы минимальное. Уходя, мы выключали свет, чтобы не тратить горючее и бесценные лампы. В наши дни опасность таилась везде, ты просто выбирала то, что казалось наименее опасным.

– Бассейн, – скомандовала я Никки. Она кивнула и неловко подтащила пластиковый детский бассейн, прислоненный к дальней стене. Мы украли его в «Таргете» до того, как универмаг настолько зарос плесенью, что просто ступить на парковку означало бы подписать себе смертный приговор. Каждую вещь следовало дважды окунуть в отбеливатель, затем обернуть в пластиковую пленку, а после использования выбросить. Это позволяло избежать ненужного риска. Я прилагала все усилия, чтобы избегать ненужных рисков.

Мы окунали мешки с краденым в пластмассовый лягушатник, перемешивая их стеклянными прутьями, которыми разжились в галерее современного искусства через дорогу от дома. Плесень не живет на стекле. Стекло было единственным безопасным материалом, но и прутья приходилось постоянно чистить и стерилизовать, чтобы на них не завелось то, что окажется плесени по вкусу. Всю свою жизнь я провела, сражаясь за чистоту, и теперь оказалась в мире, где навязчивая идея чистоты обеспечивала выживание нам с Никки.

Мы трижды полоскали в отбеливателе каждый батончик, пакет чипсов и крохотный блистер, чтобы удостовериться, что на них не осталось видимых следов плесени. Затем я щипцами окунала их в ведро с хирургическим спиртом. Едва ли этот способ можно счесть стопроцентно надежным, но каждая из предосторожностей на миллиметр приближала нас к безопасности. Возможно, если мы не станем пренебрегать ни одной из них, то сумеем выжить.

– Мам, – поторопила меня Никки.

– Я стараюсь как могу, – ответила я, окуная в спирт пакетик чипсов. – Если тебе неймется, переоденься.

Бросив на меня злобный взгляд, Никки резко развернулась, словно собиралась отхлестать меня своим конским хвостом, если бы мы обе давно не остриглись. Затем гордо удалилась в относительное уединение химического душа.

Меня не уставало удивлять, как в мгновение ока Никки переходила от затравленной покорности к дерзости. Находясь в безопасности, Никки тут же натягивала маску, которую примерила в старших классах, старательно демонстрируя пренебрежение к окружающему миру, и особенно ко мне. Я ничего не имела против, если это позволяло ей отвлечься от наших бед. Меня не испугаешь напускным презрением.

Выудив из ведра последний пакет чипсов, я сложила его в кучу припасов и объявила:

– Обед готов.

Мы съедим наши порции, обертки сгрузим в лягушатник, а после выбросим у обочины. Не слишком надежный способ, но за неимением лучшего сойдет и такой.

Никки вышла из душа в новом хирургическом халате, бросила пакет со скафандром в лягушатник, прошла мимо меня и, скрестив ноги, уселась над едой.

Я хотела сказать ей, чтобы не увлекалась, но подумала, что в кои-то веки еды у нас предостаточно: она съест свою порцию, и мы впервые за долгое время уснем, не ощущая, как от голода сосет под ложечкой. Какое-то время я смотрела на нее: моя Никки, моя бесценная крошка, затем направилась в душ, где принялась соскребать с себя слои полиэтилена и изоленты. Затем убрала мусор. И только покончив с уборкой, я отпраздную еще один прожитый день в этом не предназначенном для жизни мире.

Я продолжала жить только ради Никки. Больше мне было не за что цепляться.

После обеда, состоявшего из чипсов «Доритос», вяленого мяса и упаковки орешков в меду, сладких и соленых одновременно, словно вкус прошлого, мы улеглись спать в разных углах фургона. У нас не было ни одеял, ни простынь – слишком благоприятной среды для плесени, о которой мы не забывали ни днем ни ночью. Впрочем, в нашем распоряжении были подушки из пластиковых пакетов и не знающая жалости усталость.

Во сне мне снились апельсины, прогулки под руку с Рейчел под жарким флоридским солнцем. Вокруг росли цитрусовые рощи, не тронутые плесенью и гнилью.

Что-то разбудило меня, что-то в воздухе, отчетливо отдававшее цитрусом. Я открыла глаза, усиленно моргая, чтобы привыкнуть к свету ультрафиолетовой лампы. Затем я вдохнула этот запах.

Сухой, пыльный душок плесени ударил в лицо. Я вскочила, ощущая, как скрутило живот, и в ужасе огляделась по сторонам. Никки спала, отвернувшись к стене, подставив стриженые золотистые волосы ультрафиолету.

На полу рядом с ее плечом валялась пустая бутылка без крышки. Аромат апельсинов пропитал фургон. Если в бутылке оставался сок, я бы все равно его не увидела: серость заполнила стекло изнутри, впитав остальные цвета.

– Никки?

Мой голос был похож на задушенный хрип, неразличимый даже вблизи. Я глубоко вдохнула, с ужасом осознав, что споры плесени устремились в мои легкие. От запаха плесени перехватило дыхание, желчь подкатила к горлу в бесплодной попытке смыть ее следы.

– Детка, ты меня слышишь?

Споры проникли внутрь, но пока только внутрь сока. Мои мысли неслись наперегонки, сталкиваясь, словно амебы под микроскопом. Она слишком близко, она должна отодвинуться. Если она отодвинется, ничего не случится, плесень только в соке, все еще образуется…

Никки слабо пискнула, потягиваясь. С этим звуком она просыпалась с тех самых пор, как ее, крошечную розовокожую незнакомку, извлекли из моей утробы, уже пахнущую молоком и детской присыпкой. Перевернувшись, Никки, моргая, уставилась на меня в ярком свете потолочной лампы. Я прижала ладонь ко рту, одним экономным жестом не давая выплеснуться ни словам, ни крику.

– Мам? – Никки привстала на локте, не замечая серого пятна, которое поглотило ее правую щеку, протянулось к уху и терялось в волосах. Брови Никки сошлись на переносице:

– Что случилось? У тебя приступ?

Я ничего не сказала. Никки проследила за моим взглядом: от бутылки на полу к своей левой уже трехпалой руке – оставшиеся пальцы, словно серой перчаткой, затянула плесень.

Я не закричала – Никки кричала за нас обеих.

* * *

Рейчел стала первой жертвой этого ужасного размягчения, но к ее услугам были больницы, люди, которые сражались за ее жизнь, пока плоть Рейчел сползала с костей, а ее нервную систему заменяли гифы. К тому времени как заразилась Никки, больницы, лечение и паллиативная медицина исчезли, возможно, навсегда.

Я была единственным, что у нее осталось. И из всех людей на свете я
Страница 23 из 23

была наименее подготовлена к горькой и неумолимой правде.

Я одиноко бродила по разрушающимся улицам в самодельном скафандре, для верности перемотанная изолентой в тех местах, куда спорам было легче всего проникнуть. Каждый звук таил в себе угрозу, за каждым движением могло последовать нападение. Кожа постоянно чесалась, сухая и обезвоженная почти до трещин. Я не пользовалась лосьонами. Любая жидкость содержала в себе угрозу. Я до сих пор не заразилась. Несмотря ни на что, я до сих пор не заразилась. И я должна была сделать все, чтобы не заразиться.

Ведь Никки на меня рассчитывала.

Мешок прогнулся от тяжести шоколадных батончиков и бутылок с соком. Их было все труднее отыскать. Если бы выжившие на горьком опыте не научились избегать их, они давно бы исчезли с полок. Я припарковала фургон перед сгоревшей автозаправочной станцией – одним из моих любимых мест. Огонь уничтожил чахлые заросли вокруг, так меньше риска.

Забавно, что я все еще продолжала анализировать возможные риски, а главный риск преспокойно таскала в мешке за спиной.

Тем не менее я до сих пор не заразилась.

– Детка, где ты? – Я подняла заднюю дверь фургона. Внутри было темно. Я выключила свет на второй день: как-нибудь обойдусь без ультрафиолета, лишь бы Никки было комфортно. – Я вернулась, детка.

– Я здесь, мам, – раздался голос Никки из дальнего угла фургона, куда не проникал солнечный свет. В голосе появилась какая-то смазанность, словно губы уже не справлялись с артикуляцией. Я перестала заглядывать ей в рот на третий день, когда увидела, как плесень превращает коренные зубы в серую труху.

Тем не менее я до сих пор не заразилась.

Это только плесень размягчает, горе делает нас тверже.

– Куда я денусь?

– Прости, прости.

При мысли о том, что я должна шагнуть в эту мягкую размытую тьму, желудок сжался, обращая легкие в бетон. Но это был голос Никки, моей девочки, моей малютки, лучшего и худшего из того, что я совершила в жизни. Вцепившись свободной рукой в обтянутый пищевой пленкой металлический поручень, я втянулась внутрь и опустилась на колени на границе темноты.

– Я принесла тебе сок.

Ее смех показался мне влажным и тяжелым, он словно пробивался сквозь слои чего-то неназываемого.

– Я думала, сок мне вреден. Питательная среда.

Мне было нечего сказать, и я сочла за благо промолчать, лишь продвинулась чуть-чуть вперед, где на пленке уже показались первые серые следы. Затем я принялась аккуратно расставлять бутылки в ряд. Впереди я слышала отрывистое дыхание Никки. Чтобы не вслушиваться, я полностью сосредоточилась на бутылках.

Я была хорошей матерью.

Я заботилась о моей малютке.

Я делала то единственное, на что была способна. Я больше не могла ее защитить, не могла сделать то, что обязана делать мать – уберечь мою дочь от зла. Я уже не могла ее спасти.

Но я могла делать то, что делала сейчас. Покончив с бутылками, я принялась до щелчка откручивать крышки. Дыхание Никки участилось в предвкушении удовольствия, но она не двигалась с места, пока я не открыла последнюю бутылку и не отползла назад, в узкий луч света.

Затем Никки придвинулась ближе.

У нее больше не было ног как отдельных частей тела: правой и левой. Это случилось на третий день, когда плесень превратила ее в русалку. Или ламию, мифологическую женщину-змею, оставлявшую за собой на полу кривой серый след, словно пупочная артерия, которая связывала ее с новой маткой. Но эта новая мать не могла стать для Никки опорой, какой была я, пока дочь росла в моем чреве. Она сама нуждалась в помощи. И только я могла помочь ей, снабжая питательной средой: тем, что они с плесенью теперь поглощали.

Возможно, Рейчел лечили неправильно. Мы пытались заморить плесень голодом, и тогда она принялась за мою жену. Рейчел заразилась и была съедена заживо в течение нескольких часов. Не выдержав, я сбежала из больницы, но знаю, что к исходу дня от нее ничего не осталось. С тех пор как Никки заразилась, прошло шесть дней, и она по-прежнему оставалась собой, разговаривала, думала и вела себя как человек. Не обычный человек, человек с особыми нуждами и ограниченными возможностями, но все-таки человек.

Она все еще была моей малюткой.

Ручки, которые протянулись, чтобы схватить бутылку, больше напоминали щупальца. Или придатки, утратившие какие бы то ни было отличительные особенности в процессе размягчения, который происходил с телом Никки и был далек от завершения. Я наблюдала, как дочь возится со своей бутылкой в темноте, отмечая места, где ее кожа еще оставалась человеческой. Загар сошел быстро, и даже человеческие части Никки стали слабыми и бледными. Но это по-прежнему были человеческие части тела, мои глаза меня не обманывали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sbornik/carstvie-haosa/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

© Пер. М. Клеветенко, 2017.

2

© Пер. М. Клеветенко, 2017.

3

© Пер. М. Клеветенко, 2017.

4

© Пер. М. Клеветенко, 2017.

Строчка из детской колыбельной Маргарет Уайз Браун «Баю-баюшки, Луна» в переводе М. Бородицкой.

5

© Пер. М. Клеветенко, 2017.

6

© Пер. М. Клеветенко, 2017.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.