Режим чтения
Скачать книгу

Университет. Руководство для владельца читать онлайн - Генри Розовски

Университет. Руководство для владельца

Генри Розовски

Библиотека журнала «Вопросы образования»

Генри Розовски в течение 11 лет был деканом факультета гуманитарных и естественных наук Гарвардского университета. В своей книге, мудрой, легкой и остроумной, он увлекательно рассказывает об американских университетах и колледжах – о том, как они управляются, с какими сложными проблемами сталкиваются. Автор уделяет внимание всем без исключения «владельцам» университетов: студентам, администраторам, преподавателям, выпускникам, попечителям. Он щедро делится своим бесценным опытом высокопоставленного руководителя и дает коллегам практические советы, как отвечать на вопросы, как попросить о денежном пожертвовании, как разрешать конфликты. Эта книга читается подобно захватывающему роману, герой которого – легендарный Гарвард.

2-е издание.

Генри Розовски

Университет. Руководство для владельца

Посвящается Ли, Джуди, Майклу и Бенджамину

The University

An Owner's Manual

HENRY ROSOVSKY

Второе издание

Научный редактор перевода

М. А. АГРАНОВСКАЯ

Перевод на русский язык книги The University. An Owner’s Manual (New York; London: W. W. Norton & Company, 1990).

Copyright © 1990 by Henry Rosovsky

© Перевод на русский язык, «Мосты культуры/Гешарим»,1995

© Издательский дом Высшей школы экономики, 2015

Благодарности

Выражаю свою глубочайшую признательность Дэвиду Блуму, Дереку Боку, Джону Боку, Уильяму Боуэну, Кену Гэлбрэйту, Филлис Келлер, Дэвиду Лэндесу, Нице Розовски, Фредерику Старру, Яне Ван Дер Мейлен, а также Дину Уитла за конструктивную критику, компетентные замечания и ценные предложения. Разумеется, никто из этих почтенных людей не несет ни малейшей ответственности за фактологическое или концептуальное несовершенство настоящей книги.

Я благодарен также за неоценимую помощь, оказанную мне Эдвином Барбером и Доналдом Лэммом из издательства «Нортон энд компани», – образцовыми редакторами и издателями.

И наконец, я бесконечно признателен Бонни Куриер, Эллен Ди Пиппо и Ким Айрес, имевшим дело с многочисленными вариантами рукописи этой книги и никогда – никогда! не терявшим чувства юмора. Не будь их, я наверняка утратил бы ту меру этого чувства, которая отпущена мне.

    Генри Розовски

Введение[1 - Перевод с английского Н. А. Цыркун.]

Предуведомление: замысел

Книги об университетах, особенно если они написаны профессорами и администраторами, носят, как правило, очень возвышенные названия. Президент Гарвардского университета Дерек Бок подарил нам труд, озаглавленный «По ту сторону башни из слоновой кости»; покойный президент Йеля, А. Б. Джиаматти, назвал свое произведение «Хаос и порядок», а более 10 лет назад президент Калифорнийского университета Кларк Керр представил на суд читателей книгу «О пользе университета». Уже сами эти названия внушают благоговейный страх, и простой смертный вряд ли осмелится раскрыть подобные тома.

Выбранное мною название «Университет. Руководство для владельца» должно навести читателя на мысль, что в данном случае он встретится с принципиально иным подходом к предмету. В свое время я был экономистом – говорю об этом факте своей биографии в прошедшем времени, ибо никто из специалистов, отдавших 11 лет административной работе, не может более претендовать на полноправное место в той или иной научной области. Иногда индивидов, прошедших этап администрирования, снисходительно, хотя и вполне заслуженно, называют педагогами. К сожалению, в Америке этот титул приобретает оттенок почтительности только в провинциальных газетах. Что касается меня, то, разумеется, я еще не совсем утратил представление об экономике и даже пытаюсь использовать такие ее понятия, как сопоставление преимуществ и специализация производства в подходе к предмету настоящей книги. То есть на основе знания своей сферы пробую произвести некие изыскания в другой области.

Каждый раз, сталкиваясь с чем-то для себя новым – будь то холодильник или персональный компьютер, – я с надеждой обращаюсь к инструкции для владельца. Пусть этому литературному жанру не хватает подчас изящества стиля или достаточной ясности, он тем не менее становится для нашей цивилизации основным. Благодаря своей приверженности автомобилям (признаюсь, что являюсь многолетним подписчиком журнала «Роуд энд Трэк» и членом клуба Американских автолюбителей), я более всего осведомлен по части руководств, касающихся машин. Их отличительные черты – практичность и оптимизм. Позвольте мне привести цитату из пособия для владельца «датсуна-1978». Не приходится сомневаться, что гораздо больший эффект произвели бы цитаты из инструкций к «мерседесу-бенц» или «ягуару», но таковые не часто встретишь в перчаточном отделении автомобиля, за рулем которого сидит профессор. Итак: «Благодарим вас за то, что вы выбрали “датсун”». Надеемся, выбор не принесет вам разочарования». Именно эти слова каждую осень произносят – только, естественно, подставляя вместо «датсуна» другое наименование – президенты, ректоры, деканы почти на каждом университетском дворе Америки. А далее обратите внимание на рубрики, содержащиеся в оглавлении: Экономичность, Инструменты и датчики, Комфортность и перечень удобств, Что делать в экстренных случаях…

Что же общего между холодильниками, персональными компьютерами, автомобилями и университетами? – Только то, что впервые встречаясь с каждым из вышеперечисленных предметов, мы сталкиваемся с чем-то незнакомым. В студенческой среде немало людей, которые первыми в своей семье пытаются получить высшее образование. Еще больше процент новичков такого рода среди людей, делающих научную карьеру (см. примеч. 1).[2 - Здесь и далее нумерация примечаний поглавная. Примечания приведены в конце книги. – Примеч. ред.] Социальная мобильность – неотъемлемая черта американской предприимчивости, но она ставит перед высшей школой весьма специфические задачи. Нам, например, не следует рассчитывать на некий определенный общий образовательный уровень. Во многих цивилизованных странах с имеющей глубокие корни культурой переход из средней школы в высшую – вполне естественный шаг, и его делают немногие избранные, хорошо подготовленные молодые люди, перед которыми не возникают трудности адаптации. Но для большинства американцев этот переход предполагает резкую ломку жизненного уклада. И для них детально проработанная инструкция, указывающая, на какую кнопку и когда нажать для предотвращения нежелательных осложнений, может оказаться чрезвычайно полезной.

Почему, однако, я называю свою книжку пособием именно для владельцев? Университет ведь нельзя купить или каким-то иным путем приобрести в собственность! Правда, столкнувшись с тарифами, которые устанавливают за обучение некоторые частные колледжи, многие родители, вероятно, могут подумать, что за эти деньги они приобретают во владение и сами учебные заведения. Но я имею в виду нечто другое. А именно – обладание в более специфическом смысле слова. В том, который подразумевается, когда говорят: «Это моя страна». Я предлагаю читателю, обратившемуся к настоящему пособию, иметь в виду именно такой смысл слова «владелец».

С этой точки зрения можно вычленить различные группы
Страница 2 из 23

владельцев. Например, преподавательский контингент называет себя университетом. В самом деле, в его руках находятся ключевые функции – преподавание и научные исследования. Без преподавателей не может быть университета. Но и административный персонал полагает, что университет – это его владение. Гигантское количество заведующих кафедрами, деканов, ректоров, вице-президентов и президентов держат в руках свое вотчинное хозяйство. Лично я уверен, что недостаточно высокое качество образования напрямую связано с безграничной властью администраторов, но к этому вопросу мы вернемся позже.

Еще одна многочисленная группа, претендующая на владение, – студенты. Они утверждают, что именно ради них существуют университеты. Университет – прежде всего школа, и если учить станет некого, он увянет и отомрет. Каждый социальный организм требует для своего выживания, чтобы молодые сменяли пожилых и старых. Заканчивая высшее учебное заведение, бывшие студенты принимают на себя другие «владетельные» роли, становясь преподавателями, попечителями, спонсорами и просто выпускниками. Кроме того, студенты выпускных курсов, посвятив в среднем четыре лучших года своей жизни трудам по получению диплома, считают себя вправе осуществлять надзор над составлением учебных программ, менять факультеты, контролировать статьи расходов, а также качество и ассортимент блюд, подаваемых в студенческой столовой, и выборы президентов и деканов. Этот список статей разной степени значимости можно продолжать бесконечно.

Преподаватели, администраторы и студенты – главные персонажи настоящей книги. В ней, однако, появляются и другие герои, но нерегулярно и случайно. Я уже упомянул такие постоянно перемешивающиеся группы, как попечители, спонсоры и выпускники. Это те люди, которые определяют стратегию, финансируют и старательно заботятся о репутации своих школ. Диапазон их внимания весьма широк и как правило включает в себя качество обучения, мастерство футбольной команды, взаимоотношения студентов и преподавателей, практику приема, половой состав контингента и проч.

Можно назвать также других, так сказать, частичных владельцев. К ним относятся, например, правительственные учреждения (федеральные, штатные и местные): финансовые организации, предоставляющие средства для научных исследований, банки, услугами которых пользуются студенты и университеты, – основная инстанция, оценивающая деятельность тех и других. В государственных учебных заведениях влияние законодательных органов и налогоплательщиков всеобъемлюще. Дело в том, что в нашей стране практически ни один университет не может нормально функционировать без поддержки федеральных властей, а во многих случаях, властей штата. Это означает, что правительство тоже является в своем роде владельцем университетов.

И наконец, последняя группа – публика и самолично объявившая себя ее рупором пресса. Право на знания глубоко укорено в нашей национальной традиции, особенно когда речь идет об общезначимых фигурах и достоянии общественности. События, происходящие в крупнейших университетах, освещаются общенациональными средствами массовой информации, то, что происходит в менее авторитетных учебных заведениях, соответственно попадает в местную прессу. Научные открытия выносятся в газетные заголовки. Дебаты по поводу программ обучения – особенно если их можно обозначить простыми девизами типа «назад к основам!» – подробно описываются на страницах газет и журналов. Не меньший интерес вызывают проблемы, касающиеся секса и употребления алкоголя. В колонках редактора нередко можно найти советы ректорам. С сожалением должен констатировать, что тон этих публикаций носит чаще критический, чем хвалебный характер. Но я хочу подчеркнуть другое. Судя по прессе, университеты рассматриваются как общественное достояние, а многие университетские фигуры – как фигуры общественные. Это, в свою очередь, является ограничением свободы: университеты оказываются подотчетными еще одному владельцу.

Каждая глава этой книги должна служить потребностям всех этих «собственников». Я надеюсь, что благодаря ей студенты смогут разобраться в том, что представляет собой жизнь профессора, и наоборот; что и студенты, и преподаватели больше узнают об администрации и ее деятельности; что прочее население и пресса проявят больше внимания к нуждам и заботам академических кругов. В широком смысле моя цель состоит в том, чтобы показать, каким образом можно извлечь из университета максимум пользы, не нанося ему вреда и по возможности способствуя улучшению. Словом, моя книжка должна сослужить ту службу, к которой призваны все инструкции для владельцев.

1. Рекомендательное письмо

Прежде чем вы приступите к чтению, вероятно, достаточно субъективных глав (тем не менее я надеюсь, что все, сказанное мною в отношении других групп, покажется вам объективно верным), мне хочется предложить вашему вниманию немного автобиографической информации. Иными словами, перед вами мои верительные грамоты (см. примеч. 1).

В той части света, где в основном сформировалось мое профессиональное лицо, а именно в Японии, такая формальность, как рекомендательное письмо, вещь обязательная. Там, добиваясь собеседования или просто приема, чрезвычайно важно заручиться рекомендациями со стороны персоны, обладающей определенным весом. Содержание подобной бумаги может быть различным. Иногда, например, наибольшее внимание в ней уделяется происхождению и семейным связям. В других случаях поручитель подчеркивает деловые и профессиональные качества своего протеже. Неизменно одно: стремление сгладить неловкость первого шага.

Я призываю последовать этому цивилизованному японскому обычаю и предлагаю вам такого рода письмо, необычное лишь в том смысле, что оно написано мною самим. По-видимому, мне полагалось бы найти некую знаменитость, которая высказалась бы на мой счет, но, просчитав возможности, я пришел к выводу, что в таком случае расклад получится не в мою пользу. Никто другой не знает факты моей жизни так хорошо, как я, и, откровенно говоря, я предпочитаю интерпретировать их самолично, не передоверяя кому-либо. Итак, автобиография будет строиться на принципах самообслуживания, и, следовательно, вам не стоит искать здесь объективности или сбалансированности мнений. Эта книга обезоруживающе субъективна, и все в ней сказанное основано на моем индивидуальном опыте. Итак, начнем.

Дорогой сэр!

Дорогая леди!

Честь имею представить вам господина Генри Розовски, профессора колледжа Льюиса П. и Линды Л. Гейзер Гарвардского университета. Его титул может показаться вам излишне впечатляющим, но вспомните, что университеты – это такие организации, где всяческие звания и ранги любят не меньше, чем в армии. Генри Розовски – бывший декан факультета гуманитарных и естественных наук Гарвардского университета. Этот пост в Кембридже, штат Массачусетс, но, к сожалению, вряд ли где-нибудь еще, без ложной скромности характеризуется как «самая лучшая и наиболее важная академическая должность в Америке» (см. примеч. 2). На протяжении своей дальнейшей жизни мистер Розовски, по-видимому, обречен носить приставку «бывший». На
Страница 3 из 23

шестом десятке лет это не слишком обременительно.

Университетская карьера Генри Розовски (в дальнейшем – ГР) разнообразна и полна событиями. Он закончил колледж Уильяма и Мэри (колледж назван в честь соправителей Англии, Шотландии и Ирландии, короля Вильгельма III Оранского и его жены королевы Марии II. – Примеч. ред.) и аспирантуру в Гарварде. Начал преподавать впервые в Калифорнийском университете в Беркли в 1958 г., где он изучал и читал курс, посвященный японскому экономическому чуду, когда эта тема была далеко не столь популярна, как теперь.

Как «специалист по региону» он всегда был окружен некой аурой: экономисты с почтением признавали его глубокие знания японской специфики, ориенталисты уважали его экономическую подготовку. Поскольку те и другие почти никогда не встречались, ГР в течение определенного времени вел тихую спокойную жизнь ученого.

Конец 1950-х – начало 1960-х годов были в Калифорнии очень плодотворным периодом для высшего образования. Рост университетов и щедрость налогоплательщиков создавали атмосферу оптимизма. Получение постоянной штатной должности (мечта каждого профессора!) требовало всего лишь некоторой незаурядности и достаточной работоспособности. Добавьте сюда калифорнийский климат – чего остается желать?

Эта идиллическая фаза внезапно прервалась в 1964/65 учебном году. В Калифорнийском университете в Беркли зародилась студенческая революция. По прошествии четверти века с этого знаменательного события его причины все еще вызывают оживленные споры. Главную роль сыграли, конечно, война во Вьетнаме и движение за гражданские права. Помните революционный лозунг – не склоняйтесь, не подчиняйтесь, не сотрудничайте! Имело значение и то, что у университетов не было опыта в регулировании внезапных студенческих беспорядков, возникавших в учебных заведениях, которые считали себя политически нейтральными. Впрочем, сегодня уже не так важно, каковы были причины, повлекшие за собой революционное движение. А вот его последствия обрисовались сразу и вполне очевидно: на университетских дворах возникла новая и очень неустойчивая обстановка. Массовые митинги, захват помещений, полицейские акции, требования, вызывающие бесконечные переговоры, нескончаемые диспуты, подогреваемые напыщенной риторикой – все это отнюдь не способствовало овладению знаниями, во всяком случае теми, которые обычно приобретались в университетах.

В этот момент ГР сделал крайне неточный прогноз – нередкий случай для людей его профессии. Получив образование главным образом на Востоке и будучи уроженцем Европы, он, естественно, испытывал в отношении Калифорнии понятный скептицизм: солнце и жара становятся со временем докучливыми, население лишено корней, и потому в этом климате и в этой среде все странное, экстраординарное находит мгновенный живой отклик. Беркли взорвался, так тому и суждено было быть, но, верил ГР, эти печальные события ни в коем случае не могут повториться в условиях стабильности Восточного побережья. В университетах Ivy Leaque (старейшие университеты Новой Англии. – Примеч. ред.) и подобных местах студенты и профессора носят пиджаки и галстуки, а к старшим часто обращаются «сэр». Все взаимно вежливы. Там уж, во всяком случае, преподавание и научные исследования не пострадают. Добавлю, что ГР ощутил в себе опасную неспособность остаться в стороне от университетских проблем. Несмотря на декларировавшуюся им несклонность к переговорам, пустой риторике и созданию всяческих комиссий и комитетов, он, когда волна бунтов докатилась до Беркли, проявил в общественных делах гораздо больше участия, чем многие коллеги. Можно сказать, что здесь он повел себя так же, как другие профессора: стремясь к покою в библиотечной тиши, они никогда не упускают возможности ввязаться в те или иные политические игры. Разумеется, сам ГР предпочел бы другую интерпретацию событий и подчеркнул бы искреннюю заинтересованность в сохранении моральных ценностей, гражданского мира и благоприятной обстановки в любимом учебном заведении.

Как бы то ни было, в конце 1964/65 учебного года ГР оставил профессорскую должность в Калифорнийском университете, присоединился к небольшой группе беженцев с Западного побережья, в основном гуманитариев, и отправился на поиски традиционного академического спокойствия. В те благодатные в смысле вакансий времена ему было сделано немало заманчивых предложений. Он выбрал хорошо знакомый ему по аспирантуре Гарвард.

Гарвард всегда играл значительную роль в жизни ГР. Он закончил там колледж Уильяма и Мэри (выпуск 1949 г.), где проучился четыре года и получил качественное образование. Профессора были тогда демократичны, добросовестны, подчас вдохновенны. В отношениях царила присущая южанам и абсолютно искренняя сердечность. Колледж Уильяма и Мэри был основан в 1693 г., всего через 57 лет после введения в Америке высшего образования. Второй старейший колледж в стране свято хранил свои лучшие традиции. Но в 1940-е годы это вряд ли считалось достоинством. Возможно, в XVIII в. Уильям и Мэри считался равноправной парой Гарварду. После гражданской войны ситуация резко изменилась, хотя в последнее время Уильям и Мэри стремительно набирает очки.

Гарвард привлекал бывшего аспиранта не воспоминаниями о славных днях юности. Он сохранял свои главные качества: во-первых, стремление развивать новые идеи – на кафедрах университета стояли люди, которые писали книги. Во-вторых, жесткий отбор студентов по очень строгим критериям, в результате чего университет пополнялся молодежью из всех штатов и множества стран. В-третьих, пренебрежение к школярству и почитание талантов. И наконец, история университета насчитывала 350 лет непрерывного развития.

Граучо Маркс как-то сказал, что нипочем не пожелал бы стать членом клуба, который захотел бы принять его в свои члены. Возможно, приглашение из Гарварда навевало на ГР подобные мысли. Он относился с глубоким пиететом к членам гарвардского сообщества – каковой не мог со временем не уменьшиться – и сомневался, достоин ли он сам войти в эту почтенную компанию.

Сведения, содержащиеся в этой книге, во многом собраны за годы пребывания ГР в Гарварде, начиная с 1965 г. Это время трудно назвать эпохой спокойствия за стенами башни из слоновой кости. Несколько лекций или семинаров утром, ланч в факультетском клубе, прогулка по набережной реки Чарльз, занятия в Уайденерской библиотеке – это совсем не та картина, которая была характерна для его гарвардской жизни. Чтобы понять истинный ход вещей, надо начать с того, что буря, зародившаяся в Беркли, опустошительным смерчем пронеслась над всей страной. Колумбийский, Мичиганский, Корнеллский, Висконсинский университеты и множество других испытали на себе длительные и интенсивные атаки студенческого движения протеста. Гарвард не стал исключением, хотя многие его обитатели надеялись, что не без хвастовства называемый ими «флагманом американского высшего образования» университет останется в стороне от воздействия этих разрушительных сил. В 1967–1968 гг. университет пережил серию революционных вспышек, которые раз от разу становились все более серьезными и масштабными. Кульминация пришлась на 9 апреля 1969 г., когда
Страница 4 из 23

студенты-бунтари заняли Юниверсити-холл – символ факультетской власти, а полиция предприняла жесткую акцию по их усмирению. В течение последующего десятилетия Гарвард сохранял приобретенную в ту пору репутацию политизированного университета. В эту группу вошло огромное число высших учебных заведений – инфекция не обошла ни один регион страны.

В связи с началом профессорской карьеры ГР следует сделать несколько замечаний. Мы уже отметили его неспособность оставаться в библиотеке или аудитории в стороне от общественных проблем. Что заставляло его выступать с пламенными речами на митингах? Зачем ему надо было встревать в дискуссии по поводу вторжения в Камбоджу или отмены выпускных экзаменов? И наконец, какое ему было дело до исследований в области афро-американистики? Найти ответы на эти вопросы нелегко.

Вспомните убийство Мартина Лютера Кинга-младшего в 1968 г.: глубокая скорбь и чувство вины, охватившие либералов, волнения в больших городах, гнев, который разделяли многие мыслящие люди по всей стране. В университете прямым следствием этого печального события стало выдвижение агрессивно настроенными черными студентами требования признать их культуру и отвести ей подобающее место в исследовательских программах и планах обучения. Незадолго до трагической гибели Мартина Лютера Кинга ГР написал письмо Франклину Форду, занимавшему в то время пост декана факультета гуманитарных и естественных наук, в котором поставил несколько вопросов, касающихся равноправия. В письме отмечалось, что Гарвард поддерживает многих иностранных студентов, назначая им стипендии и помогая получить специальную подготовку. Эта политика отвечает традиционной стратегии Гарварда – поощрять наиболее способных, но недостаточно материально обеспеченных молодых людей. Но ведь университет имеет еще большие обязательства перед гражданами собственной страны, особенно теми из них, в истории которых – рабство, дискриминация, обиды, нанесенные вследствие расовых предрассудков. Разве Гарвард в полной мере выполнил свои обязательства перед американскими неграми?

Ответ декана Форда последовал летом 1968 г. В соответствии с духом времени и абсолютно обоснованно он назначал комиссию для исследования возможностей изучения афро-американистики. Как и следовало ожидать, ГР был избран председателем комиссии (сам напросился!). Составленная из членов различных кафедр факультета и нескольких чернокожих студентов, комиссия выступила с докладом, получившим в ту судьбоносную зиму 1969 г. широкий резонанс. «Нью-Йорк Таймс» заняла почти целую полосу выдержками из доклада и поместила на первой полосе фотографию ГР. (Тревожный симптом: имена профессоров должны фигурировать в научных изданиях, а не на газетных страницах.) В феврале 1969 г. общефакультетское собрание при всеобщем энтузиазме (ропот недовольных был едва слышен) приняло рекомендации «комиссии Розовски».

Подробности доклада принадлежат истории и возвращаться к ним сейчас нецелесообразно. Вкратце суммируя: рекомендации включали создание междисциплинарной группы (не специального отделения), учреждение новых должностей для гуманитариев, специализирующихся в афро-американистике, и образование афро-американского культурного центра, подобного соответствующему еврейскому Центру Хиллела.

Недолгим было упоение славой! Весной 1969 г. – всего два месяца спустя после вышеупомянутой демонстрации энтузиазма – факультет, потрясенный полицейскими акциями, студенческими забастовками и угрозами, забыл обо всех тщательно продуманных рекомендациях комиссии Розовски и вместо предложенного ею предоставил организациям черных студентов и отдельным чернокожим учащимся права, которые доселе распространялись на обладателей постоянных штатных должностей: участие в голосовании по поводу программы обучения, прием на работу, предоставление постоянных штатных должностей и т. п. Беспрецедентное событие в долгой истории Гарварда! ГР назвал этот эпизод «университетским Мюнхенским сговором» и вновь припомнил мудрое высказывание Граучо Маркса насчет его собственного желания присоединиться к клубу, который пожелал видеть его своим членом. Он порвал все отношения с афро-американистикой и отошел – впрочем, ненадолго – от всякой общественной деятельности.

Осенью 1969 г. ГР становится главой факультета экономики, каковой пост он занимает вплоть до 1972 г. Это существенный момент. Со стороны подобное назначение кажется очень почетным, но в Гарварде таких постов стараются избегать. Они не дают реальной власти, не влекут финансовых преимуществ и требуют большой затраты сил и энергии. Лучшие ученые не стремятся к таким должностям; и вообще считается, что особо ценные кадры не должны заниматься административной работой. Есть и такие профессора, которых не назначают на эти вакансии в связи с несоответствием характера: ленью, грубостью, слабоволием или отсутствием здравого смысла. Между прочим, некоторая часть сотрудников специально культивирует в себе соответствующие недостатки, чтобы избежать этой участи.

Что же касается ГР, то назначение на этот пост затормозило его научную карьеру. Зато в отличие от всего остального университета, сотрясаемого социальными бурями, экономический факультет прожил смутное время относительно спокойно. А между тем студенческая революционная активность достигла своего пика, война во Вьетнаме разгоралась. График занятий нигде не соблюдался, в том числе в Гарварде, а в Университете штата Кент национальные гвардейцы застрелили четырех студентов. ГР с облегчением завершил срок своего избрания и летом 1972 г. отправился в научную экспедицию в спокойный азиатский регион.

Февральским днем 1973 г., читая за завтраком в Джакарте (Индонезия) местную газету на английском языке, ГР нашел там информацию, которая сыграла немаловажную роль в его жизни. Джон Т. Данлоп, декан Гарвардского факультета гуманитарных и естественных наук, получил от президента Никсона назначение – возглавить новый Совет по уровню жизни в Вашингтоне, в обязанности которого входило следить за соотношением заработной платы и роста цен. А через несколько дней в Джакарту позвонила взволнованная жена ГР, сообщившая о том, что в газете «Гарвард Кримсон» начали появляться обычные в таких случаях спекуляции на тему будущего преемника Данлопа, и, к ее великому сожалению, одним из наиболее вероятных претендентов оказался ГР. ГР поспешил успокоить супругу, сказав, что «Гарвард Кримсон», как правило, ошибается в прогнозах, что у мистера Бока богатый выбор и что, если последует соответствующее предложение, он склонен ответить на него отказом. Ему казалось, что 46 лет – подходящий возраст для того, чтобы сконцентрироваться исключительно на Японии и быстро поднимающейся экономике Восточной Азии и заниматься с аспирантами и студентами выпускного курса Гарварда. Все прочие виды университетской деятельности являются пустой тратой времени. Так он считал или, сказать точнее, верил, что считает. Увы, прогнозы никогда не были сильной стороной ГР!

Возвратившись в апреле в Кембридж, он получил приглашение от президента университета, господина Бока. ГР задал ему только один вопрос: «Если я
Страница 5 из 23

скажу “нет”, кого вы выберете?» Выслушав ответ президента, он попросил сутки на размышление; разумеется, его ответ был «да». В течение последующих 11 лет ГР прослужил деканом факультета, ответственным за 8500 студентов, 6000 сотрудников, бюджет свыше 200 млн долл. и 1000 преподавателей.

Почему именно на него пал выбор? Сравнительно молодой возраст и энергичность не являлись его прерогативой. Готовность дать согласие – тоже, поскольку этой должности добивались многие. Можно было, конечно, справиться на этот счет у президента Бока, но присущая ему скрытность вряд ли способствовала бы прояснению дела. Вероятно, пролить свет на этот вопрос поможет некоторая информация о положении дел в университете.

Я уже упоминал политизацию Гарварда во второй половине 1960-х годов. Там сформировались две группы или партии. Одна называла себя либеральной и поддерживала левые тенденции. Вторая считалась консервативной, но вполне заслуживала характеристики реакционной. Обе группировки рассматривали выбор декана как серьезную возможность установить свой контроль над университетскими делами. Целью каждой было предотвратить выбор декана из противоположного лагеря.

Типичный центрист-прагматик, как он любил себя называть, ГР не был склонен присоединяться ни к тому, ни к другому лагерю. Он посетил собрания обеих враждующих группировок. Было время, когда каждая из них считала его своим сторонником. (Характерно, что он не предпринимал никаких мер к тому, чтобы их разубедить.) Таким образом он оказался одним из немногих, если не единственным кандидатом, который устраивал и тех и других.

Вдобавок ко всему ГР – экономист. Какие преимущества это сулило для исполнения должности декана? Разве экономисты проявили какие-то особые таланты в руководстве какими-либо организациями? Может быть, они разбираются в платежных ведомостях? Или их теории способствуют пониманию того, что называется реальностью? На мой взгляд, на все эти вопросы с чистой душой можно ответить отрицательно. Тем не менее остается фактом, что в последние несколько десятилетий экономисты (как и юристы) выдвинулись на ведущие посты в руководстве научными учреждениями. Президенты таких университетов, как Принстон, Нортуэстерн и Мичиган – все принадлежали к числу специалистов в этих областях. Предшественник ГР был экономистом, его преемник – тоже. Можно привести и другие примеры. Случайно ли это? – Вряд ли.

В чем же экономисты более сведущи по сравнению с представителями других наук? Во-первых, они обладают некоторыми познаниями во множестве наук – знают кое-что из одной отрасли знания, кое-что из другой. Гуманитариям это несвойственно, а естественники гнушаются таким многознанием, считая его дилетантством. Во-вторых, экономисты умеют просчитывать так называемые непрямые последствия. Чтобы определить последствия того или иного решения в полной мере, надо учесть и проработать множество очевидных и скрытых факторов. Например, расширение приема принесет прибыль только в том случае, если наберется достаточное количество студентов, которые смогут платить за обучение, и сумма стипендий не превысит доходную статью. В-третьих, экономисты умеют мыслить не чисто абстрактными, абсолютными, а конкретными терминами. И наконец, всякий экономист знает, что такое деньги. Поскольку наше общество переживает длительный этап инфляции, это качество обладает в глазах общественности особой ценностью.

Все перечисленное может объяснить, почему экономисты получили ныне сравнительные преимущества. Но какими бы ни были причины его выдвижения, ГР взялся за работу с энтузиазмом и продержался на своем посту дольше, чем любой другой декан в послевоенную эпоху.

Проработав 11 лет в должности декана факультета гуманитарных и естественных наук, ГР сделал неожиданный шаг: он добровольно ушел с административного поста и возвратился к научной и преподавательской деятельности. Одиннадцать лет – достаточно долгий срок. Он составляет примерно треть обычного постоянного профессорского контракта. Можно ли после такого длительного перерыва вернуться к интеллектуальной деятельности, требующей внутренней самодисциплины? Время покажет, но ГР твердо верит в то, что он называет Принципом Джона Куинси Адамса, нашего шестого президента, который после окончания деятельности в качестве главы правительства вернулся в палату представителей.

Вскоре после обнародования своего решения оставить кабинет декана, ГР удостоился чести получить письмо от Эдварда Б. Хинкли, выпускника Гарварда 1924 г., с приглашением вступить в Общество отставных администраторов (RATS), девиз которого – ministrare sed non administrare (помогать, но не править). Вот что писал ему мистер Хинкли:

Цель этого почтенного сообщества мудрецов очевидна: держаться вместе в свободном интеллектуальном союзе мужчин (и женщин), оставивших сомнительные выгоды власти и известные тяготы руководства в пользу бесспорных наслаждений сеяния зерен вечных истин, обретения радостей библиотечных бдений, вступления на путь изысканий и открытий.

Неизвестно, в пылу каких страстей сочинял эти строки мистер Хинкли, но они точно отразили настроения, владевшие в ту пору ГР. Его деканской жизни как раз и не хватало «радостей библиотечных бдений» и «изысканий и открытий», причем он прекрасно понимал, что если не вернется в класс и библиотеку прямо сейчас, то впоследствии это станет весьма проблематичным. Остаться на административном посту значило подписать себе приговор на пожизненную административную карьеру. В 1985 г. он принял также предложение войти в Гарвардскую корпорацию – наиболее влиятельный в университете управленческий орган. Он стал первым в Гарварде профессором за последние 100 лет, кто принял это предложение, причем не задумываясь. По торжественным случаям мужчины – члены Корпорации появляются в мантиях, полосатых брюках и цилиндрах. Кроме Гарвардского университета, эти странные одеяния встречаются только в Японии – на свадьбах, похоронах и при императорском дворе. Возможно, именно это послужило одной из причин, побудивших ГР присоединиться к указанному сообществу, ибо его все больше и больше занимали мысли о Японии.

Дорогой сэр!

Дорогая леди!

Мое рекомендательное письмо затянулось, но одержимость предметом не позволяет мне быть кратким. Я надеюсь, что представил достаточно материала для характеристики моего персонажа, по крайней мере, с точки зрения накопленного им опыта. Последующие главы – своего рода обязательство, которое он наложил на себя. А читателю остается пожелать не забывать полезного правила: caveat lector – будь осторожен!

Искренне Ваш…

2. Две трети самых лучших

Читая эту книжку, вы, вероятно, почувствовали, что ее автор не скрывает гордости своей профессией. В самом деле, я считаю, что система высшего образования может быть предметом законной гордости нашей страны. Многочисленным критикам Америки я, например, могу с уверенностью сказать, что две трети, а то и все три четверти лучших в мире университетов находятся в Соединенных Штатах. (Тот факт, что мы предоставили прибежище значительному числу и самых худших в мире учебных заведений, выходит за рамки нашей темы.) Какая отрасль нашей экономики может
Страница 6 из 23

похвастать таким раскладом? Можно, конечно, вспомнить в связи с этим бейсбол, футбол и баскетбол, но ими список исчерпывает себя полностью. Никто не станет утверждать, что современная Америка располагает двумя третями лучших сталелитейных заводов, автомобильных гигантов, предприятий легкой промышленности, банков или правительственных учреждений. Мне, правда, говорили, что у нас сконцентрирована примерно такая доля ведущих больниц. Но поскольку значительная часть из них входит в систему университетских клиник, моя посылка тем самым оказывается еще более обоснованной. Та высочайшая ступенька, которую мы занимаем в мире в области высшего образования, будучи предметом национальной гордости, заслуживает более пристального внимания.

Говоря о том, что нам принадлежит две трети (а точнее, видимо, три четверти) лучших в мире университетов, я имею в виду, что по общепризнанным меркам в рейтинге престижности американские частные и государственные высшие учебные заведения занимают почти все верхние места. Согласно последней экспертной оценке, проведенной азиатскими исследователями и обнародованной в «Эйшн Уолл-стрит Джорнал» 5 мая 1986 г., рейтинговая таблица выглядит следующим образом:

1 – Гарвард

2 – Кембридж, Оксфорд

3 – Стэнфорд

4 – Калифорнийский университет в Беркли

5 – Массачусетский технологический институт (МТИ)

6 – Йель

7 – Токийский университет

8 – Сорбонна (Париж)

9 – Корнелл

10 – Мичиган, Принстон

Я не придаю в данном случае значения распределению мест внутри этой десятки, хотя мне очень приятно увидеть на первом месте Гарвард. Как бы то ни было, это весьма приблизительная оценка, но в одном я уверен абсолютно твердо: если бы список удлинился до 20, 30 или даже 50 позиций, сравнительная доля американских университетов в нем не уменьшилась бы. Такие высшие учебные заведения, как Колумбийский университет, Чикагский, Южно-Калифорнийский (Лос-Анджелес), Калифорнийский технологический, Висконсинский и многие другие вряд ли найдут себе где-нибудь в мире достойных конкурентов. Обратите внимание и на такую деталь: в списке азиатских исследователей фигурируют Токийский университет и Сорбонна, которые попали сюда, скорее всего, благодаря преувеличенной восточной вежливости.

Мне могут возразить, что само понятие «лучший» в данном случае весьма условно, если не сказать бессмысленно. Я с этим категорически не согласен. Просто надо договориться о том, что мы используем это слово в довольно широком смысле. Университеты, о которых идет речь, являются ведущими научными центрами, предлагают широкий диапазон образовательных программ, находятся на переднем крае в области социальных исследований. Студенты со всего мира, обладающие различным уровнем подготовки, стремятся попасть в число их питомцев (см. примеч. 1).

Чем объясняется такой благоприятный результат? Отвечая на этот вопрос, можно начать с того, что образованию на все уровнях уделяли огромное внимание уже отцы-основатели, можно упомянуть практически бесклассовую структуру нашего общества и как следствие – почти уникальное уважение к университетскому образованию. Национальное богатство, большое население, правительственная поддержка (особенно естественных наук) также относятся к числу факторов, стимулирующих образовательную систему. В 1930-е годы повышению уровня стандартов обучения способствовал приток в страну ученых-беженцев из гитлеровской Германии, а также других европейских стран. Благодаря им интеллектуальный уровень в наших университетах необычайно вырос. И естественные, и гуманитарные науки поднялись на совершенно новую ступень. Огромную роль в повышении уровня образования играет традиция частной филантропии, поощряемой соответствующей налоговой политикой. Все это чрезвычайно мощные факторы, но, на мой взгляд, можно назвать и не столь заметные, но тем не менее равно существенные причины, благоприятствующие развитию высшего образования в нашей стране.

Американская университетская жизнь характеризуется одним необычным качеством – конкуренцией, соревновательностью. Учебные заведения одного класса пытаются завоевать первенство по разным параметрам – от объема фонда для финансирования научных исследований до масштабов общественного внимания, которое к ним привлекается. Например, Гарвард и Стэнфорд соперничают в наборе студентов и аспирантов – вещь совершенно немыслимая, скажем, в Токио или Киото, где прием зависит исключительно от успешного прохождения вступительных экзаменов. Столь же необычным для многих университетов в других странах является привлечение профессоров из других учебных заведений; им предлагается более высокая зарплата и более благоприятные условия для работы, что одинаково выгодно и самому профессору, и университету, который его приглашает. В Японии, как и во многих других странах, принято, чтобы преподаватель занимал место в том учебном заведении, которое окончил сам. Такого рода сегрегация представляет собой разительный контраст по сравнению с ведущими американскими университетами, преподавательский состав которых подбирается исключительно на основе личных качеств, вне зависимости от того, где и когда получен диплом об образовании.

Конкуренция университетов имеет, конечно, и негативные последствия – например, отток сил из определенных учебных заведений, теряющих свой авторитет на интеллектуальном рынке. Нельзя сбрасывать со счетов и слишком бурную миграцию научных светил, нескончаемо ищущих личной выгоды, а также связанное с этим ослабление корпоративного духа. Фантастически велик отрыв учебных заведений, практикующих «рыночные» сферы науки (например, компьютерное знание) от преимущественно гуманитарных. И наконец, возникает эффект уолл-стритовского мышления, предпочитающего финансирование тех областей, где достижения наглядны и не заставляют себя долго ждать – в противовес долгосрочным и немодным проектам.

Тем не менее у меня не вызывает сомнений, что положительные результаты конкуренции перевешивают ее негативные последствия. Она устранила благодушие и стимулировала стремление к совершенству и переменам. В 1980 г. британский журналист еще мог написать: «Оксфорду нецелесообразно участвовать в конкурентной борьбе. На сцене еще не появилось претендентов, способных сместить его с завоеванной позиции… В отличие от американских университетов… Оксфорду незачем доказывать свои достоинства… Они достаточно взвешены и оценены, чтобы обеспечить ему должное место» (см. примеч. 2). То же самое и теперь может быть сказано относительно Токийского, Парижского, Оксфордского и Кембриджского университетов, но никто никогда не скажет этого о каком-либо американском университете. Нам, возможно, не достает должно оцененной позиции, но место наверху принадлежит нам.

Американские университеты отличаются также своей практикой назначения на постоянные штатные должности. Я отдаю себе отчет в том, что это весьма щекотливый пункт. Критики этой практики указывают на то, что в этих случаях не учитывается изменение способностей к преподавательской деятельности и на местах закрепляется немало утративших соответствующий потенциал педагогов. Я не собираюсь спорить
Страница 7 из 23

с этой точкой зрения, хотя я с ней абсолютно не согласен; замечу лишь, что к предоставлению постоянных должностей у нас относятся с величайшей серьезностью. Соответствующие контракты заключаются только после очень продолжительного испытательного срока (обычно это восемь лет) и наличия внутренних и внешних рекомендаций. Процесс получения такого места проходит в условиях жесточайшей конкуренции. Например, в Гарварде мы задаемся вопросом: кто в мире является наиболее достойной фигурой, чтобы заполнить данную вакансию, и когда находим такую личность, пытаемся заполучить ее в свой университет. Может быть, мы не всегда правильно определяем эту кандидатуру, может быть, нам не всегда удается привлечь желаемых персон, но цели у нас самые высокие. Детали предоставления пожизненных должностей в разных университетах разнятся, но в целом эта процедура едина для тех учебных заведений, которые входят в число двух третей самых лучших в мире. Все эти школы совершенно обоснованно считают, что качественный состав преподавателей – самый существенный фактор для повышения репутации и статуса. А это, в свою очередь, привлекает лучших студентов, обеспечивает научный авторитет, помогает получить финансовую поддержку со стороны.

Еще один фактор отличия американского университета от прочих – управление. Оно в большей степени определяется широким распространением частного высшего образования. Но это далеко не все. Государственное и частное образование в Америке с точки зрения управления почти не отличаются друг от друга, зато вместе их управление значительно отличается от, так сказать, европейской модели.

В Америке принята унитарная система: на самом верху стоит президент. Образовательная политика – программы обучения, типы присуждаемых степеней, выбор направления обучения, система приема и т. п. – определяется учеными. А вот вопросы бюджета, распределения инвестиций, введения новых программ, долгосрочного планирования и т. п. находятся в ведении руководства во главе с президентом, который подотчетен попечительскому комитету. Здесь важно отметить два момента. Во-первых, заведующие кафедрами, деканы, ректоры и т. д. назначаются, а не выбираются, и могут быть смещены с должности. Это очень важно, ибо выборы могут привести к назначению слабого руководителя. Кто, к примеру, будет, находясь в здравом уме и трезвой памяти, голосовать за начальника, обещающего сократить программу по его предмету? Во-вторых, относительно независимые попечители служат как государственным, так и частным школам, обеспечивая тем и другим невмешательство со стороны государства. Наша система руководства делает возможным принятие и осуществление в случае необходимости непопулярных решений. Опыт научил нас, что не все и не всегда наилучшим образом устраивается демократическим путем. Опыт научил нас и тому, что управление высшим учебным заведением становится наиболее эффективным, когда исключается или сводится к минимуму конфликт интересов.

Конечно, некой единой «европейской модели» управления не существует. В общих чертах ее можно определить как систему взаимодействия с министерством образования или подобным ему государственным учреждением, распределяющим бюджетные ассигнования. Профессора при этом напоминают чиновников, подвергаемых множеству бюрократических утеснений. Вместо конкуренции распространяется взаимная порука. Избранный администратор, как правило, осуществляет слабое руководство: сильные и самостоятельные фигуры не могут оказаться всеобщими фаворитами.

В последние два десятилетия в Европе распространилась такая форма демократии как «паритет»: важнейшие решения принимаются равным представительством студентов, персонала преподавателей и руководства. В Голландии, например, последствием такой демократической политики стало изъятие из практики самого понятия «лучшего достижения». Профессор Исаак Силвера, много лет преподававший в Лейдене физику, недавно написал: «Основной задачей университета является обучение и развитие науки, но в последнее время в Голландии сложилась такая система, которая представляет собой демократический институт, обеспечивающий главным образом всеобщую удовлетворенность и преподавателей и студентов. И только уже в следующую очередь обращается внимание на образование и науку». А нобелевский лауреат Николаас Бломберген кисло добавил: «Пройдет несколько лет… и голландцы станут горевать, если их футбольная команда выиграет Кубок мира – ведь это значит, что она добьется отличного результата» (см. примеч. 3).

Мы отличаемся от Европы также и в том, что весьма либерально подходим к выпускникам. Конечно, за пределами Соединенных Штатов ситуация меняется от места к месту, но следующие мои замечания тем не менее верны. В Японии даже в наиболее престижных университетах студенты-гуманитарии и общественники рассматривают жизнь в колледже, как трехлетние каникулы. Главным их занятием является игра в теннис. Часто говорят, что японские студенты нуждаются в длительных каникулах, чтобы восстановить силы после изматывающего среднего образования, а также нервотрепки и напряжения вступительных экзаменов. Может быть это и так, но все же три года кажутся мне слишком длинными каникулами.

В Великобритании, Германии и Франции образование в большой степени специализировано. Считается, что общее образование дает средняя школа, на университетском уровне изучаются только специальные науки. В Соединенных Штатах на это рассчитывать нельзя.

Во многих странах не предпринимается серьезных попыток снабдить студентов и профессоров хотя бы минимальными удобствами и оборудованием, здесь ощущается недостаток в помещениях, библиотеки и лаборатории скудно оснащены, классные комнаты – например, по всей Италии – плохо приспособлены для занятий, а лекции записываются на магнитофон, ибо нет никакой нужды видеть перед собой профессора, бубнящего одно и то же по бумажке. С этой практикой я сталкивался в Индонезии, где ни один ученый не может прожить на свою зарплату. Покуда магнитофон воспроизводит его лекции, он пытается подзаработать где-нибудь в другом месте.

Перечисляя все факторы, позволяющие нам удерживать столь непропорционально большую долю лучших в мире университетов, нельзя пройти мимо такого явления, как региональная гордость. Она существует везде, но не везде в одинаковой мере. Многие из наших лучших университетов, как частных, так и государственных, являются чистым воплощением местного патриотизма: университеты Калифорнии, Северной Каролины, Висконсина и Миннесоты – все они таковы. Эти примеры можно множить и множить. В нашей большой и децентрализованной стране каждый регион имеет свою долю в лучшем. Прекрасная иллюстрация – штат Калифорния. Растущее народонаселение и налоговая база, здоровые амбиции, высокий уровень благосостояния и волшебный климат создали менее чем за 100 лет громадное число университетов, снискавших мировую славу. Причем все они удалены от традиционных культурных центров северо-востока. В Америке, слава Богу, невозможен всеподавляющий авторитет таких городов, как Париж, Токио или довоенный Берлин.

В области высшего образования марка «сделано
Страница 8 из 23

в Америке» является знаком высокого качества, самого высокого, если иметь в виду верхушку рейтинговой таблицы. Может быть, уже пора применять и еще одну пометку – «обращаться с осторожностью». Университеты именно такого класса имел я в виду, задумывая данную книгу. Какие же конкретно и сколько их? В Соединенных Штатах насчитывается 3000 высших учебных заведений. На одном полюсе сосредоточиваются двухлетние школы, в которых обучается 36 % всех студентов (см. примеч. 4). На другом – ведущие университеты, флагманы науки, которых у нас около 50 и которые дают образование 10 % студентов. То, о чем я здесь пишу, касается в основном только этой второй группы. Но разнообразие учебных заведений в стране не исчерпывается делением на две указанных группы. Есть, например, университеты, где мало занимаются исследовательской деятельностью, но обучают много студентов; в других присуждается только магистерская степень, не выше. Значительное число университетов дает широкое образование, а наряду с ними существует множество специализированных институтов, где изучают искусство, музыку, дизайн, а также военные академии. Таких у нас около 2000, и подготовленный нами читатель сможет самостоятельно определить, что для него наиболее перспективно.

Я хотел бы добавить, что акцент, который я делаю на работе наших лучших университетов с хорошо поставленными научными исследованиями, не умаляет роли прочих высших учебных заведений. Просто эти ведущие университеты находятся на переднем крае национальной интеллектуальной жизни. Они определяют лицо высшего образования. Они вырабатывают общие тенденции его развития. Принстонский, Мичиганский и Корнеллский университеты действительно типичны для определенной части американской высшей школы, хотя между ними существуют значительные различия. Но они являются чрезвычайно важными научно-образовательными единицами – не только для Соединенных Штатов, но и для остального мира.

3. День декана (см. Примеч. 1)

6.30 утра

Едва проснувшись, я спускаюсь к почтовому ящику, чтобы взять «Нью-Йорк Таймс», «Бостон Глоб» и «Уоллстрит Джорнал». Прежде я просматривал первые полосы, обращая внимание на главные темы внутренней и внешней политики. Теперь нет. Теперь я быстро проглядываю три важнейшие газеты в поисках информации – как правило, критической, – касающейся Гарварда. В это утро мне на глаза попадается лишь одна заметка в «Уолл-стрит Джорнал», которая меня не слишком волнует:

На какой звонок прежде всего ответит президент Рейган, если ему одновременно звонят: редактор «Вашингтон Пост», глава компании IBM, глава Епископальной церкви и президент Гарварда? По данным опроса Института Гэллопа, 41 % ответили, что президент предпочтет редактора «Пост». Затем идет глава IBM, президент Гарварда назван последним.

Теперь можно принять душ и побриться.

7.00

Выезжаю из дома, чтобы позавтракать в факультетском клубе, где у меня назначено деловое свидание. В машине включаю радио и, к своему удивлению, слышу: декан Гарвардского университета Генри Розовски получил выговор за сексуальные притязания в отношении студентки-выпускницы. Мое удивление не столь велико: дело в том, что накануне мне как раз выпала неприятная обязанность сделать такой выговор одному из наших профессоров, который пытался поцеловать студентку. Опыт научил меня, что средства массовой информации самым безбожным образом перевирают факты. Поскольку еще довольно рано, мало кто из студентов уже слушает радио, а преподаватели сейчас скорее всего завистливо смотрят на своих коллег, участвующих в телепередаче «Сегодня». Так что очень небольшое число значимых для меня лиц услышит эту информацию до того, как она прозвучит потом в исправленном виде. (Случилось так, что ее слышала одна из моих секретарш. Она немедленно позвонила на радио. Интересно, что мне она ничего не говорила, чтобы не волновать понапрасну.) Обещающее начало долгого трудового дня!

7.30

Я вхожу в благородный и слегка обшарпанный интерьер Гарвардского факультетского клуба, где подают завтрак. Замечаю завсегдатаев: это холостяки и те, чьи жены отказываются делать по утрам яичницу и поджаривать гренки. Здесь уже в разгаре деловые встречи. Я узнаю собравшихся по групповым интересам и могу в общих чертах догадаться, о чем идет речь. Вот за одним столом собрались член Гарвардской корпорации (главного руководящего органа), несколько сонных студентов и профессоров; разговор, видимо, идет о Южной Африке. Наш вице-президент по связи с выпускниками и несколько специалистов по развитию университета несомненно обсуждают проблему бюджета: как увеличить его до 350 млн? Они весьма оживлены и изредка улыбаются. Как человек, непосредственно связанный с этого рода заботами, я радуюсь, что они в хорошем настроении.

У меня назначена встреча с деканом колледжа – его еще называют деканом по студенческим вопросам. Тема: выборы новых комендантов общежитий и отношения с колледжем Рэдклифф. Все эти темы имеют нечто общее: они вечные и, никогда не находя окончательного решения, возвращаются в повестку дня вновь и вновь. Студенты Гарварда живут в 13 общежитиях – по типу оксбриджских, – и в каждом правит пара комендантов, обычно кто-то из факультетских и его супруга. Этой должности добиваются многие, но найти сбалансированную пару (т. е., чтобы жена была не просто домохозяйкой), которая удовлетворила бы студентов, крайне трудно. И вот мы с коллегой перебираем возможные кандидатуры.

Общежития наши переполнены. Это объясняется просто. Они были построены в 1930-е годы, когда жизненный стиль студента предполагал наличие горничных, официантов, обедов по меню и крахмальных скатертей. В послевоенные годы количество проживающих здесь студентов увеличилось на 25 %, чтобы увеличить доход от платы за обучение и принять тех, кто показал себя как хорошо подготовленный абитуриент. При этом мы стараемся сохранить хотя бы видимость пристойного житья. Поэтому мы обсуждаем возможности нового строительства и реконструкции имеющегося фонда. Разговариваем также о курсе акций, безналоговых займах и прочем. В столь ранний час эти темы не способствуют хорошему пищеварению, но все же лучше рассуждать об этом, чем о проблемах Африки.

Гарвард и Рэдклифф – разные учебные заведения. В 1974 г. я предложил их объединить под общим названием Гарклифф. Идея не нашла широкого отклика, особенно в руководящих кругах Рэдклиффа. Вместо этого решено было развиваться на условиях «сердечного союза» (entente cordialc) – уровень сердечности периодически падал и рос. Я предлагал ввести совместное обучение, что Рэдклифф истолковал как принятие на себя роли женского колледжа в рамках Гарвардской общности.

Рэдклифф был основан более 100 лет назад, специально для того, чтобы обеспечить женщинам образование в Гарварде. С самого начала это был не совсем обычный колледж. Женщины-студентки Рэдклиффа изучали курсы у гарвардских профессоров – долгие годы отдельно, а с 1950 г. – в совместных классах. Последние 15 лет женщины и мужчины проживают в одних и тех же зданиях, посещают одни и те же лекции, получают те же самые ученые степени и являются субъектами забот единого руководства Гарварда. Рэдклифф сосредоточил свои усилия на
Страница 9 из 23

собирании библиотеки по истории женщин и создании института для женщин-ученых. Так или иначе с ним связано множество щекотливых и довольно серьезных дипломатических проблем. Некоторые из них мы сегодня обсуждаем: нас обвиняют в том, что мы создали мужской клуб, не признаем специфически женских нужд и ведем себя сексистски. Так ли это? И что с этим делать?

8.45

Так и не решив ни одной проблемы и слишком плотно позавтракав, я иду через университетский двор в мой кабинет в Юниверсити-холл. Пока еще тихо – студентов не видно, только несколько преподавателей направляются в Уайденерскую библиотеку. Прежде всего мне предстоит принять одного разгневанного коллегу с моего родного экономического факультета. Он только что получил извещение о зарплате на новый учебный год. Произведя расчеты, этот специалист сделал вывод, что прибавка составляет всего 1%. Он воспринял это как оскорбление. Я со злорадным удовольствием поправил его: прибавка на самом деле составила 6 %. Просто он плохо помнил цифру своего прежнего жалованья. Коллега покидает мой кабинет в замешательстве. Подогретый этим мелким триумфом, я с надеждой смотрю в будущее.

9.00–11.00

Появляется мой персонал – помощник и четыре секретарши. Мне сообщают о телефонных звонках: «звонил X. Просьба перезвонить». Кто-то из секретарш звонит, получает ответ – просьба перезвонить. И так до бесконечности. На радость телефонной компании Белл.

За два часа – четыре встречи. Очень быстро приучаешься назначать их на точное время, а также вовремя заканчивать. Звонок помощника, демонстративные взгляды на часы, наконец встаешь и подходишь к двери. Что-нибудь да сработает.

Встреча первая: встревоженный заведующий кафедрой. У него небольшой преподавательский состав, и трое ведущих профессоров внезапно объявили о своем желании получить академический отпуск. Все они – старинные приятели и коллеги, сказать им «нет» – значит осложнить взаимоотношения на будущее. Сказать «да» проще, но тогда пострадают студенты. У этого заведующего гипертрофированная совесть, но мало мужества. Он хочет, чтобы я взял на себя неприятную миссию отказать хотя бы двум. Я хорошо знаю свои обязанности: одна из них – проявлять свирепость. Вечером двое профессоров получат мой суровый вердикт.

У меня остается 10 мин до следующего свидания. Мне хочется пойти в туалет (см. примеч. 2), но окончить разговор сразу после того, как завершилась его деловая часть, неудобно: собеседник сочтет себя обиженным. Он заводит светскую беседу насчет неудачного расположения моего кабинета, недостаточного количества секретарей, пренебрежительного отношения к его учебной дисциплине. Я начинаю нервничать: его время истекло. К счастью, звонит телефон.

Встреча вторая: с моей помощницей по финансовым вопросам. Обсуждаем две темы: плату за обучение и жалованье преподавателям на будущий год. Это крайне важные вопросы, самые важные после статей дохода и расхода. То и другое требует компетентного внимания, учета соответствующей политики в Стэнфорде, Беркли, Массачусетском технологическом, Йеле и других университетах. Мы вкратце обмениваемся информацией. Мое правило: первым повышать зарплату и последним – плату за обучение. Моя помощница предлагает максимально увеличить плату, и у нее на то веские причины. Но я знаю, что президент корпорации будет возражать, и главное – не хочу отягощать бремя родителей, принадлежащих к среднему классу. Богатые надбавку выдержат, бедные в большинстве своем получают стипендию, удар придется на представителей среднего класса. Помощница утверждает, что без этого бюджет не сбалансируется. Необходимо срочно принять решение. Меня опять выручает телефонный звонок: мы решаем отложить этот вопрос до следующего утра. Я знаю, что очень немногие решения требуют действительно безотлагательной реакции, а все прочие лучше принимать без спешки.

Встреча третья: наиболее неприятная из всех. Случай исключительный, но не без прецедента. Один из наших профессоров, очень уважаемый ученый, которого я знаю еще со студенческих лет, почти все свободное время проводил в факультетском клубе, где время от времени инициировал всякие беспорядки. Он разведен, одинок и отличается странностями поведения. Мы обычно довольно терпимо относимся к эксцентричным поступкам, можем переварить даже немножко паранойи. Но отказ преподавать – это уже чересчур.

Профессор является точно вовремя. Это тщедушный нервозный мужчина. Он не отрицает, что принял одностороннее решение прекратить преподавание. По его словам, студенты «неадекватны». Более рационального объяснения не последовало. Я осторожно советую медицинскую консультацию. Предложение отвергается. Тогда я намекаю на строгое дисциплинарное взыскание – отказ выполнять свои прямые обязанности нетерпим. Профессор говорит, что готов встретиться с коллегами на общем собрании. Мы расстаемся каждый при своем. Я прихожу к выводу, что мой коллега не в своем уме, а он считает меня полным идиотом, не способным отличить «адекватных» студентов от «неадекватных».

Встреча четвертая: я с удивлением отмечаю, что по расписанию у меня прием небольшой политической студенческой делегации. Декану приходится сталкиваться далеко не с самыми лучшими сторонами своих подопечных: почти всем от меня что-то нужно. Студентов приятно встречать на лекциях или на досуге, а также за обеденным столом. К сожалению, в качестве политиков они невыносимы: заядлые спорщики, уверенные в своей правоте, не желающие идти на компромиссы и выслушивать мнения других. Бывают, конечно, исключения, но типичный студент/студентка-политик должен узнать себя в этом описании. То, что они пожелали со мной встретиться, удивления не вызвало – тем для обсуждения всегда найдется в избытке, удивительным было то, что они заранее назначили официальную встречу, причем на столь ранний час.

Делегация состояла из трех студентов-евреев, причем двое из них были ортодоксами. (Этим объясняется их готовность встретиться в 10.30 утра – утренняя молитва уже давно закончилась.) Я знал, что вопрос для обсуждения предстоит непростой и заранее не собирался уступать. В июне день выпуска падает на второй день Шавуота – еврейского праздника, отмечающего получение Моисеем заповедей на горе Синай. Ради ортодоксов, которым может оказаться трудно посетить церемонию вручения дипломов (хотя, согласно моим консультантам по иудаике, отнюдь не невозможно), и в знак символического уважения религиозных чувств евреев эти честные молодые люди просили – скорее, требовали, – чтобы дата вручения дипломов была изменена. Я попытался прояснить им собственную позицию на этот счет.

Разве разумно вносить сумятицу в давно установившийся порядок, затрагивающий интересы более 25 тыс. человек лишь из-за того, что человек 100 строго соблюдающих обряды верующих потерпят некоторое неудобство? А что если с аналогичными просьбами станут обращаться представители других религиозных конфессий? Разве мы не светское учреждение? Мы и так уже сделали множество уступок для строго соблюдающих обряды евреев – теперь им не приходится сдавать экзамены по субботам, учиться в праздник Йом-Кипур и они без проблем получают кошерную пищу. Но нынешнее
Страница 10 из 23

требование представляется мне неразумным, и в случае его удовлетворения мы получим очень опасный прецедент.

Делегация, однако, оказала довольно сильное давление. Студенты предъявили мне петицию, подписанную «3000 членами Гарвардского сообщества» (см. примеч. 3), с требованием перенести дату вручения дипломов. Потом последовала телефонная атака, и на нас посыпались письма. (В одном из них, от раввина, президент Бок сравнивался с египетским фараоном, и автор побуждал президента не ожесточаться сердцем против народа Израиля.) Будучи довольно близко знакомым с тактикой еврейского движения и даже активно участвуя в нем, я был готов к такому повороту событий. Моим товарищам-неевреям пришлось труднее – они жили в страхе быть обвиненными в антисемитизме.

Итак, мы, как говорится, откровенно обменялись взглядами. В их глазах я остался кем-то вроде средневекового исполнителя указов гонителя евреев. Но их чувства меня вовсе не огорчали. Я был абсолютно уверен в своей правоте и имел достаточно оснований полагать, что защищаю интересы большой группы еврейского студенчества.

Однажды моя помощница по административным вопросам, которая за 40 с лишним лет службы перевидала четырех деканов, сказала мне: «Мистер Розовски, быть деканом вообще очень трудно, но быть деканом-евреем просто невозможно».

11.00

Я перехожу двором из главного здания (Юниверсити-холл) в Массачусетский, чтобы встретиться с президентом. Эта тропа порядком исхожена. Один я мог бы давно ее протоптать.

Как всегда, президент горячо приветствует меня. Он хлопает меня по плечу, весело смеется, и мы устраиваемся в удобных креслах его кабинета. Кресло, в котором я сижу, привычно промято. Кресло, как и тропинка, мои старинные приятели. Мы часто встречаемся, по меньшей мере три или четыре раза в неделю, и каждый раз наши встречи ассоциируются у меня с приятными воспоминаниями. Я наслаждаюсь обществом президента, это самые лучшие минуты дня.

Обсуждаются два совершенно разных вопроса. Мое горячее стремление к экономии помогло быстро принять решение реже красить стены аудиторий: облезшая краска еще никому не помешала успешно учиться. К сожалению, побочный эффект этого решения состоит в необходимости сократить бригаду маляров. Президент напоминает мне, что в данном случае лучше всего руководствоваться принципом «кто последним пришел, тот первым ушел». Но тут же оказывается, что все подлежащие увольнению маляры – негры. Мы оба приходим к заключению, что факультет может позволить себе сохранить прежний режим косметического ремонта.

Потом мы переходим к обсуждению долгосрочного планирования и связанных с ним обстоятельств. Наше взаимное отношение к этому вопросу, вопреки, казалось бы, ожиданиям, одинаково заинтересованное, что совсем не характерно для людей наших с ним специальностей. Он как юрист должен был бы, наверное, сосредоточиваться на вещах более сиюминутных и практических. Я как экономист предположительно должен был бы склоняться к преимущественному вниманию к вопросам информатики, статистики и прочего, связанного с цифрами. Но в нашем случае все не так. Президент взирает на вверенный ему университет с олимпийских высот, выискивая недостатки, чтобы их тут же искоренить и вообще улучшить все, что можно. Он стоит на плечах деканов, всматриваясь вдаль, в даль времени, на десятилетия вперед. Себя же я ощущаю полевым командиром, на которого сыплется град пуль. Принимаемые мною решения определяются куда более скромными рамками – часов, в лучшем случае – недель. Деканского Олимпа еще не открыли! Может, я ошибаюсь, но мне кажется, множество мероприятий, которые мы сейчас обсуждаем, уже приходили мне на ум. Но я глубоко уважаю мудрость и интеллект президента и понимаю, что он наталкивает меня на определенные выводы, так что у меня создается впечатление, будто я сам все придумал. Мы договариваемся насчет финансирования пятилетнего плана и решаем подробно изучить состояние дел на отделении романских языков.

12.00

Я тороплюсь назад в Юниверсити-холл той же исхоженной тропой, чтобы съесть сэндвич в обществе собратьев-деканов у себя в кабинете. Присутствуют: декан отдела аспирантуры факультета гуманитарных и естественных наук (специалист по русской истории), декан отделения прикладных наук (физик-статистик), заместитель декана по вопросам обучения (политолог), заместитель декана по биологическим наукам (нейробиолог), помощник по кадровым вопросам (логик) и мой помощник по планированию (историк и администратор). Наше собрание носит непринужденный характер. Мы сидим за кофейным столиком, каждый на своем привычном месте, едим одни и те же бутерброды, запивая кофе и кока-колой, бутылки с которой стоят прямо на стопках с бумагами. Наши встречи происходят еженедельно, длятся по два часа. Среди нас есть коллеги, встречающиеся за этим столиком на протяжении десятка лет. Это мои самые надежные советчики. От их глаза ничего не укроется. Им известно все, что знаю я (см. примеч. 4), и многое такое, о чем я не ведаю.

Какой-то единой модели для наших встреч не существует. Мы обсуждаем то, что актуально для данного момента. Все предстоящие назначения на постоянные должности проходят через наши руки, проверяются решения по основным финансовым вопросам; кадровая и образовательная политика, текущие проблемы и более-менее значительные события – все это нами регулярно обсуждается. Мы не голосуем. В конечном счете большинство решений остается за мной, но я никогда не пренебрегаю консультациями и советами моих коллег.

Кроме обычных дел, сегодня у нас на повестке дня спор между двумя учеными. Точнее, речь идет о столкновении двух культур. Один наш суровый физик полагает, что большинство биологов слишком эгоистичны и уделяют недостаточно внимания общему делу – обучению студентов. Если они не изменят своей политики, следует сократить их финансирование. Декан-биолог придерживается другого мнения и с нарастающей горячностью объясняет «особые условия» быстро развивающейся отрасли науки. Настроенный в пользу гуманитарных исследований историк сыплет соль на раны, напоминая нам, что основная тяжесть преподавания ложится на плечи языковедов, по сравнению с которыми естественники просто бездельники в этом смысле. И так далее. Я слушаю всех и пытаюсь вынести соломоново решение (см. примеч. 5).

14.00

Деканы наконец уходят, завтрак съеден. Теперь мне предстоит стать участником брачной церемонии. В роли жениха – факультет гуманитарных и естественных наук (в моем лице), а невестой выступает молодой философ одного университета на Среднем Западе. Моя задача – уговорить его принять должность действительного профессора Гарвардского университета. Это очень важная миссия, пожалуй, самое ответственное на сегодня дело. Всякий раз, когда возникает возможность повысить средний уровень преподавания, деканское сердце начинает биться быстрее. А интуиция подсказывает мне, что этот молодой человек – кандидат в гении. (Невеста очень хороша!) Но это еще не все. Наше отделение философии превосходно, нередко его называют лучшим в стране. Оно настолько прекрасно, что оказывается в плену своего совершенства: почти невозможно подыскать кандидатуру, которая соответствовала бы
Страница 11 из 23

его уровню. В результате ему угрожает опасность превратиться в клуб стариков, члены которого будут последовательно выбывать – кто в отставку, а кто на вечный покой. И мое воображение рисует мрачную картину: философское отделение в составе единственного патриарха с мешком черных шаров. И вот случай посылает нам блестящего кандидата!

В силу всего сказанного я отчаянно пытаюсь быть любезным и убедительным, делая ему столь заманчивое предложение. С сияющей улыбкой я выхожу в приемную навстречу гостям – молодому философу и его супруге. Она присутствует неслучайно. Ее профессия – программирование, и ее отношение к Гарвардскому университету, а также возможности трудоустройства во многом определят исход нашего собеседования.

В большом и уютном кабинете созданы все условия, чтобы произвести на гостей благоприятное впечатление. Разожжен камин. Выставлены бутылки шерри и бренди (такое случается нечасто). За окном идет дождь, и я замечаю, что молодой философ небрежно кладет ноги в грязных ботинках на мой новый белый диван. Это не порадует мою помощницу.

Я начинаю, как заурядный рекрутер. Гарвард – особое учебное заведение, возможно, уникальное. Здесь создана прекрасная атмосфера для научного роста. Я сам ни разу не пожалел, что стал его сотрудником, и вы тоже не пожалеете. Климат здесь восхитительный (см. примеч. 6) и т. д. Надо сказать, что я нисколько не кривлю душой, произнося все эти слова. Я убежден в том, что говорю, хотя отдаю себе отчет – то же самое и с равной убежденностью произносится дюжинами других рекрутеров по всей стране. Я вижу, и это тоже неудивительно, что мои собеседники хорошо знакомы с этим жанром. Во всех сферах идет ожесточенная борьба за наиболее блестящие кадры. Так что не я первый пытаюсь их уломать. (Жених нервничает.)

Далее наша беседа протекает тоже в известном ключе. Мне приходится выслушать перечень претензий к Гарварду, а одновременно к Бостону и Кембриджу, к нашим кадрам, зарплатам и т. п. Жилье слишком дорого; государственное обучение плохо, а частное – мало кому по карману; у супруги незавидные перспективы в смысле трудоустройства; отделение философии маловато; лучшие аспиранты предпочитают Принстон und so weiter (и так далее (нем.). – Примеч. ред.). Во всем этом есть крупицы правды, но скрупулезное перечисление гостями недостатков – все же в первую очередь дань торгам. (Невеста должна проявить разборчивость.)

Потом мы переходим к частностям. Я предлагаю высокую зарплату, добавляю сюда компенсационные выплаты на жилье, а также упоминаю перепадающие спорадические выплаты, обещаю помочь супруге найти подходящую работу и устроить их единственного ребенка в лучшую кембриджскую частную школу. Весь мой список благодеяний воспринимается с безразличным выражением лиц. Никаких слов благодарности. Вместо этого – новый поток вопросов насчет возможности соблюдения еврейской субботы, отпусков и отставки.

Время собеседования подходит к концу. Теперь нужно составить официальное письменное предложение, включив в него все перечисленные мною приманки. Я прощаюсь с моими гостями и передаю их в руки заведующего кафедрой философии. Теперь им предстоит пройти круг коктейлей, обедов, краткой беседы с президентом Боком и переговоров с агентами по недвижимости. А меня ждет «Гарвард Кримсон».

15.00

«Гарвард Кримсон» – это ежедневная газета, которую выпускают наши студенты. Она очень влиятельна, потому что национальная и международная пресса обращаются к ней как к основному источнику новостей об университетской жизни. Это прекрасная и очень живая газета. Она привлекает ярких студентов, для которых журналистика становится главным делом, поглощающим больше времени, чем аудиторные занятия или любые другие виды деятельности. Многие из них стали знаменитыми журналистами.

Как читатель с более чем двадцатилетним стажем могу засвидетельствовать, что уровень газеты менялся. В 1960-е и в начале 1970-х годов она была весьма ангажированной и выражала экстремистские взгляды. Позднее принципы стали другими. Репортеры представляются мне теперь более объективными и точными в передаче информации, подчас даже бесстрастными – практически в той же степени, что и наша большая пресса. Другое дело – редакционные статьи. Здесь «Кримсон» уже не придерживается центристских позиций. Особенно бросается в глаза «контркультурный» стиль газеты, когда она касается взаимоотношений с «администрацией». Если лозунг «Нью-Йорк Таймс» – «новость – все, что годится для печати», то «Кримсон» руководствуется известным провокационным анекдотом – «Когда вы перестанете бить свою жену?» (или: «Когда вы перестанете пить по утрам коньяк?») За 11 лет своей деканской карьеры я очень редко встречал в редакционных колонках похвальное слово. Каждая моя инициатива встречалась в штыки, и отчеты о моей деятельности неизменно содержали намеки на некие тайные темные мотивы, которые якобы двигали мною, причем все это иллюстрировалось соответствующими далеко не льстящими мне фотографиями. Хотя, конечно, за качество фотоматериала я должен взять ответственность на себя.

Итак, ко мне в кабинет являются трое репортеров. Мы встречаемся регулярно, раз в месяц. Я смотрю на этих молодых мужчин и женщин, одетых в футболки, свитера и джинсы, и пытаюсь прогнозировать, кто первым из них оденется в костюм-тройку или его женский эквивалент. Может быть, передо мной будущий Франклин Рузвельт, Уайнбергер или Энтони Льюис?

Но вот начинается турнир. Популярная среди студентов преподавательница, ассистент, не получила постоянного контракта. Что это – изгнание всех хороших преподавателей? Особенно женщин? Что я могу сказать по этому поводу? Им известно, что я никогда не комментирую вопросов, связанных с той или иной личностью, но готов в энный раз объяснить нашу позицию по сложным кадровым проблемам. На мой взгляд, проводимая нами политика справедлива. (Студенты-репортеры часто меняются, поэтому приходится по многу раз объяснять одно и то же.) Мой ответ кажется им патерналистским, снисходительным и вызывает кривые усмешки. Можно быть уверенным, что это интервью они снабдят высказываниями – наверняка анонимными, – подвергающими мои утверждения сомнению.

Сейчас в университете горячо обсуждается реформа образования. Я слыву проводником идеи внедрения жесткой программы, которая придаст процессу обучения определенную четкость. Поэтому меня спрашивают: отдаю ли я себе отчет в том, что это ограничит свободу студентов? Почему студентам самим не определять, какие занятия и в какой мере посещать? Почему их лишают власти самостоятельно составлять для себя программу обучения? Это очень серьезные и вполне обоснованные вопросы, и я стараюсь отвечать как можно подробнее. Я говорю об ответственности преподавателей, свободном обучении, необходимости всеобщего изучения наук и гуманитарных дисциплин и многом другом. Завтрашняя газета выйдет с шапкой: «Загоним студентов в аудитории!»

В последние 5 мин интервью я демонстративно и часто поглядываю на часы. Репортеры всегда не торопятся уходить, но мне предстоит собрание факультета. Посетителям приходится все же покинуть мой кабинет, когда президент Бок и члены комиссии управления начинают
Страница 12 из 23

собираться на планерку перед началом факультетского сбора.

15.45

Ежемесячное собрание факультета гуманитарных и естественных наук проходит, как хорошо отрепетированный балетный спектакль. Вместо сцены – внушительный Факультетский зал рядом с моим кабинетом. Это самое красивое, по общему признанию, место в университете. На стенах развешаны портреты знаменитых профессоров и президентов, тут же несколько бюстов (профессора в тогах). Прошлое Гарварда можно в зависимости от желания рассматривать либо как тяжкое бремя, либо как источник вдохновения. Элиот, Лоуэлл, Бенджамин Франклин, Теодор Уильям Ричардс (первый американец-химик, получивший Нобелевскую премию), Уильям Джеймс, Сэмюэл Элиот Морисон и прочие безмолвно взирают на нашу нынешнюю тупость. Лица всех знаменитостей – мужские и белые, в основном это WASP (белые англосаксонские протестанты) – точный портрет нашего прошлого. Надеюсь прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как этот портрет будет видоизменяться.

Факультетский зал вмещает 250 человек. Этого почти достаточно. Всего у нас преподавателей и административного персонала около 1000, но многие мудрые профессора предпочитают не ходить на такие сборища, если, конечно, гром не грянет. Мне было бы не по себе, если бы на собрание сбежалось столько народу, что пришлось бы найти более просторное помещение. Это навевает мрачные воспоминания о кризисе 1960–1970-х. Слава Богу, это повторяется нечасто. Сейчас, перед началом собрания, у дверей образовалась небольшая толпа, попивающая чай и жующая булочки. Эта мирная картинка заслуживает небольшой сноски к истории Гарварда. Я слышал, что в стародавние времена, задолго до моего появления, здесь существовал обычай чаепития. И вот в 1971 г., в разгар одного безумного политического спора, этот милый обычай был предан анафеме как один из грехов американского империализма и отменен. По прошествии времени я предпринял меры к его возрождению.

Наши встречи носят формальный характер. Как обычно, наш президент Бок ведет собрание, сидя на возвышении, окруженный кучей деканов. Здесь же президент Рэдклиффа. Народ призывают к порядку, оглашается процедура ведения и далее следуют мемориальные речи. Очень часто они представляют собой изящные, с любовью и не без юмора составленные некрологи, отчеты о жизни коллег-ученых, почивших в недавние годы. Мне очень по душе эта часть заседания. Авторами этих речей являются мои коллеги, друзья, знакомые. И некоторые из них – просто первоклассные мастера подобного жанра. Кроме того, отдавать должное другим – это непростое упражнение в смирении, по крайней мере для тех, кто еще не забыл, что это такое (см. примеч. 7).

Почти все звучащие на собрании речи носят формальный характер, за исключением одного выступления. Отделение биологии желает разделиться на две части – органической биологии и молекулярной. Поскольку это вопрос образовательной политики, требуется голосование. «Дебаты» проходят гладко, как по-писаному. Произносятся заранее четыре подготовленные речи, звучат одобряющие реплики. Никто, по существу, не возражает, воцаряется привычная скука. Кому какое дело, сколько у нас на факультете будет отделений биологии? Никто, однако, не подозревает, сколько сил было потрачено на то, чтобы сейчас торжествовала гармония всеобщего единодушия, сколько было пролито невидимых миру слез, чтобы добиться согласия по всем пунктам! Итак, все как один голосуют за разделение. Я вздыхаю с облечением: дело сделано, каждый блестяще справился со своей ролью. Так происходит не всегда, на наших собраниях нередко рождаются конфликты, случаются непредвиденные осложнения. Как декан я предпочитаю гармонию и порядок.

В шесть я заканчиваю свой день в университете. У меня остается меньше часа, чтобы добраться до аэропорта Логан. При выходе меня останавливает репортер «Кримсона» и ехидно спрашивает, в чем был тайный смысл сегодняшних дебатов относительно разделения биологов. Я что-то мямлю на ходу и спешу прочь.

18.15

Я еду на такси в аэропорт Логан. На дорогах пробки, в туннеле Каллахан машины движутся со скоростью две мили в час. Самолет на Сан-Франциско взлетит через полчаса. Успею ли я на него?

Завтра состоится встреча «приращенной семерки» в Пало-Альто. «Семерка» – ассоциация ректоров (см. примеч. 8) частных университетов, которая собирается дважды в год для групповой терапии. «Семерка» создалась 30 лет назад по инициативе моего предшественника Мак-Джорджа Банди. Первоначально в этот союз вошли: Корнеллский, Йельский, Колумбийский, Стэнфордский, Чикагский, Пенсильванский и Гарвардский университеты. Все мы отличаемся повышенным чувством собственной исключительности. Из соображений добрососедства я предложил принять в наш круг Массачусетский технологический институт. Прошло 10 лет, прежде чем моя инициатива нашла положительный отклик – так «семерка» стала «приращенной». Мы совместно обсуждаем свои текущие проблемы, заботы о будущем, отношения с правительством, образовательную политику и проч. А в основном просто держимся за руки, наслаждаясь атмосферой дружеского взаимопонимания. Не найти более благодарной аудитории для жалоб на невежественных президентов, ленивых преподавателей, агрессивных студентов или скаредных выпускников. Несколько лет назад генеральный совет Гарварда обвинил нас в замкнутости и таким образом в нарушении антитрестовского законодательства. Я не могу согласиться со столь суровым истолкованием нашей деятельности.

Я успеваю в последнюю минуту взбежать по трапу самолета и занимаю свое место среди туристов и женщин с плачущими младенцами на руках. Удобства первого класса университетской политикой не допускаются, и правильно. Мне достаточно и 6 часов покоя после 12 часов напряженной работы. Выпив две порции виски со льдом, я открываю портфель и достаю корреспонденцию, которую не успел прочитать в кабинете. Это довольно скучное занятие. Я читаю и царапаю на полях замечания для ответов. Два документа привлекают мое внимание. Первый – копия меморандума, адресованного главе нашего отделения химии в связи с его поисками старшего профессора неорганической химии. Текст составлен британским Нобелевским лауреатом. Он, в частности, гласит:

Репутация, которая сопутствует вам в области, которая столь бурно развивалась в последние 30 лет (см. примеч. 9), не позволяет мне рекомендовать моему коллеге принять предложение занять должность в Гарварде. Все достойные джентльмены, которых вы упомянули в своем списке желаемых кандидатур, были бы последними идиотами, если бы решились покинуть свои теплые места. Это особенно касается тех выдающихся личностей, которые уже имели сомнительное счастье сотрудничать с Гарвардом (см. примеч. 10). Так что советую вам не тратить попусту время.

Второй документ – прошение об отставке, подписанное одной из моих дочерей, которая была принята на работу в экспериментальную зоолабораторию. Указывая причины отставки, она пишет: «неудовлетворенность ролью наемного работника в капиталистическом обществе; возможность путешествовать». Как говорила Скарлетт О'Хара, «об этом я буду думать завтра». Я откладываю в сторону деловые бумаги и вынимаю последний роман Джона Ле Карре. В 00.30 мы
Страница 13 из 23

приземляемся в аэропорту Сан-Франциско.

Студенты[3 - Перевод с английского Н. И. Лауфер.]

4. Колледж университета: выбор и поступление

Высшее образование в Соединенных Штатах ставит студентов (и их родителей) перед проблемой весьма непростого выбора. Будущий студент может предпочесть государственный или частный колледж; школу с одним или с разными вероисповеданиями; колледж с раздельным или совместным обучением юношей и девушек; это может быть крупное или небольшое учебное заведение; специальное техническое учебное заведение; престижный колледж, в котором проводится строгий отбор студентов, либо колледж, в который принимают без экзаменов. Создана целая индустрия, для того чтобы сделать этот выбор как можно более эффективным: справочники размером с телефонную книгу для большого города ранжируют колледжи по ресторанной системе, выставляя звездочки за качество обучения, чистоту в общежитиях, климат местности, питание и доступные студентам удовольствия и развлечения. Консультанты, школьные и частные (за немалую плату), встречаясь с будущими студентами и их родителями, будут приводить их первоначальные намерения в соответствие с реальными возможностями: вам, возможно, предложат какое-то одно престижное учебное заведение, шансы поступить в которое крайне малы, но все же не равны нулю, пару мест, вероятность поступления в которые весьма высока, и наконец, если все остальное окажется неудачным, – школу, поступление в которую вам гарантировано. Вполне типичной является ситуация, когда кандидат подает заявление в 10 разных мест.

Большинство молодых американцев имеют достаточное количество возможностей для выбора. Из более чем 3000 колледжей и университетов США лишь в 175-и проводится специальный отбор (см. примеч. 1), что оставляет достаточно возможностей для «неограниченного выбора». Чтобы поступить в частный колледж, в котором проводится специальный отбор, необходимы хорошие оценки, рекомендации и материальные возможности. Шансы кандидатов повышаются, поскольку доступ к стипендиальным фондам напрямую зависит от качества частных учебных заведений. Так, например, начиная с 1950-х годов большинство университетов Ivy League строго придерживаются принципа «неучета материального фактора» как в области приема, так и в области распределения стипендий. Будущие студенты оцениваются вне зависимости от возможностей их семей платить за обучение, и если они успешно проходят отбор на основе академических или каких-либо других критериев, учебное заведение организует пакет финансовой помощи (гранты, займы, предоставление работы), который предназначен для преодоления по возможности всех финансовых проблем студентов (см. примеч. 2). Многие лучшие колледжи предоставляют награды за академическую успеваемость (правда, в старейших университетах Новой Англии этого не делается), а солидные учебные заведения постоянно расширяют спектр возможностей для приема студентов. Кроме того, в сфере высшего образования в США нет простой зависимости между ценой и качеством. В числе дорогих школ как самые лучшие, так и худшие учебные заведения, а многие лучшие колледжи являются государственными университетами с относительно низкой платой за обучение, в особенности для жителей США (см. примеч. 3). Вне всяких сомнений, студенты американских колледжей имеют все возможности изучить реальные альтернативы.

Ноев ковчег: как сделать выбор

Как попасть в университетский колледж с очень строгим отбором?

или

Как устроить сына (или дочь) в колледж с очень строгим отбором?

Колледжами «со строгим отбором» мы будем считать такие, в которые стремится поступить слишком много хорошо подготовленных абитуриентов. В результате вполне достойных людей приходится отвергать. Работники приемных комиссий сталкиваются с необходимостью придумывать основания для отказа абитуриентам. А последние, в свою очередь, стараются показать себя в самом благоприятном свете, чтобы быть принятыми.

Даже если мы рассмотрим лучшие из лучших учебные заведения – это где-то около 50 – степень трудности поступления в них окажется весьма разной. Например, в 1985 г. в каждый из университетов Новой Англии – Гарвардский, Принстонский и Йельский – было подано по 13 тыс. заявлений, 17–19 % абитуриентов были приняты. В Стэнфорде, куда обратились 15 тыс. абитуриентов, были отобраны 15 % (см. примеч. 4). В Калифорнийский технологический институт и в МТИ (где количество абитуриентов было гораздо меньше – соответственно 1270 и 6000) были приняты 30–34 % всех подавших заявления. Я не считаю это свидетельством того, что поступить в лучшие технологические институты легче. В определенной степени меньшее количество абитуриентов и более высокий процент принятых отражают самооценку потенциальных студентов: те, у кого нет высокой научной подготовки, поступать даже не пытаются.

В больших государственных университетах шансы оказываются более благоприятными. В университеты Беркли, Мичигана и Висконсина (Мэдисон) в 1985 г. было подано по 12 тыс. – 13 тыс. заявлений в каждый. В университеты Беркли и Мичигана были приняты более половины от числа подавших заявления, а в Университет Висконсина – более 80 %. Поступление в государственные учебные заведения оказывается для многих студентов более простым, поскольку жителям данного штата отдается предпочтение, а это снижает степень состязательности (см. примеч. 5). Но каковы бы ни были шансы на поступление и различия в шансах, приемные комиссии лучших университетов ежегодно подготавливают множество отказов абитуриентам.

Отбор при поступлении в университет – вещь не такая уж необычная. Однако в Соединенных Штатах имеется две особенности: во-первых – то, что в 95 % наших высших учебных заведений отбор фактически отсутствует, и во-вторых – то, как этот отбор осуществляется в наших ведущих частных университетах и колледжах. Во многих странах выбор осуществляется или может осуществляться с помощью компьютера: приемный экзамен, состоящий исключительно из учебных дисциплин, используется для ранжирования абитуриентов, а число имеющихся вакансий определяет, кто будет принят – от первого до последнего. Приблизительно так происходит прием студентов во всех университетах Японии. Это относительно недорогая и легко осуществимая процедура отбора (см. примеч. 6). Многие скажут, что это самый справедливый метод, чтобы определить тех, кто достоин поступления. Американские учебные заведения со строгим отбором студентов также могли бы ранжировать абитуриентов на основании оценок теста на научные способности (scholastic aptitude test – SAT), положившись в остальном на несложную компьютерную программу. Это позволило бы сэкономить значительные средства (см. примеч. 7), много времени и усилий. Но не возникают ли при этом потери?

Процедуры отбора в элитарных американских учебных заведениях очень непохожи (см. примеч. 8). Несмотря на то что важнейшую роль в них играют объективные критерии, такие, как оценки тестов и отметки, к ним обычно добавляются субъективные, качественные, не подлежащие количественному подсчету, личностные составляющие. Я бы охарактеризовал эти процедуры как опыт социального конструирования с использованием оценок высшей школы,
Страница 14 из 23

испытаний, интервью, рекомендаций преподавателей и, помимо всего прочего, общего представления относительно состава идеальной группы первого курса. Такой идеал легче всего определить как оптимальную степень разнообразия (отсюда использованный мною символ Ноева ковчега) в рамках академического качества, в результате чего студенты получают максимальные возможности учиться друг у друга. Желаемая степень и характер различий будут варьироваться в зависимости от места и времени. Я попытаюсь описать наиболее важные типы классов, которые существуют в настоящее время в частных университетах. Большинство из них без каких бы то ни было изменений используются и в независимых колледжах, практикующих отбор при приеме студентов, а некоторые – также в государственных университетах.

Одна группа, члены которой с полным на то правом и без особых усилий получают доступ к университетскому образованию, состоит из людей, которых считают в высшей степени академически талантливыми. И это не пустые слова. В Стэнфорде, Принстоне и Беркли любого студента можно назвать в «определенной степени» академически талантливым, иначе бы его с самого начала не приняли в университет. Я имею в виду нечто совсем другое. Каждый год среднюю школу оканчивает небольшая группа будущих студентов, имеющих действительно выдающиеся академические способности: у некоторых из них общая оценка по тесту SAT приближается к 1600, оценка успеваемости достигает 800, на вступительных экзаменах повышенного типа они получают пятерки. У других может рано проявиться научный талант, или они могут иметь высшие оценки в школах, чьи стандарты качества образования широко признаны. По моим оценкам, из 13 тыс. абитуриентов Гарварда не более чем 200–400 соответствуют этому описанию, и это та самая группа, которая имеет возможность сделать свой выбор. Лучшие высшие школы будут бороться за честь иметь в числе своих студентов этих академических суперзвезд, даже если они несколько необычно ведут себя в присутствии интервьюирующих их вчерашних выпускников или, судя по всему, собираются ходить на занятия босиком. Такие кандидаты, обладающие выдающимся интеллектом, без труда пройдут через «игольное ушко», однако следует помнить, что термин «академический талант» используется на очень высоком уровне (см. примеч. 9).

Другая группа состоит из тех, кого можно назвать «наследниками», и примыкающей к ним подгруппы детей преподавателей. Для обоих этих типов соблюдается принцип «равенства во всех прочих отношениях».

В Гарварде «наследниками» являются сыновья и дочери тех, кто окончил колледжи Гарварда или Рэдклиффа. В Стэнфорде «наследниками» считают детей всех выпускников – учившихся как в колледжах, так и в профессиональных школах. Определения могут быть различными. Дети преподавателей – это те абитуриенты, чьи родители преподают в каком-либо из подразделений университета. По-видимому, от 16 до 20 % гарвардских первокурсников принадлежат к этим двум категориям. Говоря о «равенстве во всех прочих отношениях», я имею в виду, что «наследникам» и детям преподавателей отдается предпочтение лишь при условии, что по всем остальным показателям они не уступают своим конкурентам. Иными словами, если имеется два кандидата с абсолютно одинаковой степенью подготовки (предположение практически совершенно нереальное), то предпочтение будет отдано «наследнику» или ребенку преподавателя. Можно ли найти оправдание такому предпочтению? Только с точки зрения поддержания лояльности со стороны тех групп, которые играют жизненно важную роль в обеспечении процветания любого института. Частные университеты зависят от пожертвований своих выпускников и других форм помощи для поддержания или повышения уровня своего экономического и интеллектуального преуспеяния. Существует определенная зависимость между благосостоянием учебного заведения и его качеством, а благосостояние в значительной части определяется пожертвованиями выпускников. В силу этих причин для частного университета просто жизненно необходимо укрепление связей с отдельными людьми и целыми семьями. А это, в свою очередь, достигается через поощрение (на протяжении нескольких поколений) присутствия «наследников» в студенческой среде. То же самое рассуждение применимо по отношению к детям преподавателей. Лица, стоящие во главе университета, прекрасно знают, что качество преподавания – важнейший фактор, определяющий статус учебного заведения. Один из способов привлечь и сохранить лучшие преподавательские кадры заключается в том, чтобы создать всего лишь небольшое преимущество в ситуации выбора – обеспечить при прочих равных для преподавательских детей места на первом курсе. К этому я хотел бы добавить, что «наследники» и дети преподавателей в большинстве своем не нуждаются в предоставлении каких бы то ни было преимуществ. Обычно они составляют очень сильную группу абитуриентов.

Особую роль могут играть связи, существующие между университетами и некоторыми средними школами, однако в настоящее время это гораздо менее значимый фактор, чем в прошлом. Многие очень уважаемые государственные и частные школы на протяжении долгих лет служили мощным источником притока первоклассных абитуриентов в наши ведущие университеты. С Гарвардом, например, ассоциируются такие названия, как Эндовер, Эксетер и Бостон Лэтин. Со временем такие отношения начинают напоминать семейные связи. Мы знаем тех, кто дает рекомендации будущим студентам, и доверяем этим людям; мы представляем себе контингент выпускников, оканчивающих ту или иную школу. В свою очередь средняя школа также рассчитывает на то, что определенная (более или менее постоянная часть) ее выпускников будет принята в то или иное высшее учебное заведение. Значительное отклонение (в сторону уменьшения) этой цифры от исторически сложившейся нормы вызывает недоумение и недовольство. Случается это нечасто. И все же такого рода связи значительно ослабели в последнее время, что объясняется постоянным расширением того круга, из которого университеты получают новых студентов. Небольшая группа школ – основных поставщиков студентов – уже была более не в состоянии удовлетворять аппетиты университетов, желавших иметь достаточно разнообразный по составу контингент поступающих.

В самое последнее время возник еще один фактор, который – в положительном или в отрицательном плане – затронет некоторую часть абитуриентов, это – стремление иметь в большей степени национальное, чем интернациональное представительство. Гарвард и аналогичные американские колледжи стремятся быть национальными школами (конечно, после Второй мировой войны), и единственный способ добиться этого – набирать студентов из всех частей страны. Раньше, напротив, многие учебные заведения хотели стать более интернациональными, что означало – набирать студентов со всего света. Стремления такого рода вполне оправданы относительно образования: студенты (да и преподаватели) только выигрывают от географических и культурных различий. Это закономерность самой жизни, и, несомненно, она соответствует природе нашего общества. Различные региональные, национальные и интернациональные аспекты
Страница 15 из 23

ставят новые задачи и привносят дополнительное содержание в процессы обучения всех уровней. Практическое применение этих принципов имеет весьма благоприятные последствия для некоторых поступающих. Так, например, в Гарвард поступают гораздо больше студентов из штатов Массачусетс, Нью-Йорк и Калифорния, чем из других штатов. При прочих равных абитуриенты из этих штатов сталкиваются с более жестким конкурсом (см. примеч. 10). Если поступающий приехал из сельской глубинки где-нибудь в Оклахоме или из небольшого городка в Южной Каролине, это может дать ему некоторые преимущества. А вот проживание в Нью-Йорке или в каком-нибудь из респектабельных нью-йоркских пригородов может создать дополнительные трудности. Выделиться из меньшей группы поступающих просто легче: оказаться лучшим среди тех, кто приехал из Оклахомы или Вермонта, проще, чем лучшим среди ньюйоркцев, и за счет этого можно стать достаточно заметным. Отношение к абитуриентам-иностранцам гораздо более шизофреническое. «Интернационализация университета» – самый популярный лозунг во всех наших лучших университетах, однако претворение этой мечты в жизнь – чрезвычайно дорогое удовольствие. Мы действительно очень хотим видеть среди своих студентов приезжих из других стран, но лишь очень немногие из них в состоянии, не получая больших стипендий, оплатить весьма дорогостоящее американское образование (см. примеч. 11). Вообще, принцип «неучета материального фактора» в высшем образовании Соединенных Штатов чрезвычайно эффективно действует в отношении жителей страны (за счет предоставления грантов, займов и различных недорогих альтернатив). Однако в отношении иностранцев начинают действовать бюджетные ограничения, в особенности это касается студентов младших курсов; фонды, предназначенные для этих студентов, строго ограничены. Конечно, вполне может случиться так, что какой-то абитуриент, приехавший из другой страны, выделится на фоне небольшой группы, однако для среднего иностранца условия оказываются неблагоприятными.

Существует еще одна группа, сделавшаяся в последнюю четверть века предметом особого внимания. Это недостаточно представленные этнические меньшинства: в первую очередь негры, испаноязычные американцы, американские индейцы и в меньшей степени американцы азиатского происхождения. Привлечение таких студентов аналогично политике максимального благоприятствования при приеме на работу. Лучшие университетские колледжи стремятся быть общенациональными не только в географическом, но и в этническом отношении; они хотят, насколько это возможно, обучать студентов из всех слоев разнородного населения нашей страны. Мы считаем, что студенты учатся очень многому друг у друга, и большая степень разнообразия лишь расширяет эти возможности. Мы также полагаем, что образование, в особенности образование в престижных учебных заведениях, – это один из путей, обеспечивающих вертикальную социальную и экономическую мобильность, и мы очень хотим предоставить эти возможности тем слоям населения, которые являлись, а во многих случаях и сейчас являются, жертвами дискриминации и ограничений.

В настоящее время для этих групп необходимо проводить политику максимального благоприятствования. Следует всячески убеждать этих студентов в том, что их ждут максимально благоприятные условия; что предоставленные стипендии помогут им преодолеть финансовые трудности; что та польза, которую они в результате получат и для себя, и для своей группы, значительно превосходит дискомфорт, порождаемый чувством одиночества и отчужденности, которое, по крайней мере на первых порах, у них неизбежно возникнет. Я вовсе не хочу сказать, что для других групп студентов – ежегодных полноправных пассажиров нашего Ноева ковчега – все эти чувства не характерны. Совсем наоборот: здесь имеется весьма много общих свойств. Многих абитуриентов можно отнести одновременно более чем к одной категории, но мало кто будет спорить с тем, что негры, испаноязычные американцы и американские индейцы, а также некоторые американцы азиатского происхождения максимально нуждаются в безусловном поощрении (см. примеч. 12).

Группы, которым требуется безусловное поощрение и которые пользуются предоставляемыми им возможностями, это одновременно и более широкое, и более узкое понятие, чем недостаточно представленные меньшинства. Так, например, выполняя свои обязанности по отношению к местной общине, Гарвард предпринимает специальные усилия, чтобы в число студентов вошли выпускники государственных школ Бостона и Кембриджа. (Доля негров и испаноязычных американцев в этих школах действительно очень велика, что может служить иллюстрацией высказанной ранее мысли о наличии многих общих свойств.) Что касается учебных заведений, которые производят впечатление чрезмерно маскулинизированных, а таковыми, как мне кажется, являются практически все университетские колледжи, то следует поощрять поступление в них девушек. Мы по собственному опыту знаем, что родителей обычно беспокоит высокий конкурс в университетские колледжи, опасности городской жизни и высокая плата за обучение, и все эти проблемы становятся значительно более серьезными, когда речь идет о дочерях.

До сих пор я говорил о социальном конструировании, осуществляемом приемными комиссиями университетских колледжей по отношению к группам, поставленным в особо благоприятные условия. Многие абитуриенты действительно принадлежат к одной или более чем одной такой группе; но многие не входят ни в одну из этих групп. Иметь способности к научным занятиям, быть женщиной-негритянкой, происходить из сельской местности штата Оклахома, да к тому же еще быть дочерью выпускницы Рэдклиффа – таким букетом может похвастаться далеко не каждый! Так как же происходит отбор студентов?

Начнем с того, что каждый прошедший отбор имеет достаточный уровень академических способностей – то, что я назвал бы «академическим стандартом выше среднего». Общая сумма оценок в тесте SAT редко будет ниже 1100, как правило, она достигает 1400 или более; отметки за среднюю школу – «средние А» или выше; в своем классе студент занимал место в верхней четверти иерархии по успеваемости, а большинство студентов входят в число 10 % лучших; в рекомендациях преподавателей подчеркивается наличие у ученика знаний и желания учиться. Разумеется, не будет принят тот, кого сочтут не способным завершить изучение предлагаемого курса, вне зависимости от того, какие иные достоинства есть у данного кандидата. Все это необходимые условия, но не достаточные. Чрезвычайно важно подняться над толпой; продемонстрировать, что не только соответствуешь «стандарту выше среднего», но что есть нечто такое, что ты умеешь делать очень хорошо. Американские студенты – это единая семья, члены которой ни секунды не сидят без дела. В этом сообществе есть студенческие спортивные команды – внутри колледжа или университета (см. примеч. 13). Здесь процветают театры и оркестры, исполняющие музыку самых разных жанров. Студенты издают газеты, занимаются общественной деятельностью. Этому сообществу нужны поэты, певцы, баскетболисты и политические лидеры. Кроме того, академическим
Страница 16 из 23

отделениям необходимо, чтобы на каждый предмет учебной программы нашлись студенты, которые бы специализировались по данному предмету или по крайней мере усиленно его изучали. Выбор, который делают студенты-младшекурсники, не всегда обеспечивает достаточную занятость преподавателей; а это, вопреки недобрым выдумкам, утверждающим прямо противоположное, совершенно не устраивает те отделения, чьи предметы оказываются менее популярными. Несмотря на наметившиеся в последние годы изменения, число женщин, отдающих предпочтение трудным для изучения дисциплинам, значительно меньше, чем число мужчин. До самого недавнего времени физические науки вообще привлекали относительно немного студентов младших курсов. Классические отделения обычно без всякого труда набирают гораздо большее количество студентов. Объявив о намерении специализироваться в той области, в которой ощущается недостаток студентов, абитуриент в каком-то определенном году может увеличить свои шансы на поступление, хотя выяснить, какие именно отделения нуждаются в студентах, довольно нелегко. Год на год не приходится – изменения могут быть весьма значительными.

И таким образом – постепенно и год за годом – достаточно разношерстная группа первокурсников начинает обретать форму. Декана приемной комиссии можно уподобить скульптору, который превращает бесформенную глину в прекрасное произведение искусства. Любое отличительное качество или проявление какого-либо особого достоинства улучшают шансы абитуриента.

Некоторые желательные качества приписываются автоматически: абитуриент входит или не входит в состав некоторого меньшинства, является или не является «наследником». Сам человек почти ничего не может сделать для того, чтобы войти в состав привилегированной группы. Однако большая часть ценных качеств требует проявления способностей и определяется личными достижениями.

Я описал процедуру приема, практикуемую в наших ведущих частных университетах (см. примеч. 14). Имеются, конечно, индивидуальные различия, но основные характеристики одинаковы: используется гибкая комплексная система, которая принимает в расчет множество признаков и которая, по крайней мере в неявном виде, выражает точку зрения, учитывающую интересы общества. Является ли такая система «справедливой»? Или более справедлива система, основанная исключительно на результатах вступительных экзаменов либо оценках или аттестатах средней школы? Наша система имеет много достоинств. Абитуриенты, которым дается автоматическое преимущество, получают его благодаря своему привилегированному социальному или институциональному положению, и к тому же их число не настолько велико, чтобы вытеснить слишком много достойных претендентов, не обладающих подобными преимуществами. По моему мнению, самое большее треть из тех, кто поступил на первый курс Гарварда, начинает «вступительные гонки», имея фору, однако значительная часть из этой группы вошла бы в число студентов, даже если бы у них не было никаких изначальных преимуществ. Например, вполне естественно предположить, что «наследники» окажутся не хуже «средних абитуриентов» из состава основной массы поступающих, и при этом вероятность того, что они учились в хороших школах, гораздо выше, чем для других поступающих. Я также думаю, что в большинстве случаев гораздо важнее рассматривать человека в целом, оставляя в стороне оценки и экзамены, к тому же это полностью соответствует концепции американских колледжей, делающих акцент на либеральном образовании. Обучение направлено в первую очередь даже не на то, чтобы студенты изучили ту или иную академическую дисциплину, а на их интеллектуальное и социальное формирование и развитие. Наша система также с пониманием относится к позднему созреванию и стремится распознать такие случаи. Нас больше интересуют успехи оканчивающих университет, чем то состояние, в котором абитуриенты в него поступают, ведь мы прекрасно понимаем, что не все выходят на старт, имея одинаковые возможности. Это чрезвычайно сложная система, учитывающая одновременно соображения социальной мобильности, институциональной поддержки и собственных интересов, академических способностей и талантов иного рода – от умения точно бить по мячу до умения играть на скрипке. Я считаю эту систему столь же справедливой, что и другие, и причин для этого три.

Во-первых, вопрос о материальных возможностях оплатить стоимость образования играет минимальную роль при приеме в университет. Правда, следует признать, что одно дело – поступить, а другое – учиться, и что многие семьи с низкими и средними доходами сталкиваются с финансовыми трудностями, но в основном система неучета материального фактора – в том виде, как она принята в Ivy League и некоторых других учебных заведениях, – предлагает значительную поддержку всем, кто в такой поддержке нуждается. Это действительно один из немногих социальных процессов в нашей стране, в котором столь сознательно ограничиваются преимущества богатых (см. примеч. 15). Во-вторых, эта система не коррумпирована: нажим, личное влияние, подкуп – любые способы купить право учиться в Йеле или Дьюке – все это вещи совершенно невозможные. Практически всегда отбор совершается приемными комиссиями, в состав которых входят преподаватели университета, и при отборе учитывается прежде всего их мнение при минимальных внешних воздействиях. Выпускники прежних лет, общественные деятели, спонсоры и т. п. лица время от времени прилагают усилия, стараясь помочь своим детям, родственникам и друзьям. Каждую осень вдруг откуда-то появляются друзья, которых я давно не видел, или случайные знакомые, иногда приносят небольшой подарок и выражают настойчивое желание, чтобы я познакомился с их чадами. Они втаскивают в мой кабинет стесняющихся молодых людей якобы в поисках мудрого совета – а молодой человек с куда большим удовольствием оказался бы в этот момент за тридевять земель отсюда. На самом деле цель визита в том, чтобы попросить у меня рекомендательное письмо в приемную комиссию Гарварда. В некоторых случаях обстоятельства вынуждают меня нехотя согласиться, но я всегда предупреждаю просителей, что похвальный отзыв от учителя школы имеет куда большее значение. Мое письмо, обычно основанное на поверхностных знаниях о человеке, значит очень мало. Оно не принесет абитуриенту вреда, а в случае неудачи – обеспечит отказ в самой вежливой и участливой форме (см. примеч. 16). Американцы, я надеюсь, знают, что я говорю правду. Несколько лет назад в Гарвард не смогла поступить внучка бывшего выпускника университета и одного из самых щедрых спонсоров. Это было совсем не легкое решение, но у декана приемной комиссии не было другого выхода, и он пригласил к себе деда, чтобы подготовить его к получению дурных новостей. К большому удивлению всех, кто об этом знал, старик выразил своего рода облегчение. Он считал, что все сложилось очень удачно, ведь если в будущем друзья будут просить его о помощи, ему легко будет отказать. В конце концов, его слово практически ничего не значит – «они даже не приняли мою внучку!».

Иностранцам труднее поверить, что можно получить нечто не всем доступное, несмотря на
Страница 17 из 23

отсутствие «черного рынка». Я знаю многих иностранцев, которые совершенно ошибочно считают, что я один полностью отвечаю за поступление их чада в Гарвард. Один особенно любопытный эпизод стоит того, чтобы о нем рассказать (в слегка завуалированном виде). Некий джентльмен из Западной Азии (будем далее называть его господин Дза), очень богатый и занимающий видное положение, хотел устроить своего сына в колледж. У нас были общие знакомые, поэтому мы с ним несколько раз говорили об этом по телефону. Я уверял г-на Дза, что все зависит от знаний его сына – остальное не играет никакой роли. Похоже, я его не убедил. Его сына приняли в университет – мне не пришлось даже пальцем для этого шевельнуть, – и г-н Дза позвонил мне из далекого далека, чтобы выразить свою глубочайшую благодарность. Слышно было, как г-жа Дза в порыве чувств всхлипывает у телефонной трубки. Я отвергал какие бы то ни было попытки отблагодарить меня.

Прошло несколько месяцев, и вот из бостонского отеля «Риц-Карлтон» звонит какая-то молодая женщина. Она говорит с небольшим акцентом, представляется доверенным секретарем г-на Дза и сообщает, что привезла (конечно, что же еще?) конфиденциальное послание. Я объясняю, что ужасно загружен, но согласен выйти из своего кабинета, когда она подъедет, чтобы пожать ей руку и получить адресованное мне послание. Так оно и получилось: во второй половине дня я прервал деловую встречу, выскочил на улицу, пожал очаровательную ручку, сунул в карман конверт и вернулся к прерванной малоприятной беседе.

В тот же вечер, около половины седьмого, перед тем как отправиться на коктейль, я распечатал послание г-на Дза. В конверт были вложены коротенькая записочка и два авиабилета первого класса с открытой датой – один на мое имя, другой на имя моей жены – для перелета «Бостон – страна, в которой жил г-н Дза». Конечно, билеты с открытой датой фактически то же самое, что деньги, но, разумеется, это была не взятка, а лишь не очень подходящий способ выразить благодарность, да еще не тому, кому следует (см. примеч. 17). Чувствуя тем не менее некоторое смущение, я отправился на коктейль, где мне встретился президент университета. Как только я начал рассказывать ему о случившемся, он в полном изумлении хлопнул себя по лбу и сказал, что юная леди и его осчастливила конвертом, который остался лежать невскрытым в его кабинете. Мы помчались туда и обнаружили – естественно – еще два билета.

На следующий день я написал г-ну Дза довольно длинное письмо: с некоторой долей ханжества я объяснял ему, каковы западные представления о личных достоинствах, успехах в учебе и уместных пожертвованиях. Все четыре билета были возвращены вместе с моим письмом в сопровождении того, что я до сих пор считаю высочайшим образцом деканского красноречия: «в качестве “гарвардского отца” Вы найдете немало других способов выразить свою благодарность университету». Для него не составило труда понять мой намек: на одном из факультетов есть теперь кафедра «Г-на Дза»!

Несмотря на эту историю, я по-прежнему абсолютно уверен, что многих иностранцев совершенно не убеждают все наши призывы полагаться на личные достоинства. Они все равно считают, что следует использовать протекцию и фаворитизм – вывод, чрезвычайно несправедливый по отношению к их очень способным детям.

И наконец, третье: я полагаю нашу систему справедливой еще и потому, что уж очень подозрительна простота и обманчива справедливость всех тех систем, которые основаны исключительно на объективных экзаменах. Приемные экзамены в университет, скажем, в Японии и школьные выпускные экзамены во Франции, и, если уж на то пошло, тесты SAT в Соединенных Штатах – все это тесты на успеваемость. Они измеряют, насколько хорошо учащиеся овладели знаниями и умениями в начальной и средней школе. Это измерение не нейтрально: многое зависит от качества доуниверситетского образования, домашней поддержки и поощрения, наличия времени для интеллектуальных занятий. А эти факторы тесно связаны с социально-экономическим статусом. Хотя совершенно очевидно, что, к примеру, японская система абсолютно беспристрастна по отношению ко всем выпускникам средней школы, тем не менее, как мы знаем, в университеты Киото или Токио легче поступить представителям среднего класса и верхушки среднего класса. Причина в том, что учащиеся из таких семей посещают лучшие государственные и частные школы и с самого раннего детства имеют возможность получать лучшую подготовку и лучшее образование. Это не более справедливо, чем американская система, действующая отчасти на основе более широкого круга предпочтений. И в том и в другом случае предпочтения существуют, однако те, что приняты у нас, как мне кажется, способствуют большей экономической и социальной мобильности.

5. Как сделать выбор

Как утверждает немецкая пословица, выбор – это мучение (die Wahl ist die Qual), и у меня давно сложилось впечатление, что все мы – родители, студенты, учителя и общество в целом – поднимаем слишком много шума вокруг выбора учебного заведения. Каждый год в апреле юноши и девушки испытывают глубокое разочарование, получая не «толстый», а «тонкий» конверт из учебного заведения, в которое им больше всего хочется поступить. Родители разделяют их горе и представляют себе, как через четыре года их чадо не сможет поступить в лучшую юридическую или бизнес-школу, что, в свою очередь, может означать менее интересную и менее прибыльную карьеру. Однако эти страхи почти всегда напрасны. Карьера определяется значительно большим числом факторов, чем то, в каком учебном заведении вы учились, особенно в нашей большой стране с ее региональным разнообразием и ярко выраженной региональной гордостью. Поразительно, но оказывается, что люди, занимающие ведущее положение в любой сфере деятельности – профессиональной, предпринимательской, управленческой, – являются выпускниками огромного количества учебных заведений. А это, в свою очередь, объясняется как тем, что в Соединенных Штатах имеется более 3000 колледжей, так и тем, что общество отдает должное индивидуальным достижениям (см. примеч. 1). Ни одно учебное заведение Соединенных Штатов не может рассчитывать на то, что его выпускники будут занимать все ведущие позиции в какой-либо сфере деятельности. Лишь военные академии, возможно, являются исключением, но и тут стоит вспомнить, что некоторые из наших знаменитых военных деятелей (ярким примером может служить генерал Джордж К. Маршалл) не учились ни в Вест-Пойнте, ни в Аннаполисе.

Я уже сказал, что у американцев есть реальный выбор в том, что касается получения высшего образования, что этот реальный выбор подразумевает реальные различия и что это не в достаточной мере понимается теми, кто решает вопрос о выборе учебного заведения. Каждый год, будучи деканом гуманитарного факультета, я выполнял приятную обязанность, выступая с речью перед юношами и девушками, которым было гарантировано досрочное зачисление в Гарвардский колледж. Это группа способных молодых людей, в которую входит чуть более 600 потенциальных студентов, которых мы очень хотим видеть в числе наших первокурсников. Я хорошо понимаю стоящую передо мной задачу, выступал много раз и в тот день произнес
Страница 18 из 23

одну из моих наиболее патриотических (кое-кто даже назвал бы ее шовинистической) Гарвардских речей: это то самое место, лучше которого нет не свете, пойти в какое-либо другое место будет ужасной ошибкой, – ну, в общем, сплошная реклама. На следующий день, когда в 7.30 утра я входил к себе в кабинет, раздался телефонный звонок. Я был слегка удивлен: звонил молодой человек, который присутствовал накануне на моем выступлении. Он сказал, что чрезвычайно смущен, взволнован и обязательно хочет поговорить со мной. Поскольку в тот момент у меня не было срочных дел, я пригласил его прийти.

Молодой человек, появившийся через несколько минут, был достаточно серьезен и в меру занят собой – во всяком случае в начале интервью. Он вел себя так, как если бы выбор учебного заведения был с точки зрения далеко идущих последствий сопоставим с выбором жены или мужа. Многие молодые люди, находясь под воздействием своих родителей, разделяют эту точку зрения. Сделает ли Гарвард его счастливым? Будет ли у него соответствующее интеллектуальное окружение? К числу его опасений относилось также и то, не будет ли он выделяться на фоне большинства наших студентов своей серьезностью. «Какие-нибудь еще проблемы?» – спросил я. Да, его отец, выпускник Гарварда, настаивает, чтобы он поступал именно туда. Что ж – ситуация вполне типичная. Ни посещение Кембриджа, ни наша пропаганда его сомнений не рассеяли. Его интересуют Браун и Хэйверфорд. Могу ли я ему помочь? Кое-что из того, что изложено далее, я сказал этому молодому человеку, остальное – должен был бы сказать.

Преимущества университетского колледжа

Давайте попытаемся на время забыть о вашем отце. Его предпочтения сейчас не очень важны. Он хочет того, что лучше для вас, а вы – человек взрослый – должны сделать собственный выбор. Родители, как правило, вообще вспоминают свою alma mater с ностальгией – чувство довольно-таки вредное. Никто не выразил этого лучше и ироничнее, чем Джон Бакен (см. примеч. 2) в своем выступлении на актовом дне Гарварда в 1938 г.:

…в одном между нами не будет разногласий. Я выступаю перед собранием выпускников, тех, кто когда-то были студентами, и мы должны с сожалением признаться друг перед другом, что великие дни Гарварда миновали. Великие дни всех университетов мира прошли. Сорок лет тому назад золотой век воссиял над миром. Его начало совпало с появлением в Кембридже старейших из тех, кто присутствует здесь сегодня. В то время жизнь была интереснее, чем когда-либо прежде: мужчины были дерзкими и веселыми, дружба – прочной и бескорыстной, а мир представлялся сочной устрицей, и оставалось только раскрыть ее створки, чтобы насладиться нежным содержимым. И пусть какой-нибудь новый Гиббон объяснит, как начался упадок, – тема эта слишком болезненна для тех, кто пережил его. Достаточно сказать, что куда-то исчезла атмосфера блеска и праздника и наступили сумерки богов. И те немногие, кто дожил до нашего времени, уподобились Фальстафу – толстые и постаревшие, они по крайней мере сохранили лохмотья некогда роскошных одежд, и их роль – опровергать сомнения неверующих и служить доказательством существования эпохи, к которой они когда-то принадлежали. Я уверен, что сегодня здесь нет никого, кто несмотря на весь свой оптимизм осмелился бы отрицать, что все, происходившее после окончания нашего студенчества, представляло собой печальнейший упадок цивилизации.

Несмотря на то, что время, наступившее после окончания их студенческой жизни, ощущалось бывшими выпускниками как время упадка (кстати, все, что нам известно об этом периоде, опровергает это представление), выпускники горят желанием укрепить связи между родителями и детьми через приобретение одинакового опыта в одном и том же учебном заведении.

Разумеется, обучаясь там, где учились ваши родители, вы приобретаете определенные преимущества – становитесь «наследником». Ощущения традиционности и преемственности – чувства благородные; они заставляют нас жить в соответствии с высокими стандартами. С другой стороны, проявление независимости также может принести свои плоды: вы лучше, чем кто-либо другой, понимаете, что необходимо именно вам. Возможно, наступил момент, когда вам нужно выйти из-под родительской опеки.

Тот факт, что вы разрываетесь между Гарвардом, Брауном и Хэйверфордом, может свидетельствовать о том, что вы запутались. Откровенно говоря, различия между Гарвардом и Брауном относительно невелики, а вот от Хэйверфорда они отличаются более значительно. Вы можете получить великолепное образование в любом их этих учебных заведений, но прежде чем сделать выбор, вы должны внимательно проанализировать, каков тип каждого из колледжей и что каждый из них может предложить. Я просто не в состоянии обсуждать преимущества и недостатки всех типов колледжей; существует слишком много их разновидностей, а мой опыт слишком ограничен, да и преодолеть собственные предубеждения может оказаться не так-то легко. Я, например, не разделяю популярное мнение, что небольшая группа – это всегда прекрасно. Студенты часто жалуются на обезличенность больших групп. Тогда я спрашиваю у них: а есть ли что-нибудь хуже, чем маленькая группа, в которой преподавание ведется плохо? Я очень хорошо знаю тот тип учебного заведения, который называется университетским колледжем (к их числу принадлежат и Гарвард, и Браун), и постараюсь объяснить, каковы его характерные особенности. Косвенным образом вы получите некоторое представление и о других типах колледжей.

В действительности точного определения университетского колледжа не существует. В самом общем виде я собираюсь говорить просто о той части университетской структуры, которая предлагает общее университетское образование (undergraduate) и гарантирует получение степени бакалавра. Таким образом, университетский колледж – это часть общего целого, университета, в состав которого входят также школы завершающего образования (graduate) (= аспирантура) и профессиональные школы. Гарвард, к примеру, предлагает законченное профессиональное образование в сферах бизнеса, права, медицины, стоматологии, санитарии, теологии, государственного управления, архитектуры и образования. Кроме того, высшая школа гуманитарных и естественных наук готовит исследователей по всем традиционным академическим дисциплинам – от антропологии до языкознания. Лишь около трети наших студентов – это младшекурсники (6,5 тыс. из 17 тыс.). Младшекурсники требуют к себе больше внимания, чем все остальные студенты вместе взятые, а их лидеры любят производить впечатление, что они говорят от имени всех. На мой взгляд, это вполне понятно: у них больше времени на всевозможные выходки, политику, шумные демонстрации и тому подобное – т. е. на деятельность, направленную вовне и привлекающую внимание тех, кто учился здесь прежде. Далее, у американцев существует странная традиция игнорировать те связи, которые формируются в процессе получения завершающего образования. Истинный сын (истинная дочь) Гарварда – тот, кто учился на младших курсах. Диплом о получении завершающего образования в лучшем случае обеспечивает статус «дальнего родственника» (разумеется, исключая периоды проведения кампаний по сбору средств для
Страница 19 из 23

университета). В такие моменты мы все – одна счастливая семья.

Наличие в составе студентов одной трети младшекурсников – картина, типичная для крупных частных университетов (в государственных университетах доля профессиональных школ еще выше.) Имеются также небольшие университеты, в которых профессиональные школы занимают меньше места, а доля младшекурсников в составе студентов – относительно выше (в первую очередь здесь вспоминаются Принстон, Дартмут и некоторые другие университеты). В целом можно утверждать, что в рамках университета сосуществуют завершающее, профессиональное и общее образование и что обычно студенты колледжей составляют меньшую часть от числа всех студентов. Так обстоит дело в Гарварде, Брауне и Университете Алабамы. А вот в Хэйверфорде все по-другому: там основная задача преподавателей – дать образование, достаточное для получения первой научной степени (см. примеч. 3).

Все эти различия вовсе не тривиальны. Университеты – это обычно большие учреждения, с напряженным ритмом жизни, тяготеющие чаще всего к городам (см. примеч. 4). Студенты университета могут сильно различаться по возрасту – от восемнадцатилетних первокурсников до вполне солидных людей, после многих лет «плавания в бурном житейском море» вернувшихся сюда для получения профессионального образования. Профессиональный состав также весьма разнообразен: врачи, юристы и архитекторы соседствуют здесь с учеными, экономистами и философами. Поскольку такого явления, как некий усредненный (неуниверситетский) колледж, в природе не существует, идеализированное представление американцев о школе такого типа весьма и весьма далеко отстоит от реальной суеты и сутолоки городской жизни. Мы склонны рисовать себе картину хорошо ухоженного сада, в котором пребывают молодые люди в возрасте от 18 до 22 лет в окружении должного количества мудрых наставников. Конечно же, это всего лишь стереотипное представление – не больше и не меньше.

Внешние факторы могут приводить к появлению значительных различий, однако гораздо более важную роль играют различия интеллектуальные. Большинство аспирантских программ никоим образом не затрагивает студентов-младшекурсников. Профессиональное образование самодостаточно и полностью замкнуто внутри самого себя. Наличие или отсутствие юридической, предпринимательской или медицинской школы едва ли каким-то образом оказывается заметным для студентов университетского колледжа. Что имеет очень большое значение, так это необходимость или хотя бы возможность существования в рамках университета высшей школы гуманитарных и естественных наук – того самого полигона, на котором проходят выучку будущие поколения исследователей. Вот это имеет очень далеко идущие последствия для всех заинтересованных лиц.

Сравним условия, в которых находится преподаватель или профессор университетского колледжа и учебного заведения, которое я назвал бы независимым колледжем. (Сопоставляться будут некие идеальные объекты.) При выборе преподавателя независимого колледжа очень большое внимание уделяется его педагогическим способностям. Такому учебному заведению нужен первоклассный лектор, способный научить, вдохновить и заинтересовать студентов младших курсов в ходе освоения вводных курсов и дисциплин средней сложности.

Совершенно очевидно, что лучшие независимые гуманитарные колледжи хотят иметь нечто большее, чем просто хороших лекторов. В последние два десятилетия исследовательские способности стали играть гораздо более важную роль в выборе преподавателей в тех учебных заведениях, которые Бертон Р. Кларк определил как «50 лучших гуманитарных колледжей», к числу которых, безусловно, относятся Хэйверфорд, Оберлин, Смит, Эрлхэм и Рид. Это отражает как положение, сложившееся на научном рынке труда, благодаря которому колледжи в последние годы смогли принять на работу новых преподавателей, не получивших университетской должности, так и признание того вклада, который вносят в общественную жизнь занятия наукой. Таким образом, предлагаемое мной различие маячит где-то на заднем плане, однако как воздействующий фактор, безусловно, остается значимым. По мнению Кларка, в ведущих исследовательских университетах 33 % преподавателей отводят научным исследованиям более 20 часов в неделю. В лучших колледжах это число составляет всего 5 %. В соответствующих университетах 49 % преподавателей «предпочитают исследовательскую деятельность» преподаванию; тогда как в колледжах 44 % «предпочитают преподавание» исследовательской деятельности (см. примеч. 5).

Обстановку, в которой проходят занятия в колледжах, стремятся сделать неформальной – преподавателей немного, классы небольшие, число студентов невелико. Соответственно, предъявляются повышенные требования к личности преподавателя. Внимателен ли преподаватель (профессор)? Доступен ли он для студентов? Интересно ли проходят лекции? Хорош ли данный преподаватель как консультант? Результаты всего этого вполне предсказуемы: преподавательский состав – это люди высочайшей компетенции, постоянно готовые оказать студенту помощь и поддержку. Рассматривая ситуацию с точки зрения преподавателя, мы вынуждены подчеркнуть, что уровень образования в независимом колледже имеет мало шансов подняться выше элементарного или среднего; очень немногие студенты-младшекурсники в состоянии усвоить более сложный материал. Как результат, преподаватели в меньшей степени ощущают необходимость вести научные исследования. Изменения в подаче академических дисциплин на элементарном и среднем уровне происходят крайне медленно, и потребность быть в курсе последних достижений науки и следить за направлением научной мысли развита крайне слабо – ведь нет аспирантов, которых надо обучать с учетом новейших и актуальнейших научных идей. Более того, для завоевания авторитета в профессиональной среде вовсе не обязательно активно заниматься научной работой. Конечно, некоторые профессора колледжей ведут исследования – даже выдающиеся исследования – и занимаются наукой ради самой науки (см. примеч. 6). Однако если все-таки заниматься сравнением, то преподавание будет стоять на первом месте.

Профессор университета – птица совсем иного полета. Он преподает студентам младших курсов и аспирантам (наши критики считают, что предпочтение отдается обучению последних), и его статус (положение среди коллег), возможности продвижения, заработок и прочие отличия предопределяются исследовательской деятельностью, по-видимому, больше, чем какими-либо другими вещами. Как можно оправдать такое положение дел, если первейшая задача университета – учить студентов-младшекурсников? И почему находятся добровольные мученики, выбирающие университетский колледж, в то время как свою заботу и внимание готовы предложить независимые четырехгодичные колледжи (и в том числе исследовательские колледжи!) за ту же и даже за более низкую плату?

Давайте немного помечтаем. Вы выбрали для себя Гарвард, и вот вы – первокурсник, стоит прекрасный октябрьский день, и вы прогуливаетесь по берегу реки Чарльз. Слева от вас идет один из гарвардских Нобелевских лауреатов в области физики. Эта дама
Страница 20 из 23

держит вас под руку и рассказывает о своих новейших теориях происхождения Вселенной. Ваша правая рука лежит на плече одного из наших замечательных специалистов-англистов, лауреата трех Пулитцеровских премий. В данную минуту у него нет теорий, которые он мог бы с вами обсудить, вместо этого он интересуется, где бы вы предпочли выпить чаю: в Элмвуде (резиденция президента и м-с Дерек К. Бок) или у Джона Кеннета Гэлбрэйта. Вы хотите пить чай у Гэлбрейта, потому что вы всегда мечтали познакомиться с Тедди Кеннеди, м-с Тэтчер и Джерри Фолуеллом. Очнитесь! Такого нигде и никогда быть не может – ни на берегу реки Чарльз, Кам или Сены, ни на побережье залива Сан-Франциско. Университетский колледж никогда не состоял из пяти сотен м-ров Чипси, окруженных несколькими тысячами обожающих и обожаемых студентов.

В описании Оксфорда 1950-х годов мы видим перед собой совсем другую реальность:

Ныне, как и во времена Гиббона, университетская жизнь шла плавно и уравновешенно, никоим образом не включая в себя студентов младших курсов, на протяжении всего семестра толкущихся в своих колледжах и ведущих себя подобно полчищам кочевников-варваров. Их шумные попойки, грубые забавы и многолюдные вторжения лишь изредка, в течение кратких периодов оккупации, нарушали порядок и спокойствие университетской жизни. Члены Университетского совета вели привычную для них жизнь, вкушая великолепные обеды в университетской столовой, ведя свои научные изыскания, расщепляя атом, анализируя Un Coup de des Малларме, обсуждая тончайшие проблемы истории христианской церкви, но они олицетворяли собой постоянную и непреходящую роль Оксфорда как места получения знаний и сторонились судентов-младшекурсников точно так же, как, должно быть, поступали умудренные годами и уважаемые римляне во время нашествия визиготов.

Безусловно, студент-младшекурсник мог получить образование в Оксфорде, но это было нелегко и пытаться сделать это было в то время вовсе не обязательно (см. примеч. 7).

Конечно, это тоже карикатура. Истина лежит где-то посередине, однако в обоих описаниях многое соответствует действительности: знаменитости, конечно, есть, но к студентам они могут иметь весьма мало отношения; преподаватели держатся особняком и заняты собственными проблемами; обстановка, безусловно, достаточно обезличенная. Совсем иную картину мы находим в небольшом независимом колледже, но за все надо платить: в данном случае плата – большая степень патернализма, меньшая степень разнообразия среди преподавательского состава и студентов и более узкий круг доступных для изучения дисциплин. С точки зрения студента, размеры учебного заведения и возможности выбора тесно связаны, и это касается учебных курсов, друзей, внеучебных занятий и, конечно же, того, что теперь принято называть стилем жизни. Мое суждение – чисто оценочное, но все же я считаю, что университетский колледж – это самый блестящий выбор для тех студентов, которые готовы активно действовать.

Зачем нужны преподавание и научные исследования?

Точное число университетских колледжей в Соединенных Штатах еще предстоит определить. Их сотни, ведь в большинстве штатов более одного государственного университета. Как отмечалось в главе 4, я использую термин «университетский колледж» в более узком смысле. В моем понимании речь может идти о 50 колледжах или около того: это колледжи, находящиеся в тех наших университетах, которые в наибольшей степени ориентированы на исследовательскую деятельность (в их число входят такие учебные заведения, как Калифорнийский университет в Беркли, Корнеллский университет, Университет Джона Гопкинса, Мичиганский университет, Техасский университет и, разумеется, Гарвард и Браун). Эти учебные заведения различаются местоположением, стилем преподавания, учебной программой, способами отбора и основными источниками финансирования. Но для всех них характерно общее (хотя и не бесспорное) убеждение, что исследование и преподавание – это взаимодополняющие друг друга виды деятельности, что преподавание университетского уровня затруднено при отсутствии новых идей и стимулов, которые дает научная работа, и что для достижения идеального интеллектуального соотношения нагрузка профессора должна распределяться между преподаванием младшекурсникам и преподаванием аспирантам (см. примеч. 8).

Я вынужден буду признать, что проблеме идеального интеллектуального соотношения придается меньшее значение, чем остальным. Некоторые университетские преподаватели предпочитают ограничиваться занятиями с аспирантами, как будто эта работа значительнее и интереснее. Они, и это еще важнее, по-видимому, считают, что вести занятия с аспирантами более престижно. Некоторые предпочли бы не преподавать вообще и отдавать все свое время научным исследованиям. В общем, университетский общественный договор (почти всегда неписаный) вполне понятен: предполагается, что половину своего времени профессор университета тратит на деятельность, связанную с преподаванием, половину – на деятельность, связанную с научной работой. Половина времени, отведенного на преподавание, должна отдаваться младшекурсникам, вторая половина – аспирантам. Применение этих формул не должно быть ни слишком строгим, ни чересчур упрощенным. В экспериментальных дисциплинах, к примеру, преподавание и исследовательская деятельность настолько переплетены между собой, что разделить их практически невозможно. Тем не менее то, что я назвал общественным договором, действительно работает и используется в качестве полезного и обычно реально действующего принципа.

Студенты и профессора воспринимают действительность с разных позиций. Студенты склонны считать, что интерес к исследовательской работе свидетельствует об отсутствии интереса к преподаванию. Благодаря представителям тех учебных заведений, в которых исследовательской работе не уделяется особого внимания, они привыкли смотреть на преподавание и научную работу как на игру с нулевой суммой (см. примеч. 9). Сходные представления находят выражение во многих справочниках, издаваемых колледжами. Иногда, к сожалению, негативные стереотипы поддерживает и поведение некоторых университетских профессоров: небрежно подготовленные лекции, несоблюдение часов присутствия, пренебрежительное отношение к студентам – и все это во имя никому не ведомой «высокой науки». Однако все то же самое может происходить и вне всякой связи с научной деятельностью. Проявление необязательности в процессе преподавания не является свойством, присущим исключительно университетским колледжам, однако для них оно может быть более характерным, чем для каких-либо других учебных заведений – здесь возникает больше искушений в виде различных поездок, посторонних консультаций, приглашений на конференции и т. п.

Соединение преподавания и исследовательской деятельности – сущностное свойство университетского преподавателя. Профессор университета – это не учитель, от которого ожидают лишь того, что он будет передавать имеющиеся у него знания очередному поколению студентов. От него ждут как сотворения нового знания (создаваемого часто в совместной работе с учениками-аспирантами), так
Страница 21 из 23

и ознакомления с современным состоянием научной мысли студентов всех уровней. Взаимодействие студента младшего курса с преподавателем колледжа и с ученым, преподающим в университете, – это совершенно разные по своей интеллектуальной природе вещи; не то чтобы одно было лучше или хуже другого, – просто они разные. Возможно, правильно было бы сказать, что одно лучше для одних людей и хуже для других, и наоборот. Хочу также напомнить, что мы обсуждаем некие идеальные конструкции. Возможно, имеющееся тут различие отчасти похоже на различие между первичными и вторичными источниками – и те и другие совершенно необходимы, но функции выполняют разные.

Зачем студенту преподаватель, ведущий научную работу?

Этому вопросу очень редко уделяют серьезное внимание. Те, кто полагают, что студентам нечему учиться у преподавателя-исследователя, принимают ответ «что в этом нет никакой пользы» как аксиому, не требующую каких бы то ни было дальнейших обсуждений. Это подход «нулевой суммы» (см. примеч. 10). Напротив, те, кто, подобно мне, полагают, что данная аксиома неверна, слишком часто рассматривают эту проблему как нечто таинственное, не требующее и не допускающее рационального объяснения. Я бы хотел попытаться слегка развеять эту таинственность.

Прежде всего, что мы имеем в виду под научно-исследовательской работой? В словаре Вебстера (1936 г., мое любимое издание) говорится, что эта деятельность представляет собой «усердные занятия, обычно в высшей степени требовательное и исчерпывающее исследование или экспериментирование, цель которого – пересмотр принятых положений в свете вновь открытых фактов». Следует пояснить некоторые аспекты этого превосходного, данного на уровне здравого смысла, определения. Прежде всего, можно сделать вывод, что чтение и исследование – это не одно и то же. Читать можно ради удовольствия, или для того, чтобы ознакомиться с предметом, или для того, чтобы научиться чему-то новому; быть может, просто для получения новой информации. Ни одно из перечисленных занятий не ставит целью пересмотр принятых положений – обсуждение чего-либо «в свете вновь открытых фактов». Разумеется, чтение (как и экспериментирование) совершенно необходимая составная часть исследовательской деятельности, но это чтение особого рода – со сформулированной задачей, разработанным планом и поставленной целью. С другой стороны, исследование и публикация (хотя это и не одно и то же) тесно между собой связаны. Ведь для того чтобы «пересмотр принятых положений» имел осмысленный характер, следует объявить о нем во всеуслышание, подвергнуть обсуждению, чтобы затем принять либо отвергнуть, а это означает необходимость той или иной формы публикации.

Что влечет нас заниматься этой деятельностью? Выражение «научное исследование» сейчас настолько затаскано, настолько вульгаризировано, что формулировать ответ, каков бы он ни был, надо с величайшей осторожностью (см. примеч. 11). Большинство исследований ведется с коммерческой целью – разработать новый продукт или усовершенствовать старый с целью повышения доходов и прибылей держателей акций. У нас в стране многие исследования финансируются военными для обеспечения наступательной или оборонительной мощи. Что касается меня, то я хотел бы ограничить свои рассуждения сферой академических исследований, в которых коммерческие мотивы выражены в очень слабой степени.

Действительно, они выражены в очень слабой степени, и тем не менее крайне редки случаи, когда их нет совсем. Во многих областях результаты академических исследований благодаря передаче технологий могут иметь большую коммерческую ценность. В последние несколько лет некоторые из моих знакомых – среди них специалисты в области молекулярной биологии и экономики – стали мультимиллионерами. Вся штука в том, чтобы коммерциализировать процесс, полученный в ходе лабораторных исследований или библиотечных изысканий, приобрести поддержку удачливого предпринимателя и предать свои разработки гласности. На этом этапе автору идеи (в нашем случае – профессору университета) приходится отходить в сторону. Однако вопрос о том, будет ли последующая коммерциализация успешной, становится не столь важным. Научное исследование может принести признание и даже славу – как в пределах профессионального сообщества, так и общезначимую. В нашем обществе слава почти любого рода имеет денежное выражение. Издать бестселлер, выступить по телевидению, прочесть публичные лекции – все может помочь ученому, которому общество вечно недоплачивает, слегка пополнить свой карман.

И все же, размышляя о том, что же заставляет преподавателя вести научную работу, я назвал бы два фактора, имеющих, на мой взгляд, наибольшее значение. На первом месте стоит любовь к познанию. Это может показаться банальностью, сентиментальностью или самовосхвалением, и тем не менее это так. Выбор рода занятий определяется требованиями, предъявляемыми «делом». Выбравший военную карьеру должен иметь определенную предрасположенность к ношению униформы, демонстрации физических возможностей и проявлению патриотизма. Политики должны испытывать влечение к людям, власти и словесному общению. Ну а ученые – это вечные ученики, которые никогда не становятся взрослыми, это люди, которые хотят оставаться учениками всю жизнь. Не есть ли это один из способов выражения любви к познанию? (См. примеч. 12.) И все-таки это лишь одна сторона медали. На другой ее стороне находятся требования, налагаемые необходимостью профессионального роста. Продвижение по служебной лестнице, срок пребывания в должности, заработок, репутация в университетском мире – все это тесно связано с научной работой и публикациями и делает любовь к познанию чуть менее возвышенной. Мы пишем, изучаем и публикуем не только из бескорыстного желания поделиться своими мыслями с международным научным сообществом, но также и для того, чтобы сделаться из ассистента ассоциированным профессором или получить 7 % надбавки к жалованию (притом что средняя надбавка составляет 6 %). Без всякого сомнения, такого рода стимулы могут привести к неблагоприятным последствиям, которые обычно ассоциируются с лозунгом «опубликоваться или погибнуть». В худшем случае результатом может стать «поток раздутых книг и статей, которые постоянно уменьшают вероятность какого-либо синтеза» (см. примеч. 13). И все-таки, мне кажется, надо быть большим пессимистом, чтобы считать, что существование личных мотивов, мотивов, связанных с собственным продвижением, неизбежно ведет к ущербности научной деятельности. Такое может случаться, но нет причин считать эту ситуацию типичной.

В действительности я пытаюсь рассмотреть совсем иную проблему. Приносит ли научная деятельность человеку, который занимается ею, какую-либо пользу – духовную ли или материальную, – тоже не главный вопрос. Дело также не в том, поощряют или нет наши университеты появление слишком большого количества плохих исследований их публикаций, тем самым способствуя распространению интеллектуальной болезни под названием specialism (см. примеч. 14). Но ведь почему-то получается так, что студент совершенно добровольно и сознательно выбирает учебное заведение, в
Страница 22 из 23

котором большинство профессоров считают себе учеными-преподавателями?! Вот в чем вопрос. И ответ на него дать не так уж трудно.

Научная работа представляет собой выражение веры в возможность прогресса. Движущая сила, заставляющая ученых заниматься исследованием той или иной проблемы, непременно основана на вере в то, что можно открыть нечто новое, что новое может быть лучше, чем то, что было прежде, и что достичь более глубокого понимания вполне возможно. Научное исследование, в особенности исследование академическое, – это разновидность оптимистического отношения к условиям человеческого существования. Обращаясь к заданному ранее вопросу о выборе, совершаемом студентами, я рискну предложить первую часть ответа. Люди, которым свойственна вера в прогресс и которые тем самым предрасположены к интеллектуальному оптимизму, т. е. учителя-ученые, по-видимому, более интересные и более хорошие преподаватели. Они, скорее всего, не будут преподавать свой предмет в циничной или реакционной форме.

С этим тесно связано отношение между исследовательской деятельностью и постоянно существующей опасностью исчерпаться в профессиональном плане. В следующем разделе, который посвящен преподавателям, я отмечаю некоторые особенности академического ремесла. Среди них не последнее место принадлежит бытующему у многих из нас убеждению, что на протяжении 40 лет или более наши преподавательские обязанности остаются более или менее неизменными. Раз уж мы оказались на преподавательской должности (а многие из нас становятся ассистентами в 20 с небольшим лет), то далее мы выполняем практически одни и те же служебные обязанности вплоть до ухода на заслуженный отдых где-то в возрасте 70 лет (или даже позже, если оказываемся столь безумными) – т. е. главным образом преподаем тот предмет, в котором являемся специалистами, а он за время нашей профессиональной деятельности может измениться очень мало. Теоретики остаются теоретиками, экспериментаторы – экспериментаторами, те, кто читают лекции о Шекспире, не станут на старости лет преподавать современную американскую литературу. Как сохранить интерес к профессиональным обязанностям – немалая проблема. Прямо скажу, не слишком весело смотреть на преподавателя, который на протяжении четверти века читает введение в экономику, стараясь не заснуть при одном лишь упоминании об ассигнованиях. Конечно, скука как следствие бесконечного повторения – это проблема, характерная не только для академической деятельности. Она встает и перед врачом при виде очередного сопливого носа, перед юристом, составляющим завещание, каких уже было сотни, перед продавцом, который опять что-то кому-то продает.

В каждой профессии, по-видимому, имеются свои способы выхода из тупика профессиональной исчерпанности. В случае высшего образования некоторые видят спасение в постоянной смене поколений студентов. Это выход «м-ра Чипса». Каждую осень он смотрел на новые юные лица перед собой и воодушевлялся, представляя себя в роли отца этих тысяч мальчиков. Другие ищут выход в чтении, становясь книжными червями, которые год за годом поглощают знания, ничего не давая взамен. Но до сих пор не изобретено более здорового и эффективного способа борьбы, чем научные занятия. В отличие от скуповатого и пассивного книжного червя исследователь вкладывает средства в собственное развитие, вступая во взаимодействие с международным сообществом таких же, как он, ученых, которые либо разделяют его мнение, либо спорят с ним. А в результате такой деятельности не могут возникнуть ни засохший лес, ни выжженная пустыня, эта деятельность не рождает философию «эквивалентного обмена». И тут мы подходим ко второй части моего ответа. Преподаватель, занимающийся научной деятельностью, в интеллектуальном смысле вряд ли уподобится иссохшему дереву. Тот, кто ведет активную, живую, подвижную интеллектуальную жизнь, кто любит спор и полемику, будет более хорошим преподавателем (см. примеч. 15).

Наконец, последняя часть моего ответа связана с трудностями оценки качества преподавателей и преподавания. Каким образом мы выносим оценки? Спросите у студентов – это, без сомнения, самый простой способ. Однако у этого метода есть недостатки. Студенты могут сказать, нравится ли им преподаватель, интересен ли им материал курса, являются ли лекции доступными, вдохновляющими и, возможно, даже увлекательными. В какой-то степени все это отражает меру популярности и может иметь мало отношения к самой сути преподавания – обеспечению понимания предмета. Мнение студента может быть ошибочным из-за отсутствия опыта и долговременной перспективы, на нем может сказаться столь понятное стремление получать как можно больше удовольствий. Но не надо преувеличивать. В Гарварде, например, оценки студентов демонстрируют наличие корреляции между оцениваемым качеством курса и учебной нагрузкой. Тяга к удовольствию не всегда является синонимом лености.

Те из нас, кто достиг зрелого возраста, наверняка припомнят учителей, которых мы люто ненавидели в старших классах школы или в колледже, – понимание того, насколько прекрасными преподавателями они были, пришло значительно позже. Я могу привести в пример своего школьного преподавателя латыни (скорее всего, тот же пример может привести любой из нас). Конечно, большинство также вспомнят всеми любимого «старину такого-то» – каковой, к сожалению, найдется почти в любом американском университете, – который в воспоминаниях более зрелого возраста предстает перед нами в своей истинной сущности – пустого расчувствовавшегося болтуна. Я ни в коей мере не предлагаю считать мнение студентов ничего не значащим. Исследования свидетельствуют о прямо противоположном. Я лишь пытаюсь показать, что их суждения следует использовать с крайней осторожностью. Просто нужны и другие свидетельства (см. примеч. 16).

Как насчет оценки самих преподавателей? Использование этого метода также наталкивается на значительные трудности. Стандартный способ здесь – посещение занятий, в особенности это касается молодых преподавателей, которым предстоит повышение. В результате вам, скорее всего, покажут специально подготовленный спектакль, который имеет мало отношения к обычным занятиям. (Приход же без предупреждения обычно считается нарушением этикета.) Чисто теоретически можно представить, что группы опытных преподавателей приходят на занятия своих коллег по многу раз (даже ежедневно), но, конечно, такое поведение не практикуется.

Я не хочу быть понятым неправильно. Есть масса возможностей улучшить качество преподавания (см. примеч. 17). Можно и нужно предоставлять молодым преподавателям целую систему поддержки, включая назначение специальных наставников, оказание методической помощи, проведение семинаров, показательных занятий и т. п. Тем не менее мы не собираемся превращать преподавание в науку, так что придется мириться с тем, что нас не всегда будет устраивать манера преподавания наших коллег. Иными словами, существует множество разных мнений по поводу того, что такое идеальное преподавание, и степень профессионального согласия по этому вопросу весьма невелика (см. примеч. 18).

Степень согласия в отношении
Страница 23 из 23

научных возможностей и научных достижений гораздо выше. В точных науках и в меньшей степени в других областях исследований обычно не бывает значительных расхождений относительно достоинств тех или иных ученых. Совпадение мнений имеет убедительное объяснение. Оценка коллег – это метод отбора. Конечно, в каких-то ситуациях такая оценка может быть занижена, мотивирована политическими причинами или обусловлена столкновением интересов, но в девяти случаях из десяти она дает четкий ответ с высокой степенью последовательности и объективности – во всяком случае по сравнению с оценкой качества преподавания (см. примеч. 19).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/genri-rozovski/universitet-rukovodstvo-dlya-vladelca-10753337/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Перевод с английского Н. А. Цыркун.

2

Здесь и далее нумерация примечаний поглавная. Примечания приведены в конце книги. – Примеч. ред.

3

Перевод с английского Н. И. Лауфер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.