Режим чтения
Скачать книгу

Уроборос читать онлайн - Этери Чаландзия

Уроборос

Этери Омаровна Чаландзия

Все счастливые сказки о любви заканчиваются словами: «И жили они долго и счастливо». Примерно с этого момента начинается действие нового романа известного журналиста и прозаика Этери Чаландзия. Любовь оказывается испытанием, преодолеть которое под силу немногим. В драматическом развитии сюжета и чередовании напряженных внутренних монологов от лица мужчины и женщины – щемящее чувство непростительной потери, предчувствие неотвратимой трагедии. «Не всех можно отпускать и терять. Не со всеми можно просто так расставаться». Этот роман – страстная и отчаянная попытка понять, что ведет любящих друг друга людей к точке невозврата и можно ли остановить разрушительную стихию гибели отношений.

Этери Чаландзия

Уроборос

Редактор Роза Пискотина

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректор С. Мозалёва

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художник Т. Стадниченко

Дизайнер обложки О. Сидоренко

© Э. Чаландзия, 2014

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru/))

* * *

Посвящается моим друзьям, Петру и Инне

Хочу сказать большое спасибо моему редактору Розе Пискотиной. Каждая наша совместная работа – для меня большая человеческая и профессиональная удача.

В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума.

    Фридрих Ницше.

    Так говорил Заратустра

Ярость, подобно опухоли, порождает больная и страдающая часть души.

    Плутарх

Зима в тот год началась рано и внезапно. Уже в сентябре выпал первый снег, к октябрю все занесло метелью, а к ноябрю зима, похоже, устала от самой себя. Сугробы почернели и оплыли, приступы морозов чередовались с кислой оттепелью, наступило темное время, и конца и края ему не предвиделось. Той зимой все и началось. Хотя, конечно, началось все значительно раньше.

* * *

Желание уехать появилось внезапно. За завтраком Нина долго рассматривала густое кофейное пятно на дне чашки. Ее напугала мысль о том, что это и есть ее будущее – бессмысленная и стремительно остывающая тьма, в которой ничего не разобрать. Телефон лежал под рукой. Она не любила летать, заказала билеты на поезд, обо всем договорилась, отключила связь и допила остывший кофе. Нина посмотрела на стенные часы. На все про все ушло пять минут.

Что-то гнало ее прочь из города. Но что? Егор довольно спокойно выслушал сбивчивый рассказ о том, что она хочет уехать, сменить обстановку, подумать, погулять. Ей пришло в голову, что она ведет себе, как женщина, которая срывается к любовнику и мямлит чушь, чтобы объясниться и замести следы. Но Егор и бровью не повел. На мгновение Нине показалось, что он даже рад ее внезапному отъезду. Она было насторожилась, но он вовремя ввернул, что все понимает – ей надо, хорошо, ничего страшного, в воскресенье утром он ее встретит. Если не сможет, закажет такси на вокзал. Конечно, поезжай, все в порядке.

И Нина поехала. Вот только все было далеко не в порядке.

* * *

Они поженились почти десять лет назад. В осенних парках густо пахло грибами и опавшими прелыми листьями. Утром сходили в загс, там обо всем было договорено заранее, расписались в толстой книге перемен и вышли из мрачного здания уже мужем и женой. Вечером выпили в компании друзей, чуть не забыли, по какому поводу собрались, приняли в подарок забавную деревянную птицу с выпученными то ли от счастья, то ли от ужаса глазами, посмеялись и разошлись. Позже они отметились одной большой глупостью, вернее, глупостью ее считала Нина. Егор всегда только отмахивался.

Вместо свадебного путешествия они уехали в деревню к друзьям Егора. Он любил гостить в их доме на краю леса, в двухстах километрах от города, в глубине Калужской области. Даже непродолжительный побег из столицы давал ему ощущение свободы и покоя. В тот раз их поселили в домике для гостей, небольшой избе на краю участка. Окна комнаты выходили в сосновый бор. Ночью деревья поскрипывали от ветра, и Нине снился корабль в сто мачт, дрейфующий в бухте под звездой. В те дни они редко выходили из дома, снаружи шел дождь, а внутри было уютно и тихо, вкусно пахло поленьями и пьяным яблоком. Чувство покоя и тепла стремилось к абсолюту, постель не отпускала, и молодоженам казалось, что жизнь с ее жесткой хваткой отступила и дала им передышку.

У хозяев дома, театральных художников Альберта и Лили, подрастали два бойких бандита сына. В ту осень малышей отвезли бабкам, чтобы взрослые могли немного отдохнуть и спокойно провести время вместе. Альберт с Егором были знакомы еще со студенческих времен, и поначалу Нина ощущала некоторую неловкость в присутствии друзей. Понятно, что не ее первую Егор привез в этот загородный дом. Но, в конце концов, она все-таки была его женой, да и вели себя все легко и непринужденно, и вообще, бывают времена, когда почти все совершенно неважно. Постепенно Нина и думать забыла о том, сравнивают ли ее здесь с кем-то другим и так ли она хороша, как этот самый кто-то другой.

Гораздо больше ее заинтересовал дом Альберта и Лили. Он был похож на декорацию, в которой люди как будто играли свои роли. Сидя внизу на безразмерном диване под названием «логово», заваленном пледами, коврами и подушками со всего света, Нина часами могла рассматривать развешенные по стенам маски, рисунки, эскизы, макеты и фотографии. Несколько вещей оказались у Нины в фаворитах. Две короны Ричарда III, словно сплетенные из ветвей кустарника. Одна была немного больше другой, у актеров двух составов оказались разных размеров головы. Еще двусторонний ящик-вертеп с десятками маленьких фигурок из папье-маше табачного цвета. На одной стороне располагались фигурки радости, на другой – печали. И можно было до бесконечности крутить ящик, изучая пластику счастья и отчаяния бесполых человечков.

Третьей приманкой для Нины стала дверь в конце длинного коридора. Небольшая, ладная, с ковкой и цветочным орнаментом по краю. На вопрос, что за дверь и куда ведет, Лиля растеряно подергала ручку и с удивлением сказала, что сама не знает. Позвали Альберта, тот тоже сначала в недоумении изучал предмет, потом вспомнил, что дверь – фальшак, ей сто лет, притащили с какого-то спектакля, пожалели выбрасывать, прибили гвоздями к стене в темном месте и все тут. И вообще, пошли за стол, хватит всякой ерундой заниматься. За стол они все в тот раз, конечно, пошли, но Нина втихаря продолжила крутиться у странной двери. Странной, потому что была она именно закрыта, а не прибита гвоздями.

Время текло легко и незаметно. Вечерами они все вместе ужинали, выпивали, играли в карты, возились с ленивой дворняжкой Джульеттой, пекли картошку в камине, ближе к полуночи затягивали песни. Нина с хмельным старанием выводила: «Ой, мороз, мороз…» и представляла себе, как дом с таинственной дверью в никуда, прицепившись к краю земли, летит сквозь холодный космический мрак, оглашая вечную ночь нестройным
Страница 2 из 15

счастливым пением.

Однажды утром немного распогодилось, и они с Егором решили прогуляться. Они нашли церковь на краю деревни. Обошли несколько раз. Она казалась заброшенной. Дверь почти вросла в притолоку, в мутных окнах отражалось только серое небо, в потухшей маковке не отражалось ничего. Неизвестно откуда вдруг выпал черный кот, уселся на ветхом полуразрушенном крыльце и уставился на них подозрительным желтым глазом. Они уже собирались было уходить, как вдруг дверь легко отворилась, и на пороге встал молодой парень. Что-то здесь было не так, Нине показалось, что он не в настоящем облачении, а в маскарадном костюме, но это и правда был батюшка. Посетовал на безденежье и запустение и пригласил в храм «на экскурсию». Они покорно выслушали печальную историю старого прихода с пятью старухами и вечной угрозой обрушения крыльца и крыши. Внутри храм оказался светлым и ухоженным. Высокие белые потолки круто забирали вверх, на стенах просматривались остатки фресок, голоса звучали гулко, шаги отдавались эхом.

На колокольню Нина отказалась забираться наотрез. Она увидела крутую кривую лесенку, похожую на лисью нору в один конец, и сказала, что подождет внизу. Пока она гуляла вокруг крыльца, Егор с таким энтузиазмом звонил в колокол, что распугал всех ворон над деревней. Даже облака слегка разошлись, и в просвет с любопытством выглянуло солнце. Церковный кот и тот ненадолго отвлекся от своих блох и тоже с удивлением посмотрел куда-то вверх.

Вернулся Егор очень довольный. На вопрос Нины ответил, что ему понравилось и что вид сверху вдохновляющий. Однако было что-то еще. От Нины не укрылись заговорщические взгляды, которыми они обменялись с батюшкой на прощанье.

Прошло несколько дней, Нина чувствовала всеобщее радостное оживление и немного злилась оттого, что не могла его разделить. Ее расспросы не увенчались успехом, все удивленно таращили глаза и разводили руками, и она окончательно убедилась в назревании какой-то интриги. В то утро Егор, разбудив Нину, долго обнимал и целовал, а потом попросил надеть на глаза повязку. Нина насупилась, поворчала, но в его голосе было столько радостной мольбы, что она согласилась. Егор накрутил ей на голову какой-то платок, попросил не подглядывать, довериться ему и ничему не удивляться.

Дальнейшее напоминало сон во сне. Вокруг Нины закрутился какой-то странный мир из запахов, звуков и прикосновений. В нем она была как кукла, беспомощная и бестолковая. Егор умолял ее расслабиться и не мешать, но Нина не сдавалась. Когда она поняла, что и правда будет много легче, если она перестанет подозрительно тянуть руки во все стороны, принюхиваться и прислушиваться, дело пошло быстрее.

Для начала ее одели во что-то явно чужое. Она пожаловалась, что в рукаве жмет и в боку колет, но Егор только поцеловал ее в лоб. Дальше была еще какая-то возня, шепот и тихие переругивания, потом все вышли из дома и отправились в поход. Альберт и Лиля поддерживали Нину с обеих сторон, но Егору вскоре надоело гадать, на каком повороте она свалится в кусты, он подхватил жену на руки и бодро зашагал вперед по слегка подмороженной тропинке. Спустя некоторое время они зашли в помещение. У Нины в тревожном предчувствии сжалось сердце. Здесь было жарко, пахло ладаном, слышалось шевеление толпы и потрескивание свечей. Егор снял повязку с ее глаз.

В белом платье она стояла перед алтарем. Рядом Егор, друзья и незнакомые люди за спиной в казавшейся теперь огромной церкви. Молодой священник внимательно посмотрел на них, кивнул и начал службу.

Мерно гудел его голос, за клиросом тихо пел хор, друзья держали над их головами венцы – те самые короны Ричарда III, на ней было платье Офелии, на Егоре сюртук Моцарта, и от жары и ладана у Нины начала кружиться голова. Ей казалось, что алтарь раскачивается в воздухе, то приближается, то медленно удаляется. И голос священника то звучит совсем рядом, то затихает где-то вдали. Она достояла до конца. Их благословили. Они поцеловались. Короткая процессия двинулась к выходу. На пороге на их головы посыпался рис вперемешку с конфетти. Собравшиеся оживленно галдели, кто-то фотографировал, кто-то утирал слезы, кто-то был уже пьян и счастлив. И все бы хорошо, если бы не одно обстоятельство. Нина и Егор были некрещеными.

Нина знала, что религиозность Егора всегда стремилась к нулю. Ее, впрочем, тоже. Она понимала, что он мог соврать, умолчать, в конце концов, просто заплатить священнику. И вот теперь, когда их без лишних вопросов обвенчали, подозрение, что они совершили ошибку, не отпускало.

Как Нина и предполагала, Егор ее не понял. Он придумал и устроил нечто особенное. То, что наверняка они оба запомнят навсегда. Остальное не имело значения. Нина не знала, во что верил Егор, но догадывалась, что меньше всего он верил в человека.

Нехорошее предчувствие преследовало, она упрекала себя за то, что доверилась Егору и не сняла повязку. Однако терзаться бесконечно невозможно. Постепенно тревога ослабела и жизнь, как река, потекла дальше, похоронив на своем дне еще одну человеческую глупость.

* * *

Нина втолкнула небольшой саквояж в купе и с силой захлопнула тяжелую дверь. Щелкнул замок, и она разрыдалась. Да что же это такое, в самом деле? Совсем расклеилась. Она утерла слезы и села у окна. До отхода поезда оставалось еще полчаса.

* * *

Жили неспокойно, но весело. Они были очень разными: он стоял обеими ногами на земле, а она вечно витала в облаках. Но и Егор кое-что понимал про облака, и Нина, как могла, старалась заземлиться. После женитьбы переехали в небольшую квартиру на Тишинке. Она принадлежала семье Егора и долгое время пустовала. Нина пришла в восторг, увидев это ободранное и запущенное жилье с рассохшимися рамами и гнилым паркетом. Егор правильно оценил энтузиазм и созидательный блеск в ее глазах и передал ключи и полномочия. Спустя три месяца он с раскрытым ртом стоял посреди квартиры, в которой знакомым казался только вид из окна.

Он в полной мере смог оценить талант самопровозглашенного строителя. Подчинившись семейной традиции, Егор закончил архитектурный вуз, но, получив диплом, так ни разу и не дотронулся до рейсфедера и линейки. После нескольких более или менее удачных попыток открыть свое дело он приобрел съемочные павильоны и мастерские по производству декораций. Егор очень хорошо угадал момент. Реальная жизнь была настолько несовершенной, а порой и невыносимой, что коллективное бессознательное требовало вымысла. Чего только ни снимали одуревшие от своих героиновых фантазий режиссеры и операторы. Однажды Егор приехал в павильоны, занятый телефонным разговором, прошел внутрь еще недостроенной декорации и опешил. Сомнений не было. Егор стоял внутри колоссальной женской вагины. Осмотрев алые стенки и с опаской заглянув в таинственную глубину, он в сердцах плюнул и ушел в кабинет. Но в целом ему нравилось. Дело спорилось, деньги прибывали, а мысль об искусственных мирах, построенных из ДСП и пенопласта под крышей металлического ангара, развлекала.

После беглого осмотра квартиры, Егор убедился в том, что Нина построила идеальную декорацию для их жизни. Пожалуй, он даже не ожидал того, что увидел. Не то чтобы он не верил в Нину, но она всегда казалась ему беззаботной и
Страница 3 из 15

безалаберной, как ребенок. Она была редактором в небольшом издательстве, после того как они поженились, перешла на договор, на какую работу подписывалась, ту и выполняла.

Егора всегда удивляло, как ей удается хоть в чем-то навести порядок, ее мир казался ему миром хаоса. У нее всегда все было «наверное» и «скорее всего», а когда она говорила «да-да, конечно», ему казалось, что ничего точно не произойдет. Она с энтузиазмом подхватывала любую идею, но по мере приближения даты запланированного мероприятия – пьянки, поездки или прогулки – ее мозг начинал с энтузиазмом выискивать сотни причин и поводов для отходного маневра. Обаяние было ее второй натурой, ей все всегда прощали, но мысль о том, что в жизни Нины все сшито на живую нитку и держится на честном слове, не оставляла Егора.

Однако насколько он понимал, со своей работой она справлялась прекрасно, железной рукой правила тексты, уверенно расплетая запутанные хвосты деепричастных оборотов и вымарывая ошибки и описки. Точно так же расправилась она и с хаосом в квартире. Теперь здесь все было подчинено простой и ясной логике. Едва переступив порог, Егор ощутил устойчивое дежавю, казалось, он уже жил здесь. Все было знакомо, вещи стояли на своих местах, в обстановке не было ничего лишнего. Темная мебель, светлые стены. Картина точно там, где надо. Черно-белый шахматный пол, как он любил, на кухне и в ванной. Возможно, он ошибался в Нине, возможно, недооценивал ее способностей. Он думал, что они заедут на час, посмотреть, что и как, а оказалось, можно никуда и не уезжать. И они остались.

Со временем их друзья и приятели перезнакомились между собой. Егор с Ниной ни от кого не прятались, часто обедали и ужинали в компаниях, были желанными гостями и попутчиками, но все же окружающим казалось, что этим двоим вообще-то мало кто нужен. Обычные и не такие как все, в чем-то особенные, а в чем-то совершенно заурядные, они были свежеиспеченной парой влюбленных, еще одним вопросом к судьбе, на который та не спешила с ответом, как будто и сама пока сомневалась. Не то чтобы затаясь, но все же многие ждали, получится ли у них что-то или будет как у всех. Это «как у всех» пугало Нину, она часто перебирала их свадебные фотографии, что-то бормоча над ними, словно отгоняя враждебных и завистливых духов.

Конечно, картина их жизни вовсе не была идеальна. Они к этому и не стремились. Время от времени случались ссоры, размолвки, приступы хандры и взаимного раздражения. Но на этот мусор было принято не обращать внимания, отдавая должное масштабу и сочности полотна в целом. Были на этом полотне и едва заметные трещины. Но никто не предполагал, что когда-нибудь они вскроются, превратятся в траншеи и окопы, станут частью батальной сцены, и прекрасной картине придет конец.

Поезд тронулся, и в купе заглянула проводница, предлагая чай и меню из ресторана. Нина только покачала головой. Ни есть, ни пить ей не хотелось. Она достала телефон, чтобы позвонить Егору, но связи не было. Неожиданно для самой себя Нина окликнула проводницу. Та ушла недалеко и с готовностью вновь нарисовалась на пороге.

– Принесите, пожалуйста, вина, – попросила Нина.

– Вам красненького, беленького? – услужливо поинтересовалась женщина.

«Зелененького». Нина поморщилась. Эти миленькие маленькие суффиксы…

– Сухого, белого, холодного.

– Одну минуточку, сейчас принесу.

Проводница исчезла, а Нина подумала, что не сказала, чего хочет, бокал или бутылку. Теперь за нее будет решать эта миленькая женщинка.

За окном в темноте пролетали заснеженные поля.

* * *

Они познакомились в Берлине. Она гостила у друзей. Он приехал по делам – оформлял какой-то заказ. Друзья и дела пересеклись, отменившийся авиарейс и слепой случай свели их в одном доме и усадили за один стол. Они провели вместе вечер, ушли из гостей, не смогли разойтись и до утра гуляли по городу. Стоял капризный май. То и дело набегали тяжелые тучи, начинало отчаянно моросить, потом вдруг прорывало коротким сильным ливнем. Вскоре он стихал, и наплывала волна почти летнего, густого и влажного жара. Пахло сиренью, дизелем и кебабом, и обреченная мошкара билась в круге света под фонарем, не зная, когда очередной дождевой поток навсегда прервет их веселые танцы.

Из Шарлоттенбурга они направились в сторону вокзала. То выходили на освещенный Кудам[1 - Сокращенно от Курфюрстендам. – Прим. ред.], то петляли переулками. Они шли мимо довоенных жилых домов, похожих на широкие комоды с выдвижными ящиками-балконами. Мимо маленьких магазинов, лавок, салонов, ателье, гостиниц, ресторанов и аптек. Большинство дверей были уже закрыты, из-под некоторых еще проглядывал свет и доносились голоса. Они заглянули в одну из них. Это было кафе. Посетители давно разошлись, на столах ножками вверх стояли стулья-капитулянты. Молодой турок со шваброй пританцовывал между рядов под музыку в наушниках. У барной стойки, очевидно, хозяин и официантка допивали свое пиво.

Девушка заметила посетителей и покачала головой, давая понять, что заведение закрыто, но хозяин остановил ее и подозвал приветственным жестом. Они довольно долго просидели в баре, потягивая пиво и болтая с хозяином. Его звали Торстен. Жена, Хильда, два года назад умерла. Рак. Дочь все носит по свету, теперь у нее какой-то музыкальный проект и чокнутый жених в Риме. Нужно делать ремонт на кухне. Цены растут, аренда дорожает. Хотелось бы на лето поставить столы на улице, но выходит слишком дорого. Пока они говорили, из-за стойки вышла большая и тихая, как смерть, хаски. Подошла, внимательно посмотрела на них и улеглась в ногах у Нины. Хаски звали Лола, у нее был спокойный нрав и голубой глаз.

Уже было за полночь, когда они попрощались с Торстеном. Лола лизнула руку Егору, и они вернулись в город. Разговор с незнакомцем как-то ободрил их. Теперь обоим казалось, что все взаправду. Уже кто-то видел их вместе, у кого-то они останутся в памяти вдвоем. Они словно отметились в некой книге прибытия. И стало проще разговаривать и шутить, она увлеклась и сморозила глупость, он инстинктивно притянул ее к себе, когда на пустом перекрестке загорелся красный.

Егору тогда почудилось, что вокруг не привычный Берлин, а город, специально скроенный и подогнанный под них. Торстен, Лола, эти фонари на Кудаме, случайный прохожий, припозднившееся такси, все это оживало, лишь попадая в их поле зрения, и исчезало в небытии, стоило им отвернуться. И пусть он понимал, что это всего лишь морок влюбленности, ему нравилось. Они с Ниной присматривались друг к другу, пробовали свое новое чувство, как пробуют воду ногой. А вдруг? Вдруг им повезет и они пойдут по воде? Вдруг – вот оно, чудо? Это был их нулевой километр, беззаботная территория. Все было возможно, но еще ничего не началось.

Вскоре они вышли к Zoo, обоим захотелось кофе, и они зашли на вокзал. Там, дожидаясь, пока девушка сварит два эспрессо, он взял ее ладонь в свою руку и поднес к губам. И такой волной накрыло обоих, понесло, закружило, завертело и заморочило. Их кофе давно остыл, а они все стояли, прижавшись друг к другу, словно последние люди, оставшиеся со своей внезапной любовью посреди огромной и пустой земли.

Однако земля была совсем не пустой. Рядом с ними громко разговаривал с бумажным стаканчиком мужчина
Страница 4 из 15

помятого вида. Неизвестно, что отвечал ему предмет, но мужчина то вдруг стихал и сникал разочарованно, то вновь принимался размахивать руками и бормотать что-то неразборчиво, но отчаянно. Они посмотрели на девушку, та пожала плечами. Сумасшедший. Их полно в Берлине. Они уже направились было к выходу, как вдруг мужчина что-то закричал им в спину. Нина не выдержала и обернулась. Потом, позже, когда неспокойный ум примется искать причины их несчастий в прошлом, она будет корить себя и за это. Не надо было оглядываться. Не надо было, чтобы в воспоминаниях того вечера остались эти безумные глаза, с ужасом смотрящие в неизвестность. Как ей тогда казалось, в их неизвестность. Егор не обернулся. Он вывел ее на воздух и вскоре воспоминания о сумасшедшем отступили.

Они пришли к нему в гостиницу. Поднялись в кабине лифта густого зеленого цвета на четвертый этаж. Он прикрыл ей глаза ладонью и повел по длинному коридору. Они все сворачивали и сворачивали, сначала в одну, потом в другую сторону, и Нине начало казаться, что Егор уводит ее, запутывает, заморачивает в какой-то новый, другой, свой мир.

Они подошли друг другу, как ключ и замочная скважина. Все словно так и было задумано. Руки, ноги, губы, пальцы: все переплеталось, пело, дрожало, дополняло и переполняло друг друга. Им не нужны были перерывы, они были неутомимы, спешили каждый навстречу своему наслаждению и уже не понимали, чьего достигли. Оба задремали под утро. И сразу пошел дождь, словно норовя смыть воспоминания ночи, чтобы освободить место для новых.

Те дни промелькнули незаметно и вместе с тем тянулись невероятно долго. Дожди вскоре прекратились, и весь город накрыла желтая пыльца цветения. Берлин чихал. Пчелы сходили с ума. Резвое солнце обжигало кожу. Зонты от дождя сменились зонтами от зноя, и тенты над ресторанами теперь разворачивали, чтобы спрятаться не от непогоды, а от внезапной жары.

Хозяйка гостиницы, миниатюрная голубоглазая блондинка, улыбнулась, столкнувшись с ними на площадке перед лифтом. Они немного смущенно улыбнулись в ответ. Все было понятно без слов. Эта пьянящая весна была так кстати.

Незадолго до отъезда они проснулись на рассвете и поняли, что проголодались. Недалеко на площади работал круглосуточный бар, и они отправились туда. В баре было довольно многолюдно. Пьяные спортсмены, обкуренные юнцы с гитарой, девушки на высоких, очень высоких каблуках. Порочные сливки ночи, прислужники темноты. Они находились совсем рядом друг с другом, но не замечали никого. Даже попки, затянутые в алый латекс, сейчас отдыхали от посторонних глаз. Егор с Ниной вернулись в гостиницу веселые и хмельные и заснули, когда на улице уже гремели жалюзи открывавшихся лавок и кафе.

В следующий раз они встретились уже в Москве. Предчувствие не обмануло. Их тянуло друг к другу, и этому притяжению невозможно было сопротивляться. Брак Егора был на излете, Нина с облегчением смогла сказать своему другу, что пора расходиться, потому что все давно закончилось. Егор и Нина совершили необходимые усилия, и вскоре оказались на свободе. И началось то, что должно было начаться.

Склонная к вечному поиску смыслов даже там, где их могло и не быть, Нина часто рассуждала о том, какую роль они сами сыграли в той встрече. Было ли хоть что-то в их власти? Почему Егор опоздал на свой рейс? Что задержало ее в тот вечер в гостях? Почему все так соединилось и совпало? Казалось, их обоих, словно пешки в игре, разменяли силы, о которых, к сожалению, а может, и к счастью, они не имели ни малейшего представления. Эти силы присмотрелись, прицелились, и вот одно такси опоздало на полчаса в пустом городе, а другое, повинуясь необъяснимому порыву, отпустили.

Как часто что-то очень важное в жизни происходит словно само по себе, без нашего участия. Ты стараешься, строишь планы, составляешь расписания, а потом невидимая рука внезапно переключает невидимую стрелку, и невидимый поезд направляется в совершенно другом направлении или сходит под откос невидимых путей. Будущее подкарауливает тебя, пока ты чем-то занят и ничего не ждешь, и выскакивает из-за угла, поражая эффектом внезапности. Меняет жизнь. Меняет тебя. Все меняет. Здесь ничего не подстроишь, не приманишь и не призовешь. Здесь очень мало зависит от нас. Мы заблуждаемся, думая, что крепко держим судьбу в своем кулаке. Не хотелось бы услышать, как в этот момент она над нами смеется.

Распивая в ту ночь в поезде бутылку белого, а именно бутылку принесла ей сообразительная проводница, Нина думала, что бессмысленно бояться. Именно то, чего мы опасаемся, обязательно случится. Мы как-то видим наперед, но только от этого ничуть не легче. Ей хотелось верить, что она ошибается. Что предчувствия обманывают ее и она просто слишком многого боится и слишком многого хочет. Но поезд не стоял на месте, он увозил ее в другой город, прочь от дома и Егора. И уже в одном этом не было ничего хорошего.

* * *

Затор на ночной дороге отвлек Егора от его мыслей. До этого он неспешно катился в сторону дома по Садовому кольцу под аккомпанемент какой-то нервной и неровной музыки. Он притормозил. Да, впереди была натуральная пробка. Егор внезапно понял, что звук в машине уже давно выводит его из себя. Он с раздражением выдернул диск из проигрывателя. Шостакович. Нина… Он бросил диск на соседнее сидение. «Ленинградская симфония». Ну, туда ей и дорога.

Движение замедлилось и на некоторое время совсем остановилось. Егор выглянул в окно. В темноте тревожно мерцали синие маяки скорой. На дороге что-то случилось. Поток тронулся, и вскоре Егор поравнялся с местом аварии. Это было лобовое столкновение. Второй машины не было видно, ударом ее отбросило далеко в сторону. Черная иномарка, вокруг которой сновали медики и полиция, осталась в своем ряду, но ее развернуло на месте. При виде машины Егор инстинктивно отвернулся, но успел разглядеть, что за рулем была женщина, рядом с ней на пассажирском сидении, откинувшись, лежал мужчина. Окровавленные подушки опали в ноги. Здесь нечего было ловить. Смерть прошла своим чередом. Он уже почти проехал мимо, но в последнее мгновение не выдержал и еще раз выглянул в окно. Голова женщина склонилась к плечу, и мертвые глаза смотрели прямо на него. Пробка закончилась. Егор рывком вывел машину на свободную полосу, нашел волну с пустой и легкой музыкой и прибавил скорость.

Что-то страшное осталось у него за спиной. Но он ехал вперед. Его дорога еще не закончилась.

* * *

Нина быстро захмелела. Она сидела с бокалом за столом и отсчитывала пролетающие стороной фонари. На сорок пятом сбилась. Хотела было начать по новой, но передумала. Подняла бокал и чокнулась с пустотой.

– Приятного путешествия.

Ей казалось, она знала, когда все началось. Несколько лет назад они с Егором оказались в богом забытой деревне, в глуши, между двумя провинциальными городами. Города и сами-то были невзрачными и унылыми, а пространство между ними и вовсе напоминало безжизненный пустырь. Они плутали в поисках заправки, не рассчитали с бензином или масло потекло, уже и не вспомнить. И кривая дорога, на которую они в отчаянии свернули, увела их куда-то не туда.

А потом они застряли в той деревне. Машина встала. Связь барахлила. Вопрос о Wi-Fi вгонял местных в ступор. Егор простыл. Они
Страница 5 из 15

устроились в избе у какой-то тетки, позвонили друзьям с почты, кое-как объяснили, где находятся и как их спасать, и тут пошел дождь. Он лил, не переставая, и уже к вечеру стало понятно, что никто сюда не проедет и никуда они отсюда не денутся. Это была ловушка Макондо.

Дороги размыло, часто отключали электричество, местные пили самогон и разводили руками. Оставалось ждать. Было тоскливо, они почти не разговаривали. Егор целыми днями чихал и валялся с книгой в постели, часто отвлекался от чтения и что-то писал в телефоне. Что? Кому? Она не спрашивала. Здесь, вдали от суеты привычной жизни, как-то очень заметно стало отчуждение, возникшее между ними. Нина была готова поклясться, что еще немного и, совершив над собой небольшое усилие, он научится различать предметы у нее за спиной.

Она часами сидела в одиночестве на крыльце. Дождь шумел так отчаянно, будто хотел достучаться до нее, о чем-то предупредить, о чем-то напомнить, но она была глухой и глупой и не понимала его тревог. Она попеременно курила, читала, пила кислое вино из местной лавки, наконец, разочаровалась во всем, смирилась и затихла, невидящим взглядом уставившись на дождь. Время словно замерло.

И вдруг где-то между картошкой на обед и картошкой на ужин она поняла, что не хочет возвращаться домой. Это удивило ее. В этой дыре не происходило ничего. Остановившееся время, непролазная грязь, тощие коровы, которые даже молоко давали неохотно, и было оно неаппетитным на вид, вкус и запах. Это место было пробелом, бессмысленным тире в жизненном пространстве. Но сидя на отсыревшем крыльце и глядя на дождь, Нина поняла, что домой ее не тянет. Ее вообще никуда не тянуло. Как будто для нее вдруг не стало места на земле. Незачем было оставаться, и некуда было спешить. Она не была нужна здесь, но не было нужды в ней и где-то там.

Нина сошла с крыльца. Дождь обрушился всей тяжестью, казалось, что ее, как беспомощного жука, смоет с поверхности земли.

Промокшая насквозь, она вернулась в дом. Егор спал или делал вид, что спит. Она позвала его, и, не дождавшись ответа, принялась переодеваться в сухое. Странное беспокойство преследовало ее. Тогда Нина еще не знала, что оно пришло надолго.

* * *

Неожиданно быстро вино закончилось. Нина недовольно потрясла бутылку над стаканом. Горестно, как слеза, упала последняя капля.

– Ну вот это же ерунда какая-то, ну почему все всегда так получается, вот только человек почувствует что-то… ну, какое-то… ну, необыкновень какую-то, сразу все заканчивается? Все так придумано, что… ой! – Нина запуталась в сапогах, споткнулась, чуть не упала, но все-таки как-то вывернулась и выпала из купе в коридор.

Было поздно и пусто, весь вагон давно спал. Ворча себе под нос и болтаясь по коридору, как мягкий маятник, Нина прошла в туалет, а когда вернулась обратно, поняла, что не помнит номера купе.

– Номер, номер, какой же у меня номер… – бормотала она, рассматривала зловещий ряд совершенно одинаковых дверей.

Нина не знала, что и делать. Внезапно накатили беспомощность, сонливость и жалость к себе. Захотелось плакать. И воспоминания заспешили, обгоняя друг друга.

Как-то летом они изнывали от жары в Венеции. На Сан-Марко даже в полночь не было воздуха. Егор с Ниной бродили по набережным и мостам в поисках сквозняков. Тщетно. Город словно впал в безумие от недостатка кислорода. Лагуна спала в обмороке, стоячая зеленая вода дрожала, как желе, и ветер забыл дорогу в рай.

Они привычным путем брели на парковку, обратно к Пьяццале Рома. Перебрались через канал, свернули в одну сторону, потом в другую, и вдруг встали. Мелкие улочки и площади здесь мало отличались друг от друга, но это место выглядело совершенно незнакомым. Прохожих не было, и фонарь откуда-то сбоку подсвечивал две одинокие фигуры в каменном мешке. Они переглянулись, пожали плечами и пошли дальше. Это Венеция. Рано или поздно здесь все равно куда-нибудь выйдешь. Как бы не так! Прошло минут двадцать. Они опять стояли на той же площади, и фонарь опять светил им в бок.

Прошло еще двадцать минут. Потом еще. И еще. И словно ловушка захлопнулась. Каким бы путем они не шли, а они опробовали один за другим все выходы, лабиринт пустых улиц упорно выводил их на безымянную площадь. Они попробовали идти по указателям-стрелкам, порой просто нацарапанным на кирпичных стенах, но не тут-то было, в ту ночь все стрелки словно сошли с ума и показывали то на луну, то под воду. Силы были на исходе.

Они опять стояли на той же площади, и не было ничего: ни запахов, ни звуков, ни шагов, ни людей, ни кошек, ни голубей, ни выходов, ни входов. Только жара. И пустые надменные глазницы мраморных ангелов, равнодушно смотрящие мимо людей. Егор с Ниной не знали, как оказались здесь и что надо сделать, чтобы выскочить, вырваться из этого пустого, мертвого и горячего как ад мира. Вернуться в гостиницу. В кровать. В жизнь. Но ночь не унималась. И вдруг стало по-настоящему страшно.

Нина с тревогой и надеждой посмотрела на Егора, но сейчас и он был растерян. Они стояли посреди площади, безнадежно отставшие и потерявшиеся, как вдруг в этой одуряющей жаре… пошел снег. Белые хлопья парили в воздухе и медленно опускались на землю. На секунду Нине показалось, что они давно спят. Кондиционер в номере сломался, и жара навеяла кошмар.

– Diavolo! Che fate, piccoli bastardi?! – раздалось откуда-то сверху.

Они задрали головы. В ночной тишине на балконе палаццо два юных хулигана потрошили огромную подушку. Свободные перья отправлялись в последний полет, кляня курицу за то, что при жизни она была не вполне птицей. За этим занятием кучерявых рагацци застукала толстенная матрона с растрепавшимися косами на полных плечах. Пока она раздавала тумаки и подзатыльники, Егор и Нина встрепенулись.

– Синьора, – закричали они дурными голосами, – синьора! Piazzale Roma? Dove?

Она отвлеклась от расправы и свесила свой клюв с балкона.

– Piazzale Roma? Dritto! Dritto! – Она замахала руками в разные стороны.

И словно мир расколдовали. Из какой-то подворотни пахнуло прохладой и мочой, ударили часы, шевельнулась волна, зевнул то ли невидимый кот, то ли мраморный лев, и нужная площадь появилась за первым же поворотом. Парковка, машина, дорога сквозь ночные поля и стрекот цикад. Они не помнили, как добрались до гостиницы, и вскоре без сил повалились на кровать. И их сон, как и страх, был одним на двоих…

Нина зажмурилась и рванула первую попавшуюся дверь. Это было ее купе.

– Пьянь, – утирая слезы, проворчала она, закрывая за собой замки и отгоняя воспоминания.

Она уже почти спала, когда ей послышалось, что сквозь стук колес кто-то зовет ее.

– Нина-Нина, куда ты, куда ты? – спрашивал незнакомый голос.

– Не знаю. Никуда. Вперед. По кругу.

Нина заснула.

* * *

– Ну почему ты так растрепался? Ну что же это такое? Посмотри, на кого ты похож. Разве так выглядят хорошие мальчики? Нет-нет. Надо навести порядок. Вот так. Вот так. Чтобы все было правильно. И красиво. Вот так шарфик поправим. И пуговицы застегнем. И вот эту, самую верхнюю. Пуговичку… Вот. Все должно быть опрятно. И волосы… И руки… Надо вот так положить. Смотри. Совсем другое дело.

Егор выглянул из-за винных полок. В кондитерском отделе среди стеллажей с зефиром и мармеладом стояло инвалидное кресло. Вокруг больного юноши вертелась девчонка, похоже,
Страница 6 из 15

сестра. Мать отвлеклась, выбирая с продавщицей торт, и она занялась братом. Все-то ей в нем не нравилось. И пальто распахнулось, и шарф сбился на сторону. Сам растрепался и разлохматился, и ноги-руки оказались не на месте. Юноша был не в состоянии унять сестру и отчаянным взглядом буравил спину матери. Похоже, он дорого бы отдал, чтобы о нем, наконец, вспомнили и отогнали назойливого комара.

Якобы случайно Егор столкнул с полки напротив коробку с чаем. Коробка была жестяная, и при падении наделала много шума. Женщина отвлеклась, обернулась на звук, заметила красные щеки сына и поспешила к креслу.

– Нина, ну как не стыдно! Я же просила тебя не трогать его. Ну что ты ему покою не даешь? Ему же жарко, зачем ты застегнула и замотала его? Все, в другой раз не пойдешь с нами, останешься дома одна.

Девчонка надулась и отошла в сторону, а Егор перехватил полный облегчения и торжества взгляд несчастного. Он усмехнулся. Эта Нина, точно так же как и его, не могла оставить в покое этот больной мир. Она не могла его вылечить, но могла навести марафет. Сделать его пристойней. Нарядней. Переносимей. Часто Егору казалось, что ее оптимизм граничит с идиотизмом. Нине вечно нужно было поверить в лучшее, окружить себя надеждами, обнаружить свет в конце тоннеля и признаки интеллекта в глазах опустившегося пьяницы. Он считал, что у нее не очки розовые, а зрачки розовые. Ему казалось, что она слишком долго шлифовала чужие тексты, доводя их до идеала. Это вошло в привычку. Будь у нее волшебный карандаш, она бы выправила этот мир, вымарав все его несовершенства.

Похоже, с верой в свою звезду и все хорошее она норовила проскочить в вечность, минуя саму смерть. Егору Нина казалась одной из тех счастливых дурочек, которые в детстве сами приводят в дом воров и с удовольствием показывают, что где лежит, в надежде хорошо провести время и повеселиться. Она давно выросла, но оставалась открытой, беспечной и беззаботной.

Обожала из ничего состряпать целую историю. Накупить на немецкой барахолке серебряных рыбных вилок и носиться с ними, сочиняя сказки про красавиц-владелиц, замученных гестапо. Перелить растительное масло из заводской упаковки в стеклянную бутыль, чтобы было красиво. Назвать цветок в горшке на окне Гришей. Таскать везде за собой дурацкую турку с деревянной ручкой. Завести себе бокал, из которого «так вкусно пьется». Нет, конечно, все это было мило и забавно. И, возможно, нравилось Егору даже больше, чем он думал. Не исключено, что он просто завидовал Нине и ее способности ценить момент и наслаждаться любой мелочью, но раздражение копилось и росло.

Он считал, что вся ее жизнь постоянно напоминала о необходимости собраться, но Нина продолжала гарцевать по краю. Егор порой слушал, с каким терпением она разговаривает со своими авторами, и гадал, от внутренней силы или слабости она так мила с этими безграмотными придурками? Он сам неплохо разбирался в людях, но Нину часто не понимал. Не понял он, и в какой момент его перестало умилять ее жизнелюбие. А зря. Потому что именно с этого момента что-то запнулось в веселом беге их часиков.

* * *

Серый сонный народ вываливался из поезда на холодный перрон Московского вокзала. Нина подождала, пока поток схлынет, и вышла из вагона последней. Было промозгло. Пахло отсыревшим мусором и табаком. Она поплотнее запахнула пальто и направилась к выходу. Голова гудела, а во рту оставался прогорклый привкус вчерашнего вина. Но сейчас не надо было обращать внимание на эту боль, на тусклое небо, на унылые лица, грязь под ногами и ветер, так и норовивший выдуть последние остатки тепла из-под одежды. Надо было взять такси, добраться до места, подняться на третий этаж и почувствовать себя в покое и безопасности. И если для этого ей понадобилось уехать в другой город и забраться в пустую постель, значит, так тому и быть.

Такси немного потолкалось в утренних пробках, и вскоре она уже была на месте. Купила внизу в магазине хлеба, сыра и вина. Почему-то захотелось шпрот. Она посмотрела на плоскую банку с золотыми рыбками на этикетке. Взяла. Войдя в квартиру, Нина, как была, в одежде и не снимая сапог, прошла через комнату и отдернула шторы. Присыпанный снегом собор стоял на месте. Нина любила его, как любят живое существо, друга или собаку. Она знала, что с наступлением вечера подсвеченные направленным светом купола и колонны смешаются со сном, география мест потеряет значение, она провалится в подушку и улетит так далеко, как только возможно.

Нина усмехнулась и отошла от окна. Она была из тех, кто при первых признаках испуга предпочитают бежать и прятаться. Норовят затеряться в обновленном пейзаже, потерять связь с жизнью и разминуться сами с собой. Даже Егор не смог отучить ее от этого. А может, именно он к этому и приучил?

Питерская квартира когда-то принадлежала его сестре. Она вышла замуж, переехала, но квартиру оставили. Иногда сдавали знакомым, иногда останавливались сами. В большом, пустом и светлом помещении всегда было ровно столько вещей, сколько нужно. Ни больше, ни меньше. Несколько тарелок, стаканы, бокалы, приборы, сковорода с кастрюлей на кухне. Старый телевизор на подоконнике. Хорошая ванная в белом кафеле. Большая кровать. Шкаф с постельным бельем и махровыми полотенцами. Два десятка книг на полу. Все. Вторая комната и вовсе была пустой.

Нина разобрала вещи, достала свою турку и поставила на огонь. Она везде возила ее с собой, игнорируя насмешки Егора. Когда-то турка принадлежала Нининой прабабке, потом, как-то под шумок, Нина сбондила ее у зазевавшихся родственников. Добыча вряд ли чего-то стоила, но была дорога Нининому сердцу. В форме тюльпана, маленькая, на одну чашку, с длинной тонкой ручкой. Медь на боках потускнела, подкоптилась, а темное нутро терпко пахло молотым зерном. Отполированная десятилетиями ручка темного дерева лоснилась и сама собой ложилась в ладонь. Нине нравилось смотреть на вскипающую пенку и держать турку за самшитовый хвостик так, словно в последний момент та собиралась сбежать с огня. Было что-то успокаивающее в этом предмете и процессе. И странные мысли приходили в голову, пока варился кофе.

Нина умылась и переоделась. Нарезала хлеб, открыла банку со шпротами, выложила на тарелке хоровод из тощих рыбок. Налила вина и села у окна. Надо было хоть на время дать отдых голове. В конце концов, она оказалась там, где хотела. Радуйся!

* * *

Она уехала. Могла себе позволить. Он, даже если бы и мог, вряд ли бы куда-нибудь сорвался. Егор всегда с трудом понимал это желание – сбежать, свалить, переменить остановку. Зачем? Лишь бы не оставаться на месте? Спешить, создавая иллюзию движения, не меняя ничего ни в себе, ни в своей жизни? Забиться куда-то в щель, чтобы там, в добровольном уединении выпустить всех своих демонов на свободу и дать им волю безнаказанно терзать тебя? Глупо.

Но он все еще был сильно связан с ней. Волновался, как добралась. Смогла ли войти в квартиру? Справилась ли с газовой колонкой? Опасался ли он, что Нина там не одна? Что на самом деле, едва отвернувшись от него, вздохнула с облегчением и вошла в вагон, улыбаясь своему любовнику? Думал ли он о том, что, пока дела рвут его на части, телефон не умолкает, и он как бес носится по городу, она изгибается в чужих объятиях на мятых
Страница 7 из 15

простынях? Думал. И что с того?

Нина остановилась в бывшей квартире его сестры. Егор часто приезжал в Петербург, а поскольку они очень долго все делали вместе, только что в туалет не ходили парой, Нина всегда увязывалась за ним и, пока он пропадал на встречах, часами просиживала над своим компьютером на кухне или с книгами в ванной. Перезнакомилась с соседями. Через пару дней весь дом здоровался с ней. Ей казалось, это должно нравиться Егору. Дескать, посмотри, какая я общительная и веселая, люди ко мне так и тянутся. Егор наблюдал за ее играми без энтузиазма, но снисходительно. Сейчас, сверля невидящим взглядом грязные бока грузовика, смердевшего рядом с ним в пробке, он думал, что вряд ли Нина привела бы любовника в ту квартиру. Это было на нее непохоже.

Невыспавшийся, голодный и злой, он нервничал оттого, что везде опаздывает, и удивлялся, почему его вообще занимают ее моральные мутации. Подумал и удивился еще больше. Потому что сам поступил бы именно так. Воспользовался бы случаем, взял с собой женщину и провел бы с ней несколько дней в другом городе, в пустой квартире, в постели и грехе. Забыл бы обо всем, встряхнулся, взбодрился и вернулся домой спокойный и злой.

Поток едва тронулся и опять встал. С досадой Егор нажал на клаксон. Бессмысленный отчаянный крик. Эту железную массу никаким усилием воли было не разогнать. Получалось, он был много хуже нее. Или честнее. Он знал наверняка, что она сейчас бродит там одна между замерзшими мостами и пытается разобраться, что, да как, да почему, что она чувствует, что он думает, как быть и чем дело кончится. Возвращается в пустую квартиру, пьет свое вино, набирает ванну, разводит пену, сопли, пузыри, разбирает постель, смотрит на эти треклятые купола в окне и засыпает в своих мечтах и печалях. Все ее страдания сидят по местам, прикормленные, как псы. Они терзают и рвут ее, и в этом она находит свое очистительное счастье и спасение. Ему для счастья нужно было совсем другое.

* * *

Утром она включила телевизор. Почему-то звука почти не было, и помехи время от времени пробегали по экрану. То ли антенна барахлила, то ли телевизор давно пора было выбросить. Нина пощелкала каналами. Остановилась на черно-белой хронике. Это был фильм о Стравинском. Жена, Коко Шанель, Верочка Судейкина, женщины так и крутились вокруг него. А он – маленький смешной человечек с большой головой и выпуклыми тревожными глазами. Да-да, конечно, магия личности и обаяние таланта, но наедине-то они оставались не с «Весной священной», а с ним, таким, какой он был. А какой он был? Какое впечатление производил на окружающих, что одна тайно давала огромные суммы на его постановки, другая ради него сбежала от мужа, а третья нянчила его детей и терпела первых двух и, возможно, не только их? Любовь требовала жертв, но были ли прекрасными эти жертвы? И была ли бескорыстной зависимость, что возникала между любящими людьми? Каким парализующим обаянием обладал Егор, что, даже убежав от него на сотни километров, она ощущала его присутствие и все ее мысли так или иначе крутились вокруг него? Однако на этот раз эти мысли были безрадостны.

По экрану поползли титры, и Нина выключила телевизор. Тревога согнала ее с места, и она принялась кружить по квартире. Нина словно прокладывала себе тропу в плотном рисунке паркета, раз за разом проходя по одному и тому же маршруту. Коридор, комната, другая, петля на кухне и опять вираж в коридор к входной двери.

Как она могла проморгать, просмотреть, не почувствовать приближение грозового фронта в своей жизни? Да, ее небо оставалось безоблачным и безмятежным. Но оно действительно оставалось таким? Или ей так казалось? Эх, Нина-Нина, тут нужен был тонко настроенный пеленгатор или эхолот, а ты ждала девятый вал в бинокль.

Ведь все начинается с мелочи. Миллиметровой погрешности. Случайного взгляда. Неточного слова. С настроения, которое не испортилось, а ушло. А потом однажды вы поднимаете глаза на человека и понимаете, что… ничего не чувствуете. Звонит телефон, приходит какая-то мысль, что-то отвлекает вас от вашего страха, и вы вроде обо всем забываете. Но страх не забывает о вас. Вскоре ветер перемен раздует из него костер ужаса. И колосс падет. И союз развалится.

Как она могла поверить, что с ними ничего не случится? Что они не попадут статистами на войну, сценарий которой впору раздавать в каждом загсе, готовя молодоженов, как обреченных бойцов, к их ближайшему или отдаленному будущему. Но с другой стороны, заметь она вовремя невидимые признаки надвигающейся катастрофы, смогла бы она – они – он что-то изменить? Могут ли желания людей убедить хоть одну мойру или парку переписать проклятый сценарий?

У нее не было ответа на этот вопрос. Нина подозревала, что он отрицательный.

* * *

Он так долго сидел в этом китайском ресторане, что потерял ощущение времени. Полуподвальное помещение не имело окон. Искусственный свет, тихое бренчание на гуслях, официантки с раскосыми глазами. Здесь все было ненастоящим, даже девушки не были китаянками, две – явно казашки, та, что обслуживала их, похоже, московская кореянка. На ее платье из ткани с драконами был прицеплен бейджик, «китаянку» звали Лена.

Разговор с заказчиками, казалось, не закончится никогда. Все трое были из породы, которую Егор терпеть не мог, самоуверенные молодые мажоры-киношники, поднявшиеся на волне дешевого успеха и срубившие дурные деньги и не менее дурную славу. Самым сносным из всех трех казался директор. Тощий дрыщ в модных очках, обкуренный и безмятежный. Если двух других, режиссера и сценариста, несло, как мусор свежим ветром, они все говорили и говорили, перебивая друг друга и размахивая руками, то этот по большей части молчал и только иногда более или менее впопад то тут, то там вставлял свое слово.

Они могли закончить на пятнадцатой минуте, сойдясь по цене и срокам, но мальчикам очень хотелось поговорить, а Егор зазевался и упустил момент. Теперь, возбужденные коноплей и водкой, творцы были неудержимы. Разговор переметнулся с их будущей нетленки к судьбам мирового кинематографа, и Егор смирился. У него не было ни сил, ни желания поддерживать пламя этого костровища. Пока перевозбужденные творцы упивались звучанием собственных голосов, он сидел и думал о своем. О том, что больше всего его раздражало. О Нине.

Будь она сейчас с ним, как только разговор свернул на тему высоких задач искусства, она наверняка бы встала и ушла, сославшись на несуществующее важное дело. Не стала бы терпеть из вежливости. Тепличный тюльпан-паразит, привыкший всю жизнь проводить под чьей-то защитой. Что она знала об этой жизни? Егор всегда считал, что с людьми ей гораздо сложнее и скучнее, чем со своими представлениями о них. Он продержался почти десять лет, сначала с радостью, потом с усилием, в конце концов, с отчаянием пытаясь соответствовать ее фантазиям. Может, в этом и было что-то облагораживающее, но он-то понимал, что совсем не такой сильный, умный, щедрый, добрый, великодушный et cetera, каким она хотела его видеть.

Лена, ласково улыбаясь, сменила тарелки. Гении, брызгая слюной, поминали то фон Триера, то братьев Дарденн, директора клонило в сон, а Егору казалось, что он дрейфует по сюжету дешевого фильма категории «В». Он прикурил сигарету и посмотрел
Страница 8 из 15

вслед официантке. Силуэт коренастой фигуры в обтягивающем платье словно в каше экрана удалялся по темному коридору. Немного дыма заволокло картинку, девушка исчезла, пленка закончилась, и ее хвост вырвался из кинопроектора.

Егор стряхнул пепел. В стремлении Нины улучшить его природу было что-то безжалостное. Постепенно он сам перестал понимать, где он такой, как есть, а где тот золотояйцевый павлин, в которого она так верила. Но недальновидность подвела ее. Надо было вовремя остановиться, а она заигралась. А он, когда понял, что машинально называет ее «мамой», испугался и начал хамить, дерзить, пепел в тарелку стряхивать. Это доставляло ему такое жгучее наслаждение, что в какой-то момент он даже удивился. Егор пробовал «китайский метод» избавления от Нины. Как джанки, слезающий с наркотика путем постепенного уменьшения доз, он все меньше слушал, вникал и отзывался. Он даже стал реже замечать ее. Смотрел сквозь и словно ее не видел.

И Нина явно растерялась. Она так успешно состряпала свой мир, в котором ему была отведена вполне определенная роль, что, когда марионетка вдруг сорвалась и заговорила, Нина запаниковала. На ее глазах происходило стремительное превращение почти совершенной куколки обратно в неуправляемую тварь. И чем больше это пугало Нину, тем веселее и легче становилось у него на душе.

А за столом в ресторане продолжалось томление гениальности.

– Мы должны чувствовать момент. Вот это… это сиюминутное состояние, ты понимаешь? – окурок режиссера нервно крутился в воздухе над столом. – Ты понимаешь, любое слово, любой жест, любое движение должно быть наполнено смыслом? Нет, – тут его осенило, и красная точка на мгновение застыла в воздухе. – Даже отсутствие слова и жеста может быть осмысленным! Понимаешь?! Надо молчать. Всем! Создавать в молчании поле осознанной глубины. Что ты качаешь головой? – рявкнул он на сценариста.

Возможно, тот просто пошевелился в кресле, но режиссера ломало. Он хотел сделать этот мир лучше. Мир не хотел, и творец в отчаянии шел в атаку.

Нина тоже пошла в атаку. Егор отступал молча, исподлобья наблюдая за происходящим. Власть ускользала из ее рук, и она не могла этого допустить. Может, она и сама понимала, что делает что-то не то, но уже не могла остановиться. На скорую руку она принялась мастерить тюрьму. Теперь окрик охранника сопровождал его везде и всюду. Нина кричала, когда он не выходил к завтраку, когда не могла до него дозвониться, кричала, когда дозванивалась, когда он отвечал на ее вопрос и когда молчал в ответ. Крик стал фоном, к которому невозможно было привыкнуть, и Егор… оглох.

Однажды за ужином он что-то опять сказал или сделал не так, и его эль-ниньо взревел и стремительно понесся по квартире, срывая со своих мест предметы. Нина кричала, и казалось, это не закончится никогда. Егор наблюдал за ней, он застыл и не двигался, у него свело пальцы, сцепленные в замок. Напряжение росло, барабанные перепонки дрожали, Нина кричала так, что, казалось, еще немного, и ее слова обретут вид и вес и камнями посыплются им на головы с потолка.

И тут что-то случилось. Сначала Егор забеспокоился, пытаясь разобраться, что произошло, а потом с облегчением понял, что не слышит ее. Крик раздавался как будто из-за толстого стекла. Слова еще можно было разобрать, все было понятно по лицу, выпученным глазам и скрюченным пальцам, но это его уже не касалось. Это были ее страхи, ее капкан, в который он попал по недосмотру. Пришло время выбираться. Не говоря ни слова, он вышел из квартиры. Сел в машину и уехал. Несся по пустому шоссе и впервые за долгое время упивался чувством свободы. Телефон он выключил. Включил на полную мощность музыку и гнал, гнал вперед, наслаждаясь одиночеством.

Парни свесились над недоеденной уткой и теперь тихо ныли о тяжелой доле творцов, жестокости мира и уязвимости гениального сознания. Егора затошнило. Неожиданно встряхнулся директор.

– Ребзя, а может к Варьке поедем? – проскрипел он.

– К кому? К этой самке? – простонал режиссер. – Драмкружок. Она только трахаться может и белорылых тупиц в босоножках со стразами играть.

Директор со сценаристом переглянулись.

– А что? Так самое же оно! – и оба заржали, откидывая головы.

Режиссер со злостью и тоской посмотрел на них, потом в стакан.

– Водки дай! – в никуда, но громко и отчетливо произнес он и тихо добавил. – Сука. Все вы суки. Тупые уроды. Потребители.

Он полез за очередной сигаретой, и Егор машинально дал ему прикурить. Как же хотелось взять этого сопляка за загривок и впечатать мордой в стол… Чтобы в кровь, в сопли, в говно. Он аккуратно положил зажигалку обратно в карман и скрестил руки на груди.

Тогда, где-то на середине своего счастливого автопробега по ночной Москве, он испытал – правильно – чувство вины. В голову лезли мысли о ее беспомощности. Он ненавидел себя за то, что жалеет Нину, но делать было нечего. Он еще не мог безболезненно покинуть эту тревожную черную планету. Когда Егор вернулся, он боялся, что не найдет ее. Что она собрала свои вещички, подожгла постель и свалила к маме.

Но нет, Нина была дома. С независимым видом ходила из стороны в сторону, хлопала дверями, молчала, в его сторону даже не смотрела. Мерзкий вредный воробей. Ее хотелось обнять, погладить по голове, успокоить, и тут же ударить чем-нибудь по этой самой голове, чтобы вытрясти всю дурь, которой она была набита.

Несколько дней прошли в каком-то напряженном недоумении с обеих сторон, а потом ветер неожиданно переменился. Как ни в чем ни бывало она встретила его вечером. Покормила, терпеливо дождалась, пока доест, а он специально ел медленно, тянул время, опасался – кто знает, что затеяла. Такие перемены происходят только в бурю. Это она с виду сидит вся такая тихая. Тихая бомба. Наконец, бомба села с торжественным лицом, сложила ручки в замок, а губки бантиком, и начала, что, чувствую-де свою вину, каюсь, была не права, занесло, перебрала, перегнула, подумала, сделала выводы, больше не повторится. Ла-ла-ла. Вот тебе подарок. И протянула коробку.

«Пистолет!» – мелькнуло в голове у Егора, но там оказалась то ли зажигалка, то ли ручка, ерунда какая-то.

И вот тут Егор затосковал. Он и сам не мог понять, отчего, но такая хандра вдруг накатила. Ведь вроде все хорошо она говорила, все правильно, все верно. Надо бы радоваться, а у него под ложечкой засосало. Конечно, он поцокал языком, открыв коробку. Обнял ее, расцеловались, словно на праздник. Егор опять сидел, как кукла, крутил в руках очередной бессмысленный предмет, улыбался и думал о том, что пропал. Как будто свобода сверкнула крылом в зарешеченном окне, поманила, позвала, и вдруг – раз, и испарилась без следа. Не верил он этим прекраснодушным порывам. Он верил в истерики. Верил, что теперь отсчет пойдет от одной до другой. И что с каждым разом будет все хуже и хуже. И черт возьми, если бы он тогда ошибся!

Но Егор оказался прав.

Когда принесли счет, высоколобые подонки словно в сомнамбулическом танце принялись рассеянно хлопать по карманам. Надо же, оставили деньги в машинах. Все трое. Сейчас пошлем человека… Не надо. Пошли сами в жопу. Егор расплатился. Хотелось плюнуть в счет, но Лена была тут ни при чем. Она улыбалась, потому что ее так научили. Он вздохнул. Еще предстояло на прощанье
Страница 9 из 15

обниматься с этой богемотиной.

На улице было так же темно, как внутри. Тьма московская, безжалостная и беспросветная. И только мутный свет подслеповатых фонарей в перспективе. Егор стряхнул со своих плеч творцов, сел за руль и закрыл глаза. Хотелось заснуть в какой-то другой, веселый и лихой мир. Но что было, то было.

* * *

Нина выбралась перекусить в кафе недалеко от дома. Вокруг было полно народу, и в очереди за салатом легко было затеряться без следа. У окна в галерее шарило сквозняками, но все остальные столы были заняты, во время ланча зал был полон. В одном углу клерки неспешно ровняли приборами закуски. В другом упакованные в деловые костюмы люди с банковским счетом, пузом и репутацией баловали себя крепким кофе и круассанами. Большинство смотрели куда угодно – в газеты, в тарелки, в просветы между облаками, но не друг на друга. И только итальянские туристы за большим столом оживленно размахивали руками и галдели, как водится, не слушая, все разом.

Внимание Нины привлекла пара за столом напротив. Мальчик лет семи прижимался к маме и все пытался втянуть ее в свои затеи, но той было не до него. Мама мыла раму. Мама ела рыбу. С лимоном вместо нежности. Она видела свою жизнь в свете пристойности и благообразия, а тут непослушное дитя капризничало и пускало нюни. Не отрываясь от лосося, мать пригрозила сыну, что, если тот сейчас же не прекратит портить ей утро и завтрак, она запрет его в машине. Ребенок продолжил хныкать. Тогда мадам, у которой от этого нытья все расстраивалось и рыба не лезла ни в какие ворота, рявкнула, что хрен-то в машине, в детский дом сдаст, уедет, бросит с чужими немытыми спиногрызами. Итальянцы вздрогнули и обернулись на этот рык. Она с достоинством улыбнулась в ответ. Наконец, элегантно подцепила вилкой еду и отправила ее в рот. Мальчик зарыдал в голос. Тут приборы полетели в тарелку. Бормоча под нос проклятья, дама схватила сына за руку и поволокла прочь. Одна была красной от злости, другой – от слез.

Вскоре – видимо, приковав ребенка наручниками к автомобилю – мегера вернулась. К радости Нины, официанты решили, что этот ланч закончился скандалом и убрали все со стола. Пока злая ведьма наказывала отпрыска, ее место заняли. Свидетели расправы не без интереса наблюдали за поведением хищницы. Она еще больше покраснела, то ли от неловкости, то ли от нового приступа злости, завертелась на месте, столкнулась с человеком, вошедшим с мороза в заиндевевших очках и огромной собольей шапке, едва не плюнула в пол, развернулась и сбежала. Стаи бешеных собак не хватало вслед. Итальянцы переглянулись, помолчали, вернулись к своим макаронам и загалдели вновь. Новый день, в котором люди любили и берегли друг друга, набирал обороты.

Нина допила кофе, оделась, замотала шарф поплотней и вышла на улицу. Было промозгло и сыро, отовсюду тянуло ветром. Стараясь не поскользнуться, она побрела вдоль канала в сторону Невского. Ее плечи поникли под грузом тревожных мыслей. Необратимость – ужасное слово. Никто не называет необратимыми перемены к лучшему. Это как билет в один конец без всякой надежды на возвращение. И страшно, когда человек не умирает физически, но его уход оказывается в каком-то смысле хуже смерти. Вот он сидит напротив, смотрит на вас, ест суп и прикуривает сигарету и, даже если вы сто раз подтвердили свои намерения, уверенной рукой подписали резолюции, убедились сами и убедили друг друга, что все, это конец, развод, разъезд и расставание, вы все равно будете сомневаться. Или надеяться. Долго. Даже когда все кольца будут переплавлены, паспорта переписаны и адреса стерты. Да, дела… Нина поежилась.

– Да люблю я тебя! Люблю! Люблю, я сказал! – кричал в телефон прохожий в меховом пальто.

Не было в его словах никакой любви, одно отчаяние. И злость.

Она подошла к Банковскому мосту. Хвостатые грифоны мерзли под шапками снега. В детстве они пугали ее. Сусальные крылья. Фонари над головами. Тросы из пастей. Порой ей снилось, что колдовство теряло над ними власть, львы выплевывали осточертевшие оковы, встряхивались от векового оцепенения и разлетались во все стороны. Мост падал, и она всегда стояла на его середине…

Нина потрогала ледяной камень. Страдальцев любви, чтобы они не мучились и не мучили других, надо отлавливать, обливать смолой и поджигать. Пусть горят со всеми своими муками, сомнениями и немым укором в воспаленных глазах. Будет больно, но еще больнее тосковать годами, сомневаясь и веря в чудо.

Иногда оно не происходит.

* * *

В проводах под фонарем бился обмякший надувной лев. Большая аляповатая игрушка, очевидно, выпущенная в воздух под приветственные крики и треск шампанских пробок. Перед входом в кафе тротуар был засыпан конфетти и лепестками роз. Похоже, здесь отмечали очередную свадьбу. Скромное заведение на углу их дома было очень популярным. Егор часто замечал припаркованные рядом автомобили в бантах и лентах и веселые компании вокруг молодоженов. В такие моменты Егор особенно остро чувствовал приступы мизантропии. Дешевый белый шелк, искусственные цветы, пошлые тосты – что они праздновали, наивные дураки? Вялый лев, запутавшийся в проводах, – вот символ их будущей «счастливой семейной жизни».

Егору всегда было жаль мужчин. Женщины тоже были достойны сожаления, но их он, скорее, не понимал и опасался. Он чувствовал ту лютую ненависть к мужчинам, которую они поколениями несли в своей крови. В молодости Егор удивлялся, наблюдая за тем, как совсем юные девушки, перепив портвейна, превращались в злобных фурий. Они явно еще не успели настрадаться в собственной жизни, но уже были полны слез и жажды мести. А отомстить они могли страшно. Многие в силу глупости порой просто не знали, на что способны.

Много лет назад мальчик, учившийся в параллельном классе с Егором, покончил собой. Лег одетым в ванну и вскрыл себе вены. Ни предсмертной записки, ни каких-то причин – с кем-то поругался, поссорился, родители наказали. Ничего. Но Егор знал, что случилось. Тот парень ухаживал за девицей из их класса. Наглая шалашовка то приближала его, то отталкивала. А потом пустила, наконец, к себе в постель. Он разделся, и она покатилась со смеху. Егор случайно услышал, как наутро, хихикая, как мерзкие гиены, они с подружками обсуждали член мальчика. Она называла его кривым, косым, маленьким и уродливым. А мальчик уже лежал в кровавой ванне…

Егор тогда долго вынашивал планы мести и прикидывал, как наказать мерзавку, но вскоре автобус сбил ее мать, и вся семья переехала в другой район. Дело было закрыто.

Чем больше Егор узнавал женщин, тем больше запутывался. Как подушка пером, они были набиты странностями. Раз в месяц страдали, истекая ненужной кровью. Их жизнь сопровождали истерические припадки, ложные беременности, зависть, ревность, фригидность, депрессия. Вечная борьба с весом и возрастом, крашеные волосы, крашеные губы, ногти, кое-кто даже соски себе красил. Каблуки, корсеты, секреты. Они были способны с помощью подручных средств перехитрить саму природу, не то что обмануть мужчину. Те из них, кому не хватало колдовства и фантазии, были достаточно безрассудны, чтобы лечь под нож. Но этим важнее было обманывать самих себя.

В юности они снились ему по ночам: пьяная Мэрилин Монро, гуляющая по квартире голой,
Страница 10 из 15

стокилограммовая Мария Каллас, глотающая глистов, Фрида Кало, истязающая свое тело ненужными операциями, графиня Батори, плавающая в крови девственниц, Эдит Пиаф с бутылкой, Дженис Джоплин с косяком, Медея с трупами, смерть с косой. Женщины казались Егору куда интереснее мужчин, но порой внушали ему ужас. Они были заодно и шли плотным строем. И кровь, которую они теряли каждый месяц, объединяла их племя.

В детстве у него была своя героиня. Жанна. Орлеанская дева. Она виделась ему стройной девушкой с рыжими волосами. Она была безрассудна и смела, потому что не знала, чего бояться. Она и себя не знала, зато слышала голоса. У нее были сила, отвага, божий дар и промысел, и не было матки. Жанну не привлекали мужчины, но она стала повелевать ими. Однажды им это надоело, и они сожгли проблемную деву. Она приходила к Егору во снах. Садилась у кровати, опиралась на свое копье и тихим голосом пела какую-то печальную песню. Егор думал, эта уж точно жалела, что у нее нет члена. Хотя разве здесь что-то можно было сказать с уверенностью? Их кровь мешалась столетиями, ангелы грешили с демонами и, глядя на свою очередную подругу, Егор только гадал, что и как сошлось в ее родословной. Озадаченные неизвестным, мужчины сами порой становились немного безумными. И за свое безумие и страх они жестоко мстили.

Постепенно всевозможные Маши и Оли, ничем не выдающиеся, но тоже способные внести свое слово в дело феминного макабра, навели Егора на мысль, что за их хитростями, слабостями и слезами стоит жестокий расчет. Узнав многих поближе, Егор понял, что собственноручно дописал бы несколько глав к «Молоту ведьм».

С мыслью о ведьмах он вошел в подъезд своего дома и вызвал лифт. Вместе с ним в кабину вплыла соседка с пятого этажа, силиконовая телка с резиновыми губами и сиськами. Надменно процедила приветствие. Ну конечно, этот мир давно лежал у ее ног. «Трахнуть бы тебя сейчас прямо здесь, в этом лифте», – вдруг подумал Егор, склоняясь в преувеличенно подобострастном полупоклоне. Задрать так, чтобы все лишние жидкости брызнули на отполированные стены. Чтобы повисла и обмякла, как тот сдувшийся и бесполезный пошлый лев на проводах. Он громко попрощался. Стуча каблуками, ведьма царственно удалилась, унося на себе дохлого песца и неоправданные мужские ожидания.

Егор покрутил носом, принюхиваясь к пряному запаху неизвестных духов. Он всегда честно пытался понять, в чем их секрет. В чем фокус избранного положения? Где проходит грань между поклонением и отвращением? Как устроен их разум? Почему «да» и «нет» ничего не значат, а горькие слезы приносят облегчение? Они способны изводить молчанием, но не дай бог, если они откроют рот. Их нельзя бить, нельзя повышать на них голос, им надо уступать место, пропускать вперед, давать дорогу, прислушиваться, что скажут, догадываться, о чем подумают.

Если ты вдруг женился на одной из них, то должен жить так, словно всех остальных баб унесло с планеты в неизвестном направлении, и остались только несколько ее некрасивых подружек, врачиха-гинеколог и ее мама. У тебя должны вытечь глаза, зарасти уши и отсохнуть член, стоит тебе только подумать о другой женщине или жизни. Когда она беременеет, то и вовсе превращается в священную корову, а ты в ее раба. Капризы, слезы, недомогания, скандалы, гормоны, истерики – тюремный хоровод. Ты просто вынужден будешь освоить технику лжи, потому что ни одно из возможных объяснений, почему ты задержался и не пришел вовремя, не сможет отменить приговора «виновен!».

А потом, если каким-то чудом осмелишься и вывернешься из-под этого хищного гнета, ты отдашь все, уйдешь пустой и голый, и заречешься когда-нибудь доверять своему нюху, который подводит, и члену, который вообще заводит черт знает куда.

Но вот только эти зароки, клятвы и обещания, которые ты сегодня даешь самому себе, завтра ничего ровным счетом не будут значить. Она пройдет мимо, небрежно откидывая волосы со лба, и у тебя опять поднимется горячая волна в груди и вертикаль на теле. Ты посмотришь в новые глаза и подумаешь: а что, а вдруг вот здесь что-то и получится? Весь твой печальный опыт развеется без следа, ты и не вспомнишь, что точно так же все когда-то начиналось с другой козой, мстительно выщипывающей сейчас твои банковские счета и ворожащей над твоей потенцией.

Егор нашел изображение уробороса в старой книге со средневековыми гравюрами. Это была змея, кусающая себя за хвост, символ бесконечного движения по кругу. Его невозможно остановить, как невозможно остановить круговорот жизни и смерти. На этих змеиных колесиках катится вся человеческая жизнь, и вот уже обручальные кольца, казавшиеся символом вечного счастья, напоминают свернувшуюся в зловещую восьмерку бесконечности змею.

Егор зашел в пустую квартиру и, не включая света в комнатах, направился в ванну. Собрал свои умывальные принадлежности, просто завернул в небольшое полотенце и сунул в карман пальто. Некоторое время постоял, разглядывая себя в зеркале, потом машинально включил кран, набрал воды в ладони и плеснул себе в лицо. Надо же, колечко, ничтожный предмет, узкая полоска светлого металла. Он растопырил пальцы правой руки. Знак. Метка. Как легко он надел его когда-то. Снять оказалось посложней. Кольцо, похоже, вросло в плоть. Егор намылил руки и вскоре освободился. Выдохнул с облегчением. На пальце оставался светлый след незагоревшей кожи. Усилием воли Егор подавил вспышку раздражения. Ничего. Это пройдет.

На пороге ванной остановился в растерянности. Он не знал, куда деть кольцо. В шкаф, в карман пиджака, в пустую вазу, под подушку, под матрас? На узком столе у выхода лежал телефонный справочник, Егор раскрыл его на середине и засунул кольцо между страниц. Пусть полежит здесь, пока не найдется место получше. Он уже собирался выйти из квартиры, как вдруг какая-то мысль вернула его обратно. Егор включил свет и открыл справочник на том же месте. Это был рекламный разворот свадебных салонов. Он чуть не плюнул в книгу. Получите обратно свою финтифлюшку!

Егор вернулся к своей машине и завел двигатель. У Нины был выбор – привязать его к себе или отпустить. Она не смогла одного и не собиралась делать другого. Как змея, она оплела его своим хвостом и все сильней сжимала кольца. Егор не знал, на сколько у нее хватит сил, но хотел выбраться на свободу невредимым.

Он выехал на дорогу. Прав был Данте, вхождение в ад происходило по кругу. Словно ржавый шуруп по резьбе Садового кольца Егор вкручивался в ночной город. Шел снег, и дворники елозили по лобовому стеклу, очищая поверхность. Не было в душевном инструментарии подходящего приспособления, чтобы время от времени протирать замутившуюся поверхность разума. Приходилось действовать вслепую.

Он и действовал.

* * *

Нина сделала крюк по Марсовому полю. В случайный прорыв в облаках вдруг выглянуло солнце, и глаза заболели от яркого света. Сугробы здесь были такими чистыми, словно вокруг и не было этого тяжелого, утомленного зимней грязью города.

Мимо нее, скрипя каблуками по снегу, прошагали две женщины. Решительные, целеустремленные. Сильно подведенные глаза, уверенные манеры. Они крепко прижимали сумки к бокам и явно не бегали от мужей в поисках душевного равновесия. И мужьям спуску не давали. И детям. И собака
Страница 11 из 15

поджимала хвост под их взглядом. Генералы семьи, у них уже все избы прогорели, но чтобы опять и опять входить в объятые пламенем стены, они начинали их строить с нуля. Казалось, у них не было нервов. В их мире женщина без мужчины не существовала. Ее просто не было. Она оставалась невидимой и бесполезной в плотоядном пространстве жизни. Железной рукой они гнули мужей, пространство и время под себя. Их были миллионы. Ломались ли они, заподозрив неладное? Нина вздохнула. Нет. Они через все перешагивали и горящей землей шли дальше. Это ее собрали из соплей и тюля. А мир был жесток. И чувство вины, как штормовой ветер, трепало нервы. И от беспомощности опять было жаль себя.

Незнакомки, подобно всадницам апокалипсиса, появились из ниоткуда и исчезли в никуда. Когда Нина обернулась, их уже и след простыл. Остался только запах духов, тяжелый и обильный.

Постепенно она дошла до Невы. Река выглядела зловеще. Колотый лед колыхался в узком водном проходе, специально проложенном для редкого судна. Мосты, казалось, гудели под напором тяжелого зимнего ветра. Однажды они стояли над замерзшей Невой с Егором, и она рассказывала о Федоре Сологубе. О том, как когда-то отчаяние гнало по этим набережным безутешного поэта. Он вымаливал у жестокой реки свою Анастасию. Искал, искал, объявления расклеивал, миллионы обещал тому, кто что-то видел, что-то понял, что-то знал. Это казалось невозможным, невероятным, ведь все самое страшное осталось позади, уже добились разрешения, уже уезжали из страны. И вдруг – надела платок и вышла, в аптеку, в магазин, на минуту. Свернула за поворот и исчезла. Пропала без следа. Почему? Почему?

Все вещи лежали на местах и ждали ее возвращения, а некого было ждать. Ее уже не было. Не было и тела, но это не давало ни надежды, ни успокоения, и только сильнее сгущалось предчувствие конца. Ее нашли весной. Река вскрылась и вернула одолженное. Говорили, он словно умер, когда пришел на опознание. Снял обручальное кольцо с пальца жены, надел на свою руку. И все. Ушел. Умер спустя шесть лет. Как он прожил эти годы?

Между прочим, поседел,

Между прочим, умер я…

Не всех можно отпускать и терять. Не со всеми можно просто так расставаться.

Нина раздраженно тряхнула головой. На собственную тоску только тоску и удавалось приманить. Слезливый замкнутый круг. Егор не любил эти сантименты, но терпеливо слушал ее рассказы. Называл Шахерезадой. А потом сам словно ушел под лед.

Хватит. Надо идти к людям, к жизни, к смеху, к теплу, к еде и чаю. Она поспешила в сторону проспекта. Там, в доме Зингера, на втором этаже книжного магазина можно было поесть и отогреться.

* * *

Альберт все-таки затащил его в этот ангар, по которому в сизом выхлопе и грохоте носились карты. Моторы ревели, тормоза визжали, тележки картов таранили то друг друга, то отбойники из покрышек. Настоящий ад. В компании четырех приятелей они ждали своей очереди, но Егора весь вечер не оставляло подозрение, что друг о чем-то хочет с ним поговорить и выжидает удобный момент. Пока такого момента не предвиделось, они сидели в стороне, крутили в руках шлемы и наблюдали за происходящим.

Немного в стороне у барьера стояла парочка. Ни грохот, ни вонь, ни присутствие окружающих им не мешали. Они не просто обнимались, они сплелись друг с другом руками, ногами, волосами, пальцами. Пропитались поцелуями. Какая судьба занесла их в этот ангар? Им было противопоказано выбираться из постели. Егор отвел взгляд.

Когда-то и они с Ниной жили по библейски, «прилепившись» друг к другу. Все делали вместе. Думали в унисон. Держались за руки даже во сне, и когда их ладони начинали потеть от непреходящей близости, они этого не замечали. Однажды кто-то назвал их попугаями-неразлучниками. Егор и Нина так и не поняли, чего в голосе говорившего было больше – одобрения или насмешки, но улыбнулись в ответ. Одинаковой улыбкой.

Так продолжалось долго, год за годом и день за днем. Вероятно, у Нины это вошло в привычку. У Егора нет. Со временем все, что давало ей чувство защищенности, лишь сильнее стесняло его движения. Егору захотелось вырваться. Расцепиться и просушить, наконец, руки. Уединиться. Побыть наедине с собой. Не в туалете и не во сне. Но Нина держала цепко.

Как-то раз за обедом он набрался смелости, отложил вилку в сторону, словно разоружился, и сообщил, что хочет поехать в командировку. Один. Ему казалось, его голос звучал спокойно, без вызова, он не хотел сказать ничего лишнего, только то, что сказал. Пять дней, Астрахань. Туда и обратно. Икры привезу. Пауза. Тишина.

И тут словно в кобру попала бомба. Бенефис был на час. В конце концов он своими руками притащил к ее ногам этот треклятый чемодан как знак своей полной и безоговорочной капитуляции. Егор нассать был готов в него, но вместо этого принялся по обыкновению успокаивать и рассказывать сказки о том, как хорошо им будет вдвоем, вернее, втроем с этим чемоданом.

В тот раз Нина не отступила. Поехали в Астрахань вместе. Она вела себя тише воды, ниже травы. Во всем потакала, со всем соглашалась, только что воду в ладонях не носила. Как будто чувствовала, что это их последняя гастроль. Егор же знал наверняка.

Усилием воли он отогнал неприятное воспоминание. Грохот в ангаре немного стих. Похоже, у участников заезда наконец вышло время, они постепенно сбавляли скорость и один за другим заезжали в боксы. Мокрые, взъерошенные, переполненные адреналином гонщики выбирались из болидов, обнимались, хлопали друг друга по плечам, матерились, в шутливой драке совали победителям кулаки под ребра. Остро пахло потом и борьбой. Влюбленную парочку сдуло тестостероновым напором.

Они с друзьями быстро расселись по картам, натянули шлемы и перчатки. Моторы взревели. Упал черно-белый флаг, и Егор вдавил педаль газа в пол. Все, на ближайший час Нины для него не существовало. Не существовало больше вообще ничего, кроме грохота, скорости, тугого руля и пожара в крови. Ему ничего сейчас было не нужно. Только обогнать этого придурка, бортанувшего его на старте, и вырваться вперед.

* * *

Сидя в кафе, Нина отогревала озябшие руки над чашкой чая. За большими окнами-витринами сгущались сумерки, и ее клонило в сон. Ноги гудели, покрасневшие пальцы плохо слушались. Нине казалось, она согреется и растает прямо здесь. Стечет грязной лужей на пол, под подошвы собственных ботинок.

Официантка принесла коньяк. Нина выпила залпом и оживилась. Уже с большим интересом покосилась в сторону соседей. Две девицы, накупив в книжном душеспасительного чтива, обсуждали жизнь.

– Нет, я не могу, он просто душечка, – слегка в нос тянула одна.

– Точно, – вторила ей подружка, – нереальный лапочка. Такой милый, такие глазки, такой носик… Я прямо как увидела его, так и поняла – он мой! Мы созданы друг для друга. Мы – одно целое, понимаешь, половинки.

Нина осмотрелась. Ей уже несли еду, пересаживаться было поздно, да и особенно некуда. Она передвинула стул так, чтобы хотя бы оказаться спиной к этим дурам. Силикон здесь, татуаж там, гипюр, парфюм, шпилька и ужавшийся до размеров шампиньона мозг. Их было много, они вечно худели и охотились. Охотились и худели. Мужчина и тощее тело были целью и смыслом их жизни.

Нина вздохнула и уставилась в окно. Вместе с толпой пешеходов на Невском зеленого сигнала
Страница 12 из 15

светофора ожидала вислоухая дворняга. С умным видом она нюхала воздух и внимательно смотрела по сторонам. В собаке было больше божьего промысла, чем в этих девках.

Второй коньяк несколько примирил с окружающим миром, но настроил на минорный лад. Она подумала, что никогда не назвала бы Егора милым. Рослый, крупный, немного тяжелый, черты лица резкие, крепко вылепленные, правильные. Она быстро поняла, что он непростой попутчик. Довольно мрачный, пессимистичный тип, охраняющий собственный мир от праздного интереса и от вторжения извне и признающий только одно мнение – свое. Он почти никогда не подстраивался под чужое настроение, он приносил свое. И если вдруг оно оказывалось плохим, постепенно стихал веселый смех, и неловкость и замешательство воцарялись в любой компании.

Когда они миновали первый порог влюбленности, Нина с осторожностью и опаской начала разбираться в Егоре. Как бы образован и воспитан он ни был, неуправляемая и животная натура давала о себе знать. Иногда ему удавалось скрывать ее, иногда он и не утруждал себя маскировкой. Он был опасен, а поскольку был не глуп, опасен вдвойне. Узнав его поближе, Нина запаниковала: этот мужчина мог переломить хребет любому.

Потребность во внутреннем уединении сменялась у него приступами наступательной активности. Егор представлялся ей кочевником, который часами сидит у костра, глядит в огонь и огня не видит. Медленно раскачивается из стороны в сторону, думает о своем, а потом встает солнце, он вскидывается в седло и в бешеном галопе врывается в голодные степи. Он не ест, не пьет, не спит, кормится адреналином, несется вперед, выигрывая, как ему кажется, у времени и у себя, а потом спешивается и вновь замирает у костра. Вполне возможно, того самого, который он недавно оставил. И опять смотрит перед собой и ничего не видит, и весь мир лишь обрамляет его присутствие.

Его стремление к побегу сопровождало их жизнь почти с самого начала. Нина порой удивлялась, как им вообще удается проводить время вместе. От Егора постоянно было ощущение, что он куда-то уходит, сейчас еще немного посидит, закончит телефонный разговор, допьет кофе и исчезнет. Когда вернется, неизвестно. Ей всегда было его мало, всегда не хватало. Став женой, Нина стала его ребром, а что с ребра взять – сплошное недоразумение. Хотя нет, она была не ребром – крестом, еще одним крестом, который ему предстояло тащить на своих плечах в этой нелегкой жизни.

Однако со временем Нина начала кое-что понимать. Она знала, что Ахиллесова пята есть у любого, даже у такого, как Егор. Обнаружить ее оказалось не просто, но она справилась. Он сам выдал себя, однажды случайно назвав ее «мамой». Нина вспотела от страха. Какая мама? Это конец всему! Но все оказалось еще интереснее. У Егора не сложились отношения с матерью, красивой самодостаточной женщиной, всегда жившей для себя. Он так и остался недолюбленным мальчиком, в каждой женщине искавшим гибрид мамки-любовницы. Большинство ее предшественниц разрабатывали вторую партию, Нина же заинтересовалась первой. И не прогадала.

«Маленький Егорка» внимательно и придирчиво наблюдал за каждой новой юбкой. Если в заботе, всепрощении, восхищении, одобрении и стремлении к защите избранница оказывалась не на высоте, то как бы хороша она ни была в постели, роман с самого начала грозил открытым финалом. Однако и перегибать тут не стоило. Предыдущая жена тоже что-то сообразила, но залила Егора такой густой патокой забот, что он и рад оказался сбежать и продышаться.

Обнаружив все это, Нина было обрадовалась, а потом опять схватилась за голову. При таком раскладе следовало забыть о себе. Счастливая жизнь с Егором теперь представлялась балетной партией на минном поле, где любое неточное па-де-де могло привести к началу распада. Этот брак обрекал ее на жизнь для него, в его свете, круге, проекции. Теперь черной планетой она будет лишь отражать его свет, поскольку на самостоятельное свечение у нее не останется ни сил, ни времени. И Нина сделала то, что делают все влюбленные девушки: закрыла глаза и поскакала вперед с верой в себя и свою счастливую звезду.

Нина была хитра, умна и полна энтузиазма. На какое-то время ее хватило. А потом она начала кричать. Каждая очередная атака, казалось, заканчивалась молчаливым поражением Егора. Все выходило, как она хотела, но радости не было. Нина чувствовала себя ошеломленной. Хлопала дверью, уходила в ванную и долго смотрелась в зеркало, пытаясь понять, кто кричал? Хорошо, внутри Егора сидел недолюбленный капризный мальчишка, а в ней-то самой кто прописался? Та Нина, какую она знала, была миролюбива, весела, добродушна и беспечна. После встречи с Егором в ней словно начал прорастать Чужой. Беспощадный уродливый организм, желавший выполнить все противоречивые и взаимоисключающие требования добровольно взятой на себя роли и обреченный на провал и самоуничтожение.

Она клялась себе и своему отражению, что это последний раз, что больше она не даст воли горластому чудовищу, затопчет, затравит и заставит его замолчать, но… Но черти бегали по кругу, и этот хоровод, казалось, уже не остановить.

Нине принесли еду, и она отвлеклась.

* * *

После завершения гонок и шутливой церемонии награждения, Егору с Альбертом удалось оторваться от компании. Разгоряченные, они вышли на улицу. Альберт прикуривал одну от другой уже третью сигарету, но все никак не мог начать. Егор ждал. Наконец, друг собрался с духом и выпалил.

– Лена беременна, Лиля ничего не знает, но ведет себя как полоумная, – он отбросил окурок. – Все время срывается, кричит, плачет, каждый день – скандал или истерика. Короче, не знаю, наверное, надо уходить.

Егор поперхнулся сигаретным дымом и в изумлении уставился на друга.

Как уходить? Куда?

Альберт в раздражении схватился за новую сигарету. Похоже, он не уже раз прокручивал подобный диалог в голове и тот ни разу ему не нравился.

– Как от кого? Егор, ты как маленький, честное слово.

– От Лили? – Егор не верил своим ушам.

– А что такое? Я что, убить ее хочу? Пятнадцать лет вместе. Я устал. А она что, от счастья все время орет? Сколько можно, в самом деле? Ну, понятно же, чувства прошли, но жизнь-то не закончилась.

– Прости, не хочу тебе напоминать… – начал было Егор, но Альберт его оборвал.

– …Что у тебя есть дети! Спасибо, а то я забыл, – он покрутил сигарету в руках, потом отшвырнул с досадой. – Ну а что дети, Егор? Не мы первые, не мы последние. Устроимся как-нибудь. Говорят же – чтобы дети были счастливы, счастливыми должны быть их родители.

Егор хотел было возразить, но задумался. Мысль о том, что Альберт и Лиля могут разойтись, никогда не приходила в голову. Он знал про некую Свету, которая пару лет назад чиркнула по краю жизнь Альберта: молоденькая костюмерша, восторженный взгляд, бессмысленный романчик. Лиля узнала или почувствовала неладное и одним движением убрала девочку из театра и из поля зрения. Потом уехала на три недели на курорт, все хвосты поджали, не знали, чем дело кончится, но она вернулась, как ни в чем не бывало, и прежняя жизнь вроде потекла своим чередом. Только была ли она прежней?

Теперь все спотыкалось о какую-то Лену, которая оказалась хитрей и уже была беременна. Нехорошее предчувствие охватило Егора. Он посмотрел
Страница 13 из 15

на друга. Молодой еще мужик. И такое отчаяние в глазах… Он помолчал, подбирая слова, и только набрал воздуху, чтобы что-то сказать, как внезапно распахнулись двери, и возбужденная группа вывалилась во двор. Это были гонщики из предыдущего заезда. Они несли на плечах победителя и его кубок и уже были пьяны. Альберта и Егора словно волной накрыло: есть ли сигареты, мужики, дайте прикурить, не, ну клево, ваще, хорошо прокатились, пива хочешь, не, я тащусь, крутяк, давайте выпьем, пацаны!

Они переглянулись. Разговаривать больше было невозможно. Егор достал свой кубок победителя, и их крик слился с пьяным криком толпы. Вечер только начинался.

* * *

В сгустившихся сумерках Нина брела домой. Рядом с ней трусила дворняжка. Была ли это та самая, которую Нина видела из окна кафе на Невском, или ее подружка, неизвестно. Собака держалась в стороне, но и не отставала.

Нина посмотрела на нее. Черно-белая тощенькая псина. Еще молодая. Белые зубы сверкнули в пасти, когда собака зевнула. С независимым видом она поглядывала то на Нину, то на небо. Неподалеку Нина заметила гастроном. Когда она вышла с пакетом еды, собака облизнулась. За полчаса, сидя на скамейке, Нина скормила ей полкило сосисок. Под конец псина разомлела, ее бока заметно округлились, она дала себя почесать и погладить. Внезапно в соседнем доме с треском распахнулось окно.

– Совсем озверели, собак тут кормить! – тишину заснеженного двора прорезал визгливый женский окрик. – Твари богатые, разводят нечисть шелудивую! Пошли прочь, а то сейчас отлов вызову! Обеих заберут!

У Нины застучало сердце, она вскочила со скамейки, но было поздно, дворняжка, не будь дурой, испарилась в неизвестном направлении, а окно захлопнулось. Нина рассматривала молчаливый фасад. Откуда-то из-за занавески за ней наблюдало убогое и невидимое зло. Нина погрозила кулаком фасаду и отправилась восвояси.

Говорят, помещенный в заключение человек сначала теряет личную свободу, затем личное пространство, а в конце концов и себя как личность. Нина сбежала из дома и от Егора, но этот побег ничего не решал. Хотелось бежать много дальше. Что такое произошло, отчего она рвалась на волю, как птица из скворечника? И когда вдруг обнаружилось, что ее скворечник на замке? Она не знала.

Снежный лев вновь открыл пасть, и белый шум накрыл город. Исчезли четкость звука и ясность изображения. Может, ей удастся разобраться во всем этом позже? Может, да, а может, и нет.

Она подошла к подъезду. За ней закрылась входная дверь, и все заволокло густым снегом.

* * *

В павильоне два мышонка курили в углу. Они засовывали сигареты куда-то под горло и выпускали табачный дым из всех складок. На мордах зверьков застыли безмятежные улыбки идиотов. Кусок сыра с дырками величиной с голову стоял в стороне у стены. Егор рассеяно поздоровался со странной парой и, переступая через кабели, вошел на съемочную площадку.

Снимали какую-то рекламу. В павильоне построили декорации многократно увеличенного угла комнаты. Стена в полосатых обоях, плинтус в человеческий рост, исполинские ножки стола, а под ними черная арка в стене – вход в мышиную нору. На площадке переставляли свет, директор приветствовал Егор жестом и показал, что скоро закончит и подойдет. Егор осмотрелся. Почти не пригибаясь, зашел в нору. Выглянул из нее. Отсюда люди сами казались мышами, суетливые человечки копошились вокруг техники, спорили, звонили кому-то, орали друг на друга. Несколько обезглавленных мышей топтались в стороне. Их большие ушастые морды лежали отдельно, придавая картине и вовсе фантасмагорический вид.

Егор направился в глубину павильона. Здесь была изнанка площадки. Холодная, темная, сырая, неприбранная обратная сторона. Здесь ничего не происходило, повсюду валялся всякий хлам, подсвеченные тусклым светом, угадывались мрачные стены темного кирпича. Он нашел брошенный офисный стул с отломанными подлокотниками. Машинально стряхнул с него мусор, сел и закурил, уставившись в сторону тепла и света, пробивавшихся из-за декорации.

Слова Альберта не шли у него из головы. Егор и сам, подобно отчаявшейся улитке, был готов ползти прочь из раковины брака. И чем дальше в сторону он отползал, тем с большим облегчением и радостью оглядывался назад. Да, он был уязвим, но понимал, что на свободе у него хотя бы есть шанс, а там, в ловушке, уже и надежды не оставалось. Словно брак из абстракции превратился в реальное существо, таящее в себе угрозу. Возможно, он не мог уничтожить Егора физически, но он истреблял и обессиливал его.

Когда-то они с Ниной развлекались, представляя себе сообщество государств как большую семью, в которой каждая страна, подобно человеку, имеет свою судьбу и характер. Здесь были все – любители хорошего вина, женщин, паштетов и устриц; «мальчики для битья», вечно во всем виноватые «козлы отпущения»; высокомерные и недальновидные зазнайки, уверенные в своем превосходстве; бесхитростные северные селяне; наглые, агрессивные и ленивые бедные родственники с восточных окраин. Нина видела себя в роли пылкой и страстной Италии, а Егора представляла Золотой Ордой, мстительной, раскосой, безжалостной и колченогой силой. Он был неспособен к оседлой жизни, неприхотлив и неутомим. Вечно стремился куда-то вперед, в степь, вдаль, в неизвестность. У Егора были другие идеи. Он видел Нину африканским государством, Сомали, Конго, Зимбабве. Народ яркий и самобытный, но кровожадный, неуправляемый и истеричный. Первая реакция – в драку и за копье. Вечная беспомощность, бардак, бойня и падающие самолеты. Кем он видел себя сам? Сначала педантичной Германией, потом какой-нибудь скандинавской страной, склонной к порядку, но с легкими странностями, потом подмороженной Исландией. В конце концов его словно сковали шельфовые льды Арктики. Теперь он был никем. Пингвином, застрявшим в холодных узах брака.

Вообще-то здесь нельзя было курить, но Егору сейчас было не до правил. Брак, какая странность, думал он, пуская кольца дыма в потолок. В опьянении и восторге влюбленные мечтают путем сложения двух разниц получить улучшенную единицу. Проводят общий знаменатель фамилии. Живут под одной крышей. Едят из одной тарелки. В это время, когда стремление к единению ощущается как физическая потребность, и происходят все роковые ошибки.

В первом же действии с энтузиазмом и без сожаления в топку костра взаимности летит все – свобода, время, привычки, привязанности, вещи, люди, планы, взгляды. Почти всем можно поступиться, практически все можно отдать, изменить, пересмотреть, перелицевать и подправить. Все потайные чуланы распахиваются. Подвалы и темные углы заливаются дневным светом. Карманы выворачиваются и вытряхиваются. Любовь неистовствует.

И вот слились. Прилепились. Не разорвать. Не разлучиться. Но проходит время. И становится скучно. Надоедает. Приходит привычка. За ней разочарование. Следом усталость, раздражение, злость. И включается запоздалый реверс. Становится вдруг тесно, душно, маятно, начинает жать в боках и рукаве, и вот уже брак хочется снять, как пиджак-маломерку, сбросить, освободиться, убежать.

Теперь эти двое начинают шаг за шагом и день за днем возвращать себе то, что когда-то с такой безоглядной щедростью свалили в брачный общак. Вынимают, отряхивают,
Страница 14 из 15

осматривают пострадавшие привычки и наклонности как уцелевшее, но попорченное добро на пепелище. Возвращают себе свое и без энтузиазма наблюдают за партнером, выцарапывающим и себе что-то обратно в пользование.

Егор никогда не любил свадеб. Эти хмельные кортежи, белое платье в шесть зарплат, фотосессия в кустах, проезд по точкам, пролет по городу. Автомобили с тошнотворными бантиками и куклами на капотах. Любовь обставляла себя почти так же, как смерть. Только скорость выше и шуму больше.

Но ведь были и другие свадьбы. Были, Егор точно знал. Должны были быть. Там словно в карауле стояли кипарисы, синим ковшом прогибалось небо, в траве летел скатертью накрытый стол, и птицы пели, а люди мало пили, там никто не давал невыполнимых клятв и все только обещали друг другу красиво разойтись, когда придет время. Там обнимались и говорили так: «Буду с тобой, пока наши пути идут вместе. Буду верен тебе, пока ты, я или мы оба не устанем. Я ничего не возьму у тебя, кроме того, что ты сам захочешь мне дать. Я дам тебе все, что ты захочешь в новой жизни. Я останусь тебе другом и после брака. Я буду с тобой заодно, даже когда перестану быть твоей женой». И самое главное обещание: «Я не предам свой выбор, даже если ошибусь в нем. Я никогда не стану тебе врагом, что бы этот сумасшедший и чокнутый мир ни попытался сделать с нами».

Егор догадывался, что на той свадьбе он был один. И только для него ветер трепал белую скатерть так и не накрытого стола. Не было там женщины. Или была? Какой она могла быть? И могла ли там быть Нина?

Сигарета давно догорела, он уже собирался встать и выйти из замусоренных кулис, как вдруг в темноту закатились два каких-то веселых существа. Они были огромными, нелепыми, неловкими, едва держались на ногах и давились от хохота. Егор отступил в сторону, чтобы не спугнуть пришельцев. Внезапно он сообразил, это были те самые мыши, вернее, актеры в костюмах мышей, что работали на площадке. Однако зверьки явно не собирались работать. Судя по всему, они пытались совокупиться прямо в костюмах и помирали от хохота, путаясь в хвостах и поролоновых пузах.

Неожиданно Егор наступил на что-то хрусткое, «мыши», словно это и правда были настоящие грызуны, немедленно затихли, насторожились, покрутили головами, переглянулись и дали деру. Егор хохотнул, потер руки и тоже отправился восвояси. Предстояло разговаривать с режиссером, хозяином похотливых тварей. Вместо того чтобы работать, тут все отирались по углам и заваливали сроки. А мышам на пятки наступал уже следующий проект.

* * *

Ночью, когда ты слабый и беспомощный, отчаяние догоняет тебя. Тревога, паника и страх, это проклятое трио, садится на край кровати, наползает тяжелым грузом и отменяет сон. Город молчит, ни звука за окном, жизнь отступает, оставляя тебя в одиночестве с ночными химерами. И неслышная нервная скрипка звучит все громче и громче. И нитки рвутся одна за другой, оставляя сердце раскачиваться над бездной. И вот уже лопается последняя, и сон и явь срываются прочь. И еще долго не спасает ни включенный свет, ни работающий телевизор…

Нина не выдержала, рывком встала с кровати и направилась на кухню. Налила сначала воды, потом подумала и достала недопитую бутылку вина. Посмотрела на часы, за окно. А что? Еще даже не рассвело, будем считать, это в зачет старого, а не нового дня. Она налила, выпила, поморщилась, прислушалась к ощущениям. Алкоголь ударил в голову, в ноги. В целом было приятно, хотя и странно. Нина присела на подоконник, всматриваясь в густые синие сумерки.

Вчера вечером она долго кружила во дворах. Среди облезлых стен и смотрящих друг в друга грязных окон сложно было найти причину жить. Здесь было легко умирать, еще легче – стремиться к умиранию. Она задержалась перед полуразвалившимся домом с выбитыми стеклами. Порывы холодного ветра доносили изнутри запах гари и мочи. Рядом с этим склепом Нину вдруг одолели сомнения. Что она здесь делает? Одна. В чужом холодном городе. Вдали от дома. От Егора. От всего, с чем она связана и что еще как-то связано с ней. Здесь она была сама не своя. От самой себя на расстоянии.

Почему она вообще уехала? Что ее напугало? Что именно она заметила, поняла, почувствовала? Егор провожал ее на вокзал. Они ехали молча, обменивались ничего не значащими фразами, словно поддерживая вежливое ровное горение того синего пламени, в котором оба тайно мечтали спалить друг друга. На парковке он захлопнул крышку багажника, от резкого звука голубь сорвался с крыши. Егор помог с чемоданом, они вышли на перрон, он приготовился поцеловать на прощанье, и тут вдруг Нина разрыдалась. Не было никакой уловки в тех слезах. Егор растерялся, а она рыдала так, словно уезжала навсегда, словно билет был в один конец, и не было никаких шансов вернуться.

В океане порой люди гибнут в виду берега. Они попадают в rip current, мощное возвратное течение, затягивающее их на глубину, и сопротивляются, стараясь выплыть. Когда силы иссякают, их просто накрывает с головой и – adios. Есть только один способ выжить – отдаться потоку, понадеяться, что рано или поздно тебя прибьет к его границе, и затем из свободной воды добираться до берега. Но об этом мало кто знает. В панике бьются в волне и тонут. Нина начинала опасаться, что и она рано или поздно ослабнет в этой борьбе с невидимой волной и силой. А может, еще раньше от страха перед ней пойдет ко дну. Был еще шанс, что утопающую заметят с берега и подберут. Но к такому варианту она, похоже, еще не была готова.

По инерции Нина допила вино и поплелась обратно в постель. Было слишком рано, возможно, еще удастся заснуть. Надо хоть немного отдохнуть от самой себя.

* * *

Чудо зла уже сидело в его кабинете, когда туда вошел Егор. Гадзилло великолепное. Голубые глаза-отрава. Варвара Давыдова. Известная на всю страну красавица-актриса. Красавицей, конечно, она была на любителя, рослая, крупная, витальная баба, лицо, правда, точеное, высокие скулы, губы пухлые, взгляд беспутный, понятное дело, с поволокой. Женщина эффектная, но вот с актрисой точно выходила какая-то лажа. Нет, Варвара не была бездарна, однако ее дарование было надежно ограничено однажды выбранным амплуа. Она сама немного путалась в понятиях роковой женщины и женщины-вамп, но чувствовала, что ее стезя лежит где-то в этих пределах. Варвара поставила все на красно-черное и выиграла. По-своему в этих ролях она была неплоха. Жизненное кредо гарантировало органику. Непреходящая лень пополам с презрением в глазах сходила за негу. Она умела разговаривать с людьми и половину критиков расположила к себе, вторую половину извела мастерскими интригами. И от нее отстали. Остальное доделали журналисты. Ранг священной коровы гарантировал спокойное яркое горение ее славы. Время от времени выходили статьи в газетах и журналах, время от времени штампованные, но эффектные роли пополняли ее фильмографию. Мир терпел и не такие пошлости, проблема была не в этом.

Она и вправду обладала каким-то необъяснимым секретом, возвышавшим ее над банальным актерским блядством и придававшим ее победам привкус великолепия. Варвару интересовали мужчины. Не те выгоды, которые их сопровождали, это само собой, житейский интерес никто не отменял, но, когда в полумраке ресторана она пальцем приманивала того или иного
Страница 15 из 15

самца, они шли на ее зов как завороженные. Вращаясь в мире мужчин, она сама оказалась мужиком в юбке. Могла переспать из чистого интереса, поблагодарить и выгнать. О сексе с ней ходили легенды. Так это было или нет, уже и не разобрать, у мифа сто глаз, сто ушей и весь он неправда, но что-то в этой женщине, несомненно, было. То, что Егор люто ненавидел.

Он только головой качал, натыкаясь на медоточивые интервью, которые она раздавала на публику. Мастерица сладкого морока, Варвара любую глупость выдавала за откровение, только и делала, что с придыханием рассуждала о высоких материях, чести, совести и добродетелях, обо всем том, чего не знала даже понаслышке. Сирена. Одураченные журналисты и публика сами были виноваты. Им давали ровно то, что они хотели. Чистейшей лживости чистейший образец.

Егор нарочно громко хлопнул дверью. Она повернулась на звук. Холодный тяжелый взгляд должен был придавить мерзавца. Но не на того напала.

– Где директор?

Вот так сразу. Ни тебе предварительных ласк, ни намеков на вежливость. Если ей что-то было нужно, расходились скалы и расступались воды, обнажая дно морское. Варвара знала, что здесь все решает тот, кто взял себе право. Она, похоже, свои права взяла еще в материнской утробе.

Он хотел было выйти из кабинета, но передумал. Это была его территория, и то, что анаконда здесь зацепилась своим хвостом, еще ни о чем не говорило. Егор вспомнил, зачем пришел, пересек комнату и открыл ящик стола. Ему не надо было поднимать глаз, чтобы видеть, как во взрывном механизме напротив смешиваются контрастные жидкости.

– Где директор? – с опасным присвистом повторила бомба.

Судя по тону, разгон частиц уже достиг максимального ускорения. Егор понимал, что затеял дурацкую игру, но не мог остановиться и отказать себе в мелочном удовольствии. Он даже не искал нужные бумаги, просто вынул первый попавшийся договор и внимательно, преувеличенно внимательно просматривал его. Он ждал, когда бесы взвоют, и они взвыли. Стул отлетел в сторону, и в кабинете рвануло.

Свести бы ее с Ниной, думал Егор, безразлично наблюдая, как Варвара Давыдова крушит его кабинет. Вот бы поорали друг на друга, мастерицы своего дела. Технологией истерики и скандала и Нина владела в совершенстве. Что могло послужить причиной, не знал никто. Она цеплялась за какое-то слово, жест, взгляд, за паузу или ее отсутствие. За насупленную бровь или рассеянный взгляд. И все. Начиналось страшное. Жрецы Беллоны доходили до исступления, принося кровавую жертву богине войны. Они калечили себя и крушили все вокруг. Нину бы к ним, показала бы класс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/eteri-chalandziya/uroboros/) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Сокращенно от Курфюрстендам. – Прим. ред.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.