Режим чтения
Скачать книгу

Утешный мир читать онлайн - Екатерина Мурашова

Утешный мир

Екатерина Вадимовна Мурашова

«Самокат» для родителей

Екатерина Мурашова – известный семейный и возрастной психолог. Помимо своей основной, консультационной, практики, она пишет научно-популярные книги для родителей о детстве, взрослении и воспитании, а также ведет свой блог в Интернете. В своих работах она рассказывает о людях, которые каждый день приходят к ней за советом. Вслушиваясь в их рассказы, всматриваясь в их истории, автор этой книги снова и снова приходит к выводу, что не существует готовых рецептов для всех, есть только одно уникальное решение для каждой семьи и – простое человеческое понимание для каждого из нас.

Екатерина Мурашова

Утешный мир

Для старшего школьного возраста

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

© Мурашова Е. В., 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2016

* * *

Екатерина Мурашова – известный семейный и возрастной психолог. Помимо своей основной, консультационной, практики, она пишет научно-популярные книги для родителей о детстве, взрослении и воспитании, а также ведет свой блог в Интернете. В своих работах она рассказывает о людях, которые каждый день приходят к ней за советом. Вслушиваясь в их рассказы, всматриваясь в их истории, автор этой книги снова и снова приходит к выводу, что не существует готовых рецептов для всех, есть только одно уникальное решение для каждой семьи и – простое человеческое понимание для каждого из нас.

Снежинки на окнах

– Я даже не знаю, кого тут винить. Себя, наверное, кого же еще? – женщина близоруко и растерянно улыбнулась.

– Может быть, вообще с обвинениями обождать? – предложила я. – Мы с вами все-таки не на заседании суда присяжных. И у нас задача в рамках «виновен – не виновен» не стоит вроде бы. Может быть, просто расскажете сначала, в чем дело?

– Да, наверное, вы правы, – тут же согласилась женщина. – Я расскажу, конечно. И вы сразу поймете, что нам трудно себя не винить.

Опять двадцать пять!

– Рассказывайте!

– Тут, наверное, надо издалека начать. Мы с мужем были с детства знакомы – жили в одном дворе, учились до шестого класса в одной школе. Играли вместе, можно сказать, дружили: я бывала у них дома, он – у нас, приглашали друг друга на день рождения; он теперь говорит, что я ему еще тогда нравилась, ну как девочка, но я, честно скажу, ни о чем таком тогда вообще не задумывалась, я книжки про животных читала и хотела стать ветеринаром. Очень хотела собаку, но мы в коммуналке жили, родители, конечно, не разрешали. Потом их семье дали квартиру, они уехали, он перешел в другую школу и все, конечно, оборвалось.

Потом прошло много лет. Я сходила замуж, но почти сразу развелась – теперь я думаю, что это было какое-то странное мероприятие: мы почти не знали друг друга и сошлись, скорее всего, для того чтобы уйти из своих родных семей. Расстались, в семьи не вернулись, в общем, ничего особо плохого. Хотя тут я уже вру (все люди врут, когда о себе рассказывают, но я всё понимаю – зачем я тогда пришла? – и я стараюсь не врать, честно). Плохо было то, что я понимала уже, что наш брак – какая-то ошибка, и, когда забеременела, сделала аборт. Возможно, это все дальнейшее и испортило.

Потом у меня был еще один длинный роман и короткое сожительство с одним и тем же человеком. Роман с ним был волнующим и увлекательным, сожительство – ужасным: он считал себя творческим человеком, много пил и даже распускал руки. Потом я осталась одна, не очень этим тяготилась, завела себе, наконец, собаку, работала и, можно сказать, переводила дух. В это время активная пара, образовавшаяся из моих одноклассников, вдруг загорелась идеей собрать всех на двадцатилетие окончания школы. Они проделали огромную организационную работу, и вот уже мы сидим в каком-то ресторане, столы поставлены буквой «П» и он – напротив меня. Он говорит, что сразу меня узнал. Я его – точно не сразу. Потом мы вышли курить и почему-то с ходу рассказали друг другу свою жизнь за эти двадцать лет. Не знаю почему, но у нас оказались общие культурные коды, хотя образование мы получили разное, занимались разным делом и вращались в разных кругах. Общее дворовое детство? Какое-то изначальное сходство характеров? Расположение звезд? Повторюсь: не знаю.

Мы стали жить вместе через неделю после той встречи в ресторане. С тех пор мы ни разу не поссорились. Мы были как корабли, пересекшие океан и после всех бурь пришедшие в тихую гавань. Нам нравились одинаковые книжки, нравилось спорить о фильмах, мы оба любили рыбу с картошкой, отдыхать дикарями и болели за «Зенит». Он сразу полюбил мою собаку, я – его кота. Нам не хватало только ребенка. Мы сразу решили, что он у нас будет. Вечерами мы придумывали, как будем играть с ним, лепить, рисовать, весной – собирать цветы мать-и-мачехи, летом – гулять в парке и кормить уток, зимой – украшать елку, вырезать бумажные снежинки и наклеивать их на окна, как он будет целовать нас на ночь, просить почитать ему книжку и, топоча толстенькими ножками, бегать по квартире, таская бантик, за которым побежит наш старый, но еще игручий кот.

Мой муж служил на подводной лодке. Я когда-то сделала аборт. А может быть, все это ни при чем. Врачи так и не сказали нам ничего определенного. Пять лет мы пытались. Перепробовали все. Ничего не получилось. Ни разу даже намека. Мы сдались, потому что время ушло… Нам сказали: можно же усыновить, почему вы об этом не думаете? Мы подумали. И придумали все еще раз. Заново. Приготовили комнатку, купили игрушки, книжки. Я хотела девочку, с бантиками и рюшечками, но муж у меня с руками, мы начали строить дом, он сказал: будет наследник, помощник. Если все пойдет хорошо, возьмем потом и девочку, младшую сестричку, он будет ее любить и защищать. Я согласилась. Муж сказал: мы же не будем выбирать, да? Это же все-таки несчастные брошенные дети, а не продуктовый магазин, в котором выбирают мясо посвежее. Конечно, ты прав, сказала я.

Сереже было полтора года. Он только начал ходить. Нам сказали, что у него темповая задержка развития и, если с ним заниматься, все выправится.

Сейчас Сереже восемь. Он учится в первом классе…

Она замолчала, Смотрела прямо перед собой, как будто бы чему-то удивляясь.

– Что не так? – спросила я.

– Все вроде так, – она пожала плечами. – И одновременно все не так. Он никогда не вырезал со мной снежинок и не лепил зайчиков. Книжки он не слушал, он их рвал. Кота и собаку тискал, дергал за уши и таскал за хвосты, нам приходилось их от него запирать, и они там плакали от скуки и обиды. На улице мы постоянно бегали за ним: он мог уйти не оборачиваясь, бил детей, отнимал игрушки, залезал на самый верх чего угодно, а потом оттуда падал. Любимая игра годами – с воплями рушить то, что мы построили. Он всегда плохо спал, мы укладывали его по два часа, а потом обессиленные стояли возле его кроватки и смотрели – когда он спал, он, как и все дети, был похож на ангела. Он совершенно неразборчив в еде и никогда по этому поводу не капризничал, но мы так и не сумели приучить его есть опрятно. То же самое с одеждой. Он, в общем, не злой мальчик, но он никого не слышит, ничем не интересуется, всегда, когда не спит, бегает, крутится, размахивает
Страница 2 из 8

палками, что-то швыряет, куда-то лезет и орет. Невролог говорит, что, учитывая анамнез, с ним все очень даже неплохо. Учительница говорит, что надо серьезно думать о его образовательном маршруте – он умеет читать и писать (мы с мужем выложились по полной), но очень мешает ей вести уроки, и она, конечно, была бы рада от него избавиться.

– А вы? – спросила я.

– Мы понимаем, что это наш крест и ребенок – не вещь, которую можно взять напрокат и вернуть, если не понравилась. Мы будем тянуть его и дальше, конечно. Но я чувствую себя такой старой и усталой… А мой муж… Он ничего не говорит и все делает, но… он как-то потемнел за эти годы, прямо вот лицом потемнел, я даже не знаю, как вам объяснить… Вы можете мне чем-нибудь помочь? Таблетки я уже пила…

– Я попробую.

А что я могла еще сказать?

* * *

Она приходила, довольно спокойно рассказывала о своем разочаровании, соглашалась, что надо видеть светлые стороны, с моей помощью отыскивала их, на следующий раз приходила с тем же, мы рассматривали ситуацию еще с какой-нибудь стороны, она опять соглашалась, я с тоски даже НЛПишные приемчики на ней попробовала (без всякого успеха).

Видела и мужа. Сильный и спокойный. Совершенно закрытый. Сережа… что ж, какой есть, спасибо вам, но все бесполезно, мы сами выбрали, надо жить дальше, делать свое дело, строить дом, сажать деревья, растить сына. Мужик, архетипический какой-то. Я понимаю, почему она его выбрала из всех – такие сейчас редко встречаются.

Видела и Сережу. Типичный СДВГшник. Нарушение привязанности если и есть, то в несильной форме. «Понимаю, что огорчаю маму и папу, и учительницу тоже, но вот никак не могу удержаться». – «Что бы ты хотел?» – «Голубей гонять!» – «Откуда ты это взял?!» (У нас в Питере, по-моему, уже ни одной голубятни живой не осталось, а я еще помню…) – «Не знаю, оно мне снится иногда…»

Господи, откуда у него это?! А откуда все остальное?

* * *

– Вы знаете, я, кажется, больше ничего не могу… Может быть, вам обратиться к другому специалисту? Знаете, бывает такая глубинная психотерапия…

– Да, я понимаю, спасибо вам. Чего же к другому, не в вас же дело, в жизни нашей, что ж тут сделаешь… – в темных глазах призрачно падают те самые, не вырезанные с нерожденным ребенком снежинки.

Так и уйдет?

Стоп. По крайней мере один-то камень с ее плеч я, кажется, могу снять…

* * *

Нашла телефон, позвонила женщине – решительной матери-одиночке, которая родила ребенка «для себя»:

– Это психолог из поликлиники. Помните, вы ко мне с Эдиком приходили? Мне нужна ваша помощь. Вы не откажетесь немного поработать психотерапевтом?

– Не откажусь, если надо. Но я же не умею. А что я должна делать?

– Просто рассказать свою историю одной женщине.

* * *

Это была та же самая история – вы, наверное, уже поняли. Придуманный, вымечтанный ребенок. Продумано все, вплоть до успешной защиты диссертации. В реале – глубокая недоношенность, перинатальная энцефалопатия, борьба за все: перевернулся, сел, встал, сказал первое слово на два года позже, чем положено… Орал, ломал игрушки, душил детей в ясельках… Сейчас уже четвертый класс. Только благодаря материнской энергии учится в общеобразовательной школе…

Меня там было явно не надо. Я ушла поболтать к коллегам. Потом вернулась.

– Дамы, – сказала я, – у меня под дверью сидит следующая семья. Шли бы вы в какое-нибудь кафе, что ли…

Ушли, практически не обратив на меня внимания.

Спустя месяц я вспомнила, позвонила из чистого человеческого любопытства, не имея в виду никаких психотерапевтических целей.

– Я собиралась зайти, честно, – сказала она, и я почувствовала текущую через эфир извиняющуюся улыбку. – С Сережей все так же, но мне стало намного легче. Благодаря вашей Зинаиде я наконец почувствовала, что он наш, что все это не имеет отношения к тому, что он приемный. Со своим, скорее всего, было бы все то же самое: после всех усилий и в таком возрасте родить неврологически здорового ребенка – редкость. Мы с Зинаидой еще встречались, гуляли с детьми, и Сереже так понравился ее Эдик, он ему просто в рот смотрел, а тот ему так важно покровительствует, очень смешно и трогательно… А Зинаида мне сказала важное: делай сама для себя, не жди, что кто-то будет оправдывать твои ожидания.

– Мудро, – согласилась я. – И что же вы сделали?

– Я вырезала красивые снежинки и наклеила их на окна. Сережа сказал: мам, как здорово! Теперь нигде нет снега, а у нас есть!

– А ваш муж? – почему-то мне было очень жалко этого мужика, которого я и видела-то всего с полчаса.

– А он тут вдруг (уже после снежинок) мне сказал: не знаю с чего, но вроде как посветлело у нас. Представляете, насколько мы с ним все-таки в одном потоке? Ведь я про темноту-то только вам говорила, ему – ни разу…

– Ага, – с облегчением вздохнула я. – Будем надеяться, что и Сережа когда-нибудь сумеет в этот ваш общий поток попасть.

– Мы постараемся, – сказала она.

Ребенок не того фасона

История первая

– Я к вам без ребенка пришла.

– Ага, я вижу.

– Тут, наверное, во мне все дело.

– Ага, так бывает.

– Ему всего пять с половиной, и он же не может быть в чем-то виноват!

– Ага, не может.

Женщина откровенно и очень сильно нервничала, и я для равновесия изображала законченного флегматика. Мне это нетрудно, хотя И. П. Павлов, наверное, определил бы меня как сангвиника.

– Понимаете, он меня раздражает. Все время. Но он обычный, понимаете? Я его обследовала, у невролога. Невролог сказал: мама, не выдумывайте себе, ваш сын здоров. Он просыпается в шесть утра, бежит и с радостным криком прыгает к нам в кровать. Муж с ним возится, смеется, иногда в выходные они даже потом еще засыпают на немного. Но я уже не могу заснуть, встаю, ухожу в кухню, в ванну, злая прямо с утра. Раньше у нас с мужем иногда по утрам… ну, вы понимаете… с вечера он очень устает на работе, клюет носом уже за столом… Но теперь уже давно ничего – с ребенком как же? Мы садимся за стол, он все время все хватает, откусывает от трех кусков одновременно, я ему говорю, а он: «Мне так вкусно – сначала сладкое, и тут же сразу – солененькое», – ест быстро, шумно, как будто кто отнимет. Когда играет, у него все время что-то падает и понарошку стреляет или взрывается: бах! бум! трах-тарарах! Он меня зовет: «Мама, поиграй со мной!» – а я просто не могу так играть. Я предлагаю: «Давай в магазин», – а ему неинтересно, он говорит: «Давай на магазин грабители напали, во-о-от с таким пистолетом! Я буду грабителем!»

Я перестала ходить в гости к подругам – он там везде лезет, что-то такое безумное предлагает их детям. Недавно они выдавили в унитаз весь тамошний запас зубной пасты (хозяйская девочка сказала, где он хранится), спускали воду, смотрели, как она там закручивается в разноцветные спиральки, лазали втроем руками в унитаз и что-то там исследовали. В другой раз с десятилетним (!! – но инициатива была моего) сыном подруги «играли в водопад» – открыли окно, вылезли на подоконник и лили вниз воду из большого кувшина. С двенадцатого этажа. Пришли люди, позвонили в дверь. Моя подруга чуть с ума не сошла, говорит, что не могла и подумать, ее парню такого никогда бы в голову не пришло. Естественно, я все время настороже и совсем не могу ни с кем общаться – ни с хозяевами, ни с другими гостями. Лучше
Страница 3 из 8

вообще не ходить.

– Ваш сын – прирожденный исследователь, – констатировала я.

– Возможно, – мать скептически поджала губы. – Но мне от этого почему-то никакой радости. Я даже сама к врачу сходила: может, у меня самой с нервами что-то не так? Но он мне даже «Новопассит» не прописал! И я совершенно не понимаю, в чем тут дело. Бывает, что женщины рожают ребенка просто по залету или потому, что время пришло или родные давят, и потом с чего же им этого ребенка любить? Но у меня-то все было не так! Я хотела ребенка сознательно, готовилась к его рождению, все продумывала, с таким удовольствием покупала приданое, все обустраивала, мечтала о нем, представляла, как мы будем все втроем гулять в парке, сидеть за столом, читать по вечерам книжку… И вот он родился. Я в порядке. Ребенок (все это подтверждают – и врачи, и в садике, и вам явно тоже так кажется) в порядке. Что же пошло не так? Почему у меня ужасное стойкое ощущение, что я его не хочу? И что мне теперь с этим делать?

История вторая

– Я такой никогда не была.

– Вероятно, вы были другой.

– Она как будто неживая какая-то.

– Уровень витальности вашей дочери вас не удовлетворяет.

– О, точно! Как вы сразу поняли!

Еще бы. Гуманистическая психотерапия по Роджерсу. Не фунт изюму.

– Расскажите, пожалуйста, подробнее, что вас не устраивает.

– Знаете, я вот сразу хотела именно дочку. У меня у самой две старших сестры, мы в детстве были такой сплоченной бандой, у нас и сейчас прекрасные отношения, и мы без вопросов друг за друга горой. Поэтому за мальчика я не была уверена (они ведь другие все-таки), а уж за девочку – наверняка. «Я буду с ней дружить!» – так я сразу решила, и мы всё будем делать вместе, по договоренности, я не буду ругать ее за двойки, и нам будет здорово и весело.

Вы знаете, она сейчас в седьмом классе и у нее нет двоек. И никогда не было.

– Вас это расстраивает?

– Да нет, конечно! Но ведь двоек у нее нет не потому, что она любит учиться. Она просто боится учителей. И делает уроки иногда по пять часов в день. С таким, знаете, унылым лицом…

Я ей говорю: пойди погуляй с девочками! А она: спасибо, я не хочу!

Я в детстве лазала по крышам и спускалась в люки, потом мы тайком от родителей ездили за город, там жгли костры. У меня и сейчас прекрасные друзья, мы обожаем путешествовать, смотреть новые места, что-то узнавать. Я давно занимаюсь серфингом и горными лыжами…

– А ваша дочь боится и того и другого.

– Именно! Как вы догадались? Она раньше соглашалась, но вы бы видели, с какой кислой физиономией! У меня такая физиономия в детстве бывала только тогда, когда учительница предлагала мне переписать трехстраничный диктант, в котором я сделала тридцать три ошибки!

– Ваша дочь перепишет такой диктант без проблем.

– Не сомневаюсь. Но ей не надо. У нее врожденная грамотность. Теперь она отказывается вообще от всего, что я ей предлагаю. Если ее не трогать, она будет весь день лежать на диване, играть в шарики на планшете, смотреть комедии и пустенькие сериалы. Может почитать сказки для начальной школы. Потрепаться с подругой по телефону (она у нее всего одна, точно такая же, как моя дочь, – никуда не ходит, ничем не интересуется).

– У вашей дочери нет совсем никаких увлечений?

– Да, да, конечно, ради справедливости – она любит вышивать крестиком по уже готовым рисункам, играть с котом (куплен по ее просьбе, она очень прилежно за ним ухаживает), и еще уже много лет она выращивает у себя на подоконнике разноцветные фиалки. Кажется, всё.

Мне с ней бесконечно скучно. А она меня, кажется, просто боится. У меня такое ощущение, что меня кто-то обманул, но я совсем не понимаю, кто бы это мог быть. Это мой единственный ребенок, с мужем я давно в разводе. Завести другого? Но где гарантия, что он будет иным? Да и технические вопросы – детей ведь надо содержать и все такое. Изменить ее я не могу, хотя, видит бог, пыталась всеми доступными мне способами. Нам давно не о чем говорить. Мы, в общем-то, чужие друг другу. Она явно облегченно выдыхает, когда я ухожу из дома. С ней нет никаких проблем, но мне иногда хочется, чтобы были – чтобы мне позвонили из школы или из милиции и сказали, что моя дочь разбила окно, напилась в школьном туалете, села в поезд без билета и уехала на Дальний Восток, потому что я ее тоже достала. Стыдно признаться, но несколько раз в жизни я ее просто хватала за плечи и трясла, как тузик грелку, – мне хотелось, чтобы в ее тусклых глазах хоть что-то отразилось и она мне сдачу дала или хоть сволочью обозвала, что ли… Это все неправильно, ужасно, я сто раз понимаю, но что мне сейчас делать-то? Ведь ей всего тринадцать, нам еще вместе жить и жить…

Таких историй у меня, конечно, не две. Их много, выплеснутых, проговоренных. А еще больше тех, в которых все молчат. Годами.

Одна моя клиентка из таких «пострадавших» очень своеобразно эту проблему сформулировала:

– Это как с дорогим платьем. Увидел в магазине на вешалке, вроде понравилось. Прикинул на себя – ничего, красиво. Продавец подтвердил: вам впору, сидит хорошо. Ну ты и решил: покупаю, беру, вот деньги, заверните. Принес домой, опять примерил, повертелся туда-сюда, может, даже сходил куда и тут понял: не твое! И с платьем все в порядке, никакого брака, и с тобой тоже, но вот просто не твой фасон, и все! Ничего рационального, ничем не объяснить, однако… Не хочется носить! И висит оно на вешалке.

Если бы просто висело! Ведь обычно-то «платье» пытаются «перешить»! Подогнать по родительской фигуре! И как вы прекрасно понимаете, от этого оно ни краше, ни более подходящим родителю «по фасону» не становится. Довольно быстро ребенок понимает, что таким, какой он есть, он родителю не нужен, неинтересен, даже неприятен. А другим он стать не может. И что ему остается? Невроз, психосоматика, агрессия, уход в виртуал, асоциальное поведение. А родителю? Да все то же самое. Плюс, если есть другой ребенок, в большей степени оправдывающий ожидания, – перенос всех своих родительских чувств на него. Что, как вы понимаете, опять же не делает краше судьбу «не подходящего по фасону» ребенка, да еще и заведомо разрушает его отношения с братом или сестрой.

Но ведь не бывает безвыходных положений?

Случай в туалете

– Скажите, а вот вы можете мне по-честному сказать?

– Я обычно стараюсь по-честному говорить, – осторожно заметила я, на всякий случай оставляя себе лазейку словом «обычно».

– Ну это да, но ведь все всегда приукрашивают, чтобы к ним приходили, покупали и все такое. Реклама – это же вроде и не прямое вранье, но все-таки и не правда тоже.

– Видишь ли, я работаю в государственной структуре, так что мне нет прямого смысла что-то рекламировать.

– Это хорошо! – оживилась моя посетительница, четырнадцатилетняя Ксюша, полненькая, курносая, с веснушками и несколько наползающими друг на друга передними зубами. – Тогда скажите: психология на самом деле многое может? Или это как богу молиться: ходишь, свечки ставишь, вроде при деле, а толку никакого?

Меня обескуражила последняя фраза, так как из предшествующего я полагала, что Ксюша сравнит заявленную где-то эффективность психологии с другими рекламными компаниями – товаров, услуг и т. д.

– Ты ходишь в церковь? – уточнила я.

– Ходила раньше, когда меньше была, с бабушкой, – Ксюша
Страница 4 из 8

пренебрежительно махнула рукой. – Теперь не хожу, все равно не помогает. Папа говорит, что с психологией тот же фокус, только мозги засорять. Но я в интернете всякое интересное читала и все-таки решила еще спросить.

Ну, во всяком случае, автор сравнения прояснился: папа-атеист, к тому же категорически не верящий в возможности практической психологии. Интересно, в чем он находит утешение в своих скорбях? В творчестве? В воспитании детей? В борьбе? В бутылке? Но это не мое дело, ко мне пришел не он, а его дочь.

– Практическая психология – это целый куст разных методов, – сказала я. – Каждая ветка имеет вполне себе доказанную эффективность в какой-то области. Когнитивщики учат полезным навыкам и убирают уже бесполезные, гуманисты дают человеку выговориться в безопасности, аналитики – возможность глубоко проанализировать свою жизнь с умным и подготовленным собеседником, арт-терапевты – новые способы для выражения себя у человека, далекого от искусства, консультанты крутят стакан и помогают увидеть его новые грани. Все это решает (или не решает) какие-то проблемы, открывает новые пути, по которым можно идти (а можно и не ходить, если не захочешь). Качественная практическая психология, в отличие от религии, не императивна. Ты понимаешь, что это значит?

– Кажется, понимаю, – Ксюша качнула головой.

– И еще важно вот что. Практическая психология не может ничего без участия самого человека, который пришел к психологу. Совсем ничего. Вот если у тебя температура и тебе дали таблетку аспирина – температура упадет как бы сама по себе, без твоего сознательного участия, даже если ты будешь просто спать все это время. В психологии такого эффекта быть не может. И этим она опять же отличается не только от «таблеточной» медицины, но и от религий, где люди верят, что бог или боги многое решают сами, без учета человеческих воль и желаний.

– Спасибо, – вежливо сказала Ксюша и, подумав, добавила: – То есть психология сможет то, что я сама смогу?

Я улыбнулась и кивнула – определение показалось мне не лишенным изящества.

– Тогда вот что, – Ксюша деловито поддернула рукава кофточки. – У нас в классе есть одна девочка, Таня Краснова. Так вот она меня прямо выбешивает.

Я вздохнула, внутренне адресовав себе что-то вроде упрека: а ты что, на философский диспут с четырнадцатилетней пышечкой настроилась?

– Расскажи мне подробнее о Тане, – попросила я (один из феноменов подростковости: интересуют подростков только они сами, но рассказывать им всегда проще о других).

Естественно, Таня оказалась высокой и стройной. У нее большие зеленые глаза и пышные золотистые волосы, которые сами собой лежат крупными волнами. Она прекрасно и как будто бы без труда учится по большинству предметов. Даже если бывают какие-то проколы, все учителя, кроме математички («она справедливая»), всё ей прощают – «за красивые глаза». Таня прекрасно движется, потому что все детство занималась художественной гимнастикой, а теперь ходит на какие-то танцы. В Таню влюблены не только мальчишки из параллели – ей оказывают внимание и старшеклассники. Она может выбирать из многих. Больше того: все девочки тоже мечтают с ней дружить (хотя у нее как будто и нет близких подруг) и стараются всякими способами заслужить Танино внимание. А еще Таня прекрасно одевается – не то чтобы дорого или в сплошные бренды, а просто со вкусом, и, конечно, на ее-то фигуре все так потрясно сидит!

Совершенно очевидно, что у моей Ксюши все не так. Собственно, сама Таня не сделала ей ничего плохого, она ей вообще ничего, кроме «привет, пока, у тебя случайно нет лишней ручки?» никогда и не говорила. Но!

– Ты хотела бы с Таней дружить? – спросила я.

– Не знаю, – Ксюша помотала головой. – Я бы, кажется, хотела, чтобы ее не было.

– Но тогда где-нибудь непременно обнаружилась бы какая-нибудь другая – Маша или Света, – предположила я.

– Да я и сама понимаю, что это неправильно, – понурилась девочка. – Но сделать-то с собой ничего не могу… Ага, помню: если я сама не могу, то и психология мне не поможет… Ну так я выговорилась уже (как вы там этот способ называли?), теперь пойду?

– Да, пожалуй, единственное, что я могу тебе напоследок предложить, это рассказать мою собственную историю. Как ни странно, ее героиню тоже звали Таней. Таня Волжанская – мне кажется, я бы и сейчас, много лет спустя, ее узнала. А тогда нам с ней было по 12–13 лет…

– Расскажите! – Ксюша подалась вперед. Видно было, что ей действительно хочется услышать.

– Каждый год меня отправляли в один и тот же пионерский лагерь над заливом. Я всю жизнь долго привыкаю к людям, поэтому за одну смену я не успевала ни с кем подружиться и даже толком познакомиться, бродила одна, молчала, на вечерних танцах стояла у бортика танцплощадки и все время, как заведенная, шила мягкие игрушки в соответствующем кружке. Эти игрушки были мне, в общем-то, не нужны, младших братьев и сестер у меня не было, и я привозила их домой на прокорм моли, живущей к коридоре на антресолях.

Моя ровесница Таня Волжанская была лагерной звездой. У нее были большие темные глаза с длиннющими черными ресницами, гладкие и блестящие темные волосы, которые она носила распущенными (мои природные кудри постоянно спутывались в колтун приморским ветром и не поддавались даже железной расческе). У Тани был высокий хрустальный голос, на лагерных концертах она пела соло песенку про оленя, пролетевшего над городом, и некоторые даже плакали от умиления. Я всегда мечтала петь, но у меня не было и нет ни слуха, ни голоса. К тому же она умела рисовать шариковой ручкой принцесс в роскошных нарядах с великолепными прическами (в девичьих палатах этот навык очень ценился). Таня приезжала в лагерь на три смены и всех там знала, и все знали ее. Она никогда не оставалась одна, могла легко поддерживать разговор на любые темы с девочками, мальчиками или даже с вожатыми. А еще у нее были такие гольфы в сеточку и с помпончиками, о которых я всегда мечтала, целых три пары – красные, белые и коричневые, под любой наряд…

Я полагаю, что нельзя даже сказать, что я Тане Волжанской завидовала. Она казалась просто существом из иной страты – смотри и удивляйся, но ко мне все это отношения не имело – слишком велик разброс.

Представь, каково было мое изумление, когда на следующее лето (нам исполнилось по 13 лет) Таня Волжанская меня не только вспомнила, но и выбрала для общения! Она поменялась с кем-то кроватями, и теперь мы в палате спали рядом и делили одну тумбочку. Кроме того, Таниным попечением нас вместе отправляли дежурить в столовой, у лагерных ворот и собирать шишки для в меру безумных идеологических композиций, которые мы поотрядно выкладывали перед жилыми корпусами. Остатки ее прошлого «небожительства» в моих мозгах мешали мне свободно общаться, и я по-прежнему в основном молчала, но Таня легко говорила за двоих. Однажды нашей темой было «про любовь», и Таня рассказала мне такую историю: «Ты знаешь, мне Генка еще с прошлого лета нравился. Ему ведь уже 14 было. И вот в этом году он на первую смену опять приезжает, и вроде уже у нас все хорошо – он меня на танцах приглашает, мы гуляли по аллее три раза и на качелях, – и вот какой облом: захожу я как-то раз в туалет (наши лагерные туалеты были
Страница 5 из 8

зелеными сарайчиками с дырками в усыпанном хлоркой полу, поделенными фанерной перегородкой на мальчиковую и девичью половины), и вдруг за перегородкой кто-то ка-а-ак пернет! Прямо как стреляют, я даже сначала не поняла ничего. Ну я посмеялась, хотя неприятно, конечно, пошла выходить, смотрю, а с той стороны Генка выходит! И ты знаешь, как отрезало. Ну вот разонравился он мне сразу – и все, ничего не поделать! И теперь, когда вижу его, так сразу… Обидно даже, ведь у нас уже все так хорошо налаживалось…»

Я с трудом сдержала смех (боясь обидеть) и попыталась осторожно оказать Тане поддержку, предположив: а может, это вовсе и не он был? – «Он, точно он! – печально махнула рукой Таня. – Я ж тогда специально спряталась и проверила, никого там другого не было…»

Как ни странно, но после этого разговора мне стало намного проще общаться с Таней.

Ксюша отсмеялась, утерла выступившие слезы и сказала:

– Ну эта ваша Таня, конечно, дура! А вы ее себе просто придумали. Да, я поняла. Я тоже свою Таню придумала и злюсь теперь не на нее, а на свою придумку, а могла бы, например, похудеть и тоже на танцы пойти… Да!

Мы еще некоторое время, уже без применения Тань, поговорили о программе подъема Ксюшиной самооценки.

– Мне и правда легче стало, – призналась девочка, – и я теперь папе скажу…

Я, естественно, обрадовалась и закивала.

Но, уже уходя, Ксюша вдруг повернулась ко мне и тихо, задумчиво и серьезно сказала:

– А вы знаете, я тут подумала, так я бы, пожалуй, тоже, ну как Таня, с этим Генкой потом не смогла бы…

– Подростки… – пробормотала я себе под нос, волей удерживая на месте расползающиеся уголки губ.

Блюдо, которое следует подавать холодным

Толстенная коса, похожая на корабельный канат. Лоб закрыт челкой. Под челкой – прыщи. Толстые запястья и лодыжки. Какие-то странные туфли с застежкой-перемычкой – в таких рисовали детей в старых советских книжках. Маленький рост, тяжелая попа. Глаза как будто интересно-зеленые, но смотрят так мрачно, что кажутся черными. В руках – книжка с формулами на обложке. Где же родители этого чуда?

– Я пришла одна, – говорит чудо. – Меня мама к вам записала. Меня Ванесса зовут.

– Какое удивительное для наших краев имя, – несколько натужно восхитилась я. – А как же его сокращают?

– Дома зовут Ванечкой, а в школе – Ванной-говнянной, – флегматично ответила девочка.

– Так. А по какому поводу тебя мама ко мне записала? Что она тебе-то самой сказала?

– Меня в школе травят, – глядя исподлобья, сообщила Ванесса. – Мама сказала: сходи к психологу, вдруг что дельное посоветует.

– В каком классе ты учишься? Какая школа?

– В седьмом. Школа, которая вон, во дворе.

Обычно, если в классе есть реальная, действительно уже установившаяся травля, то есть в распределении групповых ролей школьник уверенно занял место «козла отпущения», я однозначно советую родителям забирать чадо из школы, а уж потом разбираться, что именно в характере (внешности, действиях и т. д.) ребенка привело к такому печальному результату и что можно сделать, чтобы ситуация не повторилась в новом коллективе. Но кому тут советовать? Где эта мама?

– Расскажи подробнее. Кто тебя травит? Весь класс?

– В общем-то да. Хотя нет. Есть такие, которым все равно. Они просто внимания не обращают.

– А друзья, подруги у тебя есть?

– Нет. Была одна, но она потом сказала: пойми, Ванна, я против тебя лично ничего не имею, но не хочу, чтобы меня из-за тебя дразнили.

– Что делают?

– Ну… дразнят, в основном. Не бьют, нет; раньше толкались, я об стенку падала, теперь – нет… Портфель когда вытряхнут, по пальто ногами походят… В тетрадке нарисуют чего, на доске напишут… Но это раньше больше, теперь реже, выросли все же… Дразнят, да. Если подойду, просто смеются.

– Давно?

– Да класса с третьего, наверное, может, с четвертого… Да, Инна в третьем пришла…

– Кто это – Инна?

– Девочка у нас в классе.

– Заводила всего?

– Вроде так.

– У тебя когда-то был с ней конфликт, ссора?

– Нет, ничего не было… Или я не помню. Но она меня выбрала, да. А остальные сначала под нее пошли, а теперь уж привыкли.

– То есть теперь Инна ситуацией не управляет?

– Ну… она у нас королева, конечно… Но про меня ей уж и не надо ничего, они сами…

Уходить из этого класса, где «все привыкли» травить некрасивую флегматичную девочку, которую когда-то назначила «козлом отпущения» явившаяся в класс «королева» Инна. Конечно, уходить. Девочка явно неглупа и наблюдательна, на новом месте все может получиться много лучше. И время как раз подходящее для какой-нибудь специализации.

– Есть в школе предметы, которые тебе нравятся, хорошо даются?

– Да. Математика, физика. Я люблю задачи решать. Мне учитель часто пятерки с плюсом ставит.

– Отлично! – обрадовалась я. – Значит, в восьмой класс тебе надо попробовать поступить в 366-й физико-математический лицей. Там всем нравится математика, там мало девочек, и там очень ценится умение решать задачи. Ты знаешь, где он находится?

– Знаю. Но я не хочу. Не пойду туда, в смысле, – спокойно сказала Ванесса.

– Почему не пойдешь? – обескураженно спросила я. Я так все хорошо придумала…

– Я не хочу бежать. Я хочу решить эту задачу. Как вы думаете: это можно? – зеленые глаза испытующе смотрят из-под челки.

– Не знаю, – честно сказала я. – По моему опыту, если и возможно, то очень трудно и долго. Но если ты настаиваешь…

– Да. Я настаиваю. А долго – что ж… У меня еще четыре года есть…

– Четыре года? А, в смысле до окончания школы? – мне крайне редко доводилось встречать семиклассников, мыслящих такими временными промежутками. – Ну что ж, месть – это действительно блюдо, которое нужно подавать холодным…

Боже мой, какая странная девочка была эта Ванесса! Где-то заторможенная до крайности, а где-то я просто не успевала за стремительными скачками ее мыслей.

На вторую встречу она принесла мне несколько фотографий, на которых была запечатлена Инна.

– Есть у меня шанс?

– Если бы все зависело от внешности, которой нас изначально наделяет природа, то никаких шансов, – признала я. – Но, к счастью, от нее зависит не все.

Красивая Инна была ярко выраженным гуманитарием и организатором, писала прекрасные сочинения, эссе, выступала на всех школьных концертах… придумывала очаровательные дразнилки, которые потом долго плескались у всех на устах.

– Начнем с учителей, – решила я. – Многие из них на самом деле любят тихих заучек и сами когда-то были отнюдь не феями. Но тебе придется сделать шаг вперед.

Я научила Ванессу говорить комплименты. Наблюдательности ее учить было не надо – она сама легко вычислила (и записала в тетрадку!) все уязвимые места учительниц и редких учителей своей дворовой школы и начала лить туда тщательно продуманный (и отредактированный во время наших сессий) елей. Обратная связь не замедлила воспоследовать. «Какая душевно тонкая девочка! И как неожиданно!» – сказала одна учительница другой. «Хоть что-то у меня тонкое!» – усмехнулась подслушивавшая за дверью Ванесса.

Дальше настал этап тех отнюдь не единичных одноклассников, кто с трудом пережил переход от арифметики к алгебре и не вылезал из двоек. Я научила Ванессу подсказывать и давать списывать (она всегда, с первого класса,
Страница 6 из 8

считала это недостойным). «Я решу за тебя самостоятельную, – говорила она глупой как курица однокласснице. – А ты взамен называй меня не Ванной-говнянной, а Несси. Идет?» – «Идет», – чуть-чуть подумав, решительно отвечала девочка, которой грозила двойка в четверти и (главное!) отмена покупки нового телефона.

– Как сделать, чтобы не злились учителя? – спросила меня Ванесса где-то в конце восьмого класса. – Они же видят, что я подсказываю и за других решаю и черчу…

(В восьмом классе, помимо способностей к математике и физике, у Ванессы обнаружился дар к черчению – она очень видела пространство. При этом творчески рисовать не умела совсем. Половина сдаваемых в классе чертежей являлись копиями ее работ, сделанными с помощью стеклянного, подсвеченного снизу лампой столика в кабинете физики.)

– Черчение – бог с ним, оно год всего, – сказала я. – А про физику и математику надо подумать…

– Я люблю математику, чувствую ее и успеваю по ней лучше многих, – прижав руки к высокой груди, говорила Ванесса на следующей неделе, глядя зелеными глазами прямо в душу учителя. – И я бы хотела делиться. Но не только списывать и подсказывать. Я готова помогать, объяснять…

Двое самых оболтусов сначала, конечно, для порядку посопротивлялись, а потом и сами были рады, когда через месяц курируемых учителем занятий с Ванессой вдруг что-то, чуть не впервые с начальной школы поняли и сами (!!) решили самостоятельную сначала на твердую тройку, а потом и (о чудо!) на слабенькую четверку…

Стесняясь, в пустом коридоре, чтобы никто не видел, подошла девочка из хорошистов-карьеристов: «Несси, ты можешь мне объяснить? Я никак вот эти задачи понять не могу…»

– Без проблем! – ответила Ванесса. – Приходи ко мне сегодня в пять с тетрадкой.

– Удивительная девочка! – говорили дома родители одноклассников. – И кто бы мог подумать! Результаты не хуже, чем у дорогостоящих репетиторов. А вы, идиоты, ее еще в младших классах, помнится, дразнили! Теперь-то ты понимаешь, что не все то золото, что блестит?!

О золоте. Однажды я по наитию попросила Ванессу распустить ее веревочную косу… и обалдела! Это был такой сумасшедший, темно-медный, лениво-волнистый водопад. Хотелось намотать ее тяжелые волосы на руки и застыть в медитации.

– Ты когда-нибудь?..

– Никогда.

К выпускному в девятом классе мы с Ванессой готовились полгода. Дольше всего упирались выпущенные из-под убранной челки прыщи; в результате пришлось все-таки замазать их последние бастионы тональным кремом. Еще два месяца Несси училась ходить на высоких каблуках. Один вывих лодыжки и несколько синяков – ничего страшного. На темно-красное платье, на котором настаивала я, она не решилась. Остановились на зеленом, в тон глазам.

После выпускного это была уже другая девушка. Как выяснилось, только на первый взгляд.

– Ты все доказала. Может быть, пора тебе в физико-математический лицей? – спросила я. – Все-таки там другой уровень подготовки…

– Нет, – сказала Несси. – Зачем? Я и так сумею в университет подготовиться. Я уже и малый матмех нашла, как вы мне советовали, и двухгодичные курсы присмотрела. И… вы понимаете… это ведь была еще не подача блюда на стол. Это было так, в кухне покрутиться, приготовить кое-чего…

– Это уже без меня, – твердо сказала я.

– Конечно, – улыбнулась Несси и протянула мне ловко извлеченный из бесформенного мешка букет. – Спасибо вам за все. Давно хотела сказать, что у вас очень красивые глаза, они прекрасно гармонируют с изменчивым питерским небом и вашей многогранной личностью.

Я смеялась еще некоторое время после ее ухода и сама чувствовала в своем смехе некую нервозность. Еще два года для подачи блюда на стол. Я не завидовала Инне. Больше того, мне уже было ее жалко…

Начните делать что-нибудь другое!

– Уже много лет каждый день у нас идет война. Раньше был перерыв на выходные, а теперь, класса, наверное, с пятого, в выходные все то же самое. Если бы вы знали, как я от этого устала! Да и он наверняка тоже устал. Выглядит это так. Он приходит из школы, ест и утыкается в телевизор или свой телефон-коммуникатор. Я ему говорю: когда ты собираешься делать уроки? Он говорит: потом. Я говорю: когда это потом, лучше сразу сесть, все сделать и свободен до вечера. Неужели ты не понимаешь, что это разумнее, чем тянуть до бесконечности? Он говорит: я устал. Я говорю: а что тебе задано, допустим, по английскому (у него там тройка была в прошлой четверти)? Он говорит: не помню. Я говорю: как это ты не помнишь? Записывать надо! Учительница наверняка говорила! Он отвечает: я не услышал. Я говорю: странно было бы, если бы мой начальник выдал мне какое-то распоряжение, а я его не услышала. Неужели ты не понимаешь, что учиться сейчас – это твоя единственная работа, и от того, как ты ее выполняешь, зависит качество твоей будущей жизни? Он спрашивает: про дворников будет? Уже скоро? Тут я завожусь и начинаю говорить (а потом и орать) про то, что дворник, какой бы он ни был, честно зарабатывает себе на хлеб, а он в своей жизни еще ни копейки не заработал и живет на всем готовом, и этого готового у него в сто раз больше, чем было у меня в моем собственном детстве, а меня, между прочим, никто никогда за уроки не усаживал, я все делала сама, и еще младшей сестре помогала, и училась без троек… В конце концов он, злой как собака, узнает где-то уроки и за них усаживается, а я испытываю к себе самой и к своему ребенку какое-то сложное и, уж поверьте, совершенно не позитивное чувство…

– Она везде лезет. Роняет. Ломает. Я ее не шлепаю, не ору на нее (ну очень стараюсь, по крайней мере) – я знаю, это вредно, а она еще маленькая. Я ей объясняю, как в психологических книжках написано. Предлагаю что-то взамен. А она ничего не понимает – лезет и лезет. Упрямая как пень. Теперь еще и огрызаться стала. Не дашь ей что-нибудь, так она сразу: ты плохая! Это матери-то! В три с половиной года! А что же дальше будет?! Если твердо стоять на своем, начинает истерить, аж заходится. Мне ее сразу жалко. Невролог говорил: не надо, чтобы ребенок часами орал, это вредно. Теперь она научилась говорить: мамочка, я больше так не буду! Хватает от силы на пятнадцать минут. Потом что-нибудь следующее. Муж говорит: выдрать один раз как следует, и будет как шелковая, мама советует в угол ставить, а я понимаю, чувствую: так тоже нельзя, это же ребенок, а не цирковое животное, да и с теми ведь надо гуманно… Я вот думаю: если я ей сто раз одно и то же объяснила, а она не понимает, может, она в развитии отстает?

– Я ему говорю: ты вообще помнишь, что это твой ребенок? Он говорит: помню. А как насчет того, что с ребенком надо заниматься? А он мне: я работаю. А я тогда: давай я тоже пойду работать и всё будем делать по очереди, как у скандинавов. Он говорит: у скандинавов дети живут неделю у матери, неделю у отца. А я ему: ты все перепутал, это после развода. Он мне (не отрываясь от компьютера): так ты что, развестись, что ли, хочешь? Думаешь, ребенку так лучше будет? Тут я начинаю плакать, он говорит: боже, опять! – и идет меня утешать. Самое дурацкое во всем этом, знаете, что? То, что он любит нашего сына и меня, а я люблю его. И вот такая история все время. Я их оставляю одних специально. Он у компа сидит, а сын смотрит, как папа играет. Гулять отправляю – сын на
Страница 7 из 8

площадке с другими детьми, а он на скамейке на почту отвечает. Купила им абонемент в филармонию, специальный, для родителей с детьми. Он один раз сходил, спрашиваю сына: ну как там? Он говорит: мне вроде ничего, только папа засыпал все время, и я боялся, что он в проход выпадет. Давай лучше в следующий раз ты со мной пойдешь?

Но так же нельзя! Отец же должен принимать участие в воспитании. Тем более мальчик! Я с мужем по вечерам каждый день разговариваю, объясняю. Он вроде согласен, а воз и ныне там. Я от этого раздражаюсь, днем срываюсь на сына, а он-то тут при чем?

В этом месте значительная часть читателей уже, должно быть, находится в недоумении: что общего у этих трех семей? Ведь в первом случае речь идет о подростке, во втором – о совсем маленьком ребенке, а в третьем – и вовсе о взаимоотношениях родителей между собой, в которых сын является лишь поводом для тлеющего годами конфликта.

Однако на самом деле проблема у них у всех одна и та же – ригидность поведения. Годами пробуют одно и то же, отчетливо видят, что оно не только не работает, а наоборот, приносит в семью раздражение, гнев, бессилие, охлаждение и разлад в отношения, – и все равно продолжают раз за разом говорить и делать все то же самое. Зачем?

Скажем сразу: это вовсе не глупость участников событий. Здесь работают очень глубокие, базовые механизмы. Повторяемость действия дает ощущение надежности. А уж если так же делают (делали) какие-то значимые личности, например родители, или о необходимости подобных действий пишет какой-то уважаемый в референтной группе источник… Сколько родителей сообщали мне нечто вроде такого: «…Когда я был мальчишкой, я клялся себе, что никогда не буду рассказывать своим детям про то, как они станут дворниками, если будут плохо учиться, потому что мне про это чуть не ежедневно вещал собственный отец (меня это раздражало до зубовного скрежета), и – о ужас! – вот прямо вчера поймал себя на том, что именно теми же словами, точно с отцовской интонацией обращаюсь к собственному сыну…»

На самом деле тут все понятно. Проверенная (пусть и не очень приятная в исполнении) методика кажется объяснимо и доказательно надежной: смотрите, я же вырос, и я хороший человек, работаю, завел семью, со мной все боль-мень в порядке, значит, если я теперь сделаю так же, как когда-то делали мои родители, то…

Карл Густав Юнг описывал такое мышление у людей, живущих родоплеменным образом и верящих в магическое устройство мира. Конрад Лоренц описывал практически то же самое в поведении своей ручной серой гусыни.

Другой вариант: приходят молодые родители и описывают свое повторяющееся в отношении ребенка и при этом довольно странное поведение, не достигающее к тому же желанного результата (например, «я ее ставлю в угол, а она оттуда убегает» или «я сажусь на корточки и говорю ей о своих чувствах, но она продолжает требовать игрушки в каждом магазине»). Спрашиваю их: а зачем же вы это делаете, если оно очевидно в вашем случае не работает? В ответ мне называют какую-то незнакомую мне фамилию и сообщают, что у него (у нее) так написано в книжке, которую очень хвалят мамы на сайте «Литтлуан». И теперь им совершенно непонятно, почему же у них оно не получается так, как написано. Я с ходу называю четыре возможные причины:

• популярный в авторитетных для них кругах автор именно по этому вопросу написал какую-то фигню;

• они прочитали, но неверно поняли или не до конца исполнили его рекомендации;

• все дети и семьи разные. То, что сработало с умным флегматиком, совершенно необязательно сработает с глуповатым сангвиником;

• именно это «вычитанное» действие не согласуется с их общим родительским поведением и потому вызывает у ребенка недоумение и, как следствие, – тихий саботаж или яркий протест.

– А что же нам тогда вместо этого делать? – спрашивают родители.

– Что-нибудь другое, конечно, – отвечаю я, и мы начинаем обсуждать возможности и варианты.

Мы люди, а не серые гуси Конрада Лоренца. Мы (по крайней мере некоторые из нас) уже очень далеко ушли от родоплеменного строя и магического сознания. К тому же мир вокруг нас сегодня крайне разнообразен, да еще и меняется очень быстро, так что обе описанные выше методики («делай, как делали предки, – выживешь и преуспеешь» и «делай, как сказал признанный в твоей среде авторитет, – авторитеты не ошибаются») просто не успевают за его динамическим многообразием.

Поэтому, если что-то в семейных (детско-родительских, супружеских и т. д.) взаимодействиях очевидно не работает или уж тем паче ухудшает моральный климат в семье, просто прекратите это делать. Иногда улучшение наступает сразу после этого прекращения, еще до того как вы придумали замену и приступили к ее реализации.

Как же это сработало в семьях, которые я описала вначале?

В первой семье мать просто перестала вести с сыном разговоры про дворников и «если ты сразу сядешь за уроки…». Мальчик заметил это где-то через неделю и напрямую спросил: мам, а ты чего? Мать так же напрямую ответила: устала и надоело говорить одно и то же. «Наконец-то ты поняла, спасибо», – сказал сын и в тот день даже сам сел за уроки. Дальше его все равно приходилось время от времени туда «загонять», но затяжных, изматывающих все стороны конфликтов стало куда меньше.

Во второй семье мать перестала «объяснять, как в психологических книжках написано», перестала жалеть за истерики и начала твердо сообщать дочери о своих решениях в форме «как оно будет», а потом это и исполнять. Практически все конфликты ушли месяца за полтора.

В третьей семье женщина перестала навязывать мужу общение с сыном, но однажды поговорила с ним о том, как лично ее (не ссылаясь на потребности ребенка) расстраивает сложившаяся ситуация, а также взяла на себя часть вины (если что-то каждый день навязывать, понятно, что оно вызывает отторжение). Некоторое время сын и отец практически не общались, потом мужчина убедился, что принуждения больше не будет, и стал сам проявлять любопытство и некий креатив в общении с сыном, на которые ребенок, конечно же, почти сразу откликнулся.

Тонкая грань

– Скажите, доктор, ведь даже если развод хороший, это ведь все равно плохо, да? – женщина смотрела тревожно, бесцельно перебирала на коленях какие-то бумажки, причем бумажки были отнюдь не детскими рисунками и не школьными тетрадками (рисунки я прошу приносить, они бывают информативны, а тетрадки разумные родители часто приносят сами, когда речь идет о школьных проблемах чада), а что-то явно медицинское.

– В каком смысле «хороший» и в каком смысле «плохо»? – решила уточнить я.

– Ну, мы с бывшим мужем никогда при ребенке не ругались, не оскорбляли друг друга, относились всегда с уважением, расстались культурно, дочку никогда не «делили», она с отцом после развода стала, может быть, даже больше общаться (раньше он все на работе, или спит, или у телевизора, а тут все-таки два вечера в неделю чисто ей посвящены), у нас и теперь с ним очень хорошие, по-настоящему дружеские отношения…

(«Чего ж вообще разводились при таком благолепии-то?» – подумала я, но вслух ничего не сказала.)

– Но ведь ребенку все равно плохо, если родители развелись? Это для него психологическая травма? Я в книжках читала, да и сама
Страница 8 из 8

понимаю. И педиатр нам сказал…

– Ну ничего особо хорошего, конечно… – я пожала плечами. – Но обычно современные дети легко приспосабливаются. Тем паче что с отцом ваша дочь свободно и позитивно общается, гадостей ей про него вы, насколько я понимаю, не рассказываете, он ей про вас – тоже…

– Нет, нет, что вы!

– Так а что, собственно, вас сейчас-то волнует?

– Понимаете, она все время болеет! – женщина положила внушительную кипу медицинских бумажек на угол моего столика. – Причем какими-то невразумительными заболеваниями, которым медики толком не находят причин. Дерматит без аллергии (мы проверялись в аллергоцентре), дискинезия кишечника, голова кружится, сердце болит, что-то с суставами, недавно вдруг начала хромать, потом перестала, потом начали слезиться и распухать глаза, еще вылезали волосы и слоились ногти…

– Это не имеет никакого отношения к вашему разводу! – твердо сказала я, сама не на шутку встревожившись. – Это похоже на какое-то системное заболевание. Может быть, на сложную инфекцию, грибковое поражение, глистную инвазию… Вы обследовались?

– Три раза, полностью, в диагностическом центре. Нашли лямблий. Лечились. На третьем обследовании вроде бы нашли нехватку какого-то фермента, но клиническая картина не совпадает совершенно.

– Может, что-то генетическое? В роду ничего такого?..

– Ничего! И, понимаете, все дело в том, что Варя-то росла совершенно здоровым ребенком, даже простудами болела крайне редко. И все это началось практически внезапно, три года назад, через полгода после нашего развода.

– Правда? – глупо спросила я, значительно растерявшись. Но ведь бывают же и совпадения… Развод родителей вполне мог по времени совпасть с первыми проявлениями какой-то загадочной болезни, которую вот уже три года не может найти и определить коллектив профессиональных диагностов… Честно сказать, я уже и сама в это не очень верила…

– Варе сейчас четырнадцать. Значит, когда вы развелись, ей было одиннадцать…

– Да. Эндокринолог нам говорила, что, может быть, когда начнутся месячные, она это все перерастет. Мы поверили и ждали (надо же на что-то надеяться), месячные начались год назад, но ничего, увы, не изменилось…

Внутренне приняв к рассмотрению психосоматическую гипотезу происходящего, я быстренько прошлась по самым важным и уязвимым местам: отношения Вари с отчимом, с новой женой отца, с дочерью новой жены (почти взрослая девушка, старше Вари), с новорожденным сводным братиком, с одноклассниками, с учителями, с другими сверстниками…

Ни-че-го. Варя ко всем относится хорошо, всеми любима, можно даже сказать, что ее обожают. А за что ее не любить-то? Вот все говорят: подростковый возраст, подростковый возраст… А мы ничего и не заметили такого. То есть что-то вроде вот как раз в одиннадцать лет начиналось ершистое, а потом тут же и кончилось. Варя умеет говорить комплименты, Варя услужлива и спокойна, у нее много подружек, они приходят к ней в гости и зовут к себе, учителя готовы идти на любые уступки, чтобы она могла досдать пропущенное. Отчим говорит: если наш вырастет хоть вполовину таким же умным и добрым, как Варька… Новая жена отца готова всей семьей ехать на тот кишечный курорт, который рекомендовали Варе. Сводная сестра (со слов отца) говорит: я даже удивилась, что с такой малявкой можно дружить… Мальчики пишут ей во «Вконтакте» и приглашают на свидания, но она, к сожалению, слишком часто болеет…

– Приводите Варю!

* * *

Девочка выглядит ужасно: худенькая до прозрачности, мешки под глазами, сами глаза красные и слезятся, едва слышный голос, тонкие, ломкие на вид волосы, все время почесывается (между пальцами какие-то корочки, на шее и лбу – красные пятна) и нервно зевает. Все свои хорошие отношения со всеми подтверждает однозначно. С удовольствием рассказывает об обеих семьях, о брате и сестре, о подружках. Говорит, что читала мою книжку – едва слышно, но умно хвалит. Что-то меня тут царапает, но я гоню это прочь: вот только не хватало думать о своих писательских амбициях, когда перед тобой ребенок, который так явно и тяжело болен!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22467133&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.