Режим чтения
Скачать книгу

В тени вечной красоты читать онлайн - Кэтрин Бу

В тени вечной красоты. Жизнь, смерть и любовь в трущобах Мумбая

Кэтрин Бу

Вокруг планеты за 80 книгПроект TRUE STORY. Книги, которые вдохновляют (Эксмо)

Серия «Вокруг планеты за 80 книг» – это захватывающее путешествие по странам, которые хранят свои тайны от туристов. Как живут индийцы за пределами шикарных отелей? Что происходит за колючей проволокой концлагерей Северной Кореи? Какие трудности ждут девочек Пакистана, которые хотят получить образование, вместо того чтобы выходить замуж в 14 лет… Люди, с которыми вы никогда не встретитесь. Судьбы, которые невозможно забыть. Книги, которые меняют мировоззрение…

Открывает серию лучшая книга 2012 года, по мнению более 20 авторитетных изданий, «В тени вечной красоты» Кэтрин Бу. Мусорщик Абдул, содержащий семью из 11 человек, красавица Манджу, которая слишком хороша для местных женихов, хромоногая Фатима, решающая отомстить ненавистным соседям самым жутким способом, – эти и другие герои живут в трущобах, в беднейшем квартале Индии, расположенном в тени ультрасовременного аэропорта Мумбая. У них нет настоящего дома, постоянной работы и уверенности в завтрашнем дне. Но они хватаются за любую возможность вырваться из крайней нищеты, и их попытки приводят к невероятным последствиям…

Кэтрин Бу

В тени вечной красоты. Жизнь, смерть и любовь в трущобах Мумбая

Katherine Boo

BEHIND THE BEAUTIFUL FOREVERS:

LIFE, DEATH, AND HOPE IN A MUMBAI UNDERCITY

Copyright © 2012 by Katherine Boo

© Крейнина И.А., перевод на русский язык, 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru))

Серия «True Story»

«Затерянные в Шангри-Ла»

Автор: Митчелл Зукофф

Реальная история о том, как увлекательное путешествие обернулось авиакатастрофой и отчаянной борьбой за выживание на диком острове, населенном туземцами-каннибалами. Признана «ЛУЧШЕЙ КНИГОЙ 2011 ГОДА».

«В тени вечной красоты. Жизнь, смерть и любовь в трущобах Мумбая»

Автор: Кэтрин Бу

Лучшая книга 2012 года, по мнению более 20 авторитетных изданий. Герои книги живут в трущобах, беднейшем квартале Индии, расположенном в тени ультрасовременного аэропорта Мумбаи. У них нет настоящего дома, постоянной работы и уверенности в завтрашнем дне. Но они хватаются за любую возможность вырваться из крайней нищеты, и их попытки приводят к невероятным последствиям…

«12 лет рабства. Реальная история предательства, похищения и силы духа»

Автор: Соломон Нортап

Книга Соломона Нортапа, которая стала исповедью о самом темном периоде его жизни. Периоде, когда отчаяние почти задушило надежду вырваться из цепей рабства и вернуть себе свободу и достоинство, которые у него отняли. Текст для перевода и иллюстрации заимствованы из оригинального издания 1855 года. По этой книге был снят фильм «12 лет рабства», номинированный на «Оскар-2014».

«Побег из лагеря смерти (Северная Корея)»

Автор: Блейн Харден

Международный бестселлер, основанный на реальных событиях. Книга была переведена на 24 языка и легла в основу документального фильма, получившего мировое признание. Книга-скандал! Герой книги Шин – единственный в мире человек, который родился в северокорейском концлагере и смог оттуда сбежать.

«Завтра я иду убивать. Воспоминания мальчика-солдата»

Автор: Ишмаэль Бих

Исповедь молодого человека из Сьерра-Леоне, который после нападения боевиков на его родной поселок потерял всех членов своей семьи и был вынужден вступить в армию в возрасте 13 лет. К 16 годам он уже был профессиональным убийцей, не задающим лишних вопросов. «Завтра я иду убивать» позволяет нам взглянуть на войну глазами подростка, более того – подростка-солдата.

Посвящается Сунилу Хилнани и Сунилу Шарме, научившим меня никогда не сдаваться.

Пролог

Среди роз

17 июля 2008 г., Мумбаи[1 - Мумбаи (старое название – Бомбей) – один из крупнейших городов Индии, столица штата Махараштра. Расположен на Малабарском (западном) побережье полуострова Индостан. – Ред.]

Близилась полночь. Остатки одежды сгоревшей одноногой женщины тлели во дворе. Мумбайская полиция рыскала в поисках Абдула и его отца. В жалкой хижине среди трущоб, притулившихся недалеко от международного аэропорта, прошло экстренное совещание родителей Абдула. Они были на удивление скупы на слова, когда вынесли свой вердикт. Больной отец останется здесь, в этой наскоро сколоченной из всякого попавшегося под руку хлама хибаре с металлической крышей, в которой ютилось семейство из одиннадцати человек. Он будет ждать, пока за ним придут, и безропотно последует за полицейскими, когда его арестуют. А вот сын, кормилец и добытчик, должен бежать.

Что думает сам парень об этом плане, не принималось во внимание. Впрочем, как всегда. Да к тому же он был в полном оцепенении от страха. Абдулу недавно исполнилось шестнадцать. А может, девятнадцать? У родителей была плохая память на даты. Аллах по своей непостижимой мудрости создал его невысоким и юрким. «Так и должен выглядеть настоящий трус», – говорил себе Абдул. Он не умел скрываться от полиции. Он разбирался только в сортировке мусора. Сколько себя помнил, все часы бодрствования посвящал одному занятию: покупке отходов, выбрасываемых богатыми и благополучными людьми вещей, и перепродаже их тем, кто занимался переработкой.

Сейчас он понимал, что надо спрятаться, но представить себе не мог, как это делается. Абдул пустился бежать, однако вскоре вернулся домой. В голову не пришло ничего лучше, чем забраться в кучу мусора на своем собственном маленьком складе.

Он толкнул скрипучую дверь семейного жилища и выглянул наружу. Домишко стоял в самой середине трущобного квартала среди таких же лачуг, сооруженных из остатков разных строительных материалов. Кривобокий сарай, служивший складом, был тут же, рядом. Абдулу надо было быстро и незаметно пробраться туда, лишив соседей удовольствия сдать его полиции.

Но луна пугала его. Полная и до безобразия яркая, она освещала пыльный пустой двор перед домом. Напротив виднелись хижины еще двух десятков семей. Мальчику казалось, что в каждой у фанерной двери кто-то стоит и украдкой поглядывает на улицу. Некоторые жители трущоб ненавидели Абдула и его родителей по причине старой взаимной неприязни между мусульманами и индуистами. Другие относились к нему и его близким плохо по другим, более современным, экономическим причинам. Они завидовали мусорщику: этот парень, занимавшийся презираемым многими индийцами ремеслом, неплохо по здешним меркам обеспечивал всю большую семью. Его заработок позволил им выбраться из нищеты.

Во дворе все было до странности тихо и спокойно. Здесь, у берегов небольшого пруда с нечистотами, служившего восточной границей трущобного района, поздно вечером обычно всегда царила суматоха. Местные жители дрались, готовили еду, флиртовали, мылись, пасли коз, играли в крикет, толпились возле колонки,
Страница 2 из 22

выстраивались в очередь возле небольшого борделя. А те, кто вляпался в черную жижу со сладковатым трупным запахом, сочившуюся из-под двери хибары через несколько домов от жилища Абдула, пытались смыть себя эту грязь и избавиться от вони. Страстям, кипевшим за стенами убогих лачуг в узких проулочках, некуда было выплеснуться, кроме как на этот майдан[2 - Майдан – на Востоке и в некоторых славянских и балканских странах (например, на Украине) – центральная площадь деревни, часто используемая как торг. Шире – вообще площадь. – Ред.]. Но после недавно разразившейся здесь драмы и самосожжения женщины, которую местные именовали просто «одноногая», все попрятались в свои дома.

Сейчас во дворе почти никого не было: лишь несколько полудиких свиней, водяной буйвол и несколько пьяниц с отвислыми животами. Разумным можно было назвать лишь одно присутствовавшее здесь существо – молчаливого мальчонку из Непала. Он сидел у грязного водоема, обхватив руками колени. Его фигура была окутана голубой дымкой: неоновые огни расположившейся на другой стороне пруда роскошной гостиницы отражались в воде и бросали фантастические отсветы на эту худенькую фигурку.

Не беда, если непалец увидит, как Абдул прячется в сарае. Этот мальчик, Адарш, уж точно не подосланный полицией шпион. Он просто любит допоздна сидеть во дворе, спасаясь от ежевечерних припадков ярости, которым подвержена его мать.

Вряд ли Абдулу представился бы более подходящий момент, чем сейчас. Он проскочил в сарай и запер за собой дверь.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. По углам с жутковатым шорохом копошились крысы. И все же здесь ему было спокойнее. Склад площадью 110 квадратных метров был завален хламом до хлипкой, вечно протекающий крыши. Но это были его владения; он знал, как с этим управляться. Здесь были пустые бутылки от воды и виски, заплесневелые газеты, аппликаторы от использованных тампонов, смятая фольга, остовы зонтиков, с которых ветром сорвало ткань, шнурки от ботинок, пожелтевшие ватные палочки, кассеты с вывалившейся и запутавшейся магнитной лентой, разорванные пластиковые коробки от поддельных кукол Барби. Где-то в темноте валялись и сами эти фальшивые «Берби» или «Барбли», покалеченные во время жестоких экспериментов, проделываемых избалованными детьми над надоевшими им игрушками. Абдул с годами научился мастерски сортировать свои сокровища, чтобы легче было в них ориентироваться, так что куклы сейчас складированы все вместе в отдельной куче.

Надо быть осторожным, избегать проблем. Так сказать, держаться от греха подальше. Этот жизненный принцип Абдул Хаким Хусейн усвоил так глубоко, что, казалось, он отпечатался у него на лбу. У юноши были глубоко сидящие глаза, впалые щеки, мускулистое и гибкое тело. Именно такая комплекция идеальна для жителя трущоб, которому вечно приходится пробираться через кишащие людьми узкие переулки. Весь он был как-то очень «компактно сбит», за исключением, пожалуй, только оттопыренных ушей и торчащих в разные стороны кудряшек, которые иногда, когда он стирал пот со лба, выглядели по-девичьи трогательно.

Незаметная, позволяющая раствориться в толпе внешность – полезное свойство для обитателя Аннавади, вонючей дыры, застроенной трущобами. Здесь, посреди благополучного западного пригорода индийской финансовой столицы, три тысячи человек ютились друг у друга на головах в трехстах тридцати пяти убогих хижинах. В этом квартале шла вечная ротация – постоянно приезжали и уезжали мигранты со всех концов страны. В основном это были индуисты, представители различных каст, цехов, религиозных общин. Верования и традиции соседей были столь разнообразны и причудливы, что Абдул, один из трех десятков мусульман Аннавади, даже не пытался в этом разобраться. Он просто понимал, что отношения в районе непростые, в них много тонкостей и хитросплетений. Тут вообще было много всего разного, старого и нового, и со всем этим надо быть осторожным. Одного нельзя отрицать: Аннавади – просто золотая жила для мусорщика, умеющего извлекать деньги из выбрасываемых богатыми бытовых отходов.

Абдул и его соседи нашли себе приют на земле, принадлежавшей аэропорту и смежным ведомствам. От центрального входа в международный терминал трущобы отделяло лишь широкое шоссе с растущими вдоль него кокосовыми пальмами. Вокруг Аннавади расположились пять пятизвездочных отелей, в которых селились многие из прибывающих в город гостей. Четыре гостиницы представляли собой помпезные каменные строения с роскошным восточным декором. Стены пятой, «Хайат», сплошь были из голубоватого стекла. С верхних этажей этой башни Аннавади и несколько других бедных поселений выглядели как микроскопические деревеньки, притулившиеся между элегантными современными районами.

– Вокруг нас одни розы, – говаривал Мирчи, младший брат Абдула. – Только мы тут, как дерьмо среди роз.

В начале двадцать первого века, когда экономика Индии начала стремительно расти, уступая разве что китайской, вокруг международного аэропорта как грибы стали появляться красивые жилые дома из розового камня и стеклянные башни офисов. Один из комплексов носил простое имя «Самый». Повсюду виднелись краны, возводящие все больше новых зданий. Самые высокие из них уже мешали садиться самолетам, которых тоже становилось все больше и больше. Этот выросший прямо на глазах квартал был окутан дымкой смога и источал благоденствие. При этом его процветание открывало новые перспективы и для ютившихся вокруг полунищих соседей.

Каждое утро тысячи мусорщиков направлялись к новым домам и офисам на поиски добычи. Они шныряли по аэропорту и окрестностям, выискивая все, что можно выгодно перепродать. Каждый из них находил здесь, чем поживиться – ему перепадало по нескольку килограммов из восьми тысяч тонн отходов, ежедневно производимых в Мумбаи. Эти люди лихо подхватывали смятые пустые пачки от сигарет, которые выбрасывали из окон автомобилей с тонированными стеклами, рыскали по помойкам и сточным канавам в поисках бутылок из-под воды и пива. Каждый вечер они возвращались в трущобы, таща за спиной мешки из грубой дерюги, набитые всякой всячиной. Это походило на фантастическую процессию алчных, грязных Санта-Клаусов с кривыми зубами и сломанными ногтями.

Их уже поджидал Абдул, стоя рядом с ржавыми весами. Этот парень находился на более высокой ступени мусорного бизнеса, процветавшего в нищем квартале. Он оценивал и покупал то, что приносили ему «с полей», а прибыль получал от оптовой продажи сортированного мусора небольшим перерабатывающим заводам в нескольких километрах от Аннавади.

Лучше всего в семье Абдула торговалась мать. На мусорщиков, просивших слишком много за свой товар, она обрушивала лавину ругательств. Абдул был скуп на слова и вообще медлителен. В чем он достиг совершенства, так это в сортировке отходов. Навык разделять купленное на более чем шестьдесят разных категорий (бумага, пластик, метал и т. д. и т. п.) был жизненно важным для того, кто хочет выгодно сдать все это на утилизацию.

Тут он проявлял чудеса скорости. Это и неудивительно, ведь Абдул сортировал мусор лет
Страница 3 из 22

с шести, когда выяснилось, что туберкулез и жизнь среди постоянной вони окончательно испортили легкие отца. Вся моторика мальчика развивалась именно благодаря работе, которую ему приходилось выполнять ежедневно.

– У тебя ведь все равно нет способностей к учебе в школе, – недавно заметил отец. Вообще-то, по мнению Абдула, он недостаточно времени провел за партой, чтобы хоть какие-то способности успели проявиться. В детстве он ходил на занятия, но в классе, как ему казалось, ничему особенно и не учили. А потом пришлось работать и только работать. Труд этот был настолько грязным, что даже сопли в носу у Абдула были черными. И эту лямку предстояло тянуть всю жизнь. Обычно предопределенность его судьбы казалась ему тяжелой и давящей, вечно висящей над ним, как приговор. Но сегодня, прячась от полиции, он жил одной надеждой: как же здорово будет, если удастся вернуться к обычному укладу и делать то, к чему привык.

На складе почти не чувствовался запах горелой плоти, распространившийся по окрестностям после несчастья с Одноногой. Здесь его заглушали миазмы мусора и пота, который насквозь пропитал одежду взмокшего от страха Абдула. Мальчик разделся, засунув штаны и рубашку под шаткую кипу газет, возвышавшуюся возле входа.

Подумав, он решил забраться на самый верх трехметровой кучи отходов и устроить себе лежбище у задней стенки сарая. С его проворством при свете дня это было бы несложно – он совершил бы подобный трюк секунд за пятнадцать. Но сейчас, в темноте, нужно было быть вдвойне осторожным: один неверный шаг, и на землю полетят бутылки и банки. От такого шума вся округа узнает, где он укрывается, тем более что стены между хижинами очень тонкие.

На мгновение он застыл, потому что откуда-то справа, совсем близко послышался негромкий храп. Ах да, здесь же спит только что прибывший из далекой деревни кузен. Этот немногословный простак безмятежно посапывал, видимо, полагая, что в большом городе сожжение женщин – повседневное событие. Абдул подался левее, на ощупь обогнул темную груду полиуретановых мешков. Полиуретан всегда притягивает всякую грязь, поэтому сортировка пакетов была особенно ненавистным занятием. Но тут он вспомнил, что уложил связанные пакеты на гору подмокшего картона. На эту кучу можно взобраться, не производя особого шума.

Он нащупал полиуретан и плоско сложенные коробки у той стены сарая, которая примыкала к его дому. Попробовал опереться на эту кипу руками: картон продавился и подался вниз, где-то внизу послышалось шуршание растревоженных крыс, но ни скрежета металла, ни звука падающих предметов он не уловил. Теперь можно было уверенно ступить на первую ступень пирамиды, упереться левой рукой в стену, и занести ногу для следующего шага.

С той стороны перегородки кто-то топтался. Вероятнее всего, отец. Он, наверное, уже снял ночную одежду, готовясь идти в участок, и надел нейлоновую рубашку, которая болтается на нем, как на вешалке. А сейчас, скорее всего, переминается с ноги на ногу, уставившись на лежащую на ладони горку табаку. Он мог целый вечер играть с такой горкой, прочерчивая в ней пальцем круги, потом треугольники, а затем снова круги. Этим отец занимался, когда не знал, куда себя деть.

Еще несколько шагов вверх, легкое дребезжание каких-то предметов под рукой и вот, наконец, Абдул добрался до задней стены сарая и лег вдоль нее. Теперь он жалел, что снял штаны. Здесь же туча комаров! Да и острые края какой-то пластиковой упаковки режут тыльную часть бедер.

В воздухе плыл горький запах гари. Он отдавал керосином, сандаловым маслом и почти не напоминал об обуглившейся человеческой плоти. Если бы Абдул уловил такой дух, проходя по одной из улочек квартала трущоб, то не удивился и не насторожился бы. Все это были цветочки в сравнении с вонью от протухшей гостиничной еды, которую ежевечерне привозили на свалку в Аннавади и частично скармливали тремстам чумазым местным свиньям. Но желудок Абдула сводило не от самого противного запаха, а от того, что он понимал его происхождение.

Одноногую женщину Абдул знал с того самого дня, как его семья приехала в Аннавади. Это было восемь лет назад. Знакомство с ней было неизбежным, ведь ее жилище отделял от хижины Абдула лишь тонкий лист фанеры. Уже тогда ее запах был неприятен мальчику. Несмотря на бедность, одноногая умудрялась каким-то образом приобретать духи и обильно поливалась ими. Мать Абдула, пахнувшая грудным молоком и жареным луком, не одобряла такой страсти к парфюмерии.

В тяжелые минуты, подобные нынешней, Абдул всякий раз приходил к выводу, что его мать Зеруниза права в большинстве своих суждений. С детьми она была нежной и веселой. Единственным серьезным недостатком, по мнению ее старшего сына Абдула, была ее любовь к грубым и вычурным ругательствам, к которым она часто прибегала во время споров и перепалок. Вообще-то в мусорном бизнесе принято вести торг, не особо стесняясь в выражениях. Но Абдулу казалось, что мать уж слишком смакует проклятия, переходя границы общепризнанных норм.

– Жалкий прощелыга с усохшими мозгами! – насмешливо кричала она в притворном раже, – ты думаешь, мои дети будут голодать, если ты не принесешь своих жалких банок? Нет, мне просто следовало бы снять с тебя штаны и порезать на колбасу то немногое, что ты в них прячешь!»

И это вырывалось из уст женщины, выросшей в далекой деревне, в строгости и благочестии, где девушки ходят с ног до головы укутанные черными накидками.

Абдул считал себя «на девяносто процентов старорежимным и консервативным» и не стеснялся упрекать мать:

– Что бы сказал твой отец, если бы услышал, как ты ругаешься на улице?

– Он бы, конечно, был вне себя, – ответила как-то раз Зеруниза. – Но ведь он выдал меня за больного, неспособного обеспечить семью человека. Просто поспешил сплавить дочь из дому. Если бы я всю жизнь сидела тихо, как моя мать, не высовываясь из дому, мы все бы пошли по миру.

О недостатках отца, Карама Хусейна, Абдул не решался говорить вслух. С одной стороны, он, вроде, слишком хворый, чтобы сортировать мусор, но с другой, достаточно здоровый, чтобы без конца «подкатывать» к жене. Он вырос среди ваххабитов, выступающих против контроля над рождаемостью. Зеруниза рожала десять раз, и девять из детей выжили.

Каждый раз во время беременности женщина утешалась тем, что производит на свет «рабочую силу», которая будет кормить ее в старости. Но Абдулу-то нужно было тянуть на себе всю эту компанию уже сейчас! Поэтому он нервничал, совершал ошибки, платил втридорога за никому не нужные отходы.

– Не спеши, – мягко советовал ему отец. – Не доверяй одним лишь весам. Принюхивайся, прислушивайся, проверяй на вкус то, что тебе приносят. Поскреби кусок металлолома ногтем, постучи по нему – звук подскажет, из какого материала сделан тот или иной обломок на самом деле. Пожуй кусочек пластика, чтобы понять его качество. Если это жесткая пластмасса, разломи и понюхай. Свежий запах говорит о том, что полиуретан высокого качества.

Абдул освоил эту науку. Через год кропотливой работы семье уже вполне хватало на пропитание. Еще через год – соорудили некое подобие дома.
Страница 4 из 22

Фанеру заменили на листы алюминия, попавшиеся среди приобретаемого лома, а чуть позже даже возвели стену из бракованных кирпичей. Благодаря этому жилище Абдула стало чуть ли не самым крепким и роскошным среди других трущоб. С возведением «капитальной» перегородки он испытал целую бурю различных чувств. Во-первых, гордость. Во-вторых, страх: боялся, что кирпичи окажутся настолько плохого качества, что стена быстро развалится. И в третьих – облегчение. Наконец можно расслабиться и пощадить свой слух и нервы: от Одноногой, принимавшей у себя любовников, пока ее муж сортировал где-то горы мусора, семью Абдула теперь отделяла восьмисантиметровая преграда.

В последние месяцы он почти не видел и не слышал ее. Она заявляла о себе, только когда ковыляла мимо него на металлических костылях, направляясь на рынок или в общественную уборную. Костыли, видимо, были коротковаты, потому что она ходила, отвесив заднюю часть и забавно покачивая ею. Окружающих это всегда потешало. Еще больший восторг вызывала у всех ее яркая помада. «Неужели она так красится только чтобы пройтись до туалета?» – недоумевали соседи. Иногда она красила губы в ярко-оранжевый цвет, а временами в пурпурно-красный. Шутили, что она залезла на дерево джамбулана[3 - Джамбулан (джамун, слива джава, джамбул) – распространенное в Южной Азии садовое дерево, плоды которого, по форме и цвету напоминающие сливу, растут крупными гроздьями. Сок этих плодов имеет ярко-красный цвет. – Ред.] рядом с отелем «Лила» и сожрала все плоды с него.

Одноногую звали Сита. У нее была прекрасная кожа. И хотя это качество женщин обычно высоко ценится, в данном случае перевесило врожденное уродство – одна нога у нее была сильно короче другой. В результате на рынке невест девушка не представляла практически никакой ценности. Ее родители-индуисты поспешили выдать дочь за первого и единственного жениха, который к ней посватался. Это был старый, некрасивый, бедный работяга-мусульманин. Мать Ситы как-то сказала о нем, скорчив недовольную гримасу: «Он полуглухой, но кто же еще на ней женится?» Муж переименовал ее в Фатиму, и от этого по определению несчастливого брака родились три худеньких девочки. Самая слабая и больная из них утонула дома в ведре. Фатима не очень переживала по этому поводу, в связи с чем в квартале ходили нехорошие слухи. Через несколько дней после несчастья Фатима снова появилась на людях. Так же, как и раньше, она виляла бедрами и так же бесстыдно рассматривала мужчин, гордо подняв свое веснушчатое лицо и устремив на них наглый взгляд.

Вообще не только она, но и все обитатели Аннавади в последнее время все время жаждали большего, чем предначертано им судьбой. Индия стремительно развивалась и расцветала, и одновременно уходили в прошлое старые представления, будто нужно принимать жизнь такой, какой тебе ее послали боги или какая предначертана твоей принадлежностью к той или иной касте. Теперь все верили в новые возможности и желали новых свершений. О лучшей доле жители трущоб говорили так, будто счастье вот-вот наступит, постучится в двери, как родственник, который обещал явиться в ближайшее воскресенье. Люди были уверены, что завтра уж точно будет лучше, чем вчера.

Брат Абдула Мирчи не собирался сортировать мусор. Он представлял себя в накрахмаленной униформе, в роли служащего роскошной гостиницы. Говорили, что некоторые официанты целыми днями только тем и занимаются, что втыкают шпажки в кусочки сыра или следят за тем, чтобы ножи и вилки на столах лежали ровно. Мирчи мечтал о такой чистой работе.

– Погодите, я вам еще покажу! У меня будет ванная размером с наш дом, – похвастал он как-то раз в разговоре с матерью.

Мечтой тщедушного уборщика туалетов по имени Раджа Камбл, жившего на соседней улочке, было накопить денег, чтобы сделать операцию на сердце. Тогда он мог бы продолжать добывать пропитание для семьи и дожить до совершеннолетия своих детей. Пятнадцатилетняя Мина, чей дом находился за углом, грезила о свободе и приключениях, таких, как показывают в телевизионных сериалах. О вынужденном замужестве по сговору родителей и унылом существовании в качестве бессловесной рабы мужа и домашнего хозяйства ей думать не хотелось. Сунил, двенадцатилетний недоросток-мусорщик, спал и видел, что он будет есть досыта и сможет быстрее расти. А вот Айшу, бой-бабу, жившую рядом с общественной уборной, одолевали амбиции. Она жаждала стать старостой, неофициальной правительницей Аннавади, а потом, используя связи и неискоренимую коррупцию, поднять свою семью до уровня среднего класса. Ее юная дочь Манджу преследовала более благородную цель: она хотела первой среди обитателей своего района получить высшее образование.

Но самые безумные мечты, по всеобщему мнению, лелеяла Одноногая. Все ее интересы вертелись вокруг внебрачного секса. Но занималась она этим не только для того, чтобы заработать себе на мелкие расходы. Это соседи поняли уже давно. Она желала избавиться от клейма, которое накладывал на нее врожденный физический дефект. Ей хотелось, чтобы перед ней преклонялись и считали привлекательной. В Аннавади считали, что подобные претензии со стороны уродливой хромоножки – это уж слишком.

А чаяния Абдула были простыми: найти жену, которая не будет употреблять такие слова, как «ублюдок» и «козлина». И еще ее не должно беспокоить, чем пахнет от ее мужа. Хорошо было бы также подыскать для себя и семьи хороший дом в любом другом месте, но только не в Аннавади. Абдул, как и большинство соседей (да и, в целом, как все люди на Земле) полагал, что его желания соответствуют его возможностям.

Полицейские явились в Аннавади. Они шли через майдан к дому Абдула. Конечно, это были они. Никто из обитателей трущоб не обладал таким уверенным и властным голосом.

Родственники Абдула знали несколько человек из местного участка. Поверхностного знакомства с некоторыми представителями этого племени было достаточно, чтобы бояться их всех. Проведав, что семейству из трущоб удается что-то заработать, они начинали наведываться через день и заставляли делиться. Самым противным был констебль Павар, запугавший до полусмерти маленькую девочку по имени Дипа, торговавшую цветами возле отеля «Хайат». В целом же все они были хороши – любой с радостью отнимет у бедняка последний кусок хлеба.

В тот момент, когда двое полицейских вошли в дом, Абдул весь сжался: он ждал, что сейчас послышится плач детей, крики, ругань, полетят на пол опрокидываемые металлические кастрюли… Но офицеры были спокойны и даже дружелюбны. Они изложили факты. Одноногой удалось выжить. Она в больнице и указала оттуда на своих обидчиков. По ее признанию, Абдул, его отец и старшая сестра избили ее, а потом подожгли. Позже Абдул вспоминал: слова полицейских доходили до него через стену сарая, но он их слышал как будто в замедленной записи. Состояние это было похоже на горячечный бред. Оказывается, она обвинила и его сестру, Кекашан. Только за одно это можно было бы пожелать, чтобы Одноногая сдохла. Но потом он решил, что мечтать о ее смерти все-таки не стоит. Если бы она погибла, всю семью преследовали бы еще более
Страница 5 из 22

сурово.

Такова судьба жителя Аннавади и любого бедняка из других трущоб Мумбаи: рано или поздно все равно окажешься в чем-то виноватым. Абдулу приходилось иногда покупать у мусорщиков краденый металлолом. А еще он вел бизнес, не имея лицензии. Да и само проживание в Аннавади было незаконным. Власти аэропорта никогда не допустили бы появления здесь легальных поселений подобного рода. Но ни Абдул, ни его родные не посягали на жизнь Одноногой соседки. Она сама подожгла себя.

Абдул слышал слабый, с одышкой голос отца. Когда его уводили, он уверенно заявил о невиновности – своей и своих близких.

– Ну, и где же твой сын? – громко спросил один из полицейских, остановившись у самых дверей склада. В данном случае он возвысил голос не для того, чтобы показать свою власть над арестованным. Он просто старался перекричать раздававшиеся из хижины вопли и плач, издаваемые матерью.

Зеруниза Хусейн при любом удобном случае изливала потоки слез. Очень часто она использовала этот прием, чтобы начать дискуссию по какому-либо волнующему ее поводу. Но теперь она искренне рыдала вместе с маленькими детьми, которые, в отличие от Абдула, любили отца простой и бесхитростной любовью и были очень привязаны к нему. Эту ночь и полицию, уводящую папу из дома, они запомнят надолго.

Время шло. Всхлипы стали затихать.

– Ничего, он вернется через полчаса, – уверяла малышей мать. Эти звенящие ноты и сладкий тон были привычны для Абдула. Таким тоном она обычно лгала. Но он обратил внимание на слова «вернется». Значит, арестовав отца, полицейские убрались из Аннавади.

Нельзя было исключать, что они вернутся, чтобы отыскать самого Абдула. Однако он знал, что их энтузиазм имеет предел, и, скорее всего, они решат, что ночью суетиться не стоит. Следовательно, у него есть еще три-четыре часа, чтобы разработать более изощренный план бегства и покинуть кучу мусора за стеной родного дома.

Он чувствовал, что вполне способен рискнуть. Ведь, в конце концов, он всегда гордился тем, что сортировка мусора феноменально натренировала ему мышцы рук. Абдул утверждал, что может рубить ладонями кирпичи, как Брюс Ли.

Как-то раз он даже поделился этой мыслью с одной девочкой.

– Сейчас принесу кирпич, – немедленно отреагировала та на это необдуманное и поспешное заявление. Пришлось срочно ретироваться: убеждение в своей способности разбивать кирпичи придавало ему уверенности в себе, но ставить эксперименты в его планы не входило.

Брат Мирчи, на два года младше Абдула, был на порядок храбрее и прятаться среди мусора бы не стал. Он посчитал бы это унизительным. Ему нравились болливудские боевики, в которых отважные герои с обнаженным торсом, из тех, что не в ладах с законом, прыгали из окон с высоты в несколько этажей и бегали по крышам вагонов поезда на полном ходу. А в это время в них вовсю палили полицейские, но почему-то никак не могли попасть в цель. Абдул же принимал все виртуальные киноопасности слишком близко к сердцу. Он по сей день с содроганием вспоминал тот вечер, когда вместе с еще одним мальчиком отправился в пиратский видеосалон, располагавшийся в хибаре в нескольких километрах от Аннавади.

Они посмотрели там фильм ужасов: в подвале некоего особняка поселился монстр – чудовище, поросшее рыжей шерстью и питавшееся человечиной. После сеанса Абдул был вынужден заплатить хозяину заведения еще двадцать рупий, чтобы тот позволил ему переночевать здесь же на полу, потому что ноги его от страха стали совсем ватными и идти домой он просто не мог.

С одной стороны, ему было стыдно демонстрировать другим свой страх. С другой – он считал, что вести себя иначе просто неразумно. Сортируя газеты или банки, он работал в основном руками, а сам наблюдал за соседями. Это развлекало его, к тому же на основе наблюдений он строил различные социальные теории. Одна из них казалась правдоподобнее остальных. Абдул заметил, что удача и счастье человека, живущего в Аннавади, зависели не столько от рода занятий и профессионализма, сколько от того, насколько умело он мог избегать разного рода неприятностей и катастроф. Счастлив тот, кого не сбил поезд, не обидел староста, не покусал малярийный комар. Конечно, он жалел, что ему не хватает ума и смекалки, но в то же время верил, что у него имеется не менее ценное для выживания в этой среде качество. Он обладал тем, что местные называют «чоканна» – был бдителен, всегда начеку.

– Я умею смотреть во всех направлениях, – говорил он иногда. Абдул был убежден, что предчувствует опасность и знает, как увернуться от нее, пусть даже в последний момент. История с Одноногой была первым случаем, когда он совершил промах.

Неизвестно, сколько времени прошло до того, как на майдане появилась соседка по имени Синтия. Она орала что есть мочи: «Почему же полиция не арестовала всю семью?» Синтия была подругой одноногой Фатимы и ненавидела Абдула и его родных, так как ее семейный мусорный бизнес прогорел. «Давайте все пойдем в участок и попросим полицейских, чтобы они забрали остальных», – громко призывала она обитателей Аннавади.

Из дома Абдула в ответ не раздалось ни звука. Через некоторое время Синтия наконец заткнулась. Похоже, ее никто не поддержал и на марш протеста выходить не собирался. Соседи лишь разозлились за то, что она их разбудила. Постепенно напряжение начало спадать, Абдул немного расслабился… И тут услышал повсюду звон металлических кастрюль. Он приподнялся, встревоженно и озадаченно оглядываясь по сторонам.

Золотой свет струился через щели в двери. Но это не была дверь его склада. Он на секунду задумался и вспомнил, что это за место: это хижина молодого повара-мусульманина, жившего на другой стороне двора. Было уже утро, а металлический звон оповещал, что обитатели соседних лачуг уже встали и готовят завтрак.

Каким же образом он, Абдул, оказался здесь – в штанах, лежащим на полу? Когда он пересек майдан? Видимо, от страха у него случился провал в памяти, и он так никогда и не смог вспомнить, как провел последние несколько ночных часов. Ясно было одно: в самой ответственный, критический момент своей жизни, в ситуации, требующий мужества и предприимчивости, он не поспешил покинуть Аннавади, а просто заснул!

Наконец ему стало ясно, что надо делать: срочно отыскать мать. Он оказался неспособным к бегству и нуждался в ее руководстве. Она должна подсказать, что теперь делать.

Зеруниза проинструктировала его молниеносно:

– Беги быстрее, изо всех сил! – напутствовала она его.

Абдул схватил чистую рубашку и выскочил из дома. Через пустырь, потом вдоль неровно выстроившихся трущоб и дальше, дальше по гравиевой дороге. Вот справа куча мусора и водяной буйвол. Это его квартал. Напротив – сверкающий стеклом «Хайат». На бегу он с трудом пытался застегнуть пуговицы рубашки. Через двести метров путь ему преградила ведущая к аэропорту трасса. Вдоль нее тянулись цветущие сады – он почти не ходил среди этих деревьев и никогда не любовался всеми этим красотами. Здесь даже порхали бабочки…

Но он пролетел мимо и направился к аэропорту. Зал прилета – вниз, зал отправления – вверх. Нет, не сюда, а в сторону, вдоль
Страница 6 из 22

длинного металлического забора, выкрашенного в бело-голубые цвета. За ним слышался стук забиваемых свай и рев экскаваторов – возводился новый суперсовременный терминал. По ходу он машинально прикинул стоимость листов алюминия, из которых было сделано ограждение. Мусорщик, которому удалось бы стащить и продать пару таких панелей, мог бы жить на эти деньги целый год.

Он все бежал. Круто повернул вправо перед стоянкой такси: желто-черные машины на утреннем солнце сияли так, что свет резал глаза. Снова направо, вдоль круто изгибающегося шоссе и склонившегося над проезжей частью дерева… И, наконец, последний поворот, после чего Абдул оказался на территории полицейского участка Сахар.

Зерунизе было достаточно одного взгляда на испуганное лицо сына, чтобы понять: этот не сможет прятаться от полиции. Да и сама она, проснувшись, встревожилась: из-за того, что Абдул сбежал, полицейские, наверное, будут жестоко избивать ее мужа. Долг старшего сына предписывал тому прийти на помощь больному отцу.

Абдул шел, чтобы выполнить свой долг, и делал это почти что с радостью. Пусть виновные прячутся. А он невиновен, у него же это просто на лбу написано. Что оставалось делать? Только предаться в руки властей, которые докажут его невиновность. Правда, за свою недолгую жизнь он имел возможность убедиться, что ни закон, ни справедливость не имеют силы. Но сейчас он снова был готов поверить в них.

Офицер в камуфляжной форме с погонами восседал за металлической кафедрой. Увидев Абдула, он удивленно поднялся. Усы чуть прикрывали мясистые губы, как у крупной рыбы. У парня навсегда запечатлелась в сознании эта картина: рыбьи губы дрогнули, слегка раздвинулись, и полицейский улыбнулся.

Часть первая

Обитатели трущоб

«В Аннавади любят помечтать: ой, мой сын станет врачом или юристом, и он всех нас озолотит. Пустое тщеславие! Представьте себе, что лодка плывет на запад, а вы похваляетесь: «Какой я отличный штурман!». Но тут меняется ветер, и вот уже вас несет на восток».

    Карам Хусейн, отец Абдула

Глава 1

Аннавади

Остановим воображаемую пленку, на которой записаны все эти события, в тот самый момент, когда офицер с рыбьими губами поднимается навстречу Абдулу. А затем прокрутим ее мысленно назад. Вот юноша удаляется от полицейского участка и аэропорта, вот он дома, вот сворачивается пламя, объявшее одноногую Фатиму, а спичка возвращается обратно в коробок. Вот за несколько минут до этого Фатима пританцовывает на костылях, целая и невредимая, и распевает противным голосом любовную песенку. Легкая туника в розовых цветах развевается на ветру.

Отмотаем пленку еще на семь месяцев назад. Тогда, в январе 2008 года, всех трущобных жителей охватила новая надежда. Такого подъема и энтузиазма еще не знали эти хижины, быстро плодящиеся в крупнейшем городе той самой страны, где живет треть беднейшего населения планеты. Страны, ошалевшей от головокружительного подъема и внезапного финансового бума.

В тот день рассвет был ветреным. Это вполне типично для января, месяца, когда люди запускают воздушных змеев и ходят с простуженными ушами. Абдул спал на песке на улице. Места в доме не хватало, чтобы все члены семьи могли улечься хотя бы на полу. Долгие годы кучка песка служила мальчику кроватью. Рано утром мать аккуратно переступила сначала через одного из его младших братьев, потом через другого, и нагнулась к старшему сыну.

– Просыпайся, придурок! – прокричала она ему в ухо. – Ты что, считаешь, что твоя работа – сны смотреть?

Наблюдательная и суеверная Зеруниза заметила, что самый большой доход семья получала именно в те дни, когда она с рассвета обрушивала град ругательств на Абдула. Январские финансовые поступления были принципиально важны для реализации недавно созревшего у Хусейнов плана. Они всерьез решили покинуть Аннавади. Чтобы подстегнуть удачу, мать решила прибегать к утренним проклятиям регулярно.

Абдул поднялся безропотно. Зеруниза не терпела никаких причитаний, кроме собственных. К тому же в этот ранний час он меньше всего ненавидел свой квартал. Бледное солнце чуть играло серебристыми бликами на поверхности черной воды пруда. Щебет попугаев, обитавших у дальнего берега, еще был слышен, несмотря на набиравший силу рев самолетов. Возле соседних лачуг, стены которых чудом не разваливались, скрепленные проводами или веревками, сушилось и проветривалось влажное разноцветное тряпье. Дети в форменных школьных галстуках потянулись к колонке, волоча за собой ведра. Длинная очередь выстроилась к общественному туалету, располагавшемуся в выкрашенной в оранжевый цвет бетонной постройке. Козы смотрели по сторонам сонными глазами. Все было как-то уютно и по-семейному; еще не разгорелась борьба за существование, ежедневно бушевавшая в этом маленьком мирке.

Один за другим выходили люди из времянки, в которой прорабы выбирали разнорабочих на день. Девушки начали плести гирлянды из ноготков – они продавали их, лавируя между подъезжающих к аэропорту автомобилей. Пожилые женщины взялись за шитье розово-голубых лоскутных одеял – некая торгующая такого рода сувенирами фирма посылала разовые заказы в Аннавади. В маленькой душной мастерской по переплавке пластика полуобнаженные мужчины готовили к работе машины для выдува. Здесь из цветных шариков делали фигурки, подвешиваемые к зеркалу заднего вида. Трудно себе представить, кто и когда покупает всех этих улыбающихся уточек и розовых кошечек со стразами вокруг шеи. В это время Абдул надел старую, всю в пятнах рубашку, липшую от жары к его тощей спине, и сел за работу – разбирать двухнедельную гору мусора.

В целом его отношение к соседям было таким: «Чем ближе я узнаю вас, тем больше буду презирать. Да и вы, скорее всего, большой любви ко мне не ощутите. Поэтому давайте держаться подальше друг от друга». Но каждое утро, принимаясь за дело, он понимал, что рядом с ним не покладая рук трудятся, чтобы заработать себе на хлеб, другие обитатели Аннавади.

Квартал Аннавади находится в двухстах метрах от улицы Сахар Эйрпорт-роуд. Его можно было бы назвать одним из мест встречи новой и старой Индия, однако новая явно запаздывала «на рандеву», с трудом отвоевывая у старой место под солнцем. Водители микроавтобусов яростно сигналили, прогоняя с дороги мальчишек-велокурьеров. У каждого из последних на багажнике велосипеда были закреплены большие ящики на триста яиц с трущобной птицефермы. Все это нужно было на рассвете развезти по магазинам.

Аннавади мало отличался от других трущоб Мумбаи. Все хибары были грязными и кособокими. Люди, владевшие менее убогими развалюхами, считались зажиточными. Существование среди нечистот и болезней считалось нормальным.

Поселение здесь появилось в 1991 году. Его основали выходцы из южного штата Тамилнад. Большую бригаду рабочих-тамилов[4 - Тамилы – потомки древнейшего населения Индии, живущие в основном на юге страны. – Ред.] привезли тогда для реконструкции трассы, ведущей к аэропорту. По окончании подряда они решили поселиться в этом районе, в надежде на то, что здесь будет еще вестись масштабное строительство. Пустующих
Страница 7 из 22

территорий в окрестностях практически не было, поэтому густо поросший кустарником болотистый, кишащий змеями участок по другую сторону шоссе возле международного терминала, показался им вполне подходящим местом для поселения.

Местная, мумбайская беднота полагала, что жить здесь нельзя – слишком сыро. Но тамилы лихо взялись за дело: выкорчевали кустарник, выгнали змей, накопали глину там, где посуше, и уложили ее слой поверх жидкой грязи. Через месяц бамбуковые палки, которыми они прощупывали землю перед тем, как ступить на нее, уже не отрывались от земли со смачным хлюпаньем. Под ногами была твердая почва. Тогда рабочие соорудили первые жилища, точнее, простые навесы: вбили колья и натянули на них пустые мешки из-под цемента. Обитатели соседних трущоб дали поселению имя «Аннавади», то есть земля «анна» – так тамилы уважительно называют старших братьев. Вообще-то обычно тамильских мигрантов называли совсем другими, гораздо менее вежливыми словами.

Однако соседи все-таки отдали должное трудолюбию и упорству новых поселенцев, умудрившихся осушить непроходимое болото.

Семнадцать лет спустя практически никто из обитателей этих трущоб, по официальным индийским стандартам, не мог считаться живущим за чертой бедности. Напротив, жители Аннавади входили в число тех индийцев (по статистике, их около ста миллионов), чье благосостояние значительно повысилось с 1991 года. Именно тогда, примерно в то же время, когда на свет появился этот квартал, государственная власть взяла курс на либерализацию экономики. Так люди из покосившихся домиков оказались в гуще событий: вокруг них кипело строительство, динамично рос современный город, стремительно внедрялись высокие технологии. Эта поразительная история еще не закончилась, а продолжала разворачиваться на глазах.

Правда, всего у шести человек из трех тысяч жителей квартала имелась легальная и постоянная работа (остальные, как и 85 % населения Индии, были заняты в теневой экономике). К тому же в Аннавади оставалось еще несколько человек, которые регулярно ловили крыс и лягушек и жарили их себе на обед, а еще некоторое количество употребляло в пищу травы, росшие у пруда с нечистотами. Но эти несчастные и не подозревали, что тем самым оказывают огромную услугу остальным. Те, кто не питался сорняками и вареным крысиным мясом, в том числе и Абдул, чувствовали свое социальное превосходство и верили, что скоро жизнь их станет еще прекраснее.

Отходов, поставляемых аэропортом и гостиницами, становилось в несколько раз больше зимой – на пике туристического сезона и активности международного бизнеса. А еще в это время года местная элита играла свадьбы. Экономическая свобода и отсутствие регулирования в 2008 году вызвали беспрецедентный биржевой рост. Из-за строительного бума в Китае, готовившегося принять летние Олимпийские игры в Пекине, взлетели цены на металлы, в том числе и лом, по всему миру. Судьба подыгрывала Абдулу: это было очень благоприятное для мумбайского утилизационного бизнеса время. Хотя, надо сказать, сам юноша не чувствовал, что его статус вырос: многие сограждане, не вдаваясь в детали его рода занятий, по-прежнему назвали бы его отребьем. Увы, люди часто путают человека, который занимается утилизацией мусора, и сам мусор.

В то утро, вытаскивая гвозди и выкручивая шурупы из собравшейся кучи лома, он старался не подпускать близко коз, которые паслись неподалеку. Обычно они с удовольствием обнюхивали пластиковые бутылки и вылизывали упаковку из-под продуктов. Как правило, Абдул позволял им отираться рядом, но сейчас эти твари, с их постоянным поносом, были угрозой для его «имущества».

Козы принадлежали мусульманину, содержавшему бордель в собственной хижине. При этом он все время жаловался, что девушки отлынивают от работы, притворяясь больными. Для разнообразия предприимчивый сутенер попробовал разводить домашних животных, надеясь выгодно продать их к празднику Ид[5 - Имеется в виду Ид аль-Адха, один из главных мусульманских праздников, который в России традиционно известен как Курбан-байрам. В этот день принято приносить в жертву скот. – Ред.]. В этот день, завершающий священный месяц Рамадан, принято приносить жертвы. Однако оказалось, что козы доставляют не меньше проблем, чем девицы. Стадо из двадцати двух голов быстро поредело: двенадцать пали, а выжившие страдали кишечным расстройством. Хозяин пенял на черную магию. Он все повторял, что тамилы отравили воду. Однако люди здравомыслящие возражали: все дело в том, что козы часто пьют из сточного пруда.

По ночам строители, работавшие на территории аэропорта, выбрасывали в пруд всякую гадость. Жители Аннавади тоже сбрасывали туда что попало. К примеру, недавно там были затоплены полуразложившиеся трупы двенадцати коз. Вода этого пруда (ее правильнее было бы назвать скорее токсичным бульоном, чем водой) оставляла следы на теле животных. Животы собак и свиней, которые по доброй воле или по неосторожности окунались в нее, покрывались синими пятнами. Тем не менее некоторые существа умудрялись приспособиться к существованию в сточном водоеме. Прежде всего, это были малярийные комары, но не только они. По утрам иногда посередине пруда можно было увидеть лодку рыбака. Одной рукой он отгонял плавающие на поверхности пакеты и пустые сигаретные пачки, а другой закидывал сеть. Свой улов он нес на рынок Марол. Там мутировавшую рыбу обрабатывали и делали из нее рыбий жир. На эту полезную для здоровья пищевую добавку сейчас большой спрос на Западе.

Абдул поднялся, чтобы размять затекшую лодыжку, и с удивлением обнаружил, что небо заволокла коричневая дымка. Сквозь пелену смога еле пробивалось солнце. Уже полдень, а он и не заметил, как пролетели часы. Абдул всегда терял счет времени, занимаясь сортировкой мусора. Его младшие сестры играли с дочерьми одноногой Фатимы. Они по очереди катались на самодельном кресле-каталке: к треснувшему садовому креслу из пластика были приделаны ржавые велосипедные колеса. Девятиклассник Мирчи уже вернулся домой из школы. Он уселся на пороге дома с учебником математики на коленях и все никак не мог взяться за домашнее задание.

Мирчи с нетерпением ждал возвращения своего лучшего друга Раула. Этот парень из индуистской семьи, жившей здесь же, в Аннавади, недавно стал местной знаменитостью. Ему удалось совершить то, о чем Мирчи только мечтал: пробить брешь между миром трущоб и миром роскоши.

Мать Раула, Айша, была учительницей младших классов, но у нее были какие-то таинственные связи в районной администрации, среди местных политиков и полицейских. Недавно ей удалось временно пристроить сына официантом в отель «Интерконтиненталь», располагавшийся на другой стороне пруда. Так что Раул, простой парнишка, круглолицый девятиклассник с кривыми зубами, смог собственными глазами увидеть сказочную красоту и изобилие, среди которых обитает элита.

И вот, наконец, Раул показался в конце переулка. Он был одет с некоторой претензией на стиль. Шорты с многочисленными карманами, купленные благодаря такому подарку судьбы, как эта подработка, сидели низко на бедрах. Их поддерживал ремень
Страница 8 из 22

с блестящей массивной бляхой. Кстати, на рынке вторсырья эта тяжелая металлическая вещица могла бы принести неплохой барыш. Темная вязаная шапочка была надвинута ниже бровей. Сам Раул называл все это «стилем хип-хоп».

Накануне был национальный праздник – шестидесятая годовщина убийства Махатмы Ганди. Раул обслуживал приуроченный к этому событию умопомрачительный банкет в «Интерконтинентале», хотя, признаться, раньше в высших кругах считалось дурным тоном устраивать вечеринки по такому поводу.

Раул знал, что его друг захочет узнать подробности, да поскорее.

– Мирчи, скажу тебе всю правду, – начал он с усмешкой, – там, где я стоял, толпилось около пятисот полуодетых женщин. Такое впечатление, что они, выходя из дома, забыли надеть нижнюю часть своего наряда[6 - В Индии в традиционалистских кругах оголение ног женщиной считается верхом неприличия. – Пер.]!

– Ах, почему меня там не было! – стонал Мирчи. – Рассказывай, приехали ли туда какие-нибудь знаменитости?

– Да там были одни только знаменитости! Это была болливудская вечеринка. Некоторые звезды не выходили из VIP-зала, огороженного шнуром, но Джон Абрахам[7 - Абрахам Джон (р. 1972) – известный индийский киноактер. – Ред.], например, продефилировал совсем близко от меня. На нем было красивое черное пальто, он стоял и курил прямо рядом со мной. И Бипаша[8 - Басу Бипаша (р. 1979) – современная индийская актриса и модель. – Ред.], наверное, была там, но я не уверен, она это или какая-то похожая на нее актриса. Менеджер запрещает нам разглядывать гостей, и если застанет за этим занятием, тут же уволит, а всю зарплату заберет себе. Нам это правило, как слабоумным, двадцать раз повторили перед началом фуршета. Надо во все глаза следить за скатертями и за ковром, чтобы на него не падал мусор. Если появится грязная пустая тарелка, нужно потихоньку проскользнуть к столу и тут же убрать ее, а если на полу валяется салфетка, подхватить и отнести в мусорную корзину в служебном помещении… Какой же красивый был тот зал для приемов! Сначала мы застелили его толстым и мягким ковром – чуть ступишь, проваливаешься в пушистый ворс. Потом расставили свечи и зажгли их, потушив верхний свет, так что там был полумрак, как на дискотеке. На стол в центре шеф-повар поместил скульптуры двух огромных дельфинов из подкрашенного льда. У каждого вместо глаз были вишни…

– Идиот, к черту дельфинов, расскажи про полуголых девушек! – запротестовал Мирчи. – Когда они так одеваются, то явно ждут, что на них будут смотреть.

– Нет, серьезно, смотреть нельзя. Нельзя разглядывать даже уборные для богатых, иначе тебя тут же вышвырнет охрана. Но, кстати, туалеты для обслуживающего персонала тоже были ничего. Можно было выбрать, каким пользоваться – индийским или американским[9 - Традиционный индийский туалет представляет собой две опоры для ног, чтобы было удобнее сидеть на корточках, и отверстие в полу с подведенной к нему канализационной трубой (подобные конструкции еще нередко встречаются и в России, например, на провинциальных вокзалах). Для подмывания (эта процедура очень важна для мусульман) пользуются шлангом или просто набирают воду из стоящего в туалете ведра. Американским в Индии называют ватерклозет европейского типа. – Ред.].

Раул, склонный к показному патриотизму, выбрал туалет в национальном стиле, представлявший собой простую дыру в полу.

Другие мальчишки обступили Раула, распинавшегося возле дома Хусейнов. В Аннавади любили обсуждать разврат и невоздержанность гостей в пятизвездочных отелях. И вообще любили поговорить о том, что происходит там. Один из мусорщиков, накачанный наркотиками, как-то дошел даже до того, что обращался к самой гостинице: «Я знаю, ты хочешь убить меня, гребаный «Хайат»! Но впечатления Раула имели особую ценность, потому что были искренними и правдивыми. Во всяком случае, если он и привирал, то процентов на пять. Такие рассказы укрепляли его авторитет, и подростки признавали превосходство этого мальчишки с веселым и живым нравом.

Раул, стараясь быть объективным, честно сообщил, что сам он не считает себя ровней постоянным служащим «Интерконтиненталя». Многие официанты были студентами или уже имели высшее образование. Высокие, светлокожие, с мобильными телефонами… Экраны их телефонов были такими гладкими и блестящими, что можно было смотреться в них, как в зеркало, что официанты и делали, время от времени поправляя прическу. Некоторые из них смеялись над Раулом и его длинным, выкрашенным в синий цвет ногтем на большом пальце руки (в Аннавади это считалось очень мужественным). Но когда парень срезал ноготь, все равно нашлось, над чем поиздеваться. Например, служащих потешала его речь. Раул сказал друзьям, что слово «сахиб», с которым в Аннавади обращались к богатым господам, не годилось для городской элиты.

– Они считают, что так может говорить только деревенщина, тапори, – заявил он. – Правильное обращение – «сэр».

– Сэрр-р-р, – передразнил кто-то, форсируя «р», и все, хохоча, тоже стали повторять это слово.

Мальчишки стояли плотной группкой, хотя места во дворе было достаточно. Для тех, кто привык жить кучно в тесных халупах, такой близкий контакт с собеседником нисколько не смущал. Абдул обходил их то справа, то слева, собирая багажные бирки, которые унесло ветром со склада. Никто из ребят не обращал на него внимания. Абдул говорил мало, а когда выдавливал из себя что-нибудь, казалось, что он неделю обдумывал простую фразу. Может, ему бы удалось завести пару друзей, если бы он умел рассказывать истории.

Однажды, пытаясь развить в себе эту способность, Абдул сочинил байку о том, как сам однажды побывал в «Интерконтинентале». Будто там показывали болливудский фильм «Добро пожаловать», и будто он собственными глазами видел Катрину Каиф[10 - Каиф Катрина (р. 1984) – современная индийская актриса и модель. – Ред.], всю в белом. История вышла малоправдоподобная. Раул сразу понял, что все это – выдумка. Поэтому послушать Раула сейчас было очень полезно, чтобы в будущем врать более убедительно.

Непальский мальчик стал расспрашивать о женщинах из гостиницы. Через щели в заборе он видел, как они курят у входа, поджидая своих водителей. Они курили не по одной сигарете, а помногу.

– Из какой деревни все эти женщины? – интересовался непалец.

– Слушай, идиот, – бурно отозвался Раул. – Белые люди приезжают из разных стран. Нужно быть совсем неотесанным, чтобы не знать таких простых вещей.

– Из каких стран? Из Америки?

Точно ответить на этот вопрос рассказчик не смог.

– Но и индийцы останавливаются там, это я точно знаю, – сказал он. Это были «полноценные» индийцы, высокие и толстые, а не такие хилые задохлики, как непалец и другие мальчики из трущоб.

Впервые Раулу довелось подрабатывать в «Интерконтинентале» во время новогодней вечеринки. О том, какие роскошные праздники устраивают в Новый год в дорогих гостиницах, было хорошо известно. Мусорщики не раз приносили в Аннавади разорванные и помятые рекламные брошюры. «Приглашаем вас шикарно отметить наступление 2008 года в отеле «Ле Роял Меридиен»! – говорилось в них. – Вы окунетесь в атмосферу
Страница 9 из 22

праздничного Парижа, прогуляетесь по аллеям, где играет музыка и выставлены произведения искусства. Вам будет предложено изысканное угощение! На нескольких сценах пройдут красочные шоу. Покупайте билеты, и в путь! Приглашение на двоих – 12 000 рупий[11 - По состоянию на июнь 2013 г. 1000 индийских рупий была эквивалентна 17,32 доллара США. Таким образом, 12 000 рупий – это около 208 долларов. Это примерно две средние месячные зарплаты в Индии. – Ред.], шампанское включено».

Листовки и брошюры были напечатаны на глянцевой бумаге, которую принимали на переработку по две рупии или четыре американских цента за килограмм.

Раула новогодний банкет не впечатлил.

– Дурацкая вечеринка, – таков был его вердикт. – Все пьют, танцуют и вообще ведут себя глупо, примерно так же, как наши соседи в повседневной жизни.

– Вообще многие постояльцы из отелей, когда пьяные, становятся какими-то странными, – поведал Раул своим друзьям. – Вчера в конце вечера один деятель, симпатичный парень в костюме в полоску, хорошо и дорого одетый, вдруг начал рассовывать хлеб по карманам брюк и пиджака. Но и этого ему показалось мало, и он принялся запихивать закуски прямо в штаны! Еда выпадала через брючины, а он ползал под столом и собирал ее. Один из официантов сказал, что, видимо, этот человек раньше голодал, а теперь пары виски воскресили в его сознании те времена. Но вот я, если стану богатым и приду на банкет в отель, никогда не буду вести себя как этот бедняга!

Мирчи засмеялся и спросил:

– А что вы, сэр-р-р-р, собираетесь сделать, чтобы разбогатеть?

Этот вопрос в 2008 году задавали себе и своим друзьям очень многие жители Мумбаи.

Но Раул не ответил, а вдруг растолкал толпу и двинулся куда-то. Его внимание привлек зеленый пластиковый воздушный змей, застрявший в ветвях баньяна у входа в Аннавади. Каркас змея был сломан, но его можно починить. Раул быстро смекнул, что ему, скорее всего, удастся продать змея кому-нибудь за пару рупий. Надо было поскорее забрать добычу, пока она не привлекла внимание какого-нибудь другого ушлого мальчишки.

Деловую хватку Раул перенял от матери. Ее звали Айша, и семейство Абдула ее слегка побаивалось. Она была активисткой партии Шив сена[12 - Шив сена (санскр. «армия Шивы») – региональная ультраправая националистическая индуистская партия. – Ред.], основанной индуистами, коренными жителями штата Махараштра, столицей которого является Мумбаи. Население города росло и приближалось к двадцати миллионам[13 - Сейчас население Мумбаи (учитывая пригороды) превышает 21 млн человек. – Ред.], а вместе с этим росла и конкуренция – рабочих мест и жилья катастрофически не хватало. Шив сена ополчилась на мигрантов из других штатов и обвинила их в том, что они отбирают у местных возможности трудоустройства, принадлежащие им по праву. (Основатель этого движения Бал Тхакерай, ныне глубокий старик, очень симпатизировал Гитлеру и его программе этнических чисток.) Сейчас Шив сена выдвигала идею изгнания из Мумбаи рабочих, приезжающих из беднейших северных штатов Индии. Кроме того, ее лидеры питали давнюю и глубокую неприязнь к мусульманскому меньшинству. По этим причинам родители Абдула, мусульмане и выходцы с севера, из штата Уттар-Прадеш, с двойной подозрительностью относились к живущим по соседству приверженцам радикального политического течения.

Однако дружба Мирчи и Раула была выше этнических и религиозных предрассудков. Иногда Мирчи, просто чтобы посмешить друга, выкидывал вверх кулак и выкрикивал приветствие членов Шив сена «Джай Махараштра!». Эти два девятиклассника стали даже внешне немного схожи друг с другом: оба отрастили длинные, закрывающие пол-лица челки и выработали привычку откидывать свои чубы со лба картинным жестом, прямо как знаменитый киноактер Аджай Девган[14 - Девган Аджай (р. 1969) – известный индийский актер, режиссер, киносценарист, кинопродюсер. – Ред.].

Абдул завидовал их близости и взаимопониманию. Единственным, кто мог кое-как претендовать на звание его друга, был Калу, бездомный пятнадцатилетний подросток, живший тем, что воровал отходы из оцепленных колючей проволокой зон с мусорными контейнерами в аэропорту. Но Калу работал по ночам, когда Абдул спал, поэтому они последнее время редко общались.

Больше всех Абдул любил своего двухлетнего брата Лаллу. И эта привязанность к малышу его все больше беспокоила. Слушая болливудские любовные песни, он приходил к выводу, что его сердце глухо к тому, о чем в них поется. Он еще никогда не сходил с ума ни по одной из знакомых девушек. Да, Абдул знал, что любит свою мать, но это чувство вряд ли можно было назвать глубоким и сильным. При этом стоило ему лишь посмотреть на Лаллу, как на глаза наворачивались слезы умиления. Малыш был столь же беззаботен и бесстрашен, сколь осторожен и трусоват был его старший брат.

На щеках и затылке у Лаллу часто красовались припухшие шрамы от крысиных укусов. Это приводило Абдула в отчаяние, но что оставалось делать? В такие месяцы, как нынешний, мусора на складе скапливалось слишком много, свободного места не оставалось, и часть его приходилось тащить в дом. Конечно, это привлекало крыс. Но складировать лом и другие отходы на улице тоже было невозможно – мусорщики разворовали бы запасы Абдула, и ему пришлось бы платить за один и тот же товар дважды.

В три часа дня Абдул занялся самой нудной и неприятной работой – сортировкой бутылочных крышек. Некоторые имели пластиковые вкладки с внутренней стороны. Весь пластик нужно было соскоблить перед тем, как отправить крышку в кучу к алюминиевому лому. С каждым годом упаковка дорогих продуктов и товаров становилась все более высокотехнологичной и «сложносочиненной»: разные материалы смешивались, одни имитировали другие. Пластины, казавшиеся на первый взгляд деревянными досками, оказывались полностью или частично пластиковыми или ламинированными. А к какой категории отнести люфу[15 - Люфа – теплолюбивая техническая культура с плодами, похожими на кабачок, или очень большой огурец. Из них делают губки и мочалки, но волокна применяются и для других целей. – Ред.], вообще было непонятно. При этом владельцы перерабатывающих предприятий принимали только однородное, очищенное от всего постороннего сырье.

Мать копошилась где-то за спиной Абдула. Она оттирала камнем влажное грязное белье[16 - В Индии стирают белье, натирая его камнем или о камень. – Ред.]. Бросив взгляд на дремлющего на пороге Мирчи, Зеруниза воскликнула:

– Что такое? У тебя каникулы?

Мирчи ходил в девятый класс третьесортной частной школы. Преподавание там велось на языке урду. За обучение семья платила триста рупий в год. В бесплатной городской школе было всего восемь классов, да и вообще уровень образования там был очень низким. Учителя часто вообще не являлись на уроки. Правительство Индии было не сильно озабочено распространением общедоступного качественного образования, поэтому родители, хотевшие, чтобы подростки продолжили учебу в старших классах, вынуждены были платить за это.

– Садись за уроки или помоги брату, – скомандовала Зеруниза. Мирчи глянул на корпящего над крышками Абдула и открыл
Страница 10 из 22

учебник математики.

В последнее время даже один вид мусора приводил Мирчи в уныние. Абдул старался не обращать на это внимания, хотя он не очень разделял родительскую веру в то, что брат закончит школу и благодаря своему уму и обаянию найдет хорошую работу. Мусульман на рынке труда не очень-то жалуют. Да, Мумбаи считается космополитическим городом, открывающим большие возможности для выходцев из любых слоев и общественных групп, и все же дискриминацию мусульман никуда не деть. Она оставалась прискорбной реалией жизни мегаполиса. Существовало множество вакансий, на которые представителям религиозного меньшинства было бы невозможно пробиться. Так, к примеру, мусульман почти не было среди персонала роскошных отелей, о которых грезил Мирчи.

По мнению Абдула, было вполне логично, что в городе с таким пестрым населением люди группируются примерно так же, как он сортирует мусор – подобное с подобным.

Слишком уж здесь много народу, чтобы всем досталась работа. Понятно, почему индуисты родом из Махараштры, принадлежащие к касте кунби[17 - Кунби – западноиндийская каста, объединяющая крестьян и их потомков. – Ред.], нанимают своих соплеменников, а не мусульман, занятых в утилизационном бизнесе. Однако Мирчи утверждал, что теперь все по-другому: касты и общественные группы смешиваются, старые предрассудки теряют вес, просто Абдул этого не замечает, потому что все время копается в своей мусорной куче.

Абдул спешил. Надо закончить до сумерек. В это время крепкие парни-индуисты приходят на майдан, чтобы поиграть в крикет. При этом они все время норовят попасть мячом в его ровно разложенные кучки, а то и ему в голову. Эти ребята явно проверяли его на выдержку – полезет он в драку или не полезет, следуя своему вечному принципу избегать конфликтов. Абдул дрался только один раз в жизни: он побил двух десятилетних пацанов, обидевших младшего брата. Но эти игроки в крикет были пострашнее десятилеток. Совсем недавно из-за них мальчишку-мусульманина отправили в больницу с проломленным битой черепом.

Где-то наверху в ветвях баньяна ковырялся Раул, пытаясь высвободить еще одного запутавшегося воздушного змея – трофей для последующей продажи. Листья на дереве были покрыты серым налетом, как и многие другие предметы и растения в Аннавади. Ветер гнал сюда с находящегося неподалеку цементного завода пыль, песок и кусочки щебня. «Ничего, от этого не умирают», – говорили старые обитатели квартала новоприбывшим, когда те жаловались, что густым, хоть топор вешай, воздухом, невозможно дышать, и от него появляются рези в глазах. На самом деле от этого постоянно умирали – одного свела в могилу нелеченая астма, у другого засорились легкие, третьего доконал туберкулез. Отец Абдула, с его вечным кашлем, нашел утешение получше. Он говорил, что цементный завод и строительные объекты, расположенные вокруг, обеспечивают работой всех, кто живет в районе аэропорта. Испорченные легкие – это неизбежное зло, необходимая цена, которую приходится платить за причастность к прогрессу.

В шесть вечера Абдул встал и победно огляделся. Над отелями поднимались облака дыма – так здесь по вечерам отпугивали насекомых. День прошел, и прошел успешно. Он успел все сделать до прихода любителей крикета! На земле красовались четырнадцать грузных мешков с рассортированным мусором. Абдул с двумя младшими братьями погрузил их в багажник ярко-салатовой трехколесной колымаги. Этот старый мотоцикл был чуть ли не самым ценным имуществом семьи Хусейнов. С его помощью Абдул доставлял рассортированные отходы на переработку. Сейчас надо скорее выруливать на ведущее к аэропорту шоссе и направиться в гудящий на все лады сиренами и сигналами город.

Движение было бурным. Улицы заполонили машины, велосипеды, автобусы, скутеры, между которыми с трудом лавировали и пешеходы. Пять километров Абдул преодолевал более часа. Особенно загружен был участок трассы рядом с садами отеля «Лила». Неподалеку от этого места расположилась стоянка, на которой сотни европейских автомобилей ожидали сервисного обслуживания. Местный сервис носил вычурное название Spa de car («спа для машин»). Здесь же шло строительство первой ветки городского метро. Оно будет вплотную подходить к эстакаде скоростного шоссе, ведущего к воздушным воротам города. Абдул опасался, что пока он толкается в этих пробках, у него кончится бензин. Но все прошло благополучно: ночная тьма уже окутала город, когда он въехал на своем скрежещущем драндулете в обширный трущобный район, называемый Саки-Нака.

Среди этих лачуг расположились мастерские, где велась переплавка металла и дробление пластика. Ее владелец всегда ходил в белой накрахмаленной курте[18 - Курта – традиционная индийская длинная рубашка свободного покроя. Носится навыпуск. – Ред.] – как бы дистанцируясь от грязного производства, которым он управлял. Нанятые им рабочие все были черными как смоль – их лица вечно покрывал толстый слой копоти, а легкие наверняка были не менее черны от вдыхания металлической пыли. Несколько недель назад Абдул наблюдал тут страшную сцену: мальчику, подсовывающему пластик в шредер, отрезало руку. В глазах у него стояли слезы, но ни единого стона не сорвалось с его уст. Кровь струилась с изуродованной культи, а сам он застыл, понимая, что навсегда потерял возможность хоть как-то заработать на хлеб. А потом вдруг начал извиняться перед хозяином, тем, что весь в белом:

– Сахиб, простите! У вас не будет из-за меня неприятностей. Я не буду никому жаловаться.

Что бы там Мирчи ни говорил о прогрессе, в Индии простой человек по-прежнему должен был знать свое место. Конечно, Абдул хотел бы, чтобы все было по-другому. Но это было похоже на наивную детскую мечту, попытку написать свое имя на растаявшем кулфи[19 - Кулфи – индийский молочный десерт, род мороженого. Изготавливается с добавлением фруктов, специй, иногда даже хлеба. – Ред.]. Он вкалывал, как проклятый, работа его была малопривлекательной, всеми презираемой, но такой жребий был назначен ему от рождения. И вот, наконец, оказалось, что этот тяжкий труд приносит какую-то прибыль. Вот сегодня, например, он привезет домой много денег. Абдул уже прикинул в уме, сколько может стоить то, что он доставил на переработку. Сейчас самый сезон – очень много утилизируемых отходов, к тому же благодаря росту мировой экономики растет глобальный спрос на перерабатываемые материалы. Счастье, наконец, улыбнулось семейству Хусейнов, и оно получит такой барыш, какой большинству в Аннавади и не снился. Абдулу удавалось зарабатывать по пятьсот рупий в день, что примерно соответствует одиннадцати долларам. Этого было достаточно, чтобы приступить к реализации задуманного матерью. Мечту о том, чтобы выбраться из трущоб, лелеяли даже самые маленькие члены семьи Хусейнов, но помалкивали об этом. Именно для осуществления этого плана каждое утро Зеруниза будила своего старшего сына громкими ругательствами.

План состоял в следующем. Если сложить то, что заработано сейчас, с заначкой, прикопленной в прошлом году, можно внести первый взнос за участок десять соток, расположенный за городом, в тихом
Страница 11 из 22

местечке Васаи. Там живут в основном мусульмане, занятые в утилизационным бизнесе. Если все будет хорошо, Хусейны покинут трущобы и станут землевладельцами. На горизонте маячила заманчивая новая перспектива – начать достойную жизнь среди людей, которые никогда не назовут тебя отребьем.

Глава 2

Айша

Айша, мать Раула, в ту зиму больших надежд обратила внимание на важный факт: негласный староста Аннавади, похоже, слегка спятил и стал очень религиозным. Да, Роберт Пайрс по-прежнему бил свою вторую жену, но при этом жить ей давал. Рядом со своим домом он возвел христианскую часовенку, а потом еще одну – на этот раз святилище было посвящено индуистскому божеству. Перед этими двумя алтарями он каждую субботу молитвенно складывал свои мясистые ладони и каялся во всех былых прегрешениях. Кроме того, он пытался искупить содеянное, раздавая хлеб и чай голодным детям. Будние дни он коротал в специально сооруженном прямо среди трущоб загоне, где с утра до вечера сюсюкал со своими любимицами – девятью лошадками. Двух из них Роберт выкрасил в черно-белую полоску. Этих поддельных зебр он впрягал в повозку и сдавал в аренду на праздники, к примеру, на дни рождения детей из семей среднего класса. Он считал, что суровые боги, верша суд над ним, должны учесть нынешнее обращение к честному труду.

Для тридцатидевятилетней Айши Вагхекар волшебное преображение всесильного старосты открывало большие возможности. Роберт потерял интерес к власти именно тогда, когда она стала входить во вкус и возжелала взять управление кварталом в свои руки. Пусть другие плетут гирлянды из ноготков и копаются в мусоре. Она хотела быть «разводящим» в сложных взаимоотношениях между обитателями трущоб и внешним миром, который стремится эксплуатировать Аннавади.

Должность старшего в квартале была, конечно, неофициальной. Но все знали, что ее занимают ставленники местных политиков и главы полиции. Староста, контролируя ситуацию, действовал в их интересах. В быстро развивающейся, меняющейся на глазах Индии женщины-старосты встречались все же очень редко. Обычно они либо управляли от лица могущественного мужа, либо наследовали власть после смерти родственников.

Но у Айши таких влиятельных родичей не было. Ее муж-алкоголик время от времени подвизался в качестве разнорабочего на строительных площадках. У него не было решительно никаких амбиций. Айша фактически в одиночку поставила на ноги троих детей, которые сейчас вошли в подростковый возраст. Соседи не знали толком ее мужа и всегда считали, что она – сама по себе. Просто Айша. Если бы о ней кто-то заботился, она, возможно, никогда и не догадалась бы о том, что обладает чрезвычайно хитрым и изворотливым умом.

Главным вкладом Роберта в историю Аннавади стало то, что он привел в квартал Айшу и других коренных жителей штата Махараштра. Таким образом партия Шив сена пыталась упрочить свои позиции в районах, расположенных вокруг аэропорта. Чтобы привлечь голоса избирателей, это политическое объединение помогло провести в Аннавади общественный водопровод. Жители проглотили наживку и поддержали новую власть, которая в 2002 году сместила представителей тамилов – первых поселенцев на этой территории, некогда считавших ее своей вотчиной. Однако непросто удержать поддержку большинства среди трущоб, где почти ни у кого нет постоянной работы. Люди постоянно мигрируют, а жилье активно сдается или продается, причем весь этот «рынок недвижимости» черный и совершенно не поддающийся контролю. Поэтому к началу 2008 года оказалось, что здесь снова полно приезжих с севера Индии, против которых столь яростно выступала Шив сена.

И Айше, и руководству муниципального округа номер 76, включавшего в себя Аннавади, было ясно одно: Роберта теперь не волнует ни управление кварталом, ни интересы партии. Ему нужны только его зебры.

Субхаш Савант, представитель властных структур, официально выбранный глава муниципального образования, был мужчиной крупный и округлый, как блин. Он красил волосы в желтый цвет и носил темные очки, как у авиаторов, за которыми прятал свои маленькие проницательные глазки. Было бы вполне логично, если бы он назначил приемником Роберта красноречивого и хорошо известного всем активиста Шив сены по имени Авинаш. Но тот был слишком занят, чтобы служить послушным орудием в руках главы округа и выполнять все его распоряжения. Опытный сантехник Авинаш был нарасхват – днем и ночью чинил трубы и системы очистки нечистот в гостиницах, чтобы заработать на частную школу для сына.

А у Айши было свободное время. Субхаш устроил ее на временную работу в качестве учительницы младших классов в муниципальной школе. Платили ей немного, но все равно для нее это была настоящая синекура, ведь ее образование ограничивалось всего семью классами (глава округа знал об этом, но решил, что это несущественно). В благодарность за его помощь Айша занималась делами Шив сены, без конца звонила кому-то по мобильному телефону, причем часто делала это прямо посреди своих уроков. Она могла обеспечить явку своих соседей на избирательные участки. Могла в рекордные сроки мобилизовать сотню женщин и организовать марш протеста по любому необходимому поводу. Власть имущие верили, что она может еще больше. Сначала ей доверили решать мелкие проблемы, возникающие в Аннавади. Потом появились проблемы посерьезней, потом еще и еще. Айше удавалось разрубить любой узел противоречий. Восхищенный глава округа подарил ей букет цветов, а его толстая жена начала смотреть на нее косо.

Айша считала это достойной наградой, заслуженным успехом. С тех пор, как она переехала в Аннавади, прошло восемь лет. В надежде на лучшее будущее женщина сделала ставку на политику и не ошиблась – теперь у нее есть дом, работа и могущественный покровитель. Со временем, мечтала Айша, все жители квартала, включая мужчин, поймут, что она – самая влиятельная фигура из всех обитателей этой вонючей дыры.

Мужчины, кстати, уже давно обратили на нее внимание. Измерив взглядом ее большую грудь и сопоставив увиденное с ничтожеством и равнодушием ее вечно пьяного мужа, они делали ей недвусмысленные предложения, суля, что избавят ее детей от нищеты. С подобными же намеками к ней как-то подкатил и сам грозный Роберт. Дело было вечером у колонки, когда она набирала воду. Айша поставила ведро, уперла руки в боки и холодно ответила:

– Я к твоим услугам. Ну-ка, скажи, недоносок, чего ты хочешь от меня? Может, мне раздеться прямо сейчас и сплясать для тебя голышом?

Никто из женщин никогда не позволял себе таким тоном говорить со старшим в квартале.

Острой на язычок она была с детства, которое провела в бедной деревеньке на севере штата Махараштра. Она работала в поле среди грубых, не стесняющихся в выражениях мужчин, и меткое словцо порой приходилось очень кстати, чтобы дать им отпор. Такие качества, как хитрость и обходительность, помогавшие ей плести интриги и манипулировать обитателями трущобного района, она приобрела, уже перебравшись в город.

Действовать нужно было холодно и прагматично. Айша поняла, что в большом городе все время кипит недовольство, зреют
Страница 12 из 22

зависть и злоба. Здесь, среди неравенства и больших возможностей, не было ни единой души, которая не винила бы окружающих в своей неудовлетворенности жизнью.

Состоятельные граждане пеняли трущобным жителям, что те разводят грязь и распространяют заразу, отравляя окружающую среду. При этом они не упоминали, что именно по причине перенаселенности и постоянно продолжающемуся притоку рабочей силы домработницы и шоферы обходятся им относительно дешево.

А бедные жаловались, что богатые и власть имущие перекрывают доступ к денежным потокам и не дают другим урвать свою долю на фоне экономического подъема. Все и повсюду стенали и сетовали, кивая на соседей.

Правда, в мегаполисе двадцать первого века уже немногие решались выносить сор из избы и выражать протест прямо на улице. Прошлые связи распадались, группы, «склеенные» по кастовому, этническому, религиозному принципу постепенно переставали существовать. Люди отрывались от коллектива, превращались просто в частных лиц, вынужденных прятать глубоко в сердце свои чаяния и обиды. Как и многое другое в Мумбаи, чувства и мысли стали «приватной зоной», скрытой от чужих глаз. А потому возрос спрос на чутких и грамотных посредников, которые наладили бы новые общественные связи и помогли отыскать компромиссы очень разным людям, волею судеб вынужденным обитать бок о бок в одном из крупнейших мегаполисов планеты.

Со временем, конечно, любой посредник терял свое влияние и желание нести это тяжелое бремя. Но, возможно, женщина продержится дольше на такой позиции, пусть и не совсем типичной для слабого пола в Индии? Может быть, эта роль подходит ей более, чем другим? Айша обладала особым даром и умела решать проблемы соседей. Теперь, когда к ее мнению прислушивался сам глава округа, она могла делать это еще эффективнее. И не без выгоды для себя. А когда она обретет настоящую власть над трущобным кварталом, то сможет при необходимости сама создавать проблемы, чтобы впоследствии успешно их преодолевать. Прекрасно работающая схема! Ее она взяла на заметку, наблюдая за Субхашем.

Правда, время от времени в ее душе шевелилось нечто подобное чувству вины за то, что приходится участвовать во всяких грязных интригах. Это отдаленно напоминало раскаяние, которое овладело Робертом. Но Айша старалась уверить себя, что это все излишние сантименты.

– Коррупция, везде коррупция, – оправдывалась она перед детьми, всплескивая руками, похожими на двух птиц, готовящихся к взлету.

Айша шла домой из школы. Вдоль стены ее дома выстроилась очередь из просителей, но, увидев их, женщина не ускорила шаг. Наблюдая за главой местной администрации, она поняла, что людей очень полезно заставлять ждать и томиться. Едва кивнув посетителям, она зашла за кружевную занавеску, затем проследовала в глубь дома и размотала бордовое сари, которое носила на работу.

Она стала старше, и теперь ее глаза притягивали больше внимания окружающих, чем ее бюст. Айша умела метнуть такой взгляд, что мальчишки, засматривающиеся на Манджу, ее девятнадцатилетнюю дочь-красавицу, тут же предпочитали убраться подальше. Когда она думала о деньгах, глаза ее сужались в щелочки. А о деньгах она думала почти все время. Поэтому в Аннавади ее часто звали Косой. Но главным свойством ее глаз была способность светиться каким-то особым светом. Обычно с возрастом у женщин взгляд гаснет. Виной тому жизненные тяготы и разочарования. Но у Айши глаза горели, да таким огнем, какого она не знала в юности. От тех лет у нее осталась старая фотография: худощавая, чуть сутулая деревенская девушка с сильно загоревшим от постоянной работы в поле лицом, только что выданная замуж за чужого, ненавистного мужчину. Айша всегда посмеивалась, глядя на этот снимок.

Из-за занавески она вышла в домашнем бесформенном платье. Это был еще один прием, позаимствованный у владыки округа. Принимая посетителей дома, в гостиной (стены, выкрашенные в сиреневый цвет, мебель того же оттенка) он часто появлялся в майке и лунги[20 - Лунги – кусок разноцветной, как правило, яркой, обычно полосатой или клетчатой ткани, который мужчины носят в качестве юбки. – Ред.], чуть прикрывавшем колени. А визитеры изнывали от жары в нейлоновых рубашках и брюках! Весь вид чиновника при этом говорил: я столь безразличен к вашим проблемам, что даже не потрудился одеться.

Усевшись на полу, она приняла из рук Манджу чашку чая и кивнула, разрешив первой из посетительниц говорить. Подошла пожилая женщина с седыми спутанными кудрями и изрезанным морщинами, но все еще хранящим следы былой красоты лицом. Она ничего не просила, а слезы на ее глазах были слезами благодарности. Три года назад она чуть не лишилась постоянной работы, которая состояла в очистке засорившихся сточных коллекторов и за которую платилась муниципальная зарплата – девяносто рупий в день. Айша тогда помогла женщине избежать увольнения. Когда-то по неопытности она совершала подобные добрые поступки безвозмездно.

Сейчас старушка принесла подарок – дешевое зеленое сари, купленное на с трудом сэкономленные деньги. Цвет Айше не понравился, но все равно хорошо, что другие люди в очереди видят, как ее осыпают благодарностями и как пожилая женщина низко кланяется, почти касаясь лбом босых ног своей благодетельницы.

Следующей была растолстевшая танцовщица, некогда исполнявшая в ресторане какие-то экзотические танцы. Из ресторана ее выгнали, и сейчас ей удавалось свести концы с концами лишь благодаря тому, что она стала любовницей женатого полицейского. Однако принимать его дама могла только в собственной лачуге, в которой кроме нее жила еще пожилая мать и малолетние дети. Им визиты чужого мужчины были не по нутру, и они регулярно устраивали шумные скандалы. В конце концов офицер заявил, что не желает всего этого слушать. Он пригрозил, что если родственники его зазнобы не затихнут, он перестанет приходить.

– Тогда все мы умрем с голоду! – рыдала танцовщица.

Айша вздохнула. Она знала, что в ходе кампании по сохранению и укреплению нравственных устоев всех проституток прогнали из района аэропорта. У работниц секс-индустрии, живших в Аннавади, выбор был невелик: либо обслуживать клиентов прямо у себя дома, либо пытаться притулиться на ночной стоянке для фур, разместившейся прямо рядом с кварталом, либо вести мужчин в тесный однокомнатный, да еще и оккупированный козами местный бордель.

Несколько минут размышлений, и у Айши уже готов вердикт. Она советует несчастной женщине проявить терпении и подробнее разъяснить близким многообещающие перспективы этой связи.

– Вероятно, сейчас полисмен не может дать вам так уж много, но со временем, возможно, он отремонтирует или расширит дом. Это же в его интересах. Так что пусть затихнут и подождут немного, пока все уладится.

Произнося эту тираду, она невзначай пробежала пальцами по новой оранжевой плитке, которой недавно замостила веранду дома. Восемь лет назад, когда этот квартал только строился и больше напоминал палаточный лагерь, чем стационарное поселение, ее детям приходилось шнырять между грузовиков и воровать с кузовов строительные материалы – доски
Страница 13 из 22

и алюминиевые листы. Из всего этого семейство кое-как сколотило себе первое жилье. Теперь это был настоящий дом с оштукатуренными стенами, вентилятором под потолком, маленьким деревянным святилищем с электрической свечкой внутри. Был даже холодильник – правда, неработающий, но все равно подчеркивающий высокий социальный статус хозяев. Однако обиталище это все равно было тесным и неудобным. Приходилось сдавать часть жилой площади, иначе не хватило бы денег на то, чтобы привести в нормальный вид остальные комнаты, да и пустить пыль в глаза соседям, чтобы больше уважали. Так что и в пристройке с тыльной стороны дома, и на крыше обосновались мигранты-арендаторы, поток которых в Мумбаи не иссякал.

Партия Шив сена их не любила, но Айша всегда предпочитала подходить к делу с практической, а не идеологической точки зрения. Она считала, что никаким заработком не стоит пренебрегать.

– Вас не должно беспокоить, что окружающие считают нас скрягами, – внушала она детям. В ее родной деревне принято было говорить, что по капле наполняется целый океан.

Зазвонил мобильный. Это младшая сестра. «Говори быстрее, меня люди ждут», – сказала Айша. Она ей завидовала. Муж сестры, шофер, вкалывал днем и ночью. В их доме в одном из соседних трущобных районов, были стереосистема и четыре белые пушистые собачки, которых хозяева держали просто ради удовольствия. Но завистница утешалась тем, что дочь сестры была глуповатой простушкой и не шла ни в какое сравнение с Манджу, единственной студенткой колледжа во всем Аннавади. Сейчас Манджу замешивала тесто к ужину и делала вид, что не прислушивается к разговорам матери.

Сестра звонила, чтобы посоветоваться. Она, подобно Айше, собралась взяться за «социальное посредничество». По ее мнению, сейчас как раз представился удобный случай: недавно у них в квартале девушка-индуистка сбежала с юношей-мусульманином.

Айша вышла из дому и, понизив голос, порекомендовала:

– Запомни самое главное. Когда будешь брать деньги у родственников девушки, не говори, что это вознаграждение для тебя. Скажи, что полиция требует мзды. Ну, все, мне надо идти.

Она вернулась в дом и увидела, что к ней по делу зашел старый друг – Раджа Камбл. Они были знакомы давно: когда-то их семьи переехали в Аннавади в одно и то же время, и дети росли вместе. Сейчас на Камбла было больно смотреть: темные круги вокруг глаз, распухшие суставы… Он рассчитывал, что Айша спасет его от неминуемой смерти.

Раджа Камбл рос в еще большей нищете, чем Айша. Родители бросили его, когда он был совсем маленьким. Он долго скитался, спал на улице, потом брался за любую работу, чтобы выжить. Какое-то время он ходил по офисам, пытаясь продать ароматизированные салфетки-вкладыши для телефонных трубок. «Не хотите ли купить салфетки, сахиб? В жару, когда с виска постоянно капает пот, они помогут избавиться от неприятного запаха от трубки». Заработать на этом удавалось сущие копейки. Но после тридцати Радже вдруг улыбнулась удача. В то время он был продавцом в продуктовом киоске на вокзале. Один из постоянных покупателей, чиновник из обслуживающей вокзал конторы, получавший муниципальную зарплату, подружился с ним и пожалел его. Этот человек дал ему все – ввел в свою семью, выдал за него замуж свою дочь, и, главное, предложил надежное место работы. А это голубая мечта всякого мумбайского бедняка.

Обязанности Раджи теперь состояли в том, чтобы чистить общественные туалеты. На самом деле это должны были делать его покровитель и другие ассенизаторы из конторы. Но они находили себе другой заработок, «почище», а формально продолжали значиться в ведомостях и получали деньги из бюджета города, расплачиваясь частью из них с заменяющим их господином Камблом. А тот был горд и счастлив возложенной на него ответственностью.

Его семейная жизнь сложилась благополучно. Они с женой родили троих детей, выстроили хижину и даже обложили ее кирпичом. На стене у них красовалась клетка с двумя домашними голубями (еще во время своих уличных скитаний Раджа полюбил птиц). Господин Камбл был в Аннавади символом успеха и процветания. Его уважительно именовали «джи» или «мистер». Все было прекрасно, но случился приступ.

Он потерял сознание прямо во время мытья уборной. Обследование выявило проблемы с сердцем. Ассенизационное ведомство отправило его на покой без всякого выходного пособия, заявив, впрочем, что он сможет вернуться после операции на сердце. Если, конечно, врачи разрешат ему продолжать работать. В государственных больницах такие операции должны были проводиться за символическую плату, однако хирурги требовали неофициального вознаграждения. Так, доктор из клиники больницы Сион назначил взятку в шестьдесят тысяч рупий, а специалист из больницы Купер требовал еще большую сумму.

Чуть ли не каждый второй обитатель Аннавади, сводивший концы с концами, имел огромные долги. Вероятность того, что кто-то даст деньги безработному жителю трущоб, была практически нулевой. Но господин Камбл не терял надежду. Последние два месяца он из последних сил, не щадя и без того слабого здоровья, целыми днями ходил по инстанциям и собирал пожертвования на операцию. Он обращался к политикам, благотворительным и коммерческим организациям. Глава округа дал ему триста рупий. Директор лакокрасочной фабрики подарил тысячу. В итоге, после сотен обращений у него набралось двадцать тысяч. Недоставало еще сорока.

Раджа слабо улыбнулся, глядя в глаза Айше. Десяток квадратных желтых зубов казались очень крупными, настолько исхудавшим было его лицо.

– Я не прошу милостыню, – сказал он. – Мне нужна операция, чтобы продолжать работать и увидеть свадьбы моих детей. Не могла бы ты устроить мне государственную ссуду?

Он знал, что Айша была одним из мелких винтиков в крупной мошеннической схеме, предполагавшей махинации с государственными кредитами. Правительство в Нью-Дели, вечно озабоченное борьбой с бедностью, решило поддержать предпринимателей, создающих дополнительные рабочие места, и выдавать им кредиты на льготных условиях. Однако на деле такой займ можно было получить имитируя коммерческую деятельность. Житель трущоб подавал заявку на субсидирование воображаемого бизнеса. Его поддерживал чиновник местной администрации, который писал заключение, сколько прекрасных новых вакансий данное предприятие открывает в районе. После этого состоящий в сговоре с ними менеджер государственного банка «Дена» давал «добро» на получение ссуды. За свое участие в этом деле представитель администрации и банковский служащий получали откат – часть средств из полученной суммы. Айша была хорошо знакома с менеджером банка и помогала ему подыскивать в Аннавади подходящих претендентов для участия в схеме. Естественно, она тоже не оставалась внакладе.

Господин Камбл уже придумал себе фиктивный бизнес – продуктовый киоск, такой же, в каком он работал на вокзале. Он мысленно все просчитал и поделился своими соображениями с Айшой. Если получить кредит в пятьдесят тысяч рупий и заплатить из него по пять тысяч Айше, банковскому посреднику и чиновнику из округа, то у него останется
Страница 14 из 22

тридцать пять тысяч вдобавок к имеющимся двадцати. А недостающие для операции пять тысяч он уж как-нибудь займет.

– Ты же видишь, в каком я положении, – заключил он. – У меня не будет ни работы, ни дохода, пока я не выйду из клиники. А если ничего не получится… В общем, ты понимаешь, что будет.

Она внимательно посмотрела на него, поцокала языком. Айша всегда так делала, когда о чем-то раздумывала.

– Да, вижу, что ты плох, – сказала она после минутной паузы. – Думаю, тебе надо сходить в храм. Нет, лучше даже сходи к моему Гаджанану Махараджу[21 - Гаджанан Махарадж (XIX в.) – обожествленный индуистский праведник, святой, деятельность которого была связана с Махараштрой. Именно здесь он особенно популярен. Видимо, изображение или статуэтка Гаджанана Махараджа имеется в доме у Айши. – Ред.], и помолись ему.

Он посмотрел на нее с удивлением:

– Помолиться?

– Да, надо каждый день молиться о том, что тебе необходимо – о здоровье, о ссуде. Молись Гаджанану, не теряй надежду, проси его о помощи и, возможно, ты ее получишь.

Манджу, дочь Айши, громко вздохнула. Она знала Раджу с детства и часто думала о том, как хорошо было, если бы этот добрый и мягкий человек был ее отцом.

И Манджу, и Камбл понимали, что «сходи в храм» в данном случае означало «такая сделка не пройдет, приходи потом, но с более выгодным предложением».

– Но мы же друзья, ты давно меня знаешь, и я думал… – заикаясь, начал господин Камбл.

– Получение ссуды – непростое дело. Именно потому, что мы друзья, я хочу, чтобы тебе помогли боги. Я надеюсь, что все у тебя будет хорошо.

Раджа Камбл заковылял прочь. Айша знала, что он очень скоро вернется к ней, гораздо раньше, чем дойдет до храма. Умирающему приходится дорого платить за то, чтобы выжить.

Сама Айша в последнее время редко посещала храм. Она считала себя религиозной, но недавние события заставили ее сделать вывод, что боги даруют ей то, чего она хочет, вне зависимости от ее молитв и постов. Как-то раз она собиралась попросить, чтобы они послали неприятности соседке, распускавшей гадкие слухи об отношениях Айши с главой округа. Но не успела она обратиться к богам, как у той женщины заболел муж, старшего сына сбила машина, а младший упал с мотоцикла. Эти, а также другие подобные факты свидетельствовали, что небеса посылают ей, Айше, полосу везения. Просто она попала в колею удачи, возможно, ту самую, из которой только что выпал господин Камбл.

В другом конце комнаты ее дочь метала громы и молнии, но делала это тихо и сдержанно, еле заметно. Только так Манчжу позволяла себе проявлять эмоции, в том числе и гнев. Она кидала нарезанный лук на сковородку с таким ожесточением, что некоторые кусочки выскакивали и рассыпались по полу. Айша подняла бровь. Она знала, что вечером девушка улизнет из дома и побежит к общественному туалету плакать на плече у своей лучшей подруги Мины. Конечно, она, захлебываясь слезами, расскажет о том, как мать отказалась помочь своему больному другу. Вообще-то не предполагалось, что Айша догадывается об этих встречах у туалета и конфиденциальных (но, тем не менее, известных всей округе) беседах. Но мало что в Аннавади укрывалось от ее глаз. Вся информация рано или поздно доходила до ее сведения.

В целом Манджу была очень послушной. Айша радовалось ее покорности, всеми в квартале признаваемой красоте и успешной учебе в колледже. Она изучала что-то непонятное, но интересное, повторяла какие-то странные имена «Титания», «Дездемона»… Единственным своим воспитательным просчетом Айша считала то, что дочь выросла очень мягкосердечной. Во второй половине дня она давала уроки английского детям из беднейших семей в Аннавади. Изначально это была идея Айши. Репетиторство Манджу приносило триста рупий в месяц, и это прекрасно, но теперь девушка только и думает о своих воспитанниках – этот мальчик голодает, а эту девочку бьет мачеха.

Айша понимала, что душа полна противоречий, и принимала их как есть. Так, например, она знала по себе, что можно, с одной стороны, гордиться своим тяжелым детством и в то же время ненавидеть его, желая, чтобы всего этого с ней не было. Когда ее родителям нечем было кормить детей, дочери обходились без еды. Люди привыкли считать, что голод – это какие-то ощущения в области желудка. Но Айша запомнила его, как неприятный вкус, что-то особое на языке, будто всасывающееся в слизистую. Бывает, по прошествии стольких лет сглотнешь – и вот оно ни с того ни сего опять дает о себе знать. Она пыталась объяснить это дочери, но та не понимала, о чем речь, а лишь смотрела на мать с жалостью.

Соседи нередко просили Айшу о посредничестве в разных финансовых вопросах, но гораздо чаще их мольбы и жалобы вертелись вокруг скучных бытовых конфликтов. Взять хотя бы застарелую распрю между исламским сбродом – Зерунизой Хусейн и одноногой Фатимой. Стоит их маленьким детям поссориться во время игры, как матери начинают препираться, кто кого первый ущипнул. Обе женщины были безразличны Айше. Она знала, что Фатима лупит своих отпрысков костылями. Что до Зерунизы, то у той вообще слишком много гонору. Еще три года назад во время сезона дождей у Хусейнов вообще не было крыши над головой. Как тогда завывала эта Зеруниза! И кстати, Раул тогда очень здорово ее передразнивал, изображая отчаянные рыдания. А теперь, говорят, она и ее угрюмый Абдул прилично заработали. «Грязные мусульманские деньги, харам ка пайса» – так презрительно говорила об этом Айша. Сама она надеялась подняться благодаря умелому использованию государственных субсидий, а не копаясь в мусоре.

Большие перспективы в этом плане сулила правительственная поддержка женских «групп взаимопомощи». Это очень выгодно, особенно сейчас, когда Айша поняла, как играть в эту игру. Программа предполагала создание женщинами с неустойчивым материальным положением своеобразных финансовых кооперативов, куда каждая из них помещала бы свои сбережения. Из этой общей кассы члены группы в период острой нужды могли бы брать ссуды под небольшой процент. Но объединение, созданное Айшей, предпочитало вместо льготных займов одалживать деньги под высокий процент, например, еще более неимущим женщинам в квартале, которых сознательно не принимали в группу. Так произошло со старушкой-чистильщицей канализационных стоков, которая подарила Айше сари.

Когда в Мумбаи прибывали иностранные журналисты, чтобы посмотреть, как кассы взаимопомощи помогают женщинам встать на ноги, чиновники нередко привозили их к Айше. В ее обязанности входило собрать у себя любых подвернувшихся под руку соседок, чтобы те застенчиво поулыбались в камеру, пока официальные лица рассказывают гостям о том, как финансовый кооператив помог присутствующим выбраться из нищеты. Айше принадлежал обычно финальный аккорд в этом шоу. Она демонстрировала всем Манджу и торжественно заключала: «Теперь мы независимы от мужчин! Моя девочка может закончить колледж и тоже стать самостоятельной!» Западные дамы в этот момент пускали слезу.

«Большие шишки думают, что если мы бедны, то совсем ничего не понимаем», – часто говорила Айша своим детям. Она-то все очень хорошо понимала и была
Страница 15 из 22

сознательной участницей общенационального спектакля, разыгрываемого по всей Индии. Задачей всех актеров в этой пьесе было продемонстрировать себе и миру, что государство активно борется с вечными язвами – бедностью, болезнями, неграмотностью, эксплуатацией детского труда. Тем временем прочих старых, как мир, проблем этого общества – коррупции и манипуляции, то есть использования менее слабыми более слабых в своих интересах, никто будто бы и не замечал.

Для западного сознания и для тонкой прослойки, которую представляла собой индийская интеллигенция, термин «коррупция» имел исключительно негативные коннотации. Она воспринималась как главное препятствие на пути Индии к модернизации и достижения нового уровня в развитии. Но для самых обездоленных людей в этой стране коррупция оставалось последним прибежищем в отчаянных жизненных ситуациях. Когда все другие возможности были исчерпаны, этот проторенный веками путь оставлял несчастным хоть какую-то надежду.

Манджу заканчивала готовить ужин, а Айша тем временем включила телевизор. Ее семья была первой в Аннавади, где он появился. Однако с тех пор с экраном что-то произошло: цвета были сильно искажены. Сейчас диктор с ярко малиновым лицом сообщал новости из жизни знаменитой маленькой Лакшми, родившейся с восемью конечностями и названной так в честь многорукой индуистской богини. Несколько месяцев команда хирургов, в которую входили одни знаменитости, проводила операцию по ампутации лишних рук и ног. Текст, сопровождавший видеосюжет, был стандартно-оптимистичным: какие чудеса творят высокие технологии в здравоохранении, какую самоотверженность и мастерство проявили хирурги! По задумке журналистов, двухлетняя малышка, показанная в домашней обстановке, вероятно, должна была выглядеть нормальным, счастливым ребенком. Но даже на неисправном экране было заметно, что девочка вовсе не здорова. Айша подумала, что материальное благосостояние этой семьи было бы несравнимо выше, если бы родители Лакшми оставили все как есть и демонстрировали свою дочь праздным зевакам за деньги, как в цирке. Но этот репортаж о мнимом всемогуществе современной медицины наверняка заставит поверить в чудо Раджу Камбла, который смотрит обычно тот же канал, вещающий на языке маратхи[22 - Маратхи – один из самых распространенных языков Индии. Входит в индоиранскую группу индоевропейской семьи языков. Численность носителей – около 80 млн человек. Официальный язык штата Махараштра, подавляющее большинство населения которого говорит именно на маратхи. – Ред.].

В Аннавади все хотели верить в возможность волшебного преображения жизни. СМИ часто рассказывали о таких чудесах, происходящих в современной Индии. Люди мечтали о том, чтобы попасть, как говорится в пословице, из грязи в князи, причем быстро. Айша верила, что все это реально, но только если идти к цели медленно, шаг за шагом. Делая маленькие ставки и выигрывая по мелочам, можно продвинуться дальше окружающих с их категоричным «все или ничего».

Далекой целью Айши было стать не просто старшей в квартале, а занять пост главы семьдесят шестого муниципального округа. Осуществить эту мечту было возможно благодаря прогрессивным изменения в индийской избирательной системе. Она, в соответствии с международными тенденциями, должна была давать равные права обоим полам. Чтобы доказать миру, что женщины играют важную роль в управлении государством, правительство Индии решило в ходе выборов на некоторые должности выдвигать кандидатов исключительно из представительниц слабого пола. В последний раз, когда в их округе проходили такие «чисто женские» выборы, Субхаш Савант выдвинул свою домработницу. Она набрала большинство голосов, и в период ее «главенства» хозяин продолжал де-факто управлять своей территорией. Айша надеялась, что в следующий раз придет ее очередь, потому что сейчас у Субхаша служит глухонемая домработница. Это, конечно, очень удобно для сохранения секретов чиновника, но совсем не годится для участия избирательной кампании.

В семьдесят шестой округ входило несколько бедных районов, и некоторые из них были гораздо больше Аннавади. Но Айша уже предприняла первые шаги для того, чтобы жители окрестных кварталов узнали ее. Она заплатила за большой рекламный баннер, на котором было написано ее имя, помещена цветная фотография, а также краткий список достижений в качестве представителя женского крыла Шив сены. Эта перетяжка висела на открытом рынке в километре от Аннавади. Увы, на ней пришлось поместить также портреты трех других активисток партии. При этом глава управы не раз предупредил ее о том, как опасно тянуть одеяло на себя.

– Но ведь за всю рекламу пришлось заплатить мне одной! – жаловалась она вечером мужу, который явился домой пьяный, но веселый, а это намного лучше, чем пьяный и злой. – Зачем мне эти провинциалки, так и не избавившиеся от деревенского взгляда на жизнь? Они не понимают, что можно вложить немного сейчас и получить вдвойне позже.

К этому времени домой вернулись Раул и Ганеш, младший сын Айши. Мать встала и со смехом приподняла повыше висящие на бедрах модные шорты Раула.

– Я понимаю, что сейчас так носят и что тебе нравится этот американский стиль, – сказала она. – И все-таки это выглядит как-то по-дурацки.

Все положили себе печеных бобов, сочных тушеных овощей и лепешки роти[23 - Роти – индийская пшеничная лепешка с добавлением пряностей: зиры, куркумы, кориандра. – Ред.] из пшеничной муки. Еда оказалась безвкусной – похоже, Манджу, которая злилась на мать за историю с Камблом, намеренно сделала ее такой.

Айша знала, что дочь осуждает ее за интриги, полулегальные сделки и ночные встречи с главой округа, полицейскими, правительственными чиновники. То, что они задумывали, нужно было обсуждать тайно, под покровом темноты. Но именно эти, презираемые Манджу политические махинации давали ей возможность получить высшее образование и со временем должны были позволить всему семейству подняться до уровня среднего класса.

– Неужели мне опять придется учить тебя, как делать роти круглыми, – насмешливо пеняла Айша дочери. – Девушку, которая печет такие уродливые лепешки, никто замуж не возьмет!

Роти, которую мать взяла в руки, была действительно такой жалкой и бесформенной, что Манджу невольно рассмеялась, так что Айша ошибочно решила, что дочь забыла про господина Камбла.

Глава 3

Сунил

Абдул всегда был нервным, но в феврале 2008 года он стал еще более дерганым. Это заметили все мусорщики. Он то поигрывал монетами в кармане, то переминался с ноги на ногу, будто готовясь бежать стометровку, то жевал деревянную щепочку, выделывая при этом языком всякие фигуры.

Причины для беспокойства были вескими: по всему городу бродили банды молодчиков, заявлявших, что они коренные жители Махараштры и собираются выгнать всех пришлых с севера. Мигрантов, как их называли, бхайя, жестоко избивали в надежде, что они уберутся подальше, а рабочие места достанутся местным.

Хоть Абдул и родился в Мумбаи, все же отец его был с севера, а это значило, что вся семья вполне могла стать объектом атаки
Страница 16 из 22

хулиганов. Шумные компании, выкрикивавшие «Бей бхайя!», рыскали по трущобам вокруг аэропорта, находили мигрантов – владельцев небольшого бизнеса, громили машины, принадлежавшие таксистам-северянам, отбирали разложенные на одеялах товары у уличных торговцев.

Этот бунт одних бедняков против других не был стихийным. Нынешнюю вспышку насилия нельзя было списать лишь на естественное социальное напряжение в большом городе, где безработица всегда была острой проблемой. В данном случае ксенофобию подогревали люди из благополучных кварталов. Главным вдохновителем выступлений против мигрантов был племянник основателя партии Шив сена. Он организовал собственное политическое движение и хотел продемонстрировать избирателям, что его сторонники ненавидят бхайя еще больше, чем приверженцы Шив сены.

Абдул прекратил работу и не выходил из дома, чтобы не стать жертвой этих «поборников справедливости», о которых мусорщики приносили все новые страшные вести. Кому-то сломали ребра, кому-то раскроили череп, двоих подожгли…

– Хватит! – наконец взмолился Абдул. – Пожалуйста, прекратите говорить об этом! Эти нападения – просто показуха. Несколько отморозков специально поднимают шум, чтобы напугать как можно больше людей.

Он повторял слова отца, Карама, который старался научить детей не волноваться по поводу того, на что они не в состоянии повлиять. Правда, Карам и Зеруниза время от времени шептались, вспоминая стычки между мусульманами и индуистами в Мумбаи в 1992–1993 годах и кровопролитные столкновения того же рода в соседнем штате Гуджарат. Но все же они старались обсуждать все это тайно от детей, которых воспитывали на патриотических песнях, воспевающих Индию как страну, где разные этнические группы, религии, языки и касты счастливо уживаются вместе.

Лучше всех на свете стран

Полуостров Индостан.

Ты – наш сад, а мы твои

Преданные соловьи.

Мелодия этой песни на слова Икбала[24 - Икбал Мохаммед (1877–1937) – один из лидеров общественного движения Британской Индии, поэт, философ, один из провозвестников создания Пакистана. – Ред.], знаменитого поэта, писавшего на урду, была выставлена на мобильном телефоне Карама в качестве рингтона.

– Пусть дети сначала научатся добывать себе хлеб и рис, – говорил он жене, – а потом можно волноваться обо всем остальном.

Однако Сунил Шарма, наблюдательный двенадцатилетний мусорщик, понимал, что означает эта вечно пляшущая во рту Абдула щепочка. Он знал, что сортировщик мусора сильно, очень сильно обеспокоен.

Сунил, тоже чужак, пришелец-бхайя, хоть и индуист, часто с интересом рассматривал Абдула. Он считал, что тот трудится усерднее всех в Аннавади: «днем и ночью не поднимает головы». Однажды Сунилу представилась возможность близко рассмотреть Абдула при свете яркого дневного солнца. Поразительно! У него было лицо сломленного, усталого старика, только черные как угли глаза казались наивными и детскими.

Сунил был очень маленького роста, намного меньше Абдула, да и младше его. Но он считал себя умнее и проницательнее других мусорщиков. Для своего возраста он очень неплохо разбирался в людях и мотивах, которыми те руководствуются. Этому он научился в приюте при монастыре «Служительниц благословенной троицы».

Несмотря на то, что формально Сунил не был сиротой, он давно смекнул, что иногда выгодно так называться. Ему было ясно, что обороты речи, вроде «этот брошенный ребенок, больной СПИДом» или «я когда-то была первой помощницей Матери Терезы», позволяли сестре Полетт, монахине, заведовавшей детским домом, получать больше пожертвований от иностранцев. Сунил понимал, по какой причине дети в приюте едят мороженое, только когда приезжают фотографы из газет. И он прекрасно видел, что продукты и одежда, присланные сиротам, с успехом перепродаются за воротами интерната. И все же его почти никогда не сердило, что он обнаруживал неприятную «изнанку» в поведении того или иного человека. Он просто считал, что очень полезно разбираться в том, как устроен мир, и уметь различать, что скрывается за красивым фасадом. Когда сестра Полетт решила, что монахини не в состоянии заботиться о мальчиках старше одиннадцати лет, и выгнала Сунила на улицу, он не пришел в уныние, а постарался вспомнить все хорошее, чему научился у нее. А ведь он многое почерпнул в приюте: начал читать на родном хинди, освоил язык маратхи, считал до ста на английском, умел находить Индию на карте мира. Мальчик даже познакомился с умножением. А еще он понял, что монахини не так уж отличаются от других людей. Во всяком случае, не так сильно, как они сами утверждают.

Его десятилетняя сестра Сунита не пожелала оставаться в интернате без брата, и они вместе отправились в Аннавади. Здесь когда-то жила их семья, но их мать давно умерла от туберкулеза. Однако отец был жив и по-прежнему снимал хибару в самом зловонном переулке, где полудикие свиньи регулярно лакомились привозимыми из отелей и сваливаемыми тут же протухшими продуктами. Жилище было размером три на два метра, грязное, темное, вечно заваленное дровами для приготовления пищи. Сунил стыдился называть это «домом» точно так же, как стыдился называть отцом оборванного пьяницу, от которого вечно разило перегаром.

В те редкие часы, когда отец не был пьян, он трудился на строительстве дорог, чтобы снова заработать на выпивку. Еды он почти не покупал. Сунил сам присматривал за сестрой и заботился о ее пропитании. Однажды, когда ему было пять или шесть лет, он потерял ее на целую неделю, но с тех пор старался не упускать ее из виду.

История о том, как она потерялась, была одним из немногих воспоминаний его раннего детства. Тогда мать Раула Айша вдруг взялась ему помогать. Ее почему-то страшно огорчило исчезновение Суниты. Каким-то образом Айша отыскала девочку в южной части города, а потом ввалилась к их отцу и заявила, что его дети погибнут, если он будет так пить. Вскоре после этого тетя Айша взяла их с сестрой за руки и повела куда-то. Они переходили через ведущее в аэропорт шоссе, будто обычная семья – мама и двое малышей. Но когда добрались до черных металлических дверей детского приюта, Айша развернулась и ушла.

За несколько лет, проведенных в приюте, он не раз возвращался в Аннавади. Его отсылали туда всякий раз, когда он заболевал ветрянкой или желтухой или когда случалась какая-нибудь другая неприятность, угрожавшая здоровью и благополучию остальных подопечных сестры Полетт. Так что он не терял навык сбора мусора. Он привык, что из-под дров в хижине могут вылезти крысы и покусать его, пока он спит, а также смирился с практически постоянным и неотступным чувством голода.

Раньше Сунил и Сунита просто выходили вечером на улицу и молча стояли рядом с домом кого-то из соседей, когда те ужинали. Рано или поздно какая-нибудь сердобольная женщина выносила им тарелку с едой. Сунита и сейчас могла бы таким образом добывать себе пищу, но ее брат был на два года старше и уже вышел из того возраста, когда мальчику гарантировано сочувствие взрослых. Правда, в свои двенадцать он выглядел на девять. С одной стороны, Сунила, чувствовавшего себя представителем сильного пола, это
Страница 17 из 22

очень огорчало, с другой – можно было попробовать извлечь из этого какую-то пользу. Однако оказалось, что он уже просто не способен ни у кого вызвать жалость, потому что слишком горд для попрошайничества.

Впрочем, это печалило его только тогда, когда очень хотелось есть. Еще в детском доме, когда туда приезжали богатые белые женщины, Сунил отказывался выпрашивать у них мелочь. Напротив, он тешил себя надеждой, что его сдержанность и застенчивость привлекут особое внимание кого-то из гостей. Годами он ждал такого момента: вот сейчас кто-то посмотрит на него повнимательнее, подойдет и станет расспрашивать… Он решил, что назовется «Санни»[25 - Санни (англ. Sunny) означает «солнечный» – Пер.]. Такое имя должно понравиться иностранцам. Со временем мальчик понял, что, скорее всего, его план не сработает. Он со своим чувством собственного достоинства просто терялся среди множества жалких, плачущих попрошаек. Но к этому моменту он настолько привык никого ни о чем не просить, что это уже стало частью его натуры.

В первую неделю после того, как они окончательно покинули приют, когда мальчик еще толком не мог вспомнить, как и где собирать мусор, он украл у спящего отца сандалии и продал их Абдулу, чтобы иметь возможность купить хоть какую-то еду. Он успел съесть пять вада павов[26 - Вада пав – популярное индийское блюдо, представляющее собой сандвич из двух картофельных котлеток и несладкой булочки. Распространен в заведениях фаст-фуда штатов Махараштра и Гуджарат. – Ред.], прежде чем отец проснулся, хватился пропавшей обуви и как следует всыпал сыну. В другой раз Сунил стащил из дома и продал казан, в котором готовили еду. Свои собственные сандалии он променял на небольшой мешок риса. После этого выяснилось, что больше продать нечего. Голодные спазмы иногда можно было ненадолго унять, найдя сломанную или полувыпотрошенную сигарету и сделав несколько затяжек. А еще, когда особо сильно сосет под ложечкой, неплохо было полежать. Мучил его не столько сам голод, сколько ужасная догадка, что именно недоедание не позволяет ему расти.

Сунил унаследовал от отца полные губы, широко расставленные глаза и густую копну волос, зачесываемых назад со лба. (Одной из особенностей отцовской внешности было то, что его прическа всегда выглядела прилично, даже если тот спал, уткнувшись головой в сточную канаву). Но мальчик опасался, что ему, помимо прочего, генетически передалась отцовская низкорослость.

Он перестал расти год назад, еще когда жил в приюте. Сначала Сунил попытался убедить себя, что это лишь временно: мол, организм держит паузу и набирает силы для нового серьезного рывка. Но Сунита-то продолжала тянуться вверх и уже была выше его, несмотря на разницу в возрасте.

Чтобы подстегнуть гормональную систему, нужно было получше заботиться о своем здоровье, а значит, отказаться от сбора отходов. Невозможно не замечать, как быстро это занятие сводит в могилу юных мусорщиков. Лазая по коллекторам и бакам, они зарабатывали шрамы, которые потом долго нарывали. На коже заводились всяческие паразиты, в волосах кишели вши. Гангрена изъедала пальцы, ноги отекали и становились толстыми, как стволы деревьев. Неудивительно, что Абдул нередко заключал со своими братьями пари: они спорили, кто из мусорщиков умрет следующим.

У Сунила был свой «список смертников». По его мнению, подошла очередь того полусумасшедшего парня, который разговаривал с гостиницами и считал, что «Хайат» собирается его убить.

– Думаю, у этого «истек гарантийный срок», – заметил Сунил Абдулу. На что тот возразил:

– Нет, следующий – парень-тамил, у которого белки глаз из желтых стали оранжевыми.

И Абдул оказался прав.

Как и большинство мусорщиков, Сунил хорошо представлял, как он выглядит со стороны. Те, кто едет в аэропорт, видели перед собой растрепанного босоногого мальчишку, жалкого и чумазого. К концу зимы он решил придумать себе новый образ, чтобы избежать этих презрительных, как ему казалось, взглядов. Его походка стала более вальяжной, будто он не торопясь шел в школу и глазел по сторонам. Так он ходил только вдоль шоссе. Мешок для мусора по утрам бывал еще пуст, и он нес его под мышкой или набрасывал на плечи, как плащ супергероя. А если проедет мимо сестра Полетт в своем белом микроавтобусе с водителем, он наденет мешок себе на голову. «Сестра Полетт-Туалет», так он теперь мысленно называл ее. Наверное, рыщет сейчас по окрестностям в поисках более пригодных, чем подросток Сунил, сирот для сбора пожертвований.

На этой дороге рано утром он часто видел хорошо одетых молодых женщин. Они спешили с автобусной остановки на работу в отели, и в руках у них были сумочки размером с небольшой чемодан. На узком тротуаре в час пик лучше не сталкиваться с обладательницей такого «дамского ридикюля»: одним неловким движением она может столкнуть ребенка на проезжую часть. Но на рассвете большого потока пешеходов не было и казалось, что места в городе хватит всем.

Однако в любом случае вместо того, чтобы двигаться вдоль оживленной дороги, лучше было побродить по садам, которые новое руководство аэропорта разбило по обе стороны трассы. Сунил отлично лазил по деревьям и собирался, когда на кокосовых пальмах появятся плоды, поживиться ими. Правда, пробираясь среди деревьев и цветов, надо внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на полуживых наркоманов, которые нередко валялись среди лилий.

Отсюда, с трассы, квартал Аннавади совершенно не был виден. Заметен был только дым от костров, на котором его жители готовили еду. Менеджмент аэропорта распорядился возвести вдоль шоссе сверкающее алюминиевое заграждение, чтобы скрыть трущобы от водителей и пассажиров автомобилей, направляющихся в международный терминал. А те, кто подъезжал с другой стороны, тоже не замечали бедных хижин. Их скрывала бетонная стена, увешанная ярко-желтыми, солнечными рекламными плакатами. На них красовалась реклама итальянской напольной плитки. Много раз повторенный лозунг компании-производителя гласил: «Вечная красота! Вечная красота! Вечная красота!». Сунил часто перелезал через эту стену в поисках отходов, но все без толку: территория вдоль шоссе была идеально чистой.

Самым перспективным местом сбора мусорных трофеев была Карго-роуд – дорога, ведущая к грузовому терминалу. На подъездах к нему все было заставлено фурами и платформами для перевозки крупногабаритного товара. Стоящие здесь контейнеры всегда были набиты до отказа, к тому же рядом примостились дополнительные баки для пищевых отходов. С каждым днем здесь появлялось все больше мусорщиков, и конкуренция между ними росла. Некоторые взрослые сборщики отходов не раз грозили приближающемуся Сунилу ножами. Но чаще они придерживались другой тактики: сначала позволяли наполнить мешок, а потом давали ему подзатыльник и отбирали все найденное. А женщины из касты матангов, традиционно занимающиеся мусорным промыслом, нередко закидывали конкурентов камнями. Они всегда одеты в красные и зеленые сари, а в крылья носа им с самого рождения вставляют блестящее украшение. Когда Сунил встречал их в Аннавади в очереди к весам, на которых все
Страница 18 из 22

взвешивали дневной «улов», они бывали с ним очень ласковы. Но в целом матанги считали Сунила, принадлежащего к касте плотников из штата Уттар-Прадеш, да и других ему подобных, оккупантами. В последнее время представители других каст стали все чаще вторгаться в исторически принадлежащие матангам владения, отбирая их хлеб. Действительно, мусор всегда есть и будет, а другую постоянную работу поди еще найди.

Но еще хуже было то, что уборкой и сбором отходов в городе стали все больше заниматься организованно – муниципальные и частные компании. Целая армия служащих в униформе следила за тем, чтобы в международном терминале и рядом с ним было идеально чисто. Крупные утилизационные предприятия централизованно вывозили мусор из пятизвездочных отелей. «Это ведь просто золотая жила!» – шепотом повторял сортировщик Абдул. По улицам все чаще колесили городские мусоросборные машины – это было частью инициированной звездами Болливуда кампании, целью которой стало избавить Мумбаи от ярлыка грязного мегаполиса. Над контейнерами повесили красивые оранжевые таблички с напоминанием: «Соблюдайте чистоту!»

Некоторые мусорщики-одиночки всерьез опасались, что вскоре для них не останется никакой работы.

В конце тяжелого дня, а таких у Сунила было много, он сдавал Абдулу то, что удалось уберечь от посягательств алчных коллег по цеху. Матангам удавалось заработать в среднем по сорок рупий в день, но у Сунила выходило не более пятнадцати – эквивалент тридцати трех американских центов. Мальчик понимал, что никогда не вырастет, пока не найдет альтернативные места сбора отходов, такие, о которых другие не подозревают. Придя к такому выводу, он перестал обращать внимание на конкурентов и стал пристальнее наблюдать, кто и как выбрасывает мусор. Так поступали все вороны в Аннавади: они сначала долго кружили и рассматривали интересный объект, а потом уже спускались, чтобы взять свое.

Богатые туристы наверняка оставляли много ценного в мусорных урнах в международном терминале и рядом с ним. Но охрана аэропорта безжалостно прогоняла всех мусорщиков, которые пытались вступить на эту территорию. Старожилы в Аннавади говорили, что они вышвыривали даже детей, которые хотели просто посмотреть, как меняются надписи на табло прилета: они перелистывались с забавным звуком «чаки-чаки-тр-р-р». У рабочих на стройке нового терминала тоже, наверное, был подходящий для утилизации мусор. Но площадка была огорожена высоким бело-голубым металлическим забором, перелезть через который невозможно. В полицейском участке Сахар, располагавшемся на территории аэропорта, тоже было чем поживиться. Но, как и все жители Аннавади, Сунил боялся полиции. Оставалось одно: обратить внимание на стоянку желто-черных такси рядом с офисом полиции. На самой стоянке ловить было нечего, так как ее курировали другие мусорщики, но может, в ее окрестностях что-то отыщется?

Водители, ожидавшие клиентов, покупали еду тут же, в небольшой продуктовой палатке.

Большинство таксистов, выпив чай из пластиковой чашки и съев самосу[27 - Самоса – небольшой треугольный пирожок с начинкой из овощей с пряностями. – Ред.], бросали мусор прямо себе под ноги. Так поступали очень многие, но не все. Некоторые перекидывали стаканчики и бутылки за низкую каменную стену за палаткой. С другой стороны стена выходила на крутой и высокий, примерно двадцатиметровый склон, который вел к реке Митхи. Точнее, это была не сама река, а бетонный отвод, в который ее перенаправили из родного русла при расширении аэропорта. Наверное, водители воображали, что их мусор попадает в воду, и его уносит бурным потоком куда-то далеко. На самом же деле отходы не долетали до реки, а по большей части скапливались с другой стороны стены на каменном уступе на полтора метра ниже ее верхней части. Ветер прибивал сюда и всякий другой пролетающий мимо мусор. Все это Сунил выяснил, забравшись на стену и внимательно рассмотрев то, что находится внизу. Выступ был узким, но худой и ловкий мальчик мог бы попробовать, балансируя, собрать эти трофеи.

Конечно, спрыгивая со стены на уступ, он мог промахнуться или оступиться. Тогда он упадет в реку. Плавать Сунил умел: он научился этому в Наупаде, трущобном квартале рядом с отелем «Интерконтиненталь». Каждый год во время сезона дождей квартал затопляло. При этом он никогда не слышал, чтобы в Наупаде кто-нибудь утонул. Наоборот, все считали, что плавать по улицам очень даже весело. Чего не скажешь о реке Митхи, изобиловавшей и непредсказуемыми подводными течениями, и водоворотами. Случалось, здесь гибли люди.

Уступ тянулся от стоянки такси вдоль всей стены (а это почти 120 метров) и в конце упирался в низкое ограждение, за которым располагалось ведущее в аэропорт шоссе. Иногда проезжавшие водители притормаживали и указывали друг другу и своим пассажирам на мальчонку, осторожно шагающего по узенькому выступу высоко над водой. Глядеть на это было страшновато. Но Сунилу нравилось, что со стороны он выглядит, как настоящий каскадер. На деле все это было не более опасно, чем отираться на Карго-роуд или собирать мусор на улицах, по которым ходят банды, выкрикивающие «Бей бхайя!». К тому же он готов был идти на риск, только бы не остаться карликом или коротышкой. По мере того, как он продвигался по уступу, мешок распухал, и нести его было неудобно. Но он научился концентрировать внимание только на том месте, которое видел прямо перед собой, и не смотреть ни вниз, ни далеко вперед.

К марту беспорядки утихли. Однако их последствия еще долго давали о себе знать в Аннавади и других бедных районах. Многие выходцы с севера в течение двух недель вообще не выходили на работу, боясь расправы. Вынужденный простой сразу сказался на их и без того бедственном материальном положении. Многие решили покинуть город. Получалось, что новая политическая партия Махараштра Навнирман сена, пытавшаяся изгнать мигрантов из Мумбаи, отчасти добилась своего.

За некоторое время до всех этих событий родители Абдула сдали помещение размером около тринадцати квадратных метров на задах своей хижины авторикше-индуисту, приехавшему вместе со своим обширным семейством из штата Бихар. Водитель с братом-сменщиком взял трехколесное такси в аренду за двести рупий в день. Эту плату нужно было вносить ежедневно, не исключая и период беспорядков, в который авторикши не выходили на работу. Теперь у них не было денег ни на бензин, ни на оплату жилья. Как-то днем в середине марта расстроенная жена бихарца постучала к Зерунизе, чтобы попросить у нее отсрочки.

– Ты видишь, в каком мы положении! Не выгоняй нас! – молила она.

– Но ведь беспорядки причинили ущерб всем нам, – возразила Зеруниза, только что приложившая двухлетнего Лаллу к груди. – Абдул тоже был вынужден сидеть дома. Я тебе всю правду говорю, нам нечего скрывать. Ты знаешь, что у отца моих детей слабое здоровье. Мы тоже в любой момент можем оказаться на улице с пустыми карманами.

Она всегда придерживалась такой стратегии: преувеличивала свою бедность в разговорах с соседями, другими мусорщиками и полицейскими, требовавшими взяток.

– Но ведь
Страница 19 из 22

ваш бизнес процветает, он поможет вам выжить, – возразила женщина из Бихара, теребя концы зеленого шарфа, покрывавшего ее голову. – Да и дом у вас есть, он никуда не денется. А мы, ты же понимаешь, живем одним днем, еле на еду зарабатываем. Мой муж много работает, и дети у меня хорошие.

Действительно, ее средний сын был лучшим учеником в маленькой группе, организованной Манджу, дочерью Айши. Он знал английский алфавит и на каждую букву мог привести в пример английское слово.

Зеруниза попыталась свернуть на политику:

– Господи, эти проклятые деятели из Шив сены, или как там их новая партия называется! Они уже столько лет пытаются выжить нас отсюда. Но мы же трудимся! Мы не просим у них милостыню. Как будто они нас кормят на свои средства. Они только тем и занимаются, что пытаются устроить заваруху на пустом месте…

Бихарская арендаторша сжала концы своего шарфа. Ей совсем не хотелось дискутировать о политике, особенно с Зерунизой, которую, как поезд без тормозов, могло занести очень далеко. Она долго рассматривала ящерку на стене, забавно разевавшую маленькую пасть. И, наконец, решилась прервать длинную тираду матери Абдула.

– Что подсказывает тебе сердце? Я-то могу забрать детей и уехать с ними обратно в деревню. Вернусь, как дура, ни с чем. Стыдно перед соседями и родственниками, ну да ладно. Там хотя бы есть огород, который обеспечит нам пропитание. Но что делать моему мужу и его брату? Я же не могу оставить его на улице…

Она долго смотрела в глаза своей товарке-мусульманке, пока ей не пришлось отвести взгляд.

Мусорщики говаривали про госпожу Хусейн: у этой даже десять сильных мужиков не вытянут кошелек из кармана. Глаза просительницы наполнились слезами, а Зеруниза прижала засыпающего Лаллу к себе и стала баюкать его. Это тоже за ней замечали другие: она использовала уже подросшего и избалованного двухлетнего малыша как щит, отгораживаясь им от чужих проблем.

Семейству из Бихара пришлось освободить комнату, и вскоре жена с детьми села в поезд, который через трое суток должен был доставить ее домой.

– Она же сама сказала: «Прислушайся к голосу сердца», – объяснила мать Абдулу через несколько дней. – А сердце подсказало мне, что если мы не получим эти деньги, то не сможем внести следующий взнос за участок в Васаи. Что, если твой отец снова попадет в больницу? Наконец нам удалось что-то заработать и скопить. Но если мы решим, что уже все замечательно и расслабимся, то застрянем в Аннавади навсегда и будем вечно кормить здесь мух.

– После сезона дождей въедут новые арендаторы. Никуда они от нас не денутся, – объявил Абдул Сунилу и другим мусорщикам. Он передал им то, что говорил по этому поводу отец. Да, город был суров, а иногда даже жесток к мигрантам, и все же здесь в отличие от сельских районов можно было хоть как-то заработать на жизнь.

Много лет территория аэропорта, благодаря которому так или иначе кормились все обитатели Аннавади, была неухоженной и бестолково организованной. В здании вечно отовсюду свисали разномастные провода, периодически прорывало канализацию… Однако сейчас, на волне экономического подъема, правительство решило преобразить «воздушные ворота города» и отдало управление аэропортовой зоной в частные руки. Для этого был создан консорциум из нескольких фирм, ведущую роль в котором играла корпорация GVK. Новые менеджеры, люди амбициозные и целеустремленные, мечтали навести здесь порядок и построить современные терминалы, прекрасные с архитектурной точки зрения и отвечающие последнему слову техники. Все это должно было впечатлить гостей города и внушить им, что Мумбаи поистине является одним из значимых центров мировой цивилизации. Помимо прочего, государство поручило частным управляющим снести трущобы – Аннавади и еще тридцать такого же рода поселений, стихийно выросших на формально никому не принадлежащей земле. И хотя разговоры о том, чтобы стереть с лица земли бедные кварталы вокруг аэропорта, шли очень давно, похоже, на этот раз GVK и муниципальные власти решили довести дело до конца.

Привести в порядок всю территорию, прилегающую к аэропорту, требовалось прежде всего из соображений безопасности. Чем не уважительная причина, чтобы выгнать давно обосновавшихся здесь бедняков? Их было, по грубым подсчетам, около девяноста тысяч семей. Другим мотивом для сноса трущоб была высокая стоимость этой земли. Там, где сейчас ютились лачуги, можно будет начать многоэтажное строительство, которое принесет фантастическую прибыль. Третий фактор был не менее весомым. Аэропорт носил гордое название «Новые ворота Индии» (его украшал красочный логотип с распустившим хвост павлином). А трущобы вовсе не были предметом гордости индийцев. Напротив, это была одна из наиболее болезненных проблем, которой стыдилась страна, признанная одной из самых быстро развивающихся в мире.

Крупные банки Америки и Великобритании переживали острый кризис, и капитал устремился на восток. Сингапур и Шанхай смогли дать ему приют и сказочно расцвели с притоком западных денег. Что до Мумбаи, то город мог бы и лучше воспользоваться ситуацией. Здесь тоже было много молодых, перспективных, легко обучаемых людей, чей труд стоил недорого. Но вот незадача: индийская финансовая столица была также широко известна как столица трущоб. Несмотря на растущую экономику, более половины жителей Большого Мумбаи обитали в сколоченных из подручных материалов времянках. Некоторые иностранные бизнесмены взирали на расстилающиеся под крылом садящегося лайнера убогие хижины с отвращением, другие – с жалостью. Но почти все приходили к выводу, что в современном, развитом, эффективно управляемом мегаполисе такое явление неуместно.

В Аннавади понимали, что дни квартала сочтены. Дома обречены на снос, да и рабочих мест, дававших местным жителям пропитание, скоро не будет. И все равно люди цеплялись за эти двадцать соток земли, служившие им единственным пристанищем в городе. Район условно разделялся на три части. Абдул и Раул жили в так называемом Тамил Саи Нагаре, самом старом и относительно чистом уголке, примыкающем к общественным туалетам. Там же, где обитал Сунил, было беднее и грязнее. Здесь обосновались далиты из сельских районов штата Махараштра. (Далиты, также именовавшиеся ранее неприкасаемыми, занимали самое низкое положение в иерархии индийских каст и цехов – предельно сложной и консервативной системе, предписывающей каждому человеку от рождения определенный род занятий и закреплявшей за ним определенное место в обществе). Далиты из Аннавади назвали свой «микрорайон» Гаутам Нагар в честь восьмилетнего мальчика, умершего от воспаления легких, когда власти аэропорта в очередной раз «зачищали» трущобный район.

Третья часть представляла собой даже не улицу, а испещренную рытвинами дорогу у самого входа в Аннавди. Здесь не было лачуг. Большинство мусорщиков обитало в этой части квартала. Спали они на своих мешках, чтобы коллеги по цеху не украли их сокровища.

Мелкие воришки, устраивавшиеся на ночлег прямо в выбоинах дороги, промышляли на строительных площадках вокруг аэропорта, где рабочие
Страница 20 из 22

по рассеянности иногда оставляли без присмотра ящики с инструментами, шурупами и гвоздями. До того, как аэропорт приватизировали, многие из нынешних воров работали там носильщиками: доставляли багаж приезжающих к машине и получали чаевые. Но после того, как возвели роскошный международный терминал, сравнимый по великолепию с соседними пятизвездочными отелями, из него изгнали всех носильщиков-оборвышей, а также попрошаек – матерей с младенцами и ожидающих подаяния на еду, а также детей, приторговывающих маленькими сувенирными изображения божков.

Бывшие носильщики, а ныне воры, жили чуть лучше мусорщиков вроде Сунила, но почти все заработанные деньги тратили на острый рис с курицей, который готовила китаянка, владелица маленького ларька рядом с трассой. Обычно они завершали трапезу порцией наркотика – канцелярского корректора для замазывания опечаток Eraz-ex, индийским вариантом американской замазки для чернил Wite-Out. Служащие из офисов выбрасывали не до конца израсходованные флакончики с белой вязкой жидкостью, а бездомные мальчишки из Аннвади подбирали их, потому что знали: это очень ценные остатки. Осадок, скопившийся на дне, можно слегка разбавить собственной слюной, размазать по тряпке и вдыхать. И тогда, после длинного трудового дня, в ночи, получишь заряд бодрости и хорошего настроения.

Правда, постоянный прием Eraz-ex влек за собой большие неприятности. Абдул как-то указал Сунилу, что пристрастившиеся к нему люди либо резко худеют, а их ноги и руки становятся тонкими, как спички, либо у них вспучивает животы и появляются резкие боли.

Абдул почему-то испытывал симпатию к мусорщику-недоростку. Было видно, что мальчишка любознателен и умеет радовался необычным вещам. Например, недавно он увидел карту города рядом со столовой для работников аэропорта и потом рассказывал о ней в Аннавади с таким восторгом, будто нашел слиток золота в сточной канаве. Он все удивлялся, почему других мусорщиков это не интересует. Абдулу были знакомы эта тяга к знаниям и это любопытство к явлением, оставляющим других равнодушными. Однако сам он уже давно перестал делиться с окружающими своими переживаниями по тому или иному поводу и никому не объяснял, что именно у него лично вызывает энтузиазм. Он был уверен: Сунил тоже со временем поймет, что он не такой, как все.

Что до Сунила, тот не мог не замечать, что наркоманы, грабящие стройплощадки, живут легче и веселее, чем Абдул, трудяга и трезвенник. По весне воры с радостными криками заполнили первый в Аннавади «развлекательный центр» – придорожную хижину с двумя громоздкими автоматами для нехитрых видеоигр.

Держал это заведение бывший предводитель тамилов, первых «колонистов» Аннавади. Потеряв политическое влияние, он занялся утилизационным бизнесом и пытался переманить у Абдула его поставщиков-мусорщиков. Этот тамил был почти таким же хитроумным и изворотливым, как Айша. Так, он одалживал мусорщикам небольшие суммы, иногда по одной рупии – такова была стоимость одной игры в Bomberman[28 - Bomberman – классическая компьютерная игра типа аркады. – Ред.] или Metal Slug 3[29 - Metal Slug 3 – популярная компьютерная игра в жанре «стрелялки». – Ред.]. Он дарил им куски мыла и ссужал деньгами на еду. А ворам предоставлял в аренду инструменты для перерезания колючей проволоки или снятия колпаков с колес автомобилей. Понятно, что за все эти одолжения мусорщики и воры должны были нести именно к нему свой товар.

Хусейны считали такую конкуренцию нечестной. В одну из ночей жажда мести заставила Мирчи пробраться в зал игровых автоматов и взломать их, забрав из накопителя всю мелочь. Но старый тамил лишь рассмеялся, узнав об этом ограблении. Доход от автоматов был ничтожным в сравнении с прибылью от продажи краденого.

Из всех бездомных мальчишек Сунил особо выделял одного – язвительного пятнадцатилетнего Калу, которого с некоторой натяжкой можно было назвать другом Абдула. Калу часто высмеивал хозяина игрового центра и издевался над тем, что у него очень короткий лунги. К тому же он всегда возражал против распространяемых тамилом слухов, будто мусульмане, и Абдул в том числе, наглые обманщики, подкладывающие магниты под весы. Калу тоже подворовывал, причем специализировался на аэропортовых мусорных баках, в которых нередко можно было найти обломки алюминия. Он ловко пробирался на участки, где были установлены баки, несмотря на то, что часто они были обнесены забором с колючей проволокой. О его нечувствительности к боли ходили легенды. Благодаря канцелярской замазке, которая использовалась также как бальзам, заживляющий порезы от колючей проволоки, Калу мог по три раза за ночь перелезать через такие заборы и обратно. После того, как он продавал добытый цветной лом Абдулу, Калу обычно давал несколько рупий на еду Сунилу.

Как и Сунил, Калу потерял мать, когда был совсем маленьким. Он работал с десяти лет. Какое-то время даже служил в мастерской по огранке алмазов на местной фабрике, которая охранялась, как военный объект. Но когда он рассказывал об этом другим мальчишкам, те почему-то выходили из себя:

– Что же ты не засунул алмаз себе в ухо и не вынес с фабрики?

– Почему бы тебе не засунуть десять алмазов себе в задницу!

Они не верили, что существуют специальные аппараты-детекторы, через которые надо было проходить каждый день, выходя за ворота.

Сунилу очень нравились то, как вдохновенно Калу пересказывал сюжеты разных фильмов детям, никогда не бывавшим в кино. Это были мини-спектакли: то он, пронзительно причитая на некоем подобии бенгали[30 - Бенгали – один из индийских языков, принадлежащий к индоиранской ветви индоевропейской языковой семьи. Распространен в штатах Западная Бенгалия и Трипур, а также в Бангладеш. Численность носителей оценивается в 200–250 млн человек. – Ред.], изображал сумасшедшую из болливудского триллера «Лабиринт». То издавал гортанные звуки, имитируя китайский язык, и перевоплощался в Брюса Ли из «Выхода дракона». Показывать Кинг-Конга ему надоело, хотя восхищенная публика постоянно этого требовала. Калу больше нравился другой объект для подражания – Дипика из «Ом Шанти Ом».

– Арре кья итем хаи! – возглашал он, пританцовывая. – Только она умеет так неподражаемо стаскивать с себя все эти старомодные наряды.

Если «разобрать на элементы» лицо Калу, можно было бы сказать, что черты у него довольно простые и грубые: маленькие глазки, плоский нос, заостренный подбородок, темная кожа. Калу, или «черный мальчишка» – не имя, а презрительная кличка, которую дали ему бездомные ребята. При этом они относились к нему с уважением, и не только из-за того, что он презирал боль. С ним всегда было весело, и это поддерживало его авторитет. Когда наскучивало изображать кинозвезд, Калу принимался пародировать соседей – в основном тех, что со странностями, в том числе и Одноногую с ее яркой помадой и откляченным задом. Не так давно она принялась соблазнять одного совсем молоденького парнишку, бездомного наркомана, подсевшего на героин. Фатима завлекала его к себе, когда муж уходил на работу. Это привлекло всеобщее внимание: бродяге посчастливилось заниматься сексом,
Страница 21 из 22

пусть и с убогой калекой, – это было удивительно.

Сунил часто подслушивал разговоры Калу, которые тот вел с приятелями после наступления темноты. Так маленький мусорщик узнал, что полиция нередко подбрасывает бродягам наводки: указывает на склады, где можно стянуть кое-какие строительные материалы. Потом полицейские получают свою долю от продажи украденного. Однажды около полуночи Сунил услышал, как Калу с несвойственной ему серьезностью обсуждает с Абдулом неудачную вылазку на одну из стройплощадок.

Оказывается, один полицейский недавно посоветовал вору наведаться на не огороженный забором с колючей проволокой участок, где прямо на земле лежат заготовленные для каких-то работ металлические листы. В разговоре Калу именовал это место «мастерскими». Он побывал там час назад и действительно раздобыл несколько кусков железа. Но тут за ним погнался охранник, так что пришлось припрятать добычу в высоких кустах, чтобы убегать налегке.

– Если я к утру не заберу все это, железо отыщет кто-то другой, – сказал Калу Абдулу. – Но сейчас я слишком устал, чтобы вернуться за ним.

– Так поспи несколько часов и попроси кого-то из мальчишек разбудить тебя среди ночи, – посоветовал Абдул.

Но все бездомные уже приняли наркотики и пребывали в глубоком забытьи. Да и в нормальном состоянии пунктуальностью они никогда не отличались.

– Я могу тебя разбудить, – предложил Сунил. Вечно копошащиеся в его хижине крысы в любом случае не давали ему толком уснуть.

– Хорошо, – сказал Калу. – Растолкай меня в три часа утра. Если не придешь, мне конец.

Последнею фразу он произнес легко и весело. Он всегда говорил таким тоном. Но Сунил принял это близко к сердцу. Он улегся на майдане в нескольких метрах от Абдула и следил за временем, наблюдая за движением луны. Когда, по его мнению, было примерно три, он отыскал Калу – тот спал, свернувшись на заднем сиденье моторикши. Он встал, отер рукой рот и сказал:

– Парень, который должен был пойти со мной, сейчас совсем в невменяемом состоянии. Может, ты составишь мне компанию?

Маленький мусорщик сначала испугался, затем удивился, а потом понял, что польщен таким высоким доверием.

– Ты не боишься воды? – спросил Калу.

– Нет, я умею плавать. Я плавал в Наупаде.

– А простыня у тебя есть?

Как раз простыня у Сунила имелась. Он сбегал за ней в свою хижину, а потом отправился со старшим товарищем к ведущему в аэропорт шоссе. Когда они переходили дорогу, Сунил замотался в простыню. Он весь дрожал, хотя ночь была теплая. Калу посмотрел на него и засмеялся:

– Так ты напугаешь людей! Они решат, что ты привидение!

Сунил неохотно свернул простыню и сунул ее под мышку.

Они шли к международному терминалу. Машин вокруг было довольно много. Калу объяснил, что в это время прилетает много самолетов из Европы и Америки. Он выучил расписание и названия многих мировых столиц, еще когда подрабатывал в аэропорту носильщиком. Калу утверждал, что лучшие чаевые дают гости из Саудовской Аравии, из Америки и Германии – именно в таком порядке.

Они миновали сверкающую надпись «Вылет», а затем какие-то заграждения, воздвигнутые службой безопасности. На них красовалось пожелание «Счастливого пути!». Мальчишки быстро пробежали по грубо замощенной дороге, по которой к зданию подъезжала строительная техника, и свернули в темный переулок. Сунил хорошо знал это место и мог ориентироваться здесь практически вслепую. Сначала высокий забор, за которым готовили подаваемую в самолетах еду. Потом открытый пустырь, использовавшийся как отхожее место. Тут мусорщик нередко подбирал пустые пластиковые бутылки от воды. Вскоре они оказались на берегу широкого притока реки Митхи. Сунил иногда приходил сюда, чтобы поймать мангура[31 - Мангур – сравнительно небольшая усатая пресноводная рыба с узким телом. Распространена в водоемах Индии. – Ред.] и продать его в Аннавади. Когда он был маленьким, вода в реке была еще голубой и прозрачной. «Как в бассейне!» – вспоминал он. С тех пор она почернела и дурно пахла, однако рыба все же сохранила свой прежний сладковатый вкус.

Чуть правее на другой стороне реки высились заборы, защищавшие от посторонних глаз огромные ангары, залитые светом прожекторов – туда на ночную «парковку» загоняли авиалайнеры. Но левее (а именно туда, как сказал Калу, они направлялись), было тихо и сумрачно. Сунил мог различить только хилое пирамидальное дерево ашока[32 - Дерево ашока – сарака индийская, вечнозеленое дерево, красиво цветущее весной ярко-оранжевыми цветками. В Индии считается священным. – Ред.] и какие-то навесы за ним. Калу вошел в вонючую воду и поплыл. Сунил последовал за ним. Так они добрались до мелководья и оттуда шли до берега пешком. Идти было легко: течение в этой части притока было несильным, сезон дождей миновал еще девять месяцев назад. И все-таки, когда они выбрались на сушу, Сунил почувствовал, что устал и наглотался грязной воды.

То, что Калу называл «мастерскими», оказалось огромным новым промышленным складом. Здесь хранились просто горы промышленных «сокровищ»: гранулят, пластификаторы, смазочные масла. Просто горы индустриальных сокровищ: голубоватые фонари перед несколькими павильонами освещали фигуры охранников. Их тени казались огромными, метров десять в длину.

Оценив обстановку, Сунил захотел немедленно ретироваться обратно в реку. Но Калу уверил его, что знает кружной путь к тому месту, где он спрятал в кустах железо.

– Охранники не заметят нас, – уверял он. – Это не опасно.

Так оно и вышло. Куски металла напоминали диски от штанги и оказались очень тяжелыми. Тут встал главный вопрос: сколько каждый из мальчишек сможет унести, чтобы не потонуть в речном потоке. Наконец решили взять по три каждый и загрузить их в простыни, подвязанные на груди, как мешки.

На обратном пути ничего непредвиденного не произошло, и уже через пятнадцать минут они вернулись в Аннавади. На заре проснулся Абдул и купил краденое железо за триста восемьдесят рупий. Сунилу досталась треть этой выручки, а сколько получил полицейский-наводчик, он так и не узнал. Калу ни на что не жаловался, был спокоен и, наверное, доволен полученным барышом.

Для Сунила это стало первым более или менее приличным доходом в его жизни. Что ж, оставалось только прокутить его в кинотеатре Pinky Talkie Town. Калу повел своего друга в кинотеатр, где того поразила прежде всего чистота и ковры на полу. Они пошли на дневной сеанс и посмотрели американский фильм с актером по имени Уилл Смит в главной роли[33 - Фильм режиссера Фрэнсиса Лоуренса «Я – легенда». – Пер.]. Герой был единственным, кто спасся от бушевавшей в Нью-Йорке чумы. Кроме него выжила только собака, которая стала ему преданным другом. Шерсть у собаки была желтоватой, а на спине – большое пятно, похожее на седло. Человек говорил с ней, как с равной, будто она его отлично понимает. Ближе к концу фильма он почему-то задушил ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/ketrin-bu/v-teni-vechnoy-krasoty-zhizn-smert-i-lubov-v-truschobah-mumbaya/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу
Страница 22 из 22

можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Мумбаи (старое название – Бомбей) – один из крупнейших городов Индии, столица штата Махараштра. Расположен на Малабарском (западном) побережье полуострова Индостан. – Ред.

2

Майдан – на Востоке и в некоторых славянских и балканских странах (например, на Украине) – центральная площадь деревни, часто используемая как торг. Шире – вообще площадь. – Ред.

3

Джамбулан (джамун, слива джава, джамбул) – распространенное в Южной Азии садовое дерево, плоды которого, по форме и цвету напоминающие сливу, растут крупными гроздьями. Сок этих плодов имеет ярко-красный цвет. – Ред.

4

Тамилы – потомки древнейшего населения Индии, живущие в основном на юге страны. – Ред.

5

Имеется в виду Ид аль-Адха, один из главных мусульманских праздников, который в России традиционно известен как Курбан-байрам. В этот день принято приносить в жертву скот. – Ред.

6

В Индии в традиционалистских кругах оголение ног женщиной считается верхом неприличия. – Пер.

7

Абрахам Джон (р. 1972) – известный индийский киноактер. – Ред.

8

Басу Бипаша (р. 1979) – современная индийская актриса и модель. – Ред.

9

Традиционный индийский туалет представляет собой две опоры для ног, чтобы было удобнее сидеть на корточках, и отверстие в полу с подведенной к нему канализационной трубой (подобные конструкции еще нередко встречаются и в России, например, на провинциальных вокзалах). Для подмывания (эта процедура очень важна для мусульман) пользуются шлангом или просто набирают воду из стоящего в туалете ведра. Американским в Индии называют ватерклозет европейского типа. – Ред.

10

Каиф Катрина (р. 1984) – современная индийская актриса и модель. – Ред.

11

По состоянию на июнь 2013 г. 1000 индийских рупий была эквивалентна 17,32 доллара США. Таким образом, 12 000 рупий – это около 208 долларов. Это примерно две средние месячные зарплаты в Индии. – Ред.

12

Шив сена (санскр. «армия Шивы») – региональная ультраправая националистическая индуистская партия. – Ред.

13

Сейчас население Мумбаи (учитывая пригороды) превышает 21 млн человек. – Ред.

14

Девган Аджай (р. 1969) – известный индийский актер, режиссер, киносценарист, кинопродюсер. – Ред.

15

Люфа – теплолюбивая техническая культура с плодами, похожими на кабачок, или очень большой огурец. Из них делают губки и мочалки, но волокна применяются и для других целей. – Ред.

16

В Индии стирают белье, натирая его камнем или о камень. – Ред.

17

Кунби – западноиндийская каста, объединяющая крестьян и их потомков. – Ред.

18

Курта – традиционная индийская длинная рубашка свободного покроя. Носится навыпуск. – Ред.

19

Кулфи – индийский молочный десерт, род мороженого. Изготавливается с добавлением фруктов, специй, иногда даже хлеба. – Ред.

20

Лунги – кусок разноцветной, как правило, яркой, обычно полосатой или клетчатой ткани, который мужчины носят в качестве юбки. – Ред.

21

Гаджанан Махарадж (XIX в.) – обожествленный индуистский праведник, святой, деятельность которого была связана с Махараштрой. Именно здесь он особенно популярен. Видимо, изображение или статуэтка Гаджанана Махараджа имеется в доме у Айши. – Ред.

22

Маратхи – один из самых распространенных языков Индии. Входит в индоиранскую группу индоевропейской семьи языков. Численность носителей – около 80 млн человек. Официальный язык штата Махараштра, подавляющее большинство населения которого говорит именно на маратхи. – Ред.

23

Роти – индийская пшеничная лепешка с добавлением пряностей: зиры, куркумы, кориандра. – Ред.

24

Икбал Мохаммед (1877–1937) – один из лидеров общественного движения Британской Индии, поэт, философ, один из провозвестников создания Пакистана. – Ред.

25

Санни (англ. Sunny) означает «солнечный» – Пер.

26

Вада пав – популярное индийское блюдо, представляющее собой сандвич из двух картофельных котлеток и несладкой булочки. Распространен в заведениях фаст-фуда штатов Махараштра и Гуджарат. – Ред.

27

Самоса – небольшой треугольный пирожок с начинкой из овощей с пряностями. – Ред.

28

Bomberman – классическая компьютерная игра типа аркады. – Ред.

29

Metal Slug 3 – популярная компьютерная игра в жанре «стрелялки». – Ред.

30

Бенгали – один из индийских языков, принадлежащий к индоиранской ветви индоевропейской языковой семьи. Распространен в штатах Западная Бенгалия и Трипур, а также в Бангладеш. Численность носителей оценивается в 200–250 млн человек. – Ред.

31

Мангур – сравнительно небольшая усатая пресноводная рыба с узким телом. Распространена в водоемах Индии. – Ред.

32

Дерево ашока – сарака индийская, вечнозеленое дерево, красиво цветущее весной ярко-оранжевыми цветками. В Индии считается священным. – Ред.

33

Фильм режиссера Фрэнсиса Лоуренса «Я – легенда». – Пер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.