Режим чтения
Скачать книгу

На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубинского полка.1914–1917 читать онлайн - Валентин Левицкий

На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубинского полка.1914–1917

Валентин Людвигович Левицкий

Живая история (Кучково поле)

«Глубоко веря в восстановление былой славы российской армии и ее традиций – я пишу свои воспоминания в надежде, что они могут оказаться полезными тому, кому представится возможность запечатлеть былую славу Кавказских полков на страницах истории. В память прошлого, в назидание грядущему – имя 155-го пехотного Кубинского полка должно занять себе достойное место в летописи Кавказской армии. В интересах абсолютной точности, считаю долгом подчеркнуть, что я в своих воспоминаниях буду касаться только тех событий, в которых я сам принимал участие, как рядовой офицер» – такими словами начинает свои воспоминания капитан 155-го пехотного Кубинского полка пехотного полка В. Л. Левицкий. Его мемуары – это не тактическая история одного из полков на полях сражения Первой мировой войны, это живой рассказ, в котором основное внимание уделено деталям, мелочам офицерского быта, боевым зарисовкам.

Валентин Левицкий

На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубинского полка. 1914–1917

Посвящаю свой труд богатырю земли Русской генералу Юденичу и дорогим кубинцам, на полях брани умноживших славу своих знамен.

    В. Левицкий

Публикуется впервые по рукописи из фондов Государственного архива РФ.

Публикуется по рукописи: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 452. Л. 1–642.

© Государственный архив РФ, 2014

© ООО «Кучково поле», 2014

© Чиняков М. К., предисл., примеч., 2014

Предисловие

Мемуарная литература, являясь важным историческим источником, всегда была востребована в интеллектуальном обществе, ибо через знакомство с ней можно узнать не столько о реальных событиях прошлого (иногда вольно или невольно подправленных автором), сколько об общей атмосфере событий, пережитых очевидцем. Конечно, наибольший интерес вызывают прежде всего мемуары полководцев и военачальников, особенно самых именитых и прославленных, вершителей судеб тысяч солдат на поле боя; и только потом мы обращаемся к воспоминаниям неизвестных или малоизвестных офицеров и солдат, которым не требовалось возвеличивать свои победы или искать оправдания поражениям.

В 2014 году в России и во всем мире отмечают 100-летие начала Первой мировой войны (1914–1918). Хотя Россия приняла в ней самое активное и непосредственное участие, носившее во многом определяющий и решающий характер, в последние десятилетия в отечественной исторической науке о Первой мировой войне, как правило, упоминалось только как о предтече другого, хотя и не менее значимого, события – Октябрьской революции. В последнее время на многочисленных примерах можно наблюдать резко возросший интерес в научной литературе к изучению Первой мировой, особенно в преддверии юбилея, благодаря которому поднимается пласт невостребованной до сих пор научной литературы, и прежде всего мемуарной.

Предлагаемые воспоминания принадлежат офицеру 155-го пехотного Кубинского полка, начальнику пулеметной команды Валентину Людвиговичу Левицкому. Они посвящены событиям не на широко известном Восточноевропейском театре военных действий, а на «второстепенном» – Кавказском, где в тяжелых условиях русские войска вновь повторили подвиг своих предков периода прошлых войн против Турции.

Биография автора мемуаров известна далеко не полностью, более или менее до лета 1917 года, благодаря сохранившемуся в отечественном военном архиве послужному списку.[1 - Российский государственный военно-исторический архив. Ф. 409. П/сп. 113–735а. Л. 225–232об.]

Левицкий родился 14/26 августа 1888 года в Тифлисской губернии, в семье надворного советника, православный. Окончил полный курс Тифлисской 2-й мужской гимназии.

Согласно поданному прошению, зачислен 8/21 сентября 1909 года в 1-й специальный класс Тифлисского пехотного юнкерского училища (с сентября 1910 года – Тифлисское великого князя Михаила Николаевича военное училище) юнкером рядового звания. По окончании курса наук по 1-му (высшему) разряду в силу высочайшего приказа выпущен 6/19 августа 1911 года подпоручиком в 155-й пехотный Кубинский полк, в котором прослужит вплоть до развала армии.

7/20 сентября 1911 года Левицкий прибыл в полк и был зачислен младшим офицером. В 1912 году исполнял должность временного командующего 1-й роты, с 18 сентября/1 октября 1913 года вошел в штат пулеметной команды. Затем служил младшим офицером 5-й роты запасных нижних чинов, отбывавших учебный сбор при полку, заведовал офицерским собранием. С 10/23 января по 15/28 февраля 1914 года временно исполнял должность начальника пулеметной команды.

Хотя в послужном списке присутствует запись о назначении Левицкого начальником пулеметной команды «на законном основании» 20 октября/2 ноября 1914 года, в воспоминаниях он свидетельствует, что вступил в войну уже начальником пулеметной команды. За выслугу лет 20 ноября/3 декабря 1914 года получил чин поручика. В бою 30 декабря 1914 года/13 января 1915 года получил ранение, убыл на лечение, вернулся 16/29 марта 1915 года. По высочайшему приказу от 16/29 февраля 1916 года был произведен в чин штабс-капитана. В октябре/ноябре 1916 года временно командовал 3-м батальоном. 19 января/1 февраля 1917 года произведен в чин капитана. В августе/сентябре 1917 года временно командовал 2-м батальоном.

Будучи человеком скромным, автор ни разу не сказал о награждении его боевыми орденами «за отличия, оказанные в делах против турок», о чем нам рассказал тот же послужной список: орден Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» (приказом по Кавказской армии от 13/26 февраля 1915 года), Св. Станислава 3-й степени с мечом и бантом (приказом по Кавказской армии от 21 мая/3 июня 1915 года), Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом (приказом по Кавказской армии от 11/24 июня 1915 года), Св. Станислава 2-й степени с мечами (приказом по Кавказской армии от 2/15 октября 1915 года, утверждено высочайшим приказом от 25 декабря 1916 года/6 января 1917 года), Св. Анны 2-й степени с мечами (приказом по Кавказской армии от 21 мая/3 июня 1916 года). Кроме того, Левицкий являлся кавалером светло-бронзовой медали в память 300-летия царствования Романовых (21 февраля/6 марта 1913 года).

К моменту составления послужного списка (1917) женат не был.

Дальнейшая судьба Левицкого, а также обстоятельства, дата смерти и место захоронения неизвестны. По крайней мере, к октябрю 1932 года 44-летний Левицкий проживал в Югославии. Судя по возрасту, он мог пережить Вторую мировую войну.

Цель написания воспоминаний автор четко изложил во вступлении: «Итак, мой труд есть не летопись, не история, а лишь мои личные воспоминания о боевой деятельности 155-го пехотного Кубинского полка, одного из полков славной Кавказской армии, в котором я имел честь служить включительно до последних дней его существования».

Мемуары написаны в высшей степени занимательно, увлекательно и достаточно необычны. Автор, несомненно, обладая литературным даром, изобразил не только военные события, но и много полезных деталей военного быта, собственного отношения к войне, героические подвиги и славную смерть одних сослуживцев, неблаговидные поступки других, географические описания различных участков Кавказского театра военных действий,
Страница 2 из 42

фамилии и привычки начальников, однополчан, психологические групповые и индивидуальные зарисовки, жизнь и настроения тыла и передовой. Здесь и бесхитростные размышления о прошлом и будущем, о патриотизме, и разнообразные мечтания и душевные переживания человека на войне, и ощущения от участия в первом бою, и боль от потери друзей и соратников, и мысли о Февральской революции и ее последствиях, порой не всегда логичные. Удачное сочетание прямой речи и повествовательного характера дополняет положительное восприятие произведения. С другой стороны, нельзя забывать, что Левицкий не литератор и не писатель, поэтому допускал определенные стилистические ошибки, несколько отягощающие прочтение текста, но ни в коей мере не нарушающие логического и стройного повествования.

Таким образом, воспоминания Левицкого должны занять достойное место на книжных полках, в списках научных работ и библиографических обзорах.

Стиль мемуаров максимально сохранен, за исключением незначительной литературной правки.

    М. К. Чиняков, кандидат исторических наук

ВСТУПЛЕНИЕ

Я слишком далек от того, чтобы претендовать на ценность своего труда и на его какое-либо большое значение. Описать всесторонне события, а также боевую работу войсковой части в минувшую Великую войну, хотя бы и в рамках действительности, но на основании одних лишь впечатлений, – задача невозможная. Такой труд чреват будет большими пробелами, неясностями и т. п.

Всякая работа в области истории тогда лишь приобретает значение, когда она основана, помимо личных впечатлений, на всестороннем изучении фактов, при наличии к тому же всевозможных документов.

К сожалению, у меня всех этих данных в настоящий момент не имеется. Все то, что я и мои боевые товарищи когда-то так бережно собирали, записывали, – все пропало бесследно за время Гражданской войны.

Итак, мой труд есть не летопись, не история, а лишь мои личные воспоминания о боевой деятельности 155-го пехотного Кубинского полка, одного из полков славной Кавказской армии, в котором я имел честь служить включительно до последних дней его существования.

Глубоко веря в восстановление былой славы российской армии и ее традиций, я пишу свои воспоминания в надежде, что они могут оказаться полезными тому, кому представится возможность запечатлеть былую славу Кавказских полков на страницах истории. В память прошлого, в назидание грядущему – имя 155-го пехотного Кубинского полка должно занять себе достойное место в летописи Кавказской армии.

В интересах абсолютной точности, считаю долгом подчеркнуть, что я в воспоминаниях буду касаться только тех событий, в которых я сам принимал участие как рядовой офицер. Только один период боев, а именно с 20 декабря 1915 года по 11 января 1916 года, мной будет описан со слов других, так как я в это время отсутствовал в части.

Допускаю, что в изложенных мной событиях окажутся некоторые неточности в датах, но пишущему историю, при наличии других документов, легко будет исправить эти недочеты.

Кроме того, считаю нелишним изложить некоторые сведения о службе полка до начала Великой войны. Эти сведения, которые я в свое время почерпнул из документов полковой библиотеки, будут весьма кратки и, возможно, в то же время и единственны, так как, по имеющимся данным, весь хранившийся материал был уничтожен за печальные дни революции.

    Загреб, Югославия, 19 октября 1932 года

Краткие сведения о службе полка со дня его сформирования до начала войны 1914–1917 годов

155-й пехотный Кубинский полк был сформирован в царствование императора Александра II в 1863 году в период разворачивания новых полевых дивизий. На укомплектование этих новых дивизий пошли различные в то время резервные, запасные и отдельные линейные батальоны. На укомплектование Кубинского полка пошли Крымский, Севастопольский и Ставропольский резервные батальоны (один из них запасный). Эти части раньше несли гарнизонную службу в пределах Северного Кавказа и, в свою очередь, пополняли полевые части, действующие против горцев. Местом формирования полка была станица Баракаевская Майкопского отдела Кубанской области. В том же году полку было пожаловано знамя и утвержден полковой праздник в честь святого великомученика Георгия Победоносца (26 ноября). Первым командиром полка был назначен полковник Ильич.

По сформировании полк пошел третьим полком в состав 39-й пехотной дивизии. Вначале полк был трехбатальонного состава, причем каждый батальон состоял из пяти рот (пятые роты назывались стрелковыми). Впоследствии пятые роты были расформированы, но полкам были приданы четвертые батальоны. На формирование 4-го батальона Кубинского полка вошел 24-й линейный батальон. Последний имел в прошлом большую боевую службу, и все его отличия (знаки на фуражках и особый барабанный бой за поход на Эривань) были присвоены 4-м батальоном.

По окончании формирования полк первоначально нес службу на Северном Кавказе, а затем был переведен в Закавказье. Здесь полк в продолжение нескольких лет принимает участие в работах по оборудованию и по устройству военно-шоссейных дорог, и только незадолго до войны 1877–1878 годов был поставлен на постоянную стоянку в местечко Джелал-Оглы Тифлисской губернии.

Перед началом военных действий против Турции 1877–1978 годов полк, вместе с другими частями дивизии, был сосредоточен в городе Александрополе непосредственно у границы (река Арпачай).

С объявлением войны полк, перейдя границу, двинулся к крепости Карс, овладение которой входило в число первых задач нашей армии. Однако овладение крепостью быстрым ударом не увенчалось успехом. Помимо своих природных достоинств, крепость была снабжена отличными средствами борьбы при наличии к тому же большого гарнизона. Нашей армии пришлось повести длительную и трудную осаду, ведя непрерывную борьбу с вылазками противника. В одной из крупных вылазок, где противник имел намерение, прорвав наши линии, соединиться с армией, подходившей из Эрзерума, Кубинскому полку пришлось принять на себя главный удар. Это было первое лихое дело кубинцев, где особенную доблесть проявила первая рота.

Получив жестокий удар, противник принужден быль отказаться от своего намерения.

Однако общая обстановка на всем театре в то время слагалась для нас неблагоприятно. Дело в том, что блокада крепости отвлекла слишком много сил с фронта, чем развязаны были руки у турецкого командования. Результаты не замедлили сказаться. Противник на всех направлениях перешел в наступление, угрожая нам глубоким обходом левого фланга, прорывом в центре и даже самой операции у крепости Карс. Тогда наше командование, ввиду ограниченности наших сил, решило в ущерб блокаде снять по возможности больше частей из-под Карса и бросить их в направлении приближавшегося противника.

Кубинскому полку было приказано двинуться в направлении Зерских высот, прикрывающих один из важных перевалов Агрыдагского хребта. Совершив назначенный марш в несколько переходов, полк с боем овладел высотами, отбросив противника в Алашкертскую долину. В то же самое время части Эриванского отряда энергичными действиями ликвидировали угрозу нашему левому флангу, а в Эрзерумском направлении после кровавых и
Страница 3 из 42

упорных боев активность противника была окончательно сломлена. К октябрю линия нашего фронта продвинулась в глубь Турецкой империи, заняв Пассинскую и Алашкертскую долины. Кубинский полк по выполнении своей задачи на Зорском перевале был переброшен на Эрзерумское направление для присоединения к своей дивизии. Здесь полк принимает участие в штурме укрепленной позиции Деве-Бойну, защищающей крепость Эрзерум с восточной стороны. Атака была произведена с рассветом 23 октября, причем кубинцам было дано направление на форт Узун-Ахмет. После трехчасового боя форт был взят. Вслед за падением Деве-Бойну и ближайших к ней крепостных фортов судьба крепости Эрзерума была решена.

Вскоре после падения Карса был заключен мир, по которому Россия приобрела большую площадь турецкой территории, прилегающей к Закавказью, вместе с крепостью Карс. За отличия в делах против неприятеля в войну 1877–1878 годов полк был награжден четырьмя Георгиевскими знаменами и двумя серебряными трубами (с надписью «За Деве-Бойну»).

Из офицерского состава орденом Святого Георгия были пожалованы командир полка князь Ашираджиби, поручики Микеладзе и Магалов.

За Русско-японскую войну 8-я рота Кубинского полка была в составе Свободного батальона 34-й дивизии и отправлена на Дальний Восток. Рота участвовала в нескольких боях. Ее командир капитан Шимановский был награжден орденом Святого Георгия. По окончании войны рота вернулась в полк.

Потери полка исчислялись за всю войну около 100 человек убитыми и около 300 ранеными. Особенную убыль в личном составе понес полк от эпидемии тифа – эта цифра к концу войны достигла более 900 человек.

После войны полк простоял, за исключением нескольких кратковременных командировок, около 25 лет в крепости Карс.

За несколько (8–9) лет до Великой войны полк был переведен в местечко Сарыкамыш Карской области в 25–30 верстах от границы. Вся 39-я дивизия содержалась в усиленно-мирном составе. Причем срок Сарыкамышского гарнизона назначен был восьмичасовым, а для всей дивизии трехдневным.

Часть I

Начало войны и ее первый период с 19 октября до первых чисел ноября 1914 года: Кеприкейская операция

Обстановка перед войной

Еще за несколько лет до начала Великой войны можно было предположить о каких-то грядущих крупных событиях. Частые поверочные мобилизации, задержка увольняемых в запас, призыв запасных на повторные сборы хотя и не вносили существенных перемен в полковую жизнь, но все же были характерны.

Надо заметить, что местечко Сарыкамыш принадлежало к числу так называемых глухих стоянок, а продолжительная и суровая зима часто отрывала его от остального света. Но зато летом Сарыкамыш оживал: сначала дивизионные, затем корпусные и подвижные сборы меняли однообразную жизнь до начала осени.

То же самое ожидалось и в 1914 году. Но вдруг прогремел сараевский выстрел,[2 - Имеется в виду ставшее поводом для начала Первой мировой войны (Великой войны) убийство 15/28 июня 1914 г. наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Фердинанда (с супругой) 19-летним сербом, студентом из Боснии Гаврилой Принципом (1894–1918), являвшимся одним из членов националистической организации «Молодая Босния».] и с этим звуком все насторожилось. Несомненно, события были не за горами, но время и масштаб их трудно было определить. 15 августа (старый стиль) спешно были вызваны в Тифлис офицеры Генерального штаба, прибывшие несколько дней тому назад в Сарыкамыш для полевой поездки, и, кроме того, было приказано всем частям, направляющимся на подвижные сборы, вернуться в свои штаб-квартиры.

В ночь с 16 на 17 августа (в два часа ночи) командир полка полковник Волошин-Петриченко[3 - Волошин-Петриченко Федор Моисеевич (1860–?), командир Кубинского полка (с 4/17 декабря 1913 г.); генерал-майор (с 06/19 декабря 1915 г.).] вызвал офицеров в полковую канцелярию и объявил приказ о начале мобилизации. Через день нам стало известно, что мобилизация объявлена общей, то есть на всю Российскую империю, а еще через день мы узнали, что Германия считает себя с Россией в состоянии войны.[4 - Объявленная в ночь с 16/29 на 17/30 июля мобилизация являлась частичной, касаясь только Киевского, Одесского, Московского и Казанского военных округов, не затрагивая даже флот. Днем 17/30 июля император Николай II подписал указ об общей мобилизации.] Приведя себя в полную боевую готовность, полки (Кубинский и Елисаветпольский)[5 - Оба полка входили во 2-ю бригаду 39-й пехотной дивизии 1-го Кавказского армейского корпуса.] должны были оставаться на местах и ждать дальнейших распоряжений.

События разрастались все дальше и дальше. Нам стало известно о выступлении против нас Австро-Венгрии, а также о выступлении Франции и Англии против центральных держав. Наша соседка Турция пока оставалась нейтральной, но она также была на положении мобилизации, и столкновение с ней было лишь вопросом ближайшего времени.

Какими же силами располагали мы и наш будущий противник, то есть Турция? В распоряжении Кавказского военного округа имелось три корпуса (1, 2 и 3-й Кавказские корпуса), которые по мобилизации должны были выделить кадры на формирования 4-го корпуса. Эти корпуса на случай военных действий с Турцией предназначались, так сказать, для первоначальных операций. Несомненно, что решающий ход в событиях должны были сыграть корпуса, имеющиеся подойти с юга и из центра России. План войны с Турцией был у нас чисто активного характера, то есть продвижение в глубь страны неприятеля с целью захвата его важных стратегических пунктов.

Что же касается Турции, то она располагала в ближайших к нам вилайетах тремя корпусами (9, 10 и 11-й). В сравнительно небольшой срок эти силы могли быть удвоены, а в дальнейшем мы должны были рассчитывать иметь против себя до девяти корпусов. Конечно, этими корпусами все силы турок не исчерпывались, так как призванные низам и редиф (запас и ополчения)[6 - Постоянная армия Османской империи в описываемый период делилась на низам (действующая армия) и редиф (резервные войска).] значительно бы увеличили еще численность их войск.

Словом, по предположению нашего командования, турецкая армия хотя и не принадлежала к числу первоклассных армий, но с ее силами во всяком случае пришлось бы нам считаться, и даже очень.

Однако с началом Великой войны обстановка как для нас, так и для турок резко меняется. Из трех корпусов, находящихся в распоряжении Кавказского военного округа, 2-й и 3-й корпуса, согласно плану, на случай войны с Германией были переброшены на Западный фронт.[7 - Здесь и далее речь часто идет не о Западно-Европейском фронте, а о фронтах, располагающихся западнее Кавказского фронта: Северо-Западном (с 1915 г. Северный и Западный), Юго-Западном и Румынском.] Таким образом, на Кавказе оставались лишь 1-й корпус и формируемый 4-й, на готовность которого нельзя было рассчитывать в первое время. Кроме того, спустя месяц на Кавказ (в район Тифлиса) прибыл Туркестанский корпус, но он по численности равнялся меньше дивизии и также требовал срока для разворачивания.[8 - Речь идет о 2-м Туркестанском армейском корпусе. 1-й Туркестанский корпус участвовал в боевых операциях на Северо-Западном, Западном и Юго-Западном фронтах.]

В свою очередь, будущий противник также должен был считаться с
Страница 4 из 42

выделением части сил в район Багдада и к берегам Дарданелл.

При всей этой новой обстановке, создавшейся для обеих сторон, Турция к началу военных действий располагала против нас значительным превосходством сил, так что наше командование вынуждено было принять, хотя бы на первое время, строго оборонительный план.

* * *

Считаю не лишним, прежде чем приступить к изложению боевых действий полка, дать хотя бы в кратких чертах сведения о топографии и о свойствах Кавказского театра военных действий, так как читателю трудно будет без этих данных разобраться в ходе событий.

Представим себе к югу от главного Кавказского хребта ряд параллельно идущих хребтов, носящих общее название Малого Кавказа. Эти хребты местами пересекаются поперечными хребтами (идущими с севера на юг), деля Закавказье как бы на ряд участков. Наконец, в приграничной полосе, служащей естественной границей между Россией и Турцией, на протяжении более полутораста верст лежал последний хребет.

Части этого хребта в различных местах носили различные названия. Так, начиная от берегов Черного моря и на протяжении около 40 верст район этого хребта назывался Аджарским или Чорохским краем. Средняя часть хребта около 60 верст носила название Соганлуга. Наконец, левая часть его, резко меняющая направление на восток, включительно до малого Арарата, на протяжении около 80 верст, называлась Агрыдагским хребтом. Малый Арарат был пограничной точкой трех государств: России, Турции и Персии. Естественно, что в случае войны между Россией и Турцией районы этих хребтов должны были на случай наступления противника стать первоначальной ареной борьбы. Рассмотрим каждый из районов в отдельности.

Аджарский район (Аджария), или, как больше всего его называли, Чорохский край (по реке Чороху), представлял очень пересеченную, лесистую и малопроходимую местность. Этот сложный горный лабиринт отличался малонаселенностью и бездорожьем (кроме нескольких вьючных дорог). Действия войсками допускались лишь малыми отрядами и в большинстве случаев без артиллерии.

В силу этих обстоятельств Чорохский край не мог играть в стратегическом смысле крупной роли и важен был лишь постольку, поскольку он прикрывал собой доступ в долину реки Риони (Кутаисская губерния).

Самым важным районом у нас считался Соганлугский. Он прикрывал кратчайшие пути к такому важному для нас центру, как Тифлис. Удобство дорог, а также наличие железной дороги допускало возможность вести военные операции большими силами. Условия местности, ее топографические особенности вместе с крепостью Карс позволяли нам создать ряд сильных оборонительных линий (Соганлуг, Ала-Джа Гаргская плата, Мокрые горы[9 - Мокрые горы – Джавахетский (Джавахкский или Кечутский) горный хребет.]). Кроме того, из этого района вело два коротких и удобных направления к крепости Эрзеруму (Эрзерумское и Ольтинское).

Наконец, район Агрыдагского хребта, доступный для действия войск лишь местами (Чингильский, Зорский и Каравансарайский перевалы), прикрывал наш левый фланг (Эриванская губерния). Операционные пути к нему не представлялись выгодными противнику (вследствие флангового их положения и удаленности их от базы), но в то же время они были для него заманчивыми. Умелыми и энергичными действиями противник легко мог создать угрозу нашему тылу (Эриванская губерния, Елизаветпольская губерния и Бакинская губерния).

Какими же свойствами обладала часть турецкой территории, прилегающей к нашей границе? Ввиду ее особой разнохарактерности в военно-географическом отношении она была разделена на ряд участков, так называемых направлений.

Непосредственно к Чорохскому краю примыкала большая турецкая провинция, называемая Лазистан. Местность этого края по своим свойствам очень похожа на нашу Аджарию. Лазистан так же малопроходим и малонаселен, как и Чорохский край. Рельеф его так пересечен, так сложен, что почти не поддается систематизации, и только далеко в глубине страны можно обнаружить ряд хребтов, идущих большей частью с востока на запад. За отсутствием каких-либо дорог, удобных для войск, военные действия в этом крае возможны были лишь малыми отрядами, и поэтому это направление считалось нами невыгодным. Единственный путь был достоин внимания – это путь по берегу моря к морской базе Турции к Трапезунду (Приморское направление).

Несомненно, самым важным направлением для нас было Эрзерумское. Оно было кратчайшим и удобнейшим путем к такому важному стратегическому центру, как крепость Эрзерум. Путь к Эрзеруму пролегал по плодородной и хорошо населенной Пассинской долине, что допускало сосредоточение линий крупных сил. Но в то же время это направление, в смысле ведения операции, считалось самым трудным, так как нам предстояло преодолеть ряд препятствий в виде таких серьезных оборонительных линий, как Зивин, Кепри-кей, Гасенг-Кала[10 - Скорее всего, речь идет об укреплениях при селении Гасан-Кала (Хасан-кала), перед Эрзерумом.] и Деве-Бойну.

Что касается турецкой территории, расположенной у Агрыдага, так называемого Эриванского направления, то путь к ней хотя и был самым длинным, но в то же время выводил нас в очень богатые долины (Алийскертскую и Ванскую[11 - Скорее всего, речь идет об Алашкертской долине. Под Ванской долиной, наверное, автор подразумевал направление движения у о. Ван, так как Ванской долины не существует.]). Кроме того, выходом в эти долины мы составляли угрозу правому флангу турецкой армии.

Таким образом, в предстоявших военных действиях главную роль для нас должны были играть при наступлении Эрзерумское направление с крепостью Эрзерум, а при обороне Соганлуг с крепостью Карс. Отсюда понятно, что первой задачей, возложенной на наши передовые части, было зорко следить за противником и охранять подступы к важнейшим для нас позициям на Соганлуге – так называемым Хорумдагским высотам.

* * *

Уже с началом сентября к нам стали поступать сведения о лихорадочной подготовке турок к войне. Они усилили пограничные части особыми пограничными батальонами, увеличили число постов вдоль границы и провели целый ряд инженерных работ по укреплению местности. Агентурная разведка точно указывала на начавшуюся группировку трех корпусов в районе крепости Эрзерума. Ввиду этого с нашей стороны также были приняты соответствующие меры.

В Сарыкамыш был вытребован 2-й дивизион 39-й артиллерийской бригады, а кроме того, в окрестностях его сосредоточилось три полка 1-й Кавказской казачьей дивизии. Всего вместе с пехотой было 8 батальонов и 18 сотен при 36 орудиях.

Эта группа войск получила название головного отряда 1-го Кавказского армейского корпуса, на который возлагалась задача прикрыть Саганлуг для сосредоточения на нем всего корпуса.

Если местное население в приграничных наших районах не делало против нас никаких вооруженных выступлений, то все же граница не считалась спокойной. Дело в том, что границу стали часто переходить с целью грабежей вооруженные курдские шайки. Эти шайки были не что иное, как отряды курдской конницы, называемые Гамийскими, под руководством турецких офицеров.

Тогда для оказания помощи нашей пограничной страже был выслан в район Кара-ургана, у самой границы, отряд (четыре роты, одна
Страница 5 из 42

сотня[12 - Сотня – тактическая (и административная) единица в казачьих частях. Соответствовала приблизительно эскадрону регулярной кавалерии.] при двух горных орудиях). Помимо несения сторожевой службы части этого отряда имели не раз столкновения с курдами.

Для непосредственного же охранения всего головного отряда высылался в сторону границы к станице Соганлугской один батальон при четырех пулеметах и четырех орудиях.

Подобная обстановка и расположение частей головного отряда оставались без существенных изменений до 16 октября (старый стиль). В этот день к вечеру нам стало известно, что турецкий флот обстрелял наши черноморские порты. Конечно, этим действием турками был брошен нам вызов к войне. Частям приказано быть настороже и в полной боевой готовности. В ночь на 20 октября частям был прочитан приказ о вступлении России в войну с Турцией.[13 - Турция объявила войну России 19 октября/1 ноября 1914 г.]

Лично я, в качестве начальника пулеметной команды,[14 - Команда – отряд, небольшое штатное воинское подразделение. Пулеметная команда пехотного полка к 1914 г. включала 4 взвода по два пулемета, всего 8 пулеметов. К концу войны количество пулеметных команд в составе полка увеличилось.] находился в Кара-ургане при 2-м батальоне.

Помню, как вечером 19 октября, около 10 часов вернувшись после проверки постов к себе на квартиру, я был вызван к начальнику отряда полковнику Трескину.[15 - Трескин Александр Капитонович (1865–1916), полковник (1912), командир 23-го Туркестанского стрелкового полка (1915–1916); исключен в марте 1916 г. из списков убитым в бою на Кавказском фронте; после смерти, в июле 1916 г., произведен в чин генерал-майора.]

Когда я явился к нему вместе с командирами 5-й и 6-й рот (капитаны Кониев и Целярицкий), то нам была прочитана телефонограмма начальника головного отряда генерал-лейтенанта Баратова[16 - Баратов Николай Николаевич (1865–1932), генерал-майор (1906), генерал-лейтенант (1912); начальник 1-й Кавказской казачьей дивизии (1912–1915), с которой вступил в войну. Кавалер ордена Св. Георгия 4-й ст. (1916). Командующий отдельным экспедиционным корпусом в Персии (1915–1917), с февраля ставшим 1-м Кавказским кавалерийским корпусом. Командир 5-го Кавказского армейского корпуса (апрель-май 1917 г.), находившегося в составе Кавказской армии. Командующий Кавказским кавалерийским корпусом в Персии (май 1917 г. – июнь 1918 г.). Участник Белого движения. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев де Буа (Париж, Франция).] о начале военных действий. Ввиду непосредственной близости противника полковник Трескин приказал ротам при соблюдении полной осторожности сняться с постов, свернуться и на основании приказа двинуться к станции[17 - Вероятно, здесь и далее речь идет о станице.] Соганлугской для соединения с частями, выступившими из Сарыкамыша. Когда роты и пулеметы готовы были уже к выступлению, нам было приказано, в отмену первых распоряжений, остаться на месте, выждать подхода 7-й и 8-й рот и двух горных орудий 20-й артиллерийской бригады и с рассветом атаковать Кетак, после чего повести наступление на Зивинские высоты, расположенные к западу от села в 7–8 верстах. К сожалению, ожидаемые роты, боясь выдать свое движение по шоссе (последнее местами проходило непосредственно у границы), пошли окольными путями и сильно запоздали. Атаку пришлось отложить часа на полтора позже. Расположив роты западнее села Кара-урган и дав инструкции артиллерии, полковник Трескин дал знак о начале атаки.

Раздался первый боевой выстрел, глухим эхом отозвавшись по ущелью. Вслед за этим стали выходить цепи из-за холмов. Опешившие турецкие часовые бросились бежать. Роты ворвались в село, захватив расположившуюся там роту врасплох. Дело в каких-нибудь 20 минут было кончено. Случайно выскочившие аскеры (турецкие солдаты) пытались было за мостом оказать сопротивление, но они были тотчас сметены пулеметным огнем. Потерь с нашей стороны не было. Не замедли мы наш удар, нам бы пришлось труднее, так как турки умеют упорно и хорошо обороняться.

Первой жертвой нашего огня был сам командир турецкой роты, молодой офицер, часто бывавший у нас в качестве гостя и не раз приглашавший нас к себе. Противник, но его смерть во многих из нас вызвала сожаление. Проходя мост, я среди убитых солдат увидел несколько трупов местных жителей и даже между ними одну женщину. Это были жертвы пулеметного огня, открытого мною, – печальное, но неизбежное явление на войне в борьбе за населенные пункты.

После взятия Кетака отряд, к которому присоединились две роты пограничников (снятых с постов и свернутых в роты) и сотня казаков (княжения Уманского полка), двинулся в направлении к Зивинским высотам. По имевшимся сведениям, Зивинские высоты занимались тремя ротами противника.

Зивинские позиции хорошо были знакомы нашей армии по прошлым войнам. Упираясь флангами в малопроходимые (скалистые и крутые) овраги, они с фронта представляли собой ряд прекрасных оборонительных линий. Конечно, при нашем наступлении, ввиду близости их к нашей границе, турки не могли использовать эти отличные позиции в должной степени.

Часам к одиннадцати отряд поднялся на перевал. Перед нами в 4–5 верстах лежали Зивинские высоты, занятые противником. Их окопы тянулись приблизительно версты на две, начиная от горы Хорум-Даг (Турецкая) до горы Кавах-Тапа. Обе высоты, упираясь в глубокие овраги, обеспечивали фланги позиции от обходов. Развернувшись в боевой порядок, отряд перешел в наступление.

Спустя полчаса мы вступили в сферу огня. Появились раненые. Пройдя с версту, фланговые дозоры правофланговой роты (6-й) были обстреляны на расстоянии около тысячи шагов почти в тыл. Заметив это, командир казачьей сотни, следовавший уступом за 6-й ротой, развернул сотню вправо и огнем отогнал небольшую партию противника. Когда же сотня для полной безопасности нашего правого фланга продвинулась еще немного вперед, то она была встречена сильным огнем. Все высоты перед сотней были заняты, как впоследствии выяснилось, курдами. Не имея возможности по условиям местности атаковать их в конном строю, сотня ограничилась лишь перестрелкой. Эта неожиданно создавшаяся обстановка отразилась на движении нашего отряда. Роты принуждены были остановиться и ждать, пока правый их фланг не будет обеспечен. Тогда полковник Трескин приказал резервной роте (8-й) с двумя пулеметами двинуться на участок казаков и как можно скорее отогнать курдов. Подойдя к нужному месту, рота перешла в наступление и за полчаса выбила противника. Только после этого представилась возможность двигаться дальше. В четвертом часу цепи были в 700–800 шагах от неприятельских окопов. Встретив сильным огнем перешедшие в атаку роты, полковник, не приняв штыкового удара, обратился в бегство. Вследствие наступивших сумерек, противник нами не преследовался. Потери наши были два офицера (убит капитан Целярицкий) и 53 нижних чина (11 человек убитых).

К 6 часам вечера к месту боя подошел весь полк, который заночевал на высоте Кавах-Тапа, выставив охранение у села Хорум, в направлении Занзаха.

21 октября вечером полк двинулся в Занзах и, пройдя его, к рассвету 22-го занял позиции западнее села Ардос, войдя при этом налево в связь с бакинцами, а вправо с 80-м Кабардинским (20-й дивизии) полком. К 23 октября вся
Страница 6 из 42

39-я дивизия (153, 154, 155 и 156-й полки) занимала так называемые Ардоские позиции от левого берега Аракса до Саномерского оврага в следующем порядке. На правом фланге кубинцы[18 - Здесь и далее речь идет об офицерских и нижних чинах полка. Соответственно, при употреблении названии «дербентцы» имеются в виду офицерские и нижние чины этого полка; туркестанцы – чины, проходящие службу в туркестанских частях и т. д.] (селение Ардос), в центре бакинцы, на левом до Аракса елизаветпольцы. В резерве стояли дербентцы[19 - Речь идет о 154-м Дербентском пехотном полку. Вместе с 153-м пехотным Бакинским полком входил в состав 1-й бригады 39-й пехотной дивизии 1-го Кавказского армейского корпуса.] у селения Занзах, где находился также штаб дивизии. Полкам было приказано окопаться, оборудовать позиции и ждать противника.

* * *

Сведения о полку сообщались нам весьма разноречивые. Так, к вечеру 22 октября нам сообщили о движении в сторону нас двух полков неприятельской пехоты с артиллерией, а 23-го пополудни это было опровергнуто.

К вечеру 23 октября был получен приказ с рассветом частям дивизии выступить в поход на Кепри-кей, причем в сведениях о противнике указывалось на полное отсутствие такового, за исключением мелких его партий.

С рассветом полки снялись с позиции и двинулись тремя колоннами на Кепри-кей. К сожалению, я не могу припомнить в точности порядок движения колонн. Помнится то, что Кубинский полк шел в средней колонне, держа связь влево с бакинцами. Около 12 часов полк встал на большой привал у одной небольшой деревни, где вновь было сообщено нам, что противника в районе Кепри-кея нет и что малые части его под давлением нашей конной разведки отошли за Кеприкейский мост. После первого часа полк продолжал движение со всеми мерами охранения. Около 3 часов влево от нас послышалась стрельба, вначале ружейная, затем пулеметная и орудийная. Это бакинцы, следующие от нас влево и уступом вперед, ввязались в бой. Огонь увеличивался и, судя по стрельбе, можно было определить, что дело идет не о мелких частях противника.

Полк перестроился в резервный порядок и остановился в лощине. Недалеко от нас влево стоял штаб дивизии, а еще левее его 5-я батарея (подполковника Захаревича), готовая к бою. Минут через двадцать нам стало известно, что все Кеприкейские высоты заняты противником, и вслед за этим из штаба дивизии прибыло приказание полку перейти в наступление на участке 2–2,5 верст. Развернувшись в боевой порядок, полк двинулся вперед. Я, выделив четыре пулемета в боевую линию, с остальными (четырьмя) пулеметами двигался в резерве. Пройдя с версту, полк попал в сферу артиллерийского огня.

Припоминаю первые переживания под шрапнельными разрывами. Снаряды ложились то слишком высоко, то низко, давая большой процент клевков. Меня даже удивило, когда один снаряд, по всей вероятности граната, взорвавшись под колесами двуколки[20 - Двуколка – одноконная двухколесная повозка. Существовали, например, патронная и санитарная двуколки. Подходила для перевозки тяжестей в гористой местности и по топким дорогам.] с патронами, опрокинул ее вместе с лошадью и возницей, не причинив им никакого вреда, кроме легких ушибов. Молчавшие до того люди[21 - Обиходное название солдат.] повеселели, разболтались и даже начали острить.

Но вдруг я услышал за собой оглушительный взрыв. Обернувшись инстинктивно назад, я увидел шагах в 75–100 несколько упавших солдат и бегущих к ним санитаров.

Через несколько секунд опять такой же взрыв, за ним другой – и опять жертвы. Шедший в стороне от меня штабс-капитан Орлов (Тифлисского гренадерского полка, прикомандированного к нам в качестве переводчика) почему-то присел и стал о чем-то кричать. Подбежав к нему, я не мог понять его невнятных слов и, не имея времени, оставил его на попечение санитара. Только впоследствии я узнал, что этот бедный офицер был контужен в голову и лишился рассудка.[22 - По дополнительным сведениям, штабс-капитан Орлов после нескольких месяцев лечения окончательно выздоровел и был отправлен во Францию.]

Подобные капризы артиллерийского огня приходилось наблюдать и в дальнейшем, когда из сотни безобидных разрывов два или три наносили большой урон. Однако бой разгорался, цепи, попав под ружейный огонь, завязали перестрелку. Сильно пересеченная местность препятствовала быстроте движения и нарушала связь. Особенно трудно пришлось пулеметчикам – им было тяжело маневрировать и поспевать с тяжелыми станковыми пулеметами за бегущими цепями. Перевозку на катках, цилиндры и лямки – все пришлось бросить и забыть навсегда. Единственный способ, которым нам пришлось воспользоваться, – это переносной пулемет в расставленном виде. Непрактичность для горной войны устройства материальной части пулеметных команд не замедлила сказаться на боевой практике. С наступлением сумерек огонь прекратился, за исключением левого фланга. Полк остановился шагах в 1500–2000 от противника.

Отдав некоторые распоряжения своему фельдфебелю, я отправился к штабу полка. Командир полка диктовал донесение в штаб дивизии. Он указывал, что ввиду наступивших сумерек, отсутствия какой-либо связи по фронту и в глубину он не решился с места атаковать противника и считал возможным это сделать через несколько часов.

По-видимому, опасаясь за свой левый участок, командир полка приказал мне отправиться на левый фланг полка, где, установив по возможности связь с соседним полком, я должен был применить пулеметы сообразно обстановке. Затем, указав при свете потайного фонаря по карте приблизительное положение фланговой роты (номер роты не помню), пожелал мне это сделать возможно скорее, но с осторожностью – ввиду близости полка. Когда я выступил с командой, было уже совсем темно.

Я двигался без дороги, как говорится, напрямки, и, по моим предположениям, должен был минут за сорок быть на месте. Пройдя, как мне казалось, должное расстояние, я остановился, выслав вперед и в стороны дозоры, чтобы найти искомую роту. Через некоторое время люди вернулись ни с чем. Думая, что слишком свернул в сторону, я переменил свое направление под прямым углом. Однако, пройдя вперед приблизительно с версту, я опять не нашел перед собой никого. У меня возникли предположения, что я нахожусь или в прорыве между своими, или же впереди прорыва непосредственно перед противником.

Кругом темнота, ни огонька, ни выстрела, и только отдаленный огонь на левом фланге бакинцев давал некоторую возможность ориентировки. Не желая подвергнуться неожиданному огню противника, а может быть, и своих, и боясь окончательно переутомить людей и лошадей, я решил остановиться и ждать рассвета.

Трудно мне сейчас передать то убийственное настроение, которое я испытывал в ту ночь, Мне кажется, что таких тяжелых переживаний у меня не было за всю войну. Полная неизвестность, сознание невыполненного приказания – все это меня беспокоило, но в то же время требовалось и какое-то решение.

Выслав дозоры вперед для охраны, я послал в то же время двух верховых в тыл, чтобы найти какую-нибудь дорогу, и тогда по ней рассчитывал хотя приблизительно узнать свое местоположение. Прошел час с лишним томительного ожидания. Наконец послышался конский топот. Прибывшие сообщили, что дорога находится внизу
Страница 7 из 42

в верстах двух и что по ней прошли два батальона елизаветпольцев куда-то влево, кажется, к бакинцам. Про полк слышали, что он куда-то пошел, но куда именно, они узнать не могли. Тогда я решил спуститься с командой на дорогу, где мог быть скорее в курсе всех событий. Выйдя на дорогу, я вскоре встретил людей своего полка. Насколько мне помнится, они были посланы из штаба полка, или в штаб дивизии, или в соседний полк. От них я узнал, что турки оставили позиции, и наши продвинулись вперед.

С началом рассвета я вновь отправился к указанному мне еще вечером участку, но на пути встретил ординарца с приказанием немедленно следовать в штаб полка. Прибыв в штаб полка около 7 часов, я только там мог узнать суть всей обстановки и о тех переменах, которые произошли за истекшую ночь. Противник, оказавший сопротивление на участке Кубинского полка, в ночь на 25 октября очистил позиции, то же самое проделал он на участке против нашего правого фланга. На участке бакинцев противник до рассвета оказывал упорное сопротивление, и только утром бакинцам при содействии двух батальонов елизаветпольцев удалось их отбросить и занять селение Кепри-кей.

Таким образом, к утру 25 октября все Кеприкейские высоты были в наших руках. Что же касается моих ночных блужданий, то они мне наутро стали совсем ясными. Оказалось, что мое движение к назначенному мне месту было правильным, но, выйдя немного в сторону от левофланговой роты Кубинского полка, я вошел в большой прорыв, создавшийся еще с сумерек между частями. Высланные дозоры не могли установить связи, так как полк продвинулся вперед на 1500–2000 шагов.

* * *

Ночным боем у Кепри-кея не решилась участь всей операции. Это был лишь пролог к событиям, которые не замедлили выразиться. В глубоком маневрировании с обеих сторон и в упорных боях противник, оставив так легко Кеприкейские высоты, сделал это лишь из чисто тактических соображений. В сведениях о нем ясно указывалось о наличии 11-го корпуса в районе Гасан-Калы, и не было сомнений, что эти силы предпримут тот или иной маневр.

С другой стороны, нам, для конечного закрепления за собой взятых высот, необходимо было овладеть так называемыми Падыжванскими высотами (название дано им было по названию развалин бывшего армянского монастыря). Эти высоты находились перед фронтом среднего и правофлангового участков полка приблизительно в 7–8 верстах. Прикрывая собою Гасан-Калу, Падыжванские высоты своим выдвинутым положением к нам ставили наши позиции в невыгодные условия: с них противнику легко было обрушиться на наш центр и на правый фланг для занятия последних. С рассветом на 25 октября были высланы один батальон кубинцев (2-й) и два батальона елизаветпольцев при двух горных орудиях 20-й артиллерийской бригады под общей командой полковника Трескина.

В девятом часу мы услышали сильную стрельбу в направлении Падыжванских высот, что означало переход отряда полковника Трескина в наступление. Около 10 часов было получено донесение, где полковник Трескин сообщал, что он, войдя в соприкосновение с противником, сбил его охранение, но дальше, ввиду превосходства над ним сил, продвинуться не мог. Указывая на недостаточность артиллерии, полковник Трескин просил о немедленной поддержке его. Минут через десять последовало приказание командира полка выступить в распоряжение полковника Трескина 3-му батальону вместе с четырьмя пулеметами, с которыми последовал и я. Подобное же приказание было дано одному из батальонов Кабардинского полка.

В одиннадцатом часу мы двинулись. Пройдя версты четыре, когда мешавший нам туман стал рассеиваться, мы ясно увидели перед собой Падыжванские высоты. У подножия их часто появлялись дымки от разрывов – очевидно, там находились наши. По пути все время попадались партии раненых, от которых ничего определенного нельзя было узнать. Пройдя с полверсты дальше, мы вышли в довольно широкую долину. Посередине ее вился ручеек, и при пересечении его дорогой (тропой) стояла мельница. Тут опять встретилась нам группа людей. Между ними были и раненые, и обозные, и пришедшие за водой. Из их сведений можно было заключить, что отряд находится в тяжелых условиях. Отбив наше наступление, полковник сам перешел в контрудар, и хотя был задержан, но с трудом и с потерями. Пройдя долину, мы стали взбираться на позицию. Уже стали посвистывать пули и хлопать шрапнели. Было около часа дня, когда мы явились к полковнику Трескину. Последний, изложив нам обстановку, указал на невыгодность занимаемой позиции. Он считал необходимым перейти в наступление, рассчитывая этим улучшить положение отряда. Однако решение отложил до рассвета на 26 октября. Это он сделал по многим причинам, и главным образом из-за отсутствия кабардинцев[23 - 80-й пехотный Кабардинский полк вместе с 79-м пехотным Куринским полком входил в состав 2-й бригады 20-й пехотной дивизии 1-го Кавказского армейского корпуса.] (последние подошли позже часа, через полтора после нас).

Часам к четырем я со своими унтер-офицерами поднялся наверх к стрелковой линии (3-й батальон), с целью ознакомления с местностью, и здесь воочию убедился, в какой тяжелой обстановке находился отряд. Цепи левофлангового участка располагались на краю каменистого оврага, на противоположной стороне которого был противник. Последний командовал над нами саженей[24 - Сажень – старорусская единица измерения расстояния, составлявшая 2,1336 м.] на тридцать и, будучи сам невидим, не выпускал из своих глаз ни одного нашего движения. Единственно, что спасало людей, – это большие камни. Они были до некоторой степени укрытием, но в то же время и причиной рикошетных ранений.

Участок елизаветпольцев (средний) был несколько выше, но в общем обладал теми же недостатками. Что же касалось правофлангового участка (кабардинцы), то его мне не пришлось увидеть. Поднявшись на артиллерийский наблюдательный пункт, я увидел часть высот, расположенных впереди линий полка. Они были почти все изрыты окопами и представляли собой несколько оборонительных линий. Но все-таки главным превосходством противника над нами была его большая артиллерия. Он имел в распоряжении несколько батарей против двух наших горных пушек. Ко всем указанным недостаткам нашего положения нужно было приписать выдвинутость отряда вперед, чем, несомненно, мог воспользоваться противник.

Столь невыгодное положение требовало решения или двигаться вперед, или же отойти назад, но только не оставаться в этом заколдованном месте.

К вечеру огонь стих. Были спущены вниз (в овраг) дозоры, и люди стали приводить себя в порядок, готовясь к следующему, может быть, еще более тяжелому дню. Бесспорно, в них замечалась под влиянием всего пережитого усталость, но о слабости духа не могло быть и речи. Наоборот, в них чувствовалась какая-то вера в успех, хотя обстановка не давала на это данных.

– Пушек мало, да и с табачком слабо, – вот были единственные их претензии.

Под прикрытием ночи была произведена перегруппировка, поднесены патроны и пища, убитые вынесены из линии.

Пробовали окопаться, но дело продвигалось слабо, ввиду каменистого грунта. Лопата только стучала, а кирка отскакивала от камня, давая искру.

Около 12 часов ночи я был вызван к полковнику Трескину. Не помню, каковы были
Страница 8 из 42

сведения о полке, но в сведениях о наших войсках полковник указал на движение двух полков 20-й дивизии (77-й Тенгинский и 78-й Навагинский полки) по Ольтинскому направлению в обход Гасан-Калы и, следовательно, Падыжвана. Для совместных действий полковник приказал с рассвета перейти в наступление. Дав каждому из присутствующих офицеров инструкцию, полковник приказал мне поддержать пулеметным огнем движение цепей.

Еще задолго до рассвета все были на ногах. С одной стороны – готовились к атаке, с другой – опасение, что противник сможет сам предупредить нас.

Лишь только едва стали выявляться контуры местности, как где-то вдали у противника появилось несколько вспышек, а затем услышали мы над головами характерный свист и разрывы. Спустя несколько минут мы были в пасти артиллерийского огня противника.

Спасаясь от смертельного роя шрапнельных пуль и осколков, люди залегали между камнями. Вдруг и с противоположной стороны оврага просвистела одна пуля, за ней другая, затарахтели пулеметы, и все, казалось, вокруг превратилось в сплошной хаос трескотни и гула. Казалось, что каждая частица воздуха была насыщена свинцом, сталью и смертью.

Передо мной кто-то вскочил, вскрикнул и упал без движения. Отстреливавшийся из-за камня стрелок, пораженный в голову, бессильно выпустил винтовку и как бы застыл на месте. Третий полз, беспомощно волоча ногу. Кто-то звал на помощь санитара.

Я огня не открывал, ожидая появления противника. Где-то вправо стрельба наша участилась, приняла нервный характер. Послышались крики, затем через несколько минут они стихли. Ружейный огонь почти прекратился, но шрапнель била с прежней настойчивостью.

Ясно было, что противник предупредил нас в наших намерениях и сам перешел в атаку. Оставаясь против кубинцев без движения,[25 - По всей вероятности, из-за оврага.] он, развив сильный огонь, обрушился всеми силами на наш центр и правый фланг.

Воспользовавшись еще не совсем рассеявшимся туманом, противник на участке елизаветпольцев подошел вплотную, но после штыковой схватки был отброшен на свое исходное положение.

Кубинцы хотя на сей раз ограничились только огнем, но потери их были большие. Как весь день 25 октября, так и утром 26 октября они опять расстреливались противником с командующей над нами высоты. Как бы в отместку за неудачу, противник, казалось, еще сильнее развил огонь артиллерии.

Наши две горные пушки геройски оборонялись. Находясь немного ниже цепей на небольшой площадке у самой пропасти, они беспрестанно подскакивали, выбрасывая снаряды. Но что могли они поделать, когда артиллерия противника превосходила их во много раз.

Чтобы понаблюдать за полем противника, я поднялся на артиллерийский наблюдательный пункт, расположенный также невдалеке от нас. Признаюсь, удовольствие было не из приятных. Очевидно, противник, заметив пункт, все время держал его под огнем.

Ответив на мое приветствие, командир батареи полковник Роде пробормотал:

– Черти всегда найдут – уже третий раз меняю пункт, – и дальше спокойным голосом подавал команды через телефониста.

– Ваше высокоблагородие, нет связи, опять турок порвал, – проговорил телефонист.

– Старая история, беги поправь, да поживей, – сказал подполковник.[26 - Так в тексте. По ходу текста автор иногда называл одно и то же действующее лицо то полковником, то подполковником.] Через несколько минут связь восстановлена, и опять среди гула и треска разрывов то же спокойствие, те же команды.

«Фаталист или железные нервы, – подумал я, – но такие люди нужны войне».

Полковник Трескин, не имея возможности с рассветом осуществить свой план, решил атаковать противника около 10 часов. Заняв места, мы ждали его знака. Я установил пулеметы, применив их для стрельбы через головы своих. Дистанция еще раньше была измерена дальномером. Прислуга замерла у машин в ожидании моей команды.

По цепи пронеслось: «Встать, вперед». Поднявшиеся цепи стремглав бросились вниз, в овраг, я открыл огонь. Старые наводчики и вообще дисциплина команды сделали свое дело. Как бы прижатый к своим окопам пульной струей, противник мог лишь отвечать беспорядочным, и то не совсем частым огнем. Спустя минут десять наши цепи показались на противоположной стороне оврага. Ведя огонь до предела, чтобы не поражать своих, я прекратил его. Первой бросилась в штыки 11-я рота (капитан Замбржицкий[27 - Замбржицкий Михаил Станиславович (1870–?), капитан, в полку с 1891 г. Во время войны, по получении чина подполковника, был переведен в 15-й Кавказский стрелковый полк. Полковник (1916). Кавалер ордена Св. Георгия 4-й ст. (1916).]), а за ней другие.

Противник, не приняв удара, отошел на следующую линию. Подобный успех достигнут был и елизаветпольцами и кабардинцами, но, к сожалению, с большими потерями. Особенно тяжело пришлось кабардинцам, которые наступали по открытой местности под губительным огнем противника.

Я вместе с резервными ротами стал спускаться в овраг. Противник как будто ждал этого. Имея в виду свое око,[28 - Так в тексте.] он стал обстреливать и новую позицию, и овраг фланговым артиллерийским огнем. Роты опять стали нести потери. Уже с новой линии навстречу нам стали подносить раненых. Невольно пришлось обратить внимание на своеобразную особенность действия артиллерийского огня в скалистой местности. Шрапнельные стаканы,[29 - Стакан – стальная оболочка артиллерийского снаряда, имеющая цилиндрическую форму.] ударяясь о скалу, лопались и, рикошетируя, производили какой-то особенный звук, похожий на хохот.

– Сатана смеется, – заметил кто-то не без остроумия.

Но не все на войне так драматично: даже в самые тяжелые минуты, в минуты безусловной опасности люди умели вставлять тот комический элемент, который так свойствен русскому простолюдину.

Помнится, как один стакан, после разрыва снаряда ударившись о скалу, отскочил с большой силой и вновь ударился о большой камень, и таким образом проделав несколько рикошетов и потеряв скорость, как бы обессиленный свалился в нескольких шагах от одного стрелка. Последний пережил, по всей вероятности, немало жутких секунд, прижавшись к земле, но увидев благополучный исход, с отчаянной злобой бросился на стакан, стал его бить чем попало – каблуком, прикладом – и, ругаясь, закончил:

– Чертова сила хотела меня доконать, а сейчас я тебя.

Цепляясь за камни, подталкивая друг друга, мы взобрались на край оврага. Роты (2-й батальон), прибывшие раньше нас, вели перестрелку с противником, удалившимся шагов на 1300–1400.

Моему взору представилась панорама Падыжванских высот, которую я видел часа два-три с артиллерийского наблюдательного пункта, но с меньшим кругозором.

Целая система гор представляла ряд оборонительных линий, отлично укрепленных с той заботливостью и быстротой, как это умеют делать турки.

Всевозможные извилины местности, казавшиеся раньше подступами, ныне, судя по положению окопов, могли браться противником под огонь. Такая позиция могла бы быть взята только после тщательной артиллерийской подготовки и при условии двойного количества (а может быть, и больше) пехоты, чем располагали мы. Другим же способом для овладения Падыжваном мог бы быть глубокий обход с тыла (Гасан-Кала) и демонстрация целого фронта.

Занятая вновь линия в
Страница 9 из 42

стрелковом отношении была выгоднее прежней. Здесь был и обстрел, и обзор, и противник не смотрел на нас с высоты птичьего полета. Но выиграв в этом смысле, мы в другом становились в еще худшие условия, чем раньше. Если раньше мы находились под косым огнем (кроме фронтального) неприятельской артиллерии, то сейчас поражались мы глубоким фланговым огнем. Потери наши росли с каждым часом. Большинство ротных командиров было выбито из строя, несколько рот осталось вовсе без офицеров, убыль людьми доходила до 40 %. Дальнейшее наше продвижение было бы противно основным понятиям тактики. Продвигаясь вперед, мы подставляли бы фланги и для охвата, и для обхода, пока не были бы окружены. Влезая в клещи противника, мы в то же время попадали в сложную сеть неприятельского огня.

Учитывая столь тяжелое положение отряда, полковник Трескин решил отойти на исходную позицию. Для планомерного отхода он приказал резервным ротам и мне с четырьмя пулеметами отойти первыми, занять позицию и прикрыть отход левого участка по оврагу.

Пройдя овраг «Чертов котел», как прозвали его солдаты, я занял прежнюю позицию. Недалеко от меня стояли две знакомые пушки. Воспользовавшись нашим продвижением, они тоже продвинулись вперед. Одна из них как-то скосилась на сторону и молчала. Вокруг ее лежало несколько убитых из прислуги. Другая яростно отбивалась, как будто хотела отомстить за подругу.

– Когда случилось? – спросил я.

– Да только вы ушли вперед, – ответил кто-то бойко.

– А поручик где? – задал я вопрос.

– Не выживут, наверно, прямо пулей в голову, – услышал я тот же голос.

Дальше не было времени для разговоров. Впереди, где были батальоны, послышалась учащенная с нашей стороны стрельба. Очевидно, противник повел наступление.

Приготовившись к бою, я и люди обратили взоры вперед. На фоне неба ясно вырисовывались людские фигуры. Они, отстреливаясь, начали спускаться. То были наши отходящие роты. Им во что бы то ни стало надо было пройти быстрее «Чертов котел» и выйти к нам.

Но вот после небольшой паузы на их месте показался противник. Вновь посыпались пули и в нас, и по отходившим. Я применил прежний и верный способ стрельбы, то есть огонь через головы своих. Стреляя почти без перерыва из четырех пулеметов, я этим не позволял противнику развить огня. Признаюсь, расход патронов был очень большой (около 12 000), но роты вышли сравнительно благополучно. При отходе отряда был ранен в голову полковник Трескин, его заменил подполковник Коломейцев. Для отряда потеря этого блестящего начальника была тяжела, особенно кубинцам. Его личный пример отваги бодрил людей, а присущая ему осторожность была необходима в этом первом тяжелом бою.

Начинало смеркаться. Артиллерия с обеих сторон замолчала. Казалось, что и мы и противник утомлены до крайности. Цепи вели редкий огонь, а люди нетерпеливо ожидали вечера, чтобы привести себя в порядок, перекусить, а может быть, и отдохнуть.

Воспользовавшись сравнительным затишьем, я спустился к вьюкам. Меня еще полдня беспокоил подвоз патронов, которых после последней стрельбы осталось в обрез. К счастью, они прибыли и в должном количестве. Приказав поднести их и отдав еще кое-какие распоряжения, я направился к подполковнику Коломейцеву.

– Очень кстати, что пришли, – встретил меня подполковник. – В десятой и одиннадцатой ротах ни одного офицера, примите участок этих рот, я считаю его очень важным, ведите наблюдение за левым флангом.

Поднимаясь назад к целям, я услышал учащенную стрельбу сначала ружей, а затем моих пулеметов. Огонь начался у кубинцев, а затем перешел к елизаветпольцам и далее.

Перебегая от камня к камню, я добрался до своих пулеметов. Хотя уже были сумерки, но еще ясно можно было видеть спускающиеся цепи противника в овраг. Часть их расстреливалась нашим огнем, но большей части удалось скрыться в глубине оврага. За первыми цепями противника последовали другие. Чтобы прикрыть накапливание своих в овраге, противник с высоты открыл сильный огонь. Мы были буквально под градом пуль. От сплошной трескотни невозможно было подавать команды. С большим трудом я вызвал к себе подпрапорщиков 10-й и 11-й рот. Указав им на узкий обстрел с наших линий и на те мертвые пространства, которыми хочет воспользоваться противник, я приказал им продвинуть цепи с двумя пулеметами насколько возможно вперед и встретить противника огнем и штыком. Цепи поднялись и пошли, чтобы немного спуститься в овраг. Заметив их, противник перенес по ним весь огонь. Понеся очень большие потери, роты и два пулемета встретили противника на расстоянии 200–300 шагов. Буквально расстреливаемый, противник, не выдержав огня, повернулся и отошел. Не успел я прийти в себя, как с левого фланга прибежал солдат.

– Ваше благородие, под низом у нас колонна, не можем узнать свои или турки, – проговорил он, волнуясь.

Я поспешил туда с двумя пулеметами. Шагах в 500–600, а может быть, и дальше, видна была какая-то масса людей. Из-за густых сумерек тяжело уже было отличить, кто это был, свои или противник. Трудно было определить, в какую сторону шли они: на фланг или в тыл.

Людей взяло сомнение, и поэтому они не стреляли, но сомнение охватило также и меня, и вот по какой причине. Еще днем, не помню, из каких источников, распространился слух, что к нам на поддержку должны прибыть два полка. Естественно, что и люди, и я приняли эту массу (около двух-трех рот) за часть поддержки.

Однако ждать не было времени. Я отправил навстречу дозор с указанием узнать, в чем дело. Люди через минуты две-три вернулись и с волнением сообщили, что идут турки.

Еще через несколько секунд мы ясно услышали их крики, команды, они все ближе и ближе подходили к нам.

Я открыл огонь, если не ошибаюсь, шагов на 300–400. Люди проявили необычайную выдержку, готовые каждую минуту броситься в штыки. Но в последнем не было надобности, огонь сделал свое дело. Точных наблюдений за темнотой вести не представилось возможным, но стрельба пулеметов на 300–400 шагов в продолжение нескольких минут, даже с грубой наводкой, всегда дает ощутительные результаты.

Атака была отбита, противник и в этом направлении скрылся. Бой стих, но надолго ли? Несомненно, противник ночью или к рассвету повторит свою затею со свежими силами, а у нас они были на исходе. Сведения о личном составе 10-й и 11-й рот были печальные. Я потерял к тому же двух своих помощников. Оба подпрапорщика были убиты. Один из них свалился как сноп, пораженный в голову. Другой подбегает ко мне, схватился за грудь и упал, – по всей вероятности, ему пуля попала в сердце. (Подпрапорщик 10-й роты Нечаев, а второго фамилии не помню.)

Пулеметы также не досчитывали унтер-офицеров и часть прислуги.

Часам к восьми вечера я получил от подполковника Коломейцева[30 - Коломейцев Михаил Абрамович (1861–?), подполковник (1912). Вступил в войну в составе Кубинского полка. Полковник (1914). Кавалер Георгиевского оружия (1916).] приказание, что весь отряд должен отойти на Кеприкейские высоты, держа направление на участок Кубинского полка. Мне приказано было охранять левый фланг отступающих батальонов. Часам к девяти позиции у Падыжвана нами были оставлены. Выслав заставу вправо, я начал спускаться в лощину (к мельнице), держа роты и пулеметы в полной готовности.

Я был в
Страница 10 из 42

полной уверенности, что в лощине окажется противник, так как все его действия перед вечером указывали на его стремление обойти нас. К моему большому удивлению, его не оказалось нигде по пути нашего следования. До настоящего времени мне кажется, что противник или рассчитывал нас утром застать на оставленной позиции, или же он оставил нас в покое по чисто психологической причине, так как турки не любят драться ночью. Наш отход длился почти до 4 часов утра (27 октября).

Такая медлительность произошла ради мер предосторожности, но кроме того с нами было большое количество раненых, которые сильно тормозили движение (многих пришлось нести на руках).

Этим отходом закончился двухдневный бой у Падыжванских высот.

Несмотря на геройское поведение отряда, мы должны были приостановить операцию и отступить, так как задача отряду была поставлена в своей основе неправильно.

При создавшейся обстановке к 25 октября у Кепри-кея одной демонстрацией у Падыжванских высот нельзя было ограничиваться. Надо было действовать всем корпусом, а не ставить в принцип разделение своих сил. Бои у Падыжвана не есть для нас поражение, но отходом мы дали в руки противнику моральный козырь.

* * *

Пройдя с ротами линию окопов участка кубинцев, я остановился у штаба полка. Поделившись с присутствовавшими офицерами впечатлениями о боевых переживаниях, я узнал от них некоторые новости, и притом неутешительные. Ольтинский отряд, шедший в обход Гасан-Калы, потерпел неудачу. В чем заключалась эта неудача, в сведениях не указывалось, но отряд находился на пути отступления.

Сильно утомленный, не спавший около трех ночей, я завернулся в бурку и заснул как убитый. Когда меня разбудили, было около 11 часов. В тумане роты 2-го батальона строились и собирались куда-то идти. Кругом какая-то тишина, и это казалось чем-то странным после двухдневной почти непрерывной канонады.

Поднявшись, я направился к палатке командира полка. Последнего не было, так как он был вызван в штаб дивизии. От адъютанта я узнал, что мне приказано четыре пулемета придать ко 2-му батальону, который через короткий срок выступает на левый фланг полка. Этот батальон должен был сменить роты 4-го батальона, которые, в свою очередь, должны были податься вправо.

Кроме того, относительно общей обстановки адъютант сообщил следующее: Кубинский полк занимал участок около двух верст по фронту (номера высот не помню), имея вправо от себя Кабардинский полк, а влево Дербентский. На левом фланге дивизии были бакинцы, занимавшие позицию включительно до Кеприкейского моста (а также селение Кепри-кей). Елизаветпольский полк, как больше всех пострадавший (два батальона у селения Кепри-кей, а два батальона на Падыжванских высотах), стоял в резерве в полутора (или в двух) верстах за участком дербентцев. Полки окапывались, готовясь к упорной обороне.

Дав указания своему фельдфебелю о снабжении пулеметных взводов, приданных боевым участкам полка, я отправился на позицию с четырьмя пулеметами (3–4 взвода) на участок 2-го батальона. Я нагнал 2-й батальон и последовал в хвосте колонны. Через полчаса мы прибыли на место.

По причине густого тумана я не мог разобраться в местности, стоя на линии окопов, я видел только шагов на сто вперед, какую-то крутизну. Остальное было покрыто мраком неизвестности. К часу дня стало светлее, небо расчистилось. Туман будто сползал вниз и казался под нашими ногами какой-то движущейся морской пучиной. И вот среди этой пучины стали появляться в различных местах черные островки. Они быстро росли, превращаясь в холмы, а затем в горы. Туман еще с большей быстротой стал нестись вниз влево и, подобно театральному занавесу, открыл перед нами перспективу той сцены, где должен был разыграться следующий акт кровавой борьбы.

Впереди перед нами я узнал оставленный нами Падыжван, а дальше от него высоты Гассан-Калы.

Позиция Кубинского полка командовала над местностью, причем она от левого фланга повышалась вправо. Обстрел был до 2000 отличный, но сильно пересеченная местность могла быть хорошим подступом для противника, особенно в сфере артиллерийского огня. Влево от нас, отделяясь оврагом, были дербентцы. Их позиции были значительно ниже наших, и большая часть их хорошо была видна нам. Как казалось, у них было большое оживление, строились окопы, прокапывались дорожки, подносился дерн и т. п. Осмотрев участок 2-го батальона, я установил два пулемета в середине его (между 5-й и 6-й ротами), а два поместил в прорыве (перед оврагом) между нами и дербентцами.

Рытье окопов местами встречало большие трудности, опять-таки из-за каменистости грунта. Пришлось при помощи дерна строить наносные окопы (из дерна складывался бруствер), что, конечно, представляло для противника хорошую цель.

Но вдруг где-то глухо прогремел орудийный выстрел, и через несколько секунд над окопами дербентцев мы увидели разрыв. Затем второй разрыв опять над ними. Люди прекратили работу, попрятались. Через несколько минут над нами такая же история. Также пришлось приостановить работы, отвести людей за противоположный скат, оставив наблюдателей. Наша артиллерия начала отвечать. Судя по стрельбе, противник вел пристрелку. К вечеру все стихло. Ночью мы продолжили работы по рытью окопов сменами, чтобы до утра их закончить, после 10 часов были высланы от каждого батальона разведки, чтобы обнаружить неприятельскую пехоту.

Через час в различных местах впереди послышалась стрельба, которая спустя несколько минут прекратилась. Разведка, вернувшаяся около 12 часов, обнаружила охранение противника в 4–5 верстах от нашей линии на высотах восточнее (в нашу сторону) от Падыжвана. Подобные разведки велись непрерывно целую ночь. Они большей частью доходили до сторожовки[31 - Сторожовка – сторожевая линия постов.] противника, но иногда на пути сталкивались с их разведчиками. Меня удивило, почему каждый раз при отправке новой партии на разведку было столько желающих идти вперед. Даже мои пулеметчики, которые вовсе не должны были ходить, и те стали проситься. Дело объяснилось просто: в удачных случаях в ранцах убитых турок находили люди табак и иногда кое-что съестное. Охота была рискованная, но, очевидно, тоска «по цигарке» брала свое.

Ночью начал падать снег, который не переставал до утра. День 28 октября начался спокойно. Падавший снег не позволял далеко видеть, и артиллерия с обеих сторон принуждена была молчать. Передали по телефону следить внимательно за противником, так как он на участке кабардинцев пытался наступать, но был отбит. Подъехала офицерская кухня, каким-то чудом забравшись на высоты. Ничего в ней, кроме горячего кипятка, не было, но и этому я обрадовался. Приятно было глотнуть горячую жидкость после нескольких дней перерыва.

Часам к десяти снег перестал падать, погода начала проясняться. Я невольно подумал, что противник воспользуется этим. Действительно, влево от нас, по всей вероятности на участке бакинцев, началась канонада. Огонь усиливался, распространялся, и через полчаса мы все были под сильным огнем. С той же энергией отвечала наша артиллерия. Она, несомненно, своей работой облегчала положение пехоты, ведя целый день дуэль с артиллерией противника. За этот день мы пехоты противника не видели. Ясно было,
Страница 11 из 42

что он огнем артиллерии подготавливал атаку. Судя же по мощности огня, можно было полагать, что против нас действовали солидные силы противника, а именно 11-й их корпус.

К вечеру огонь стих. Настала темная, холодная ночь. Разведкой в ночь на 29 октября выяснилось, что сторожевое охранение противника остановилось на той же линии, как в ночь на 28-е, то есть в трех-четырех верстах от нас. На участке правого фланга полка (1-й батальон) и против кабардинцев противник находился значительно ближе. Едва начало светать, как на самом левом фланге завязалась сильная перестрелка. К ружейному и пулеметному огню вскоре присоединился и артиллерийский огонь. Дело, очевидно, происходило на участке бакинцев, а может быть, и на левом фланге дербентцев. Спустя полчаса поднялся такой же огонь на нашем правом фланге в стык 1-го батальона и кабардинцев.

По телефону нас предупредили быть наготове, так как противник во многих местах перешел в наступление. Находящийся с утра в покое, наш участок (2-го батальона) стал обстреливаться артиллерийским огнем. Перевалив горку, я спустится в пулеметный окоп. Люди сидели в гнездах, устремив взоры вперед. День был сравнительно ясный, но глубокая лощина, лежащая перед окопами, была покрыта густым белым туманом. Шагов на 300–350 еще можно было видеть, но дальше ничего. Я приказал навести пулеметы на местные предметы и указал предел рассеивания каждому пулемету. Взяв карабин у одного из наводчиков, я также стал всматриваться вперед.

Противник немилосердно обстреливал нас, посылая непрерывно целые очереди снарядов. Горка, на которой расположились окопы 5-й и 6-й рот с пулеметами, особенно привлекала внимание неприятельских артиллеристов. Еще вчера совсем белая от снега – сегодня она была какого-то черно-бурого цвета от многочисленных воронок. Вблизи от меня что-то глухо взорвалось. Я почувствовал, что земля под ногами дрогнула, а затем я и люди были обсыпаны не то землей, не то грязью. По цепи передали, что граната угодила в окоп, двое у битых и несколько тяжело раненных. Но вот у дербентцев поднялся сильный огонь, затрещали мои пулеметы, что были в овраге. Я взглянул налево и увидел неясные в тумане человеческие фигуры. Часть из них попадала, остальные скрылись, но вскоре опять появились из тумана. Они быстро бежали на окопы и, сраженные, валились вблизи окопов.

– Ваше благородие, и на нас идут! – крикнул мне почти в ухо наводчик.

Я взглянул вперед себя и шагах в 300 увидел силуэт турецкого солдата. Очевидно, он, не видя нас, шел, не примеряясь к местности, держа винтовку наперевес с примкнутым штыком. За ним показались люди, число их из тумана росло. Они, еще не замечая нас, поднимались не спеша и довольно свободно. Я выстрелил, вслед за мной раздалось несколько выстрелов из винтовок, и заработали пулеметы. Первый упал, и за ним еще несколько человек, а оставшиеся невредимыми попятились назад и скрылись в тумане.

Я прекратил огонь. Но через несколько минут противник вновь показался. Их было значительно больше, и они быстро карабкались по крутизне, спешили приблизиться к нам. Нервно заработали винтовки, опять затарахтели пулеметы. Надо отдать противнику полную справедливость, он шел с полным презрением к смерти, стараясь ворваться к нам в окопы. Их осталось только половина, но и эта половина, дойдя до ста шагов, буквально расстреливаемая, не выдержала и повернула назад. Атака противника была отбита.

То же самое было сделано и на участке дербентцев. Не помню, какая их рота стояла рядом с нами, но мне не забыть ее блестящего поведения. Допустив противника до ста шагов, она прекратила огонь и бросилась в контратаку. Командующий ротой подпоручик Коренский, бросившись с обнаженной шашкой вперед, тяжело был ранен в голову и, не приходя в сознание, скончался в окопе (такой же смертью погиб его отец в Русско-японской войне). Своим предсмертным порывом этот герой-офицер воодушевил своих людей на подвиг.

Туман перед нашими окопами стал рассеиваться. Противник от нас отошел версты на две. Его отступающие цепи были взяты под огонь нашей артиллерией. Желая проверить мой пулеметный взвод, находящийся в овраге, я вышел из окопа, бегом перевалив горку, сел немного передохнуть. Граната и шрапнель противника не давали покоя. Выкурив папиросу, я хотел направиться в овраг, как вдруг ко мне, запыхавшись, прибежал из окопа пулеметчик.

– Ваше благородие, бомба угодила в наш пулемет. Володин и Андрющенко убиты.

Когда я вернулся к окопам, то мне представилась жуткая картина. Пулеметное гнездо представляло груду камней, изуродованных человеческих тел и разломанных частей пулемета. Сила действия гранаты была такова, что ствол пулемета был изогнут в виде какой-то кривой линии.

Сняв шапку, я посмотрел на погибших и с грустью подумал: «Не вы первые, и не вы последние».

* * *

На нашем участке, кроме артиллерийского огня, было сравнительно спокойно. Пехоты противника перед нами не было, и только по разрывам наших снарядов можно было заключить, что она находится за складками местности в линии своей ночной сторожовки.

Наконец мне удалось пройти к пулеметам у оврага. Здесь дело обстояло благополучнее, но не без жертв. Из прислуги отсутствовало двое, один был ранен в плечо, другой осколком гранаты в голову. Впереди лежало несколько турецких трупов.

Вновь осмотрев местность, я предупредил людей быть внимательными, так как обстрел с окопов был небольшой и притом со многими мертвыми пространствами. Вернувшись назад к горке, я подошел к командиру батальона подполковнику Коломейцеву. Он держал телефонную трубку у уха и внимательно слушал. Телефонисты были как в угаре. Бравый унтер-офицер Саранча энергично всеми распоряжался.

– Ваше высокоблагородие, четвертый батальон вас зовет. Подожди, шестая (рота). Седьмая (рота), нажимай на разговорный клапан и не ори. Алехин, опять с дербентцами порвалась (связь), беги поправь и спусти линию ниже.

– Что нового, Саранча? – спросил я.

– Первому батальону пришлось жарко, но, кажется, все в порядке, – ответил он.

Воспользовавшись тем, что командир батальона перестал говорить по телефону, я, доложив ему о состоянии моей команды, спросил его, в каком положении находится полк и вообще вся обстановка.

Из его слов я вынес следующее. Противник после вчерашней артиллерийской подготовки сегодня с рассвета повел энергичное наступление по всему нашему фронту. Особенно настойчивые его атаки были на флангах. На участке кабардинцев (правый фланг) противнику удалось ворваться в окопы, оттеснить большую часть полка назад, но решительной контратакой положение было восстановлено. В стыке кабардинцев и кубинцев (1-й батальон) противник, прорвав линию, стал распространяться вглубь, но совместными действиями резервов был с большими потерями отброшен назад.[32 - Убит подпоручик фон Линге.] На левом фланге (бакинцы) противник с рассвета обрушился большими силами. Ему удалось захватить село Кепри-кей и часть высот у моста. Положение оставалось серьезным включительно до подхода дивизионного резерва (елизаветпольцы). Высоты удалось вернуть, но село осталось за противником.

К полудню противник повсюду прекратил наступление, но энергичный огонь артиллерии он поддерживал до наступления
Страница 12 из 42

сумерек.

Признаюсь, что во всех последующих боях до конца войны я не был свидетелем такого мощного огня артиллерии с обеих сторон, как в день 29 октября 1914 года.

Принцип совместной работы разных родов оружия в этот день особенно был характерен.

Имея строгие директивы командования вырвать у нас Кеприкейские позиции, 11-й турецкий корпус, безусловно, намеревался с полудня повторить атаки, но его пехота огнем нашей артиллерии была принуждена к бездействию. Она была парализована, зажата в складках местности и лишена способности к маневрированию. Ей оставалось ждать покрова ночи или тумана, который подобно дымовой завесе способствовал бы атаке.

Спустя несколько месяцев после Кеприкейских боев я узнал, что приказом по 1-му Кавказскому армейскому корпусу 39-й артиллерийской бригаде был сделан строгий выговор за чрезмерный расход патронов в период боев с 24 октября по 4 ноября 1914 года. Несомненно, этот приказ займет несколько страниц в истории 39-й артиллерийской бригады, но к этим страницам должна будет также приписана глубокая благодарность всей пехоты 39-й дивизии своей артиллерии за ее выручку и самопожертвование.

Ночь на 30 октября выпала холодная и сырая. Падал мокрый снег, превращая землю под ногами в скользкую грязь. Я решил эту ночь провести с пулеметами, занимавшими позицию у оврага, так как последний внушал мне немало опасений. Людям приказал я посменно дежурить у пулеметов для открытия огня во всякий момент.

* * *

Ночь (почти до 5 часов) прошла в усиленных столкновениях разведчиков с партиями противника. Было обнаружено, что турки продвинулись к нам ближе и стоят в какой-нибудь версте. К утру наступило затишье, как будто перед грозой.

Почувствовав большую усталость, сидя в окопе, я, как у нас было принято называть, вздремнул по-заячьи, но ненадолго. Я был разбужен унтер-офицером, предупредившим меня о начавшейся стрельбе на правом фланге. Очнувшись, я убедился в правдивости его слов. Слышна была сильная стрельба, по всей вероятности, на участке кабардинцев. Чем ближе к рассвету, тем стрельба постепенно увеличивалась, приближаясь к нам.

Стало светать, уже ясно начали выявляться контуры окружающей местности, так хорошо изученной нами в течение этих нескольких дней.

Когда я поднялся немного в гору, то обнаружил, что стрельба доносилась не только справа, но и слева с участка бакинцев. Я хотел было еще выше подняться, но в это время заработали мои пулеметы, а вслед за ними открыли огонь и дербентцы, и 2-й наш батальон.

Сбежав вниз, я увидел шагах в 100–150 от пулеметных окопов цепь противника. Часть ее была уничтожена, а другая поспешно скрылась в тумане. Затем опять наступила тишина, изредка прерываемая свистом пуль.

Я сам сел за пулемет, приготовившись к бою. От сильного напряжения зрения у меня начали болеть глаза, но противник почему-то не появлялся.

Вдруг позади нас я услышал шаги бегущего к нам человека. Оглянувшись, я узнал в нем своего коновода.

– Ваше благородие, – проговорил он быстро. – Дербентцы отступают, как прикажете с лошадьми?

– Что ты мне несешь чушь! – вскричал я и притом жестоко его выругал.

– Так точно, ваше благородие, дербентцы прошли мимо нас куда-то назад.

Я как ужаленный вскочил из-за пулемета, взбежал вверх по крутизне и к ужасу своему убедился в отсутствии дербентцев. Окопы были пусты, и около нас лишь лежало несколько трупов.

Я крикнул унтер-офицеру, чтобы он немедленно доложил бы командиру 2-го батальона обо всем произошедшем.

Через несколько томительных минут тот вернулся бегом, заявив, что батальона у окопов нет, а куда он ушел, не знает, так как по причине тумана ему ничего нельзя было видеть. Я понял, что все отошли, а меня забыли предупредить.

Гадать и терять времени не приходилось.

Сняв пулеметы с позиции, я приказал отходить назад, но в полном порядке, чтобы иметь возможность каждую минуту повернуться и открыть огонь.

Люди тронулись, но тут лично со мной произошел инцидент, который, конечно, к истории полка не относится, но читателю он будет небезынтересен, так как подобные психологические явления на войне не единичные и, по всей вероятности, имеют на то свои толкования.

Отойдя шагов на двести, я вспомнил, что, оставляя пулеметный окоп, я второпях забыл там свою бурку. Дав людям направление, куда им надо было следовать, я круто повернул назад и, к великому недоумению всех, пошел к оставленным окопам. Насколько я припоминаю, в тот момент я буквально не ощущал той опасности, которой я подвергался, приближаясь к намеченной цели, то есть к бурке. Я тогда понял свою опрометчивость, когда начал переживать чувство страха, когда я вместе с буркой стал возвращаться назад к своим. Я каждый момент мог бы быть убит или взят в плен. В подтверждение моих опасений, по мне был открыт огонь с оставленной дербентцами позиции, занятой уже противником. Ужасное состояние, когда чувствуешь, что стреляют именно по тебе, да еще с близкой дистанции. Пули щелкали вокруг и как бы старались обогнать меня. Перевалив через гору, я скрылся от взоров противника и тем, может быть, случайно или чудом, спасся от гибели.

Трудно мне заниматься самоанализом, но мне кажется, что в тот момент, когда я решил отправиться в окопы, во мне работало не чувство сознательной решимости, а какое-то своеобразное чувство, если можно так выразиться, чувство подсознания.

Цитируя не совсем удачный пример из своей жизни, я хотел отметить, что на войне, помимо силы воли, то есть сознательной храбрости, ведущей к героизму, существуют еще другие импульсы человеческой души, побуждающие иногда к храбрости, а иногда просто к какой-нибудь отчаянной выходке. Разговаривая часто с отличившимися в боях, я вынес впечатление, что одни очень точно и подробно описывали все свои ощущения, включительно до страха, другие же откровенно признавались, что тот момент они не помнят или же помнят его, как во сне.

Я нашел своих людей в версте от оставленных окопов. Еще дальше в тылу я увидел какую-то роту. Полагая, что это одна из рот 2-го батальона кубинцев, я направился к ней. На самом деле это были дербентцы, которые прикрывали батарею,[33 - 8-я батарея 39-й артиллерийской бригады.] застрявшую в грязи.

Надо было видеть только мучение людей и лошадей, чтобы понять, каких трудов стоит войскам отход при бездорожье. Орудия, зарядные ящики вязли в глинистой грязи, а пересеченная местность еще больше увеличивала тяжесть передвижения.

Таким исключительным положением легко мог бы воспользоваться наступающий противник, но он по непонятной причине нас не преследовал.

Наконец, после отчаянных усилий батарею подняли на вершину ската, и она медленно поползла дальше в тыл. Я присоединился к отходившему прикрытию.

Каких-либо определенных сведений от командира роты я получить не мог, так как он сам оказался в таких же условиях, как и я. Он только знал, что полк его отступает и предполагал, что полк может находиться правее его роты.

При такой неизвестности пришлось пройти версты четыре. Прошли маленькое село, у которого наш полк перед разворачиванием в боевой порядок 25 октября остановился на некоторое время. На нем уже были знаки войны. Отсутствие топлива заставляло войска пользоваться деревянными частями домов, как то дверьми, окнами и
Страница 13 из 42

иногда крышами. Я попытался достать сена, но безрезультатно. Какие-то заботливые руки постарались отобрать у жителей весь запас дочиста. Со скрываемым недружелюбием жители провожали нас. «Но что же делать, – подумал я, вспомнив чью-то пословицу: “Где проходит армия – там трава уже не растет”».

Постепенно рассеявшийся туман (около 11 часов) дал мне возможность разобраться в окружающей обстановке. Повсюду и вправо и влево я увидел отходившие части. Они двигались различными порядками: кто цепями, кто небольшими колоннами, держа случайные интервалы, иногда доходившие до больших разрывов. Отход не носил характер беспорядочного отступления, но назвать его планомерным также нельзя было. Видно было, что какие-то обстоятельства принудили это сделать вопреки всяким расчетам.

Уже смеркалось, когда я подошел к селу (названия не помню), находившемуся на полпути к Ардосу. Тут стояло, кажется, сотни две казаков, представлявших арьергард, но какой колонны, не помню.

Отдохнув с час времени, я двинулся на ночь к Ардосу. Путь по размякшим дорогам был сопряжен с большими трудностями, а временами темная ночь сбивала нас с правильного пути.

К рассвету я подошел к Ардосу. Не без радости я нашел тут свой обоз. Хотя люди и лошади были переутомлены до крайности, но состояние всего имущества оказалось в порядке. Там же я узнал, что полк отступал по горам влево от дороги и, по всей вероятности, находится сейчас где-то вблизи села.

Подходя к самому Ардосу, я должен был часа на два задержаться у очень крутого подъема. Тут сбились в кучу артиллерия, санповозки и всех видов обозы. Каждую пушку, каждую повозку приходилось втаскивать на гору, так как лошади, завязнув в грязи, едва волочили ноги.

Поднявшись, я встретил 2-й и 4-й батальоны своего полка. Они направлялись вперед, чтобы занять на ночь позицию (в одной версте к западу от села). Другие два батальона (1-й и 3-й) выступили с час тому назад в направлении между селами Саномером и Занзахом.

По записке, высланной полковым адъютантом, мне надлежало следовать за ушедшими батальонами, с которыми находился и штаб полка. В пути я нагнал батальоны, стоявшие малым привалом. Не совсем дружелюбно я был встречен командиром полка, пробравшим меня порядком за то, что я оторвался от полка.

Мне трудно дать сейчас полную и точную картину отхода полка с Кеприкейских высот на Ардосские позиции. Мое пребывание на самом левом фланге полка 27–30 октября не дало мне возможности следить за всеми развивавшимися событиями на фронте. Я был связан своей узкой задачей и сделался лишь свидетелем отдельных эпизодов.

По тем же сведениям, коими пришлось воспользоваться мне впоследствии, я представил себе обстановку полка и отчасти дивизии за выше указанный период в следующем виде.

Еще до рассвета на 30 октября противник повел яростные атаки на наш правый фланг, занимаемый кабардинцами и кубинцами. Два раза отбитый противник с рассветом повторял атаки, стараясь нанести удар главным образом в стык наших двух полков, имея, по всей вероятности, целью прорвать фронт. Все попытки противника оказались тщетны, хотя наше упорство стоило нам больших жертв.

Около восьми часов кабардинцы, составлявшие правый фланг корпуса, обнаружили, что они обойдены крупными силами противника и во фланг, и в тыл. Считая свое положение в дальнейшем опасным и гибельным, они начали отход на Ардосские позиции в направлении Саномера. Естественно, что при создавшихся условиях кубинцам не оставалось ничего другого, как тоже начать отход также на ближайшие тыловые позиции. Почти одновременно противник атаковал и наш левый фланг, занимаемый бакинцами и отчасти дербентцами.

Атакованные превосходными силами бакинцы не выдержали и, отойдя назад, оставили позиции у моста. С помощью подоспевшего резерва (елизаветпольцы) положение было восстановлено, но ненадолго. Подкрепленный крупными и свежими силами противник вновь заставил очистить позиции на левом фланге, после чего части стали отходить на Ардос.

Таким образом, под давлением противника на оба наших фланга, а также ввиду обозначившегося глубокого обхода со стороны нашего правого фланга части 39-й дивизии (а также всего корпуса) принуждены были 30 октября отойти назад на Ардосские позиции. Несмотря на очень тяжелую обстановку, части корпуса отошли сравнительно благополучно. Противнику не досталось ни пленных, ни трофеев.

Решив задачу правильно, противник в то же время все-таки не довершил ее до конца. Заставив нас очистить позиции, создав основательную угрозу нашему правому флангу и располагая превосходными силами – противник почему-то не нашел нужным нас преследовать. Проявив хотя бы частично энергию в преследовании, он мог бы поставить нас в значительно более тяжелые условия.

Его ошибкой мы выиграли время. Мы успели отойти и занять Ардосские позиции, которые благодаря общей обстановке на всем фронте более были выгодны для нас, чем Кеприкейские высоты. Связь с противником, за исключением правого фланга, включительно до ночи 31 октября была прервана.

Разъезды обходящей колонны противника доходили даже до Караургана, но были оттеснены головными частями подошедшего к фронту Туркестанского корпуса.

Мне сейчас трудно вспомнить точно, в каком порядке заняли позицию части 39-й дивизии, отойдя на линию Саномер – Ардос – Царс. Припоминая точное положение Кубинского полка включительно до рот и ближайших соседей его, я в то же время затрудняюсь сказать, какой полк стоял на самом левом фланге 39-й дивизии и с каким полком мы входили в связь влево. Бесспорно, что там были частью бакинцы и елизаветпольцы, но сколько их было там и в каком порядке они стояли до настоящего времени, остается для меня неясным. Кроме того, нужно заметить, что результатом отступления явилось неизбежное смешение частей, с чем пришлось считаться до конца боя.

К вечеру 31 октября кубинцы заняли позиции впереди Ардоса двумя батальонами (вправо и влево от дороги, ведущей на Азан-кей).

Другие два батальона стали между Саномером и Занзахом. По всей вероятности, эти батальоны являлись частным резервом Саномерского участка. Вправо от кубинцев, расположенных на линии, находились бакинцы, занимая позицию включительно до села Саномер. От Саномера включительно до части Джилигельского оврага стояли кабардинцы, составлявшие, как и в предыдущих боях, правый фланг отряда. Находящиеся уступом вправо и назад от нас Зивинские позиции (Кавах-Тапа – Хорум-Даг) спешно укреплялись подошедшими частями 2-го Туркестанского корпуса. В Занзахе встал штаб дивизии и дербентцы как резерв дивизии.

Два батальона кубинцев (1-й и 3-й), получившие приказ встать между Занзахом, подошли к казначейскому пункту к 7 часам вечера. Роты встали в небольшой лощине, готовясь к ночлегу. Позади и в сторону от нас стояла на позиции батарея (6-я, подполковник Салагов). Тишина нарушалась неугомонными телефонистами, все время передававшими или принимавшими телефонограммы.

Поделившись с нами скромным ужином, командир полка спросил меня:

– Скажите, поручик, какие потери в вашей команде?

– Один пулемет уничтожен, двое убитых и четырнадцать раненых, – ответил я.

– Да, – проговорил командир. – До сегодняшнего дня у меня в полку потери пятнадцать
Страница 14 из 42

офицеров и более тысячи трехсот солдат. На роты больно смотреть. Первые бои, прекрасно дрались, молодцы. А вас с вашими пулеметами я считал погибшими, у меня была уверенность, что вас уже нет в живых, или же, чего доброго, не попались ли вы в лапы к туркам. Помилуй Бог, обстановочка была невеселая.

Дальнейший наш разговор был прерван телефонистом.

– Ваше высокоблагородие, штаб дивизии вас зовет, – доложил телефонист.

Через несколько минут командир полка поделился с нами следующими сведениями. Штаб дивизии сообщал, что конными разъездами противник к вечеру обнаружен в 7–8 верстах от нашей линии в районе селения Каландар в Мослагате. Далее штаб дивизии давал указания о разведке, о подвозе средств питания и т. п.

Высланные ночью из всех участков разведчики к утру были оттеснены противником.

День 1 ноября начался ружейным огнем наших отходивших разведчиков. К полудню противник открыл артиллерийский огонь по всему нашему фронту, как видно, ведя перестрелку. К 3 часам огонь усилился, но с наступлением сумерек прекратился.

Разведкой в ночь на 2 ноября было установлено, что противник в значительных силах находится вблизи нашей линии приблизительно в одной или в полутора верстах.

Ночь до рассвета прошла в перестрелке. К рассвету выяснилось (через перебежчиков), что противник целую ночь окапывался и готовится с утра перейти в наступление. Против нас стояли части 11-го турецкого корпуса и кроме того какие-то новые, подошедшие из Гасан-Калы. Утро 2 ноября было спокойное, но после 9 часов артиллерия противника начала подготовку атаки, продолжившуюся часов до одиннадцати, после чего показалась густыми цепями пехота.

Я в это время находился в верстах четырех-пяти от противника и в бинокль увидел те сооружения, которые он успел себе минувшей ночью соорудить. Я поразился, как он смог за ночь понарыть себе такую массу окопов. Линия, занимаемая противником, представляла отлично укрепленную позицию. Ведя наступление по всему фронту, противник обрушился атаками особенно на участки у Ардоса и Саномера. Неся очень большие потери, противник несколько раз доходил вплотную до окопов бакинцев и кубинцев, и даже раз был в них, но через короткий срок был отброшен контратакой. Подходившие к нам большие партии раненых свидетельствовали о новых и чувствительных потерях.

Часам к четырем противник опять возобновил яростные атаки по всему фронту, нанося теперь удары на участки от Саномера и вправо до Джилигельского оврага. Линия держалась, но начальники участков просили подкреплений ввиду больших потерь.

Для поддержки Саномерского участка командиром Кубинского полка был выслан батальон при двух пулеметах. Кроме того, им же было приказано командиру батареи полковнику Салагову продвинуть часть батареи ближе к Саномеру и по возможности взять под огонь Джилигельский овраг, где противник вел накапливания с целью обрушиться на фланг кабардинцев.

Эту трудную задачу отлично выполнил старший офицер батареи штабс-капитан Кончаковский. Пройдя полпути до Саномера, он через полчаса взял под огонь большую часть оврага, чем значительно упрочил положение кабардинцев.

К вечеру положение на всех участках было сохранено. Ночь прошла под огнем.

8 ноября с утра противник под прикрытием артиллерийского огня перешел в наступление по всему фронту. Главной точкой удара на сей раз он выбрал левый фланг кубинцев, расположенный влево от дороги, а также правый фланг елизаветпольцев.

Атаковав первый раз и понеся значительный урон, противник отошел на свою линию. Спустя приблизительно час времени он вторично повел атаки, проявив при этом энергию во что бы то ни стало прорвать наш фронт в направлении Ардоса. Невзирая на новые и еще большие потери, пехота противника приблизилась вплотную к нашим окопам. Полуразрушенные огнем, слабого профиля и притом без проволочных заграждений, наши окопы не могли оказать серьезного препятствия противнику. Левый фланг кубинцев начал отходить в направлении Ардоса, а вслед за ним и его соседи. Окопы были оставлены приблизительно версты на полторы, а новая линия приняла форму вогнутой дуги между Саномером, Ардосом и Царсом.

Положение создалось угрожающее, и каждую минуту можно было ожидать, что фронт не устоит.

Но в это время на выручку отступающим цепям был брошен находящийся в резерве батальон дербентцев. С поразительной быстротой и энергией начали дербентцы выполнять задачу. Сам командир батальона капитан Гвелесиани дал почин этой поистине лихой контратаке. Горячий грузин первый врезался в гущу турецких солдат, работая шашкой, но тут же пал смертью храбрых, сраженный пулей. Его геройский порыв воодушевил солдат. Отступающие цепи, потерявшие надежду на успех, при виде контратаки дербентцев повернули и сами пошли на врага. Солдатский штык и приклад не знали пощады.

Противник, не ожидавший этого, остановился, замешкался и стал отступать. Его первые цепи, непосредственно столкнувшиеся с контратаковавшей частью, были перебиты, а частью бросились в бегство, внося панику в ряды своих.

Я лично наблюдал этот бой с горы, и вся обстановка мне представилась как на ладони. Я видел, как противник, заняв наши окопы, распространялся цепь за цепью по Ардосскому плато, готовый войти в село. Но вдруг его передовые цепи попали в жестокую штыковую свалку, а прочие, сбившись в массу, бросились назад, расстреливаемые нашим огнем. Положение было восстановлено, но не дешевой ценой. Эта контратака стоила и нам и дербентцам более ста человек потерь.

Отойдя на свои позиции, противник вновь обрушился на нас всей силой артиллерийского огня. В таком состоянии он держал нас до четырех часов.

Положение в окопах создалось поистине тяжелое. Партии раненых, проходившие мимо нас, вновь свидетельствовали о губительном огне противника. Отсутствие ходов сообщения и открытый тыл позиций еще более усугубляли обстановку на линии, так как противник не задумывался обстреливать артиллерией и одиночных людей.

Часов около четырех противник вновь атаковал нас, бросая в дело свежие силы. На этот раз он главный удар старался нанести не правее, а именно вдоль дороги. Применив способ обстрела, очень похожий на заградительный огонь, он под его прикрытием подвел пехоту к нашим окопам.

Оказав сопротивление ружейным огнем, наши цепи, вторично не выдержав напора, стали отходить на Ардос. Обстановка складывалась так же неблагоприятно для нас, как это было утром. Она стала еще опаснее, когда начальник Саномерского участка донес, что его левый фланг оголен и что ему угрожает опасность быть обойденным противником с тыла.

Тогда командир Кубинского полка приказал последнему батальону, находившемуся при нем, развернуться и атаковать противника, занявшего Ардосское плато и приближавшегося к селу.

Нужно подчеркнуть, что противник для осуществления задачи вкладывал все силы, не стесняясь жертвами. Его цель была прорвать фронт, занять Ардос и Занзах и отрезать нам пути от Кара-ургана. Он уже был близок к победе, а мы к крупной неудаче со всеми печальными последствиями отступления.

Развернутый батальон быстро спускался к Ардосскому плато. Я шел на фланге батальона и, всматриваясь вперед, заранее выбирал себе удобную позицию для
Страница 15 из 42

открытия огня. Нам оставалось двигаться всего с версту, как вдруг отступившие цепи, быстро поднявшись, с громким криком «Ура!» бросились вперед на противника. Через минуту они были в рукопашной схватке. Трудно было разобраться, где наши, где противник. Это была сплошная масса, сплошной хаос нескольких тысяч людей и их криков. Ясно было видно то, как новые цепи из Ардосского оврага спешили вперед, вливаясь в страшный вал борьбы жизни со смертью. Противник не выдержал вторичного, почти на том же месте, как и утром, совместного контрудара кубинцев, елизаветпольцев и дербентцев. Он стал в панике отступать, бросая на пути винтовки и амуницию. Его попытка задержаться на взятых у нас окопах, не удалась. Преследуемый на плечах, он быстро их оставил, не оказав сопротивления.

Артиллерия с обеих сторон замолчала, как бы затаив дыхание, следила за кровавой борьбой пехоты.

Однако этим контрударом порыв наших не был исчерпан. Не дав противнику занять своих окопов, наши цепи вновь перешли в атаку с намерением окончательно отбросить противника в сторону Кепри-кея.

Оказав сопротивление ружейным пулеметным огнем и ручными гранатами, противник не смог устоять против стремительности наших солдат. Люди ворвались в окопы, и тут завязалась новая рукопашная схватка, выразившаяся в одинаковом упорстве с обеих сторон. Тут работали и штык, и приклад, и шашка, и револьвер. Только заработавший в тылу окопов наш пулемет сломил окончательную волю противника, который стал бросать окопы, сильно поражаемый огнем прорвавшихся пулеметов. Лихой и своевременной контратакой наше положение не только было восстановлено, но и в свою очередь был прорван фронт противника.

Отлично укрепленные за несколько дней позиции противника были прорваны в их центре в направлении из Ардоса на Каландар. Заметив прорыв, противник стал откатываться назад всем фронтом. Замолчавшая его артиллерия свидетельствовала о том, что она снимается с позиции, боясь сделаться нашей добычей. Части наши, стоявшие у Саномера, Царса, перешли в свою очередь также в наступление. Пройдя вперед около трех верст, они вследствие наступившего вечера остановились.

Ночь прошла спокойно. На рассвете было установлено, что противник остановился на линии: Джилигельских высот Алла-Килиса, Каландар включительно до реки Аракс. Нашим частям было приказано, отойдя с версту назад, закрепить за собой оставленную противником позицию.

Трехдневный оборонительный бой на линии Саномер, Ардос и Царс закончился тем, что противник вынужден был прекратить хотя бы на время активные действия. Ввязавшись с нами в упорные бои, он, несомненно, имел много данных на успех. Общая обстановка вполне отвечала его стремлениям прорвать наш фронт и лишить нас путей отступления. Но учтя многое, противник забыл учесть одно важное обстоятельство, а именно мужество и стойкость русского солдата. Поэтому храбрые полки противника, лелеявшие уже надежду победить, должны были остановиться в нерешительности, а затем и отойти.

Многое уже забыто, а что помнится лично мне, слишком трудно передать в полной живости, ибо умение запечатлевать боевые события, к сожалению, есть достоинство немногих.

Передо мной воскресают отдельные эпизоды боя 3 ноября, где родной мне полк проявил особую доблесть в решительный и опасный момент. Когда после четырех часов дня противник вторично заставил отойти нашу линию на Ардос, положение всего фронта сделалось очень критичным. Помимо брошенных резервов нужна была еще чья-то сильная воля, чей-то твердый дух, подобно капитану Гвелесиани, чтобы повернуть всех и бросить их в решительную и смертельную схватку.

Такая сила, такой дух нашлись в лице командующего 15-й ротой поручика Заур-Бека Хабаева. Отстреливаясь, шаг за шагом он подошел к селению Ардосу и занял последнюю стрелковую позицию. Дальше начинался крутой спуск и узкая лощина. Идти туда было равносильно тому, чтобы приговорить себя и роту, а может быть и всех, к гибели. Противник упорно приближался, готовый через минуту сбросить всех вниз. Когда противник подошел шагов на сто, поручик Хабаев, прекратив огонь и схватив винтовку раненого солдата, бросился вперед на врага с криком: «Кто кубинец, тот пойдет за мной!» Ему не нужно было повторять слова. Будучи большим любимцем солдат, он был в полной уверенности, что люди не оставят его одного перед турецкими штыками.

Вслед за ним побежали рядовой Маркелов и унтер-офицер Кирилл Гагнидзе, кавалер двух крестов с Японской войны и прибывший в полк в качестве добровольца. Этого было достаточно, чтобы поднять всех. Люди превратились в какую-то стихию, которую ничто не могло остановить, разве только смерть. По словам поручика Хабаева, он совершенно не мог узнать солдат. Это были те же лица, но люди были другие. Слегка побледневшие, с расширенными глазами, кто с криками, кто с отчаянной бранью, они неслись вперед, забыв про страх, ища лишь свою жертву.

Добежав до первого турецкого солдата, поручик Хабаев, заколов его, бросился на следующего. Последний, отбиваясь ружьем и выждав момент, когда к нему подоспело несколько товарищей, сам ринулся на поручика.

Но тут как из-под земли выросли Маркелов и Гагнидзе. Сильным ударом прикладом в грудь Маркелов опрокинул первого турка, бросившись затем на другого. Атлетического сложения Гагнидзе работал винтовкой, как тростью. Стараясь заградить корпусом своего командира роты, он штыком пронзил живот нападавшему турку и разбил прикладом голову следующему, изготовившемуся уже нанести ему удар. Преследуя по пятам противника, поручик Хабаев был ранен пулей в плечо в нескольких шагах от неприятельских окопов.[34 - Через несколько дней поручик вернулся в строй.]

Рядовой Маркелов, перескочив окоп, ввязался в рукопашную схватку и был поднят на штыки. Унтер-офицер Гагнидзе, ворвавшись в окоп и еще прикончив прикладом одного, был смертельно ранен пулей в висок. Подпоручик Ефимов (14-я рота), уничтожив с людьми часть противника в окопах, другую часть бросился преследовать. Он, убив револьверным выстрелом турецкого офицера и еще двух солдат, был сам убит брошенной в него ручной гранатой. Обливаясь кровью от полученных страшных ран, поручик свалился на труп турецкого офицера.

Ефрейтор Литвиненко за выбытием из строя унтер-офицеров принял командование пулеметным взводом. Он еще с Кепри-кея показал себя молодцом при отбитии атак противника. 3 ноября утром он при отходе на Ардос был ранен в бедро, но остался в строю. Вечером при преследовании противника он двигался на правом фланге 15-й роты. Как раз недалеко от него часть роты совершила прорыв неприятельской линии. Воспользовавшись этим, Литвиненко, пробежав шагов сто пятьдесят с пулеметами к туркам в тыл, открыл по отступавшим фланговый огонь. Помимо больших потерь, понесенных турками этим ловким маневром, была вызвана в рядах противника большая паника.

За Кепри-кей и за Ардос Литвиненко был награжден 3-й и 4-й степенью Георгиевского креста, удостоившись чести принять награду лично от государя императора.

Когда я подошел к занятым нашими турецким окопам, бой подходил к концу. Противник по всему фронту отходил, прикрывшись наступавшими сумерками. На рассвете частям приказано было отойти назад, а мне с
Страница 16 из 42

пулеметной командой в селение Ардос.

Возвращаясь, я прошел через лощину, покрытую турецкими трупами, – жертвами наших беспощадных пулеметов. Дальше я увидел поручика Ефимова, рядового Маркелова, унтер-офицера Гагнидзе и многих, многих дорогих однополчан, живот свой положивших на поле брани. Еще вчера они полны были жизни, сердца их горели любовью к родине и ненавистью к врагу, а сегодня они лишь холодные изуродованные тела.

«Война, – подумал я, – ужасное и неизбежное зло, всегда сопутствующее человечеству».

* * *

Боями 4 ноября заканчивается первая и крупная операция Кавказской армии, получившая название Азанкейской.[35 - Как правило, в современной литературе употребляется выражение «захват Азанкейской позиции».]

Эту операцию, начавшуюся 25 октября и принявшую многогранный характер, можно разделить на пять последовательных периодов:

1. Наступательный марш на Кепри-кей и бой за овладение Кеприкейских высот.

2. Бой у Падыжванских высот.

3. Оборонительный бой на Кеприкейских высотах.

4. Отход корпусов в исходное положение.

5. Бои на Ардосских позициях.

Трудно вообще рядовому офицеру дать оценку военным событиям крупного масштаба. Узость поля действия и обстановки, в которой ему приходится вращаться, едва ли могут дать достаточно данных на предмет всесторонней и справедливой критики. Только стратег и крупный историк могут в этом смысле высказать высокое слово.

Однако слишком много переживаний, слишком много последствий приходится на долю рядового бойца, чтобы он мог удержаться от высказывания личных взглядов на события, с которыми он связан. Так и я, записывая минувшее, не могу не высказать своей оценки. В ней, возможно, кроме искренности, найдутся ошибки, а может быть, и несправедливые нарекания на тех, в чьих руках тогда была судьба войск.

По моему личному мнению, Кеприкейская операция была навязана Кавказской армии, вопреки всяким расчетам командования. Наступательный марш на Кепри-кей не соответствовал в то время ни нашей обстановке, ни нашим силам.

Задача 1-й Кавказской армии корпуса сводилась лишь к прикрытию разворачивания и формирования Кавказской армии. Мы должны были, по требованию обстановки, запереть все проходы и обороной, быть может, и активной, дать армии возможно больше времени на осуществление ее первых задач.

Начальник, решившийся на Кеприкейскую операцию, не считался с превосходством сил противника, сосредотачиваемого у Гасан-Калы, а также не принял во внимание неподготовленность к наступательным операциям нашего ближайшего тыла.

Войсковая разведка непосредственно перед операцией не добыла полных и точных сведений о противнике. Наконец, сам расчет марша на Кепри-кей был неверен. Войска, выступив утром в поход, столкнулись с противником перед вечером, что для нас на незнакомой местности было невыгодно. Продвинувшись вперед почти на два перехода от границы, мы не имели достаточного резерва, чем не замедлил воспользоваться противник, обрушившись главным образом на наши фланги. Разрозненность операции у Падыжвана и на Ольтинском направлении, а также недостаточная их организация не дали нам, кроме потерь, ничего решительного, подняв при этом дух противника. Противник, отлично знакомый с нашей обстановкой, может быть, намеренно пустил нас на Кепри-кей, желая тем вернее действовать на наши фланги. Приковав наш корпус к Кепри-кею, противник посылает в обход нашему правому флангу достаточной силы отряд, чтобы отрезать нам пути у Кара-ургана.

То же самое делал он на нашем левом фланге, выслав дивизию (33-ю, для этой цели отправленную из Хныс-Калы) на правый берег Аракса для операции в направлении Дели-Баба, Баш-кей и Кара-Курта.

Своевременный отход 1-го корпуса, а также своевременный подход на правый наш фланг Туркестанского корпуса, а на левый пластунской бригады генерала Пржевальского[36 - Пржевальский Михаил Алексеевич (1859–1934), полковник (1896), командир Кубинского полка (1903–1905). Генерал-майор (1906). Командир Кубанской пластунской бригады (с августа 1914 г. 1-я Кубанская пластунская бригада) (1908–1915). Командир 2-го Туркестанского армейского корпуса (1915–1917). Генерал-лейтенант (1915). Генерал от инфантерии (1916). Кавалер Георгиевского оружия и 4-й и 3-й ст. ордена Св. Георгия (1915–1916). Сыграл важнейшую роль в Сарыкамышской и Эрзерумской операциях. Командующий Кавказской армией, затем главнокомандующий войсками Кавказского фронта (май – декабрь 1917 г.). 05/18 декабря 1917 г. заключил с Турцией Эрзинджанское перемирие. После развала армии покинул действующую армию. Участник Белого движения.] выводят нас из создавшегося тяжелого положения. Конечным результатом всей операции было то, что мы вернулись в исходное положение, понеся при этом очень большой урон в личном составе. Вызовом Туркестанского корпуса на фронт была значительно нарушена планомерность разворачивания Кавказской армии.

Часть II

Период с начала ноября 1914 года до первых чисел января 1915 года: Сарыкамышская и Караурганская операции

С 5 октября на фронте наступило затишье, в котором мы, кстати сказать, очень нуждались. Нам необходимо было пополниться после тяжелых потерь, совершить перегруппировку и закрепить позиции.

Прибывавшие пополнения производили на нас вполне выгодное впечатление. Большая часть людей была с Дона и Кубани. Народ крепкий, степенный и не старых сроков службы.

Они, вне всякого сомнения, должны были стоять выше первых укомплектований, поступивших, главным образом, из местного населения Карской области и далеко не оправдавших наших надежд. Последние, кроме отдельных смельчаков, оказались в боевой обстановке скверными солдатами. Самочинное оставление строя, саморанения и всякого рода симуляции среди них не являлись исключением. Против такого элемента пришлось принять ряд суровых мер, включительно до предания их военно-полевому суду. Хорошей мерой воздействия оказался также способ так называемого «домашнего воздействия», изобретенный самими солдатами. Бежавших с фронта вылавливали в тылу, возвращали в полки и тут же публично при ротах избивали. Кроме того, этих «крещеных», как в шутку называли битых, посылали в самые опасные места для исправления. Многие из них впоследствии делались отличными солдатами. Этот оригинальный способ воспитания провинившихся довольно крепко держался в солдатской среде.

Последний упорный бой у Саномера нарушил до некоторой степени порядок в частях. Произошла так называемая перемешка частей, явление весьма обычное после крупных боев. Так, в силу обстановки последних дней, Бакинский полк был вкраплен чуть ли не во все боевые участки дивизии. У Ардоса кубинцы стояли вперемешку с елизаветпольцами и с батальоном Куринского полка. К вечеру 6 октября была совершена перегруппировка, и части 39-й дивизии встали в следующем порядке: на правом фланге кубинцы от селения Саномер включительно до селения Ардос. В центре от Ардоса до селения Царс елизаветпольцы и на левом фланге включительно до реки Аракса бакинцы. В резерве оставались дербентцы в селении Занзах. Кабардинцы были отведены в качестве корпусного резерва в селение Хоросань. Правый фланг кубинцев входил в связь с частями Туркестанского корпуса.

Дни и ночи на фронте проходили в частых
Страница 17 из 42

столкновениях наших разведчиков с мелкими партиями противника. Взятые в плен в этих стычках в общем не давали нам ничего существенного. С другой стороны, мы были осведомлены агентурой о том, что противник закончил сосредоточения корпусов и готовится к началу крупных операций.

Зима вступала в свои права: выпал снег, начались морозы. Отсутствие должного количества крыш и топлива давало о себе знать. Части лишь посменно могли пользоваться убогими саклями, оставленными жителями, которые далеко не отвечали условиям хотя бы примитивной жизни. На самой позиции приходилось пользоваться лишь палатками. Об устройстве землянок думать не приходилось ввиду отсутствия какого-либо строительного материала.

Спустя несколько дней после боев в командном составе 39-й дивизии произошли перемены. Вместо уехавшего в Тифлис начальника дивизии генерала Де-Витта,[37 - Де-Витт Владимир Владимирович (15 января 1859–?). Генерал-майор (1904). Генерал-лейтенант (1913). Командир 4-го Кавказского армейского корпуса (1915–1917). Временно исполнял обязанности командующего Кавказской армией (июнь-октябрь 1917 г.), после чего вернулся к командованию корпусом. Генерал от инфантерии (сентябрь 1917 г.).] вступил во временное командование дивизией генерал Воропанов.[38 - Воропанов Николай Николаевич (1854–?). Полковник (1900). Генерал-майор (1906). Начальник 2-й Кавказской стрелковой бригады (1911–1915). Командующий 66-й пехотной дивизией (март-сентябрь 1915 г.). Генерал-лейтенант (1915) с утверждением в должности начальника той же дивизии. Инспектор запасных войск Кавказской армии (1915–1917).] Командир Кубинского полка полковник Волошин-Петриченко принял должность временно командующего 1-й бригадой (2-й бригадой командовал генерал Дубийский[39 - По-видимому, имеется в виду Дубисский Филипп-Станислав Иосифович (1860–?). Полковник (1904). Генерал-майор (25.03/07.04.1914). Командир 2-й бригады 39-й пехотной дивизии (1914–?). Командующий 5-й Кавказской стрелковой дивизией (1916–1917).]). Во временное командование Кубинским полком вступил прибывший из Тифлиса полковник Попов.

Бесспорно, что все эти назначения произошли в силу различных требований службы, но нелишне отметить, что подобного рода перемены в командном составе во время войны производят не совсем выгодное впечатление на войска. Нарушается до некоторой степени принцип спайки командного состава с войсками – фактор весьма важный в жизни войск, в особенности в военное время. Возможно, мой взгляд окажется не вполне правильным, но мое глубокое убеждение, что мощь каждой армии зиждется, кроме требования точного исполнения службы, на принципе моральной спайки.

Чем же объяснить, что многие части, несмотря на внешнюю тождественность, далеко не были похожи одна на другую в обстановке войны? Ведь это явление не было в нашей армии исключительным, а наоборот, оно было очень и очень частым, и как следствие этого высший командный состав при решении боевых задач должен был считаться с боеспособностью в моральном смысле той или иной части. Главная причина этого сложного явления лежала в отсутствии одинаковой духовной подготовки частей. Другая же причина, и не совсем второстепенная, – это частая смена командного состава в военное время лицами, которые не связаны были с частями в прошлом и не были знакомы с их духом, а иногда просто не соответствовали своему назначению.

Приняв 39-ю дивизию, генерал Воропанов не проявил в отношении ее ни должного умения, ни должной заботливости. Все его командование выразилось лишь в пресловутых приказах и смотрах, которые не отвечали ни времени, ни обстановке. Делая первый смотр Кубинскому полку у Ардоса, генерал Воропанов, обходя ряды, стал распекать всех, начиная с господ офицеров, причем главная причина его гнева была форма одежды.

Последняя, конечно, оставляла желать много лучшего, но не ради нашей неряшливости, а в силу того, что части после боев не могли получить из интендантства замены обмундирования. Обругав многих солдат «бабами», генерал Воропанов уехал на подобный смотр в соседний полк.

Я был уверен, что если генерал Воропанов лично бы руководил дивизией в минувших боях, то он не назвал бы бабами тех, которые, потеряв убитыми и ранеными 35 процентов своего боевого состава, вновь каждую минуту готовы были идти с прежним самоотвержением в бой.

Следующий и последний смотр генерала Воропанова был для полка неожиданным. Прискакав в село, он приказал полку построиться по тревоге, и тут же опять распек всех. Возвращаясь к себе в штаб, он встретил на пути 11-ю роту, сменившуюся с саперных работ. По узкой, сильно разъезженной дороге рота не могла дать ни правильного шага, ни равнения. Очевидно, это очень не понравилось генералу, и он в гневе спросил:

– Что это за банда?

– Это не банда, а одиннадцатая рота сто пятьдесят пятого пехотного Кубинского полка, – ответил командующий ротой поручик Новохатный.

– Записать его фамилию, – обратился генерал к сопровождавшему его офицеру, дал шпоры коню и поскакал дальше.

Может быть, эти мелкие заметки совершенно некстати к моим запискам, тем более что они не являют собой типичного быта армейской жизни, так как генерал Воропанов представлял исключение из командного состава, однако и подобного рода исключения не должны быть допустимы, особенно в военное время. Не будучи знаком с войсками, генерал Воропанов в то же время не сумел подойти к ним с чуткостью опытного начальника. Его смотры произвели на полки лишь невыгодное впечатление, что уже нарушало принцип спайки, особенно ценимый в Кавказских войсках. Получив дивизию лишь в силу иерархического права, генерал не внушал нам, офицерам, доверия к своим боевым способностям. Как бы в подтверждение наших предположений, генерал Воропанов проявил в последующих боях у Сарыкамыша на должности коменданта гарнизона свою нераспорядительность и полное малодушие.

* * *

Однообразно протекало время на позиции. Рытье окопов, ночные разведки, погоня за «языком» (за пленными) – были порядком дня. Главная оборонительная линия участка кубинцев была расположена верстах в трех на запад от Ардоса, а еще дальше ее, на высотах находилась передовая линия. Между этими двумя линиями, в глубокой лощине лежало небольшое село,[40 - Азап-кей.] где расположен был резерв передовой линии. Задача последней была в случае наступления противника предупредить главную линию и удерживать позиции до последней возможности.

Позиции на передовой линии заняты были одним батальоном, командой разведчиков и двумя пулеметами. Батальон с пулеметами менялся через сутки. Главная линия была занята двумя батальонами при четырех пулеметах.

Позади нее стояли: полковой резерв (1-й батальон и два пулемета), артиллерия, в селении Ардос – перевязочный пункт и часть обоза 1-го разряда.[41 - Полковой обоз в отношении управления и для похода вблизи неприятеля разделен на две части: обоз 1-го разряда и обоз 2-го разряда. В обоз 1-го разряда (следовал непосредственно за подразделениями) входили повозки для перевозки предметов первой необходимости, вместе с войсками. Обоз 2-го разряда (держался, как правило, в 7–8 верстах от переднего края) – повозки, предназначенные для доставки на место ночлега войск провианта, фуража, запасных вещей, письменных дел, казны и т. п.] Некоторым
Страница 18 из 42

разнообразием в нашей жизни являлись почтовая корреспонденция и подарки, посылаемые на фронт. В письмах меня, помимо домашних сведений, интересовало отношение тыла к событиям на фронте. Все события, как и следовало ожидать, или искажались, или же сильно преувеличивались. Наш временный неуспех у Кепри-кея, несмотря на сдержанность прессы, обратился в глазах обывателей Тифлиса в какое-то крупное поражение. Ближайший тыл в районе Сарыкамыша во время упорных Саномерских боев подвергся какой-то панике. Только энергичными мерами начальника штаба армии генерала Юденича,[42 - Юденич Николай Николаевич (1862–1933). Генерал-майор (1905). Генерал-лейтенант (1912). С началом войны на Кавказе назначен начальником штаба Кавказской армии (1914). Когда зимой 1914 г. из-за панического настроения помощника главнокомандующего генерала А. З. Мышлаевского на Кавказском театре возник серьезный кризис, главнокомандующий армиями Кавказского фронта генерал И. И. Воронцов-Дашков командировал Юденича для исправления дел. Прибыв в действующую армию, командование которой принял Мышлаевский, Юденич настоял на отмене распоряжений Мышлаевского и удержал армию на занимаемых линиях. Под руководством Юденича русским войскам удалось зимой 1914 г. разбить турецкую армию, стремившуюся к окружению главных сил русской армии. Награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (1915). Генерал от инфантерии (1915). Командующий Кавказской армией (1915–1917). За действия армии в ходе Алашкертской операции (1915) награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. (1915). За блестяще проведенную Эрзерумскую операцию получил орден Св. Георгия 2-й ст. (1916). Главнокомандующий Кавказского фронта (апрель-июнь 1917 г.). Заменен генералом М. А. Пржевальским. Активный участник Белого движения. Умер в Каннах (Франция).] выехавшего тогда из Тифлиса на фронт, был восстановлен порядок. Странное явление – чем дальше от опасности, тем чувствительнее люди воспринимают даже ее призрак.

Кто жил полковой жизнью, тот наверно знает, какое настроение создавалось в полку перед приездом вновь назначенного командира части. И это понятно: помимо служебных отношений, зачастую частная жизнь всех чинов полка так или иначе находилась в зависимости от личности командира полка. На войне это значение командира еще больше возрастало. Кто он будет? Опытный кормчий или же просто поведет нас на убой? Будет ли он для нас заботливым начальником или же ему будет, как говорится, все трын-травой?

С такими мыслями на Азапкейских позициях мы ждали нового командующего полком полковника Попова.

Лично мне пришлось представиться ему при довольно оригинальной обстановке. Для выяснения многих вопросов я выехал с позиции в штаб полка, стоявший рядом с полковым резервом. У меня в команде была большая нехватка, начиная с людей, оружия, кончая лошадьми и фуражом. В штабе полка полковой адъютант сообщил мне о приезде еще вчера вечером нового командующего полком. Приняв во внимание спешность и основательность моих требований, он доложил о моем прибытии новому командиру. Через несколько минут я был принят. Согнувшись в три погибели, я пролез в узкое входное отверстие палатки и вприсядку представился. Передо мной сидел человек уже преклонных лет с довольно приятным лицом, широкая серая папаха закрывала его лоб почти до бровей. Густые седые усы спускались вниз и давали его лицу тип запорожского казака. В черном полушубке он сидел, по-турецки скрестив ноги, на какой-то войлочной подстилке. Перед ним на деревянном сундучке стояла бутылка с этикетом «Шустовский коньяк».[43 - Шустовы – российские купцы и солепромышленники, из крестьян. С 1863 г. стали заниматься производством алкогольной продукции. Образец шустовского коньяка получил на Всемирной выставке в Париже (1900) Гран-при, и Шустовы стали единственными нефранцузскими виноделами, которым разрешили на этикетках писать слово «cognac» («коньяк»). В 1912 г. Шустовы стали поставщиком двора его императорского величества. «С этикетом» – то есть с этикеткой.]

– Садитесь, поручик, – обратился ко мне мягким басом полковник. – Я слышал, что вы прибыли ко мне по делам вашей команды?

– Так точно, господин полковник, – ответил я и вкратце изложил свою просьбу.

– Что касается материальной части, я это сделаю вам быстрее, чем вы думаете. Не угодно вам выпить рюмочку? Оно на морозе не мешает, – и полковник протянул мне небольшой стаканчик ароматного коньяка.

Я выпил. Признаюсь, что после долгого воздержания живительная влага приятно подействовала на меня. Вслед за мной полковник, закинув назад голову, с большим мастерством проделал то же самое. Затем он крякнул и, поглаживая свой длинный ус, проговорил:

– Ну, слава Богу, голова перестала болеть. Как выпьешь несколько рюмок этой микстуры, так как будто рукой все снимет. Вы, пожалуйста, поручик, не думайте, что я принадлежу к разряду пьющих. Если я позволяю себе в день несколько рюмок коньяку, то исключительно ради точного и беспрекословного повиновения совету врачей. И все это из-за этой проклятой японской шимозы.[44 - Шимоза (в России – мелинит) – взрывчатое вещество для артиллерийских снарядов. Во время Русско-японской войны японская армия применяла в широких масштабах снаряды с «шимозой». Однако из-за высокой активности взрывчатого вещества и большого количества несчастных случаев вместо шимозы артиллерия стала использовать тринитротолуол.] Контузила она меня по черепу основательно, до сих пор мучаюсь. Однако это к делу не относится.

Полковник еще раз опрокинул в себя стаканчик. Судя по его лицу, нельзя было сказать, что он свою микстуру принимает с отвращением.

– А теперь, поручик, какие еще есть у вас требования?

– Требований у меня нет, господин полковник, но просьба есть и даже большая, – ответил я. – Я сильно нуждаюсь в пополнении команды людьми и лошадьми.

– Да, эти вопросы первостепенной важности, и я их разрешу в самый короткий срок. Моя основная задача пулеметную команду обставить в первую очередь всеми необходимыми средствами, – закончил полковник. При расставании командующий полком дружески пожал мне руку.

Я отправился в Ардос, где встретился с начальником хозяйственной части подполковником Квартовкиным.[45 - Квартовкин Константин Игнатьевич, к 1910 г. капитан Кубинского полка.] Добрый старик с бородой патриарха принадлежал к типу старых служак. Честный, педантичный, он готов был работать целые сутки ради пользы службы. Но эту пользу он понимал своеобразно. Не додать что-либо, сэкономить что-нибудь из провианта, фуража или обмундирования – вот был его основной принцип, с чем мы не могли согласиться.

Встретившись весьма любезно после долгой разлуки, у нас все-таки к концу разговора дошло до трений. «Патриарх» отстаивал экономию, а я лошадиный желудок. Как долго продолжался наш бурный разговор, сейчас мне не припомнить, но кажется, что я оказался победителем.

После полудня я возвращался на позицию мимо штаба полка. Меня удивило присутствие ротных командиров перед палаткой командующего полком. От них я узнал, что вновь прибывший командующий полком хочет познакомиться с ротными командирами, а посему приказал им собраться в штабе полка. Явление было бы весьма обычного порядка, если бы не боевое расположение полка в близком
Страница 19 из 42

присутствии противника. Хотя я часа два тому назад и представлялся, но все-таки счел нужным встать на левом фланге выстроившихся офицеров.

Убедившись в наличии всех вызванных (командиры рот передовой линии не вызывались), адъютант влез в палатку командующего полком с докладом. Через минуту из палатки вылез командующий полком. Подойдя к середине фронта, он остановился. На этот раз я его не мог узнать. Вместо добродушия и приветливости на лице его была какая-то сухость и официальность. Маленькие серые глаза поминутно бегали по сторонам. В них проглядывал огонек негодования, не то под влиянием чего-то случившегося, не то под влиянием выпитой в достаточной степени микстуры. После минутной паузы он достал из кармана полушубка сложенный лист бумаги и, развернув его, скомандовал нам:

– Господа офицеры, смирно.

Затем, приложив руку к головному убору (чему последовали и мы), он прочитал приказ о своем назначении в командующие полком. Окончив чтение приказа, он, обведя нас своим строгим взором, сказал:

– Предупреждаю вас, господа, что я буду очень требовательным и никаких упущений по службе не допущу. Обратите внимание на порядок в ваших ротах.

Пожав всем руки, он приказал нам отправиться на свои участки, мы группами по несколько человек стали удаляться в разные стороны от штаба полка.

У нас создалось впечатление, что полк и главным образом офицеры в чем-то провинились, и полковник Попов был прислан для исправления.

– Да, господа, – заговорил штабс-капитан Руссов,[46 - Руссов Лука Дмитриевич (1882–?), младший офицер полка (1909). Кавалер Георгиевского оружия (1917) в чине подполковника.] – вышло все наоборот, хотел я у него погреться, а он тебя ушатом холодной воды обдал. Здорово живешь, вместо «здравствуйте!» чуть в шею не выгнал.

– Совсем как по-осетински, – смеясь, добавил капитан Залдастапов. – На место «ура» «караул» кричал. И откуда понабрались эти господа. Ведь до войны о них ни слуху ни духу, а тут понаехали с какими-то порядками, строгостями и т. п., а в чем дело, наверное, они и сами не разбираются.

Дальше мне надо было сворачивать в сторону с дороги на свой участок. Простившись со своими спутниками, я стал подниматься по крутой тропе в гору.

* * *

25 ноября к рассвету полк был сменен бакинцами, мы встали в качестве резерва дивизии в селении Ардос. Главной причиной нашей смены был предстоящий полковой праздник 26 ноября, день святого Победоносца и великомученика Георгия.

Полуразрушенное и маленькое село не могло нам предоставить кроме вонючих и темных сакель[47 - Сакля – каменное сооружение жителей Кавказа. Могли представлять как комфортное жилище, так и надежную крепость в случае опасности.] никаких других удобств. Но в жизни все относительно: то, к чему бы мы раньше отнеслись с брезгливостью, теперь нам казалось вполне пригодным и даже комфортным. Жизнь в замерзших окопах под открытым небом, почти при непрерывном ветре – очень нелегка. Ни раздеться, ни побриться, без огня и горячей пищи. Особенно под вечер мы с завистью поглядывали назад в лощину, откуда поднимались заманчивые дымки – свидетели человеческих очагов.

Теперь на некоторый срок все это нам было предоставлено. Канун предстоящего праздника вносил какую-то приятную хлопотливость. Люди чистились, стриглись, брились и вообще приводили себя в порядок, стараясь этим оттенить завтрашний день. Даже скупая хозяйственная часть полка и та расщедрилась, выдав увеличенный и улучшенный паек.

26 ноября утром роты перед своими помещениями были поздравлены с наступившим праздником командующим полком. Парад, ввиду непосредственной близости позиции, был отменен. Около 12 часов мы, офицеры, собрались в одном полутемном помещении, служившем туркам или конюшней, или хлевом.

Сейчас оно превратилось в офицерское собрание. По случаю торжества в середине конюшни были поставлены различного калибра столы, покрытые белой бумагой. На них красовались какие-то яства. Особенного выбора не было, но преобладали в достаточном количестве традиционный тушинский сыр и кахетинское, привезенное накануне из Тифлиса. Наконец, зажженные свечи придавали всему некоторый уют.

Прибывший командующий полком произнес здравицу за Верховного Вождя, а затем ряд тостов. Через полчаса официальная часть была закончена. Вино понемногу оказывало действие.

Говорилось главным образом о прошлом, начиная с прошлогоднего полкового юбилея.[48 - В 1913 г. полк отметил 50-летний юбилей сформирования.]

Неожиданно вошедший быстрыми шагами полковой адъютант подошел к командующему полком и о чем-то ему доложил.

– Господа офицеры! – громким голосом проговорил командующий полком. – Противник перешел в наступление. Прошу всех к ротам и на сборный пункт!

Я выскочил на улицу. Люди выскакивали из помещений, на бегу поправляя снаряжение. Не знающему человеку все это показалось бы беспорядочной толчеей, но на самом деле каждый делал, что ему полагалось. Окрики и команды покрывались гулом заработавшей на позиции артиллерией. Я подошел к пулеметной команде. Тут шла работа полным ходом. Кони седлались, вьючились, торопливо выносились пулеметы. Сердито покрикивал старый служака фельдфебель Цымбаленко. Несмотря на свою долгую службу, он не мог расстаться со своим малороссийским наречием.

– Турки захотели поздравить нас с полковым праздником, – вполголоса проговорил пулеметчик Архипов, копаясь у недоуздка.

– А ты там не хавкай, Архипов, и кончай свое дело. Тоже хвилософ нашелся, – бурчал Цымбаленко.

Команда в несколько минут была готова, но опытный глаз Цымбаленко не был доволен.

– Слепченко, а как ты подпругу затянул на своем вьюке?! Хочешь, чтобы он в пути у тебя свернулся на сторону? Эх ты, деревня харьковская, тебе бы волов да цоб-цобе, а не лошадей.

Затем, повернувшись в мою сторону и вытянувшись, отрапортовал:

– Ваше благородие, команда готова.

Я сел на своего нетерпеливого Эраста и скомандовал:

– На вьюки, справа по пулеметно, за мной марш!..

Из всех закоулков села торопливо выходили роты на сборный пункт. Через полчаса полк был готов выступить в любом направлении.

Командующий полком вместе с командирами батальонов и со мной направился на ближайшую впереди высоту. Кони, задыхаясь, с трудом брали крутизну. Наконец мы поднялись и остановились почти на линии стрелявших батарей. На снегу ясно проектировались впереди лежащие окопы.

Передовая линия была оставлена бакинцами, противник по главной вел артиллерийский огонь. Доносилась также ружейная и пулеметная стрельба. Всматриваясь вперед в бинокль, я не мог обнаружить наступающих цепей противника. Очевидно, он ограничил пока действия лишь занятием нашей передовой линии. Вправо на участке Туркестанского корпуса и влево за Араксом у пластунов[49 - Пластун – изначально пеший казак у запорожских, а потом и у кубанских казаков в XIX – начале XX в. из особых подразделений, несших сторожевую и разведывательную службу на Кубани, затем – общее название казаков пеших частей казачьих войск. В пластуны выбирались лучшие стрелки, выносливые люди, часто непрезентабельной, малозаметной внешности, способные целые дни проводить в тяжелых условиях.] было совершенно спокойно.

Огонь утих с наступлением сумерек. Спустилась ночь, мы
Страница 20 из 42

вернулись к полку. Полк простоял целую ночь в поле. Было холодно, но весело – или по причине полкового праздника, или же потому, что мы давно уже не были в сборе. С рассветом нам было разрешено вернуться в село. Вечером того же дня нам было объявлено о предстоящем приезде на фронт государя императора. Из полка приказано было отправить сборную роту из наиболее отличившихся людей при двух офицерах. Командующим ротой был назначен поручик Хабаев, а младшим офицером подпоручик Прорешный.

Молодцевато выглядела рота, готовая к высочайшему смотру, построившись на одной из улиц Ардоса. Веселые лица солдат с лихо заломленными набекрень папахами вместе со своим бравым командиром производили прекрасное впечатление.

Приняв знамя и построившись сдвоенными рядами, рота при оркестре музыки выступила в поход. Далеко неслись по турецкому ущелью мощные аккорды старых кавказских маршей. Это были песни старых лейб-эриванцев,[50 - Лейб-Эриванский полк – 13-й лейб-гренадерский Эриванский полк, старейший и наиболее титулованный полк Русской императорской армии, сражавшийся в составе 1-й гренадерской бригады Кавказской гренадерской дивизии 2-го Кавказского армейского корпуса на Восточно-Европейском театре военных действий.] даргинцев[51 - Полки, участвовавшие в походе на Дарго при покорении Кавказа.] и кавказских стрелков.[52 - Кавказские стрелки – чины, служившие в восьми Кавказских стрелковых полках, сведенных в две Кавказские стрелковые бригады.] Достойнейшие из достойных пошли на смотр к своему царю.

* * *

В ночь на 30 ноября пять батальонов[53 - В составе пехотного полка насчитывалось четыре батальона.] кубинцев (за исключением 4-го, который остался на Ардосе) были переброшены на участок Туркестанского корпуса в направлении села Хорум. К рассвету мы остановились в верстах двух-трех западнее от села. Впереди нас в полуверсте стояла артиллерия туркестанцев. В точности причину нашей переброски мы не знали, но догадывались, что мы должны были встать в качестве резерва, так как противник на участке туркестанцев становился активным. От тех же туркестанцев мы узнали, что противник уже в продолжение нескольких дней ведет какую-то перегруппировку. Стоявшие против нас части 9-го турецкого корпуса сменялись новыми укомплектованиями 11-го корпуса. Смененные части отводились противником в тыл. Все попытки туркестанцев продвинуться вперед встречали упорное сопротивление. Мало того, сам противник со вчерашнего дня местами пытался наступать, но был задержан. Не оставалось сомнений, что противник, имея на своем фронте против нас весь 11-й корпус численностью около 45 батальонов, остальными двумя корпусами (9-й и 10-й) намеревался совершить какой-то маневр. Маневр его мог выразиться или в прорыве фронта, или в охвате, а может быть, в обход одного из наших флангов. Самым уязвимым местом для нас, на случай прорыва фронта, был Кара-урган, в направлении которого противник вел перегруппировку и вообще стал проявлять свою активность. Конечно, истинных намерений противника мы знать не могли. Мы лишь могли убедиться в том, что находимся перед началом крупных событий на всем фронте.

С 10 часов утра на фронте перед нами завязался артиллерийский огонь. Судя по огню, противник, по всей вероятности, нащупывал нашу артиллерийскую позицию. Около часа дня, заметив расположение нашего полка, он начал пристреливаться к бивуаку.

К вечеру огонь стих. На другой день, 1 декабря, картина была та же самая, с тем лишь исключением, что на нас противник обратил больше внимания. Уже с 11 часов утра он стал нас обстреливать методичным огнем и вел его до самого вечера. Несмотря на то, что мы стояли за довольно крупным скатом, артиллерии противника удалось очень точно пристреляться. Снаряды, как выражались артиллеристы, очень тонко облизывали скат. Они так низко летели над нами, что мне казалось, вот-вот и скользнет по всему лежащему тылу. Однако за целый день наши потери выразились в нескольких раненых. Дело в том, что мы находились на предельной дистанции огня противника и вследствие этого его дистанционные трубки[54 - Дистанционная трубка – приспособление, ввинчиваемое в головную часть снаряда для производства разрыва в воздухе на определенном расстоянии или через определенное время.] отказывались точно работать. Одной лишь 10-й роте не повезло, и она осталась без борща: шальной снаряд угодил в ослика, везшего на себе обед. Несчастное животное погибло, а вместе с ним и вьючные баки с пищей.

* * *

В ночь на 2 декабря полк вернулся в Ардос. За время нашего отсутствия из района дивизии оттеснили противника и вновь заняли передовую линию впереди Ардосских позиций. На остальных участках было без перемен. На левом фланге за Араксом противник мелкими своими партиями производил ночные нападения. В селении Ала-Гёз им была уничтожена целая застава казаков.

Простояв немного больше суток в Ардосе, кубинцы заняли прежние свои позиции, сменив Бакинский полк. Последний, отойдя в резерв и простояв, кажется, около двух суток в селении Занзах, сменил у Царса елизаветпольцев.

Прежняя позиция у Ардоса теперь занималась нами с некоторыми изменениями. Фронт полка на главной линии был сокращен, но в передовую линию назначалось вместо одного батальона два с четырьмя пулеметами. За несколько часов перед выступлением вернулась из Меджингерта со знаменем сводная рота после высочайшего смотра. Все вернувшиеся были награждены Георгиевскими крестами, а несколько человек и двумя. Под крики «ура» и при звуках полкового марша георгиевские кавалеры разошлись по своим ротам.

Уныло выглядело село,[55 - Азап-Кей.] лежащее между передовой и главной позициями. Оно сильно пострадало от огня артиллерии и от пожара: по улицам валялись трупы людей, лошадей и брошенные повозки; казавшиеся с виду уцелевшими дома внутри себя носили следы разрушения. В продолжение нескольких дней это село не раз переходило из рук бакинских разведчиков в руки противника. В некоторых домах в течение нескольких дней лежали раненые турецкие солдаты. Положение их было поистине ужасное. Оставленные своими и не замеченные нашими, они оказались без санитарной помощи, без пищи и на морозе. Многие из них оказались замерзшими. В поисках сена и соломы мои люди нашли в самане[56 - Саман – строительный материал из глинистого грунта с добавлением соломы или других добавок, высушенного на открытом воздухе. Используется для возведения стен и заборов.] (дробленая солома) раненого бакинца-разведчика. Когда я его при свете свечи увидел, то я поразился выносливости человеческого организма. Еще удивительнее казались мне его спокойные слова. Передо мной лежал человек с глубокой раной в области брюшины. Слабым голосом он рассказал нам после перевязки свою печальную повесть. Участвуя в нападении, он был ранен турецким солдатом, и, пробежав несколько шагов, упал, потеряв сознание. Когда он очнулся, противник вновь был в селе. Воспользовавшись темнотой и собрав свои последние силы, он дополз в первую попавшуюся постройку и там спрятался в самане. Весь ужас его заключался в том, что когда наши врывались в село, то он по слабости сил не мог выползти и не мог дать знать о себе криком.

* * *

Позиции противника против нашего участка тянулись
Страница 21 из 42

перед селением Каландар, скрытого от нас высотами. Отчетливо видимые на снежном фоне его окопы указывали на то, что оборонительная линия противника очень солидно построена. Обстрел у него был отличный. Подступами к позиции можно лишь было воспользоваться на дистанции дальнего ружейного огня. Кроме того, существенным препятствием на случай нашего движения являлся выпавший глубокий снег. Наша передовая линия, несмотря на то, что была усилена еще батальоном, все же носила временный характер на случай нашей обороны. Ознакомившись тщательно с условиями позиции и оставив там два пулемета и еще два в селе, я вернулся к вечеру на главную позицию.

7 декабря на правом фланге у туркестанцев шел бой со стороны левого фланга, у пластунов слышался ружейный огонь. С наступлением сумерек 8 декабря мне приказано было подтянуть все пулеметы в распоряжение начальника передовой линии. Отправив команду, я минут через 10–15 последовал за ней. Пройдя линию окопов главной позиции, я начал спускаться вниз к речке. Ночь была морозная. Конь поминутно скользил по ледяной дороге, грозя все время полететь вместе со мной в кручу. Я предпочел идти пешком, тем более что ноги в седле начали коченеть от холода. Внизу у реки слышны были голоса и шаги людей. Очевидно, это была моя команда, которая, пройдя речку, поднималась в гору. Спустившись вниз, я стал приближаться к небольшому мосту, наведенному нашими саперами за время Кеприкейских боев. У самого моста стояла какая-то фигура с конем в поводу. Судя по бурке и по папахе, это был казак. У его ног не то лежал какой-то мешок, не то кто-то сидел согнувшись. Я хотел было ступить на мост, как вдруг услышал, что казак начал кого-то сильно ругать.

– Чтобы ты издох, татарская твоя башка. Два часа с тобой мучаюсь! – закричал казак; сидящий у его ног застонал. – Да перестань же ты выть, пес бусурманский! – продолжал сердиться казак.

«Что за притча?» – подумал я и подошел вплотную к казаку.

– В чем дело, казак? – спросил я.

Казак, всмотревшись в меня, ответил:

– Да раненый турок, ваше благородие, никак не могу его довести до дохторов. Хотел было напрямки выйти с ним на Ардос, а тут сбился и вернулся опять к мосту. Прямо беда. На коня его не усадишь, нога перебита, а тащить его, ей богу, заморился.

– Где же ты его выкопал? – задал я вопрос.

– Да впереди за селом в небольшом ярку. Сперва я думал, что убит, а потом вижу, что дурак водит глазами. Ну и жаль стало мне его. Человек же. Не подбери я его, издох бы на морозе.

Раненый, очевидно, поняв, что речь идет о нем, опять застонал.

– Вот что, казак, – сказал я. – Я дам тебе своего ординарца, а дальше делайте вдвоем как знаете.

Казак и мой ординарец Сирченко взялись за дело. Казак скинул бурку, расстелил и осторожно перенес на нее раненого. Последний стал еще сильнее стонать.

– Ну, опять завыл. И откуда у тебя взялась собачья глотка, фу ты, халва эрзерумская, – продолжал сердиться казак, а затем, смягчив свой тон, добавил: – Ну, ничего, кардаш,[57 - Брат (турецк.).] скоро будет тебе лучше. Ногу твою перевяжут и отправят тебя в Россию, чего доброго, попадешь к нам на Кубань.

Люди сели на коней. Я помог им взять в руки бурку с раненым. Получился род вьючной носилки, практикуемой часто на Кавказском фронте. Расставшись с людьми, я продолжил путь по направлению позиции.

Сердечность казака, откровенно говоря, меня тронула. В этой грубой на вид натуре оказалось чувство сострадания и великодушия. С другой стороны, я был уверен, что тот же казак или солдат при другой обстановке не прочь был проявить чувство жестокости. Трудно вообще на войне найти границу между двумя противоположными качествами человеческой души. Мне не раз приходилось удерживать людей от излишней жестокости, но те же люди делились с пленными последним сухарем или санитарным пакетом.

* * *

8 декабря целый день у туркестанцев шел бой. На нашем участке и у пластунов было полное спокойствие. К полудню мы получили сведения, что к сумеркам к нам в село должны подойти 1-й и 2-й батальоны нашего полка, а также и весь Елизаветпольский полк. Ясно было, что бригада сосредотачивалась с целью перехода в наступление.

Вечером в начале шестого часа ожидаемые батальоны подошли. Моя сакля стала наполняться офицерами. Всем было соблазнительно погреться у горящего тандыра.[58 - Тандыр – род глиняной печи, врытой в землю наподобие колодца. Отапливался дробленой соломой. Дымовых труб не было, и весь чад распространялся по сакле. Местные жители обыкновенно на раскаленных стенах тандыра пекли себе хлеб.] Среди них я заметил несколько новых лиц, прибывших в полк на пополнение из запаса. Они были большей честью люди в годах, но чинами не выше подпоручика, за исключением одного, который оказался полковником. Я представился ему. Передо мной стоял старик лет под шестьдесят. Он был среднего роста, сухощав, широк в плечах. Лицо его при слабом свете свечи я разобрал с трудом. Оно было покрыто коротко остриженной седеющей бородой. Нос был с горбинкой и как будто скошен на сторону. Одет он был в короткое пальто из солдатского сукна. Вместо шашки в руках у него была увесистая палка из кавказского кизила.

– Очень приятно с вами познакомиться, поручик. Я полковник, князь. Херхеулидзе,[59 - Херхеулидзе Бежан Иванович, подполковник.] – заговорил он энергичным тенорком. – Вам, конечно, меня не помнить. Служил я, голубчик, в полку еще со времен оных, а теперь вновь вернулся к нему. Вы знаете, как противно называться во время войны запасным или отставным. Уже эти эпитеты сами бьют по самолюбию всякого порядочного солдата. Долго не думал, устроил домашние дела, собрал манатки, да и в полк. Дело идет как по маслу: сегодня днем прибыл, а сейчас в бой. Прямо как с корабля да на бал.

Полковник рассмеялся и продолжал:

– А знаете, поручик, какое счастье, я принял первый батальон, тот батальон, в котором я служил еще в прошлую войну. Мальчишкой я еще тогда был, и, признаться, сорванец большой руки. Шутка ли сказать, почти сорок лет прошло с той поры. Тяжело называть себя стариком – однако мы еще померимся с молодежью, посмотрим, у кого больше пороха в пороховницах, – полковник с улыбкой посмотрел на меня и на окружающих офицеров.

Его манера говорить, энергичные жесты, веселость характера произвели на меня приятное впечатление. Он напоминал тип старого кавказца, высоко ценимого в нашей среде. Его фамилию я часто слышал от старожил полка. Поступив в полк еще до прошлой турецкой войны[60 - Имеется в виду Русско-турецкая война 1877–1878 гг.] вольноопределяющимся,[61 - Вольноопределяющийся – нижний чин Российской императорской армии и флота, поступивший на военную службу добровольно и пользовавшийся определенными льготами (например, сокращенный срок службы и право на производство, при условии сдачи особого экзамена, в офицеры по окончании срока службы).] он впоследствии за боевые отличия был произведен в офицерский чин.

Откровенная характеристика полковника о своей прошлой жизни вполне совпадала с рассказами о нем. Его уход из полка в запас после Японской войны связан был с какой-то историей. Злые языки поговаривали, что тут была замешана карточная игра. Повздорив с кем-то из-за карт, полковник и его партнер бросились друг на друга с обнаженными шашками.
Страница 22 из 42

Ссора была остановлена присутствующими офицерами, но как результат ее – было удаление из полка и одного и другого.

Вскоре после прибытия наших батальонов подошел Елизаветпольский полк. Командир Елизаветпольского полка полковник Цеханович,[62 - По-видимому, имеется в виду Цейханович Николай Федорович (1868–?). Полковник (1910). Командир 156-го пехотного Елизаветпольского полка (1912–1915). Командующий бригадой 4-й Кавказской стрелковой дивизии (1916–1917). Генерал-майор (1916). С августа 1917 г. командующий 4-й Кавказской стрелковой дивизией.] как старший, принял командование бригадой. Спустя полчаса после прибытия он вызвал к себе командиров батальонов и начальников команд двух полков.

Изложив вкратце обстановку фронта и указав на возможность перехода противника в наступление, полковник объявил нам приказ о переходе сегодня ночью на 9 декабря всех частей 1-го Кавказского и Туркестанского корпусов в наступление. Во исполнение этого кубинцы и елизаветпольцы должны были атаковать позиции противника в направлении селения Каландар, для чего Елизаветпольскому полку и двум батальонам кубинцев следовало выступить в направлении передовой позиции и, подойдя к ней, перестроиться в боевой порядок, а затем атаковать неприятеля. Остальным двум батальонам кубинцев приказано было оставаться в селе в качестве резерва.

Распоряжением командующего Кубинским полком в боевую линию должен был последовать 1-й батальон под командой полковника Херхеулидзе, к которому должен был присоединиться 3-й батальон, стоявший на передовой линии. Сам полковник Попов с резервом остался в селе.

Вечер был темный, и туман сильно нам мешал в ориентировке. В десятом часу боевой порядок был построен. Роты были развернуты полуротными колоннами. Впереди их стояли цепи разведчиков двух полков. Кубинцы составляли правый фланг и по взятии неприятельской линии должны были держать направление на северную окраину селения Каландар.

Я докуривал папиросу, когда пропищал телефон. Телефонист быстро приложил трубку к уху.

– Да, да, кубинцы, – проговорил он. – Слушаю, передаю ему трубку. Ваше сиятельство, елизаветпольцы вас зовут, – доложил он, передавая трубку полковнику Херхеулидзе.

– Да у меня все готово, слушаюсь, – ответил полковник и отошел от телефона.

– Разведчики, вперед, – скомандовал полковник.

Разведчики поднялись и стали спускаться вниз. Спустя минуты две двинулись роты. Я с четырьмя пулеметами последовал за серединой наступавших батальонов. Промерзший снег хрустел под нашими ногами. Вдруг послышался резкий оклик турецких часовых, затем щелкнула одна пуля, за ней другая, третья, и все стихло, – это мы столкнулись с охранением противника. Роты ускорили шаги. Люди глубоко дышали, поднимаясь в гору. Через какую-нибудь минуту мы должны попасть под сильный огонь. Лично у меня было состояние как бы в ожидании удара грома после молнии.

Мои мысли и переживания кто-то из людей как будто понял.

– Вот сейчас загвоздит, хлопцы, – услышал я чей-то голос позади себя.

– Замолчи, а не то я тебе и сам загвозжу, – прошипел строгий голос унтер-офицера Шелегеды. Я понял состояние первого солдата. Хотелось кричать, стрелять, командовать, но не молчать в эту ужасную минуту.

Но вот опять щелкнула одна, другая, а затем тысячи и тысячи пуль. Как какие-то дьявольские швейные машины пулеметы назойливо ритмическим темпом строчили воздух. Где-то послышалось «ура!», оно волной перекинулось по всей линии. Впереди идущие люди бросились вперед. Я побежал, а за мной и моя команда.

Страшное тяжелое чувство ожидания огня куда-то исчезло. В этом порыве нескольких тысяч людей мне казалось, что я не я, а маленькая частица чего-то большого, сильного, неудержимо несущегося вперед.

Как по какому-то мановению огонь противника прекратился. Я перепрыгнул через какой-то ров, оказавшийся окопом противника. Люди стреляли вниз по отступавшим и вылавливали оставшихся в окопах. В темноте и в тумане трудно было разобраться. Одни что-то кричали, другие командовали прицел, в ротах произошел на время беспорядок, что обыкновенно случалось после ночной атаки.

– Прекратить огонь. Довольно там кудахтать, господа офицеры, обратите внимание на порядок. Роты, вперед, – услышал я сердитый голос полковника Херхеулидзе.

Крики угомонились. Роты пошли вниз, спускаясь с гребня. Мы подходили к Каландару. Остановившись в полуверсте от села, батальоны выслали вперед разведку. По цепи передали, что конные ординарцы искали полковника Херхеулидзе.

– В чем дело? – спросил я.

– Приказано вернуться назад, – ответил мне один из приблизившихся конных.

Через четверть часа мы возвращались к своей позиции. Дойдя до нее развернутым порядком, мы свернулись, и стали спускаться вниз в село, откуда часа два тому назад выступили. Я шел с командой между ротами. Несмотря на поздний час и усталость, люди живо обменивались впечатлениями, как после удачной охоты.

– Ну, ребята, а наш-то батальонный Бежан (имя полковника Херхеулидзе) впереди всех бежал. Старик, а не угонишься за ним, – говорил один.

– Да что и говорить, боевой дед, – послышался голос другого, – и сердитый: того и гляди стукнет тебя своей скалкой.

У нас, у офицеров, были другие мысли. Нас удивляло, с какой легкостью нам противник уступил позиции, но еще более странным показалось приказание отойти на исходное положение.

Около полуночи я вернулся в оставленную всего несколько часов перед тем саклю. Там я нашел помимо командующего полком и группу офицеров. Меня поразило то равнодушие, с каким нас встретил полковник Попов. Он производил впечатление, что все происшедшее его мало интересует. На наши вопросы, что за причина нашего возвращения, он как-то странно молчал. Мне попросту казалось, что он с трудом разбирался в обстановке, и в то же время не хотел этого нам показывать.

Я собирался было устроиться на полу на ночлег, как вошедший солдат доложил о приезде начальника дивизии. Командующий полком хотел выйти ему навстречу, но начальник дивизии, предупредив его, сам вошел к нам в саклю. Его сопровождал высокий представительный офицер Генерального штаба капитан Карганов.

Нам, офицерам, приятно было после сравнительно долгой разлуки встретиться с генералом Де-Виттом. В свою очередь, сам генерал не мог скрыть своей радости, увидев нас.

Поздоровавшись с нами, генерал попросил к нам в саклю полковника Цехановича. Прибывший полковник очень обстоятельно доложил о только что минувшем бое. Надо заметить, что полковник Цеханович принадлежал к числу дельных начальников, но в умелых докладах не прочь был сгущать краски для большего эффекта. Изложив обстановку, при которой произошел ночной бой, полковник, главным образом, указывал на то, что быстрота и натиск двух полков сделали славное дело, прорвав фронт противника.

Судя по вопросам начальника дивизии и капитана Генерального штаба Карганова, нетрудно было уловить, что их интересует, главным образом, степень оказанного сопротивления противником, то есть то, что нам при наступлении показалось странным. Противник, не приняв штыковой атаки, отошел, проявив при этом странную пассивность. На поставленный вопрос полковнику Цехановичу «Как вел себя противник?» полковник, уже поступаясь с
Страница 23 из 42

истиной, заметил, что противником было оказано упорное сопротивление включительно до его контратак. Прямой и менее искусный докладчик, полковник Херхеулидзе по последнему вопросу высказал совершенно противоположное мнение. Он именно указывал на то, что противник не отличался особенным упорством при нашем наступлении, и лично ему это показалось весьма сомнительным. По его мнению, противник мало дорожил позицией или же имел целью завлечь нас к себе в тыл.

Поблагодарив за полученные сведения, начальник дивизии с капитаном Каргановым отправились в Занзах.

На рассвете 9 декабря Елизаветпольский полк отошел в Ардос. Кубинский полк продолжал занимать, как до 8 декабря, старые позиции. Противник нас не тревожил. Видно было лишь, что он вновь занял оставленные ночью позиции. Участки Дербентского и Бакинского полков были под огнем артиллерии противника. На правом фланге у туркестанцев шел сильный бой. По сведениям, туркестанцы, перейдя всем корпусом в наступление, встретили упорное сопротивление противника и, понеся урон, отошли на исходное положение. На левом фланге за Араксом у пластунов шел целый день сильный бой. К вечеру мы узнали, что пластунская бригада продвинулась вперед. В ночь на 10 декабря нам приказано было оставить передовую линию и занять всем полком главную позицию у Ардоса, причем участок полку был немного увеличен. С утра 10 декабря противник открыл по всему участку 39-й дивизии артиллерийский огонь.[63 - В настоящее время я затрудняюсь припомнить, участвовали остальные полки дивизии, т. е. 153-й и 154-й, в наступлении в ночь на 9 декабря или нет. Я также не могу припомнить, какая вообще была возложена задача на 9 декабря на всю 39-ю дивизию.]

На участке Кубинского полка артиллерия противника, не зная о нашем оставлении передовой линии и селения за ней, держала его в продолжение нескольких часов под огнем. От огня несколько домов в селе загорелось, и пожар продолжался до самого вечера.

Днем нам сообщили, что противник на участке всего Туркестанского корпуса ведет наступление крупными силами, очевидно, задавшись целью оттеснить весь корпус с занимаемых им позиций. Не исключалась возможность, что противник сегодня же нас попытается атаковать. Бригаде генерала Пржевальского было приказано приостановить наступление и отойти на старые позиции. К вечеру огонь утих. Высланная вперед разведка не обнаружила противника в селе. К рассвету на 11 декабря наш полк был сменен елизаветпольцами и отведен в Ардос, в качестве резерва дивизии. В 10 часов утра ардосские позиции, занимаемые елизаветпольцами, находились под сильным огнем артиллерии. Огонь в течение дня не прекращался до самых сумерек. Подобная же обстановка была и на прочих участках дивизии, но со стороны туркестанцев поступали вести, если не тревожного, то серьезного характера. Наступление противника на их участке в этот день отличалось особенным упорством, больше чем в предыдущие дни. Во многих местах своего фронта туркестанцы должны были восстанавливать положение неоднократными контратаками.

У нас создалась уверенность, что противник, завязав бои на всем фронте, решил прорвать нас в направлении Караургана и тем лишить нас сообщения с тылом. Кроме того, не помню, из каких источников, мы узнали, что на самом правом фланге противник крупными силами сбил Ольтинский отряд и отбросил его к нашей границе. В ночь на 12 декабря нас предупредили быть готовыми к выступлению. В связи с назревшей обстановкой у нас создавалось предположение, что нас двинут опять к туркестанцам, но утром нам объявили, что полку приказано следовать в совершенно противоположную сторону, то есть к Араксу, и встать в местечке Хоросан в качестве корпусного резерва вместо ушедших по направлению Кара-ургана кабардинцев. Затрудняюсь вспомнить, по каким обстоятельствам, но наше выступление состоялось после 12 часов дня. Под орудийную канонаду мы оставляли ардосские позиции, где провели столько боевых дней.

* * *

Полк вошел в Хоросан поздно в сумерки. Большое село, а может быть, даже и городок, произвело на нас самое выгодное впечатление. Большей частью хорошей постройки дома, улицы, местами даже мощёные, напоминали несколько наши уездные городки южного Кавказа. Сравнительно достаточная удаленность от позиции давала нам возможность хорошо устроиться на ночлег. Однако в своих мечтах нам пришлось до некоторой степени разочароваться. Еще за несколько часов до нашего подхода здесь остановились подошедшие с левого фланга Запорожский казачий полк с конной батареей. Как и следовало ожидать в таких случаях, казаки устроились на широкую ногу, оставив нам лишь задворки. Просьбой и ссорой удалось, наконец, мне отвоевать несколько домов и конюшен для своей команды. Через час я, благодаря заботливости денщика, торжественно раздевался в теплой натопленной комнате.

– Ну, Сотников, – обратился я к денщику, – сегодня наконец поспим по-человечески.

– Как ни есть, ваше благородие, а сегодня могли бы поспать, как в мирное время. Дадут ли только нам вздремнуть хоть до утра? – ответил мне Сотников.

– Ну, не каркай, Сотников, гаси свет, да и сам заваливайся, – сказал я.

Не успел мой Сотников примоститься на полу на ночлег, как раздался стук в дверь.

– Кто там? – спросил я.

– Унтер-офицер Чураков по выздоровлении прибыл в полк, ваше благородие, – услышал я густой бас.

– Войди, Чураков. Сотников, зажги свечу! – крикнул я. В комнату вошел бравый унтер-офицер сверхсрочной службы, вернувшийся из Тифлиса. Его отсутствие в строю по причине ранения очень чувствовалось, и его появлению я обрадовался.

– Очень рад, Чураков, тебя видеть. Принимай ты свой взвод, там насчет унтер-офицеров слабовато.

– Слушаю, ваше благородие. Извольте, вам письмо и посылка от ваших родных.

– Спасибо, Чураков, а когда ты выехал из Тифлиса?

– Дней пять тому назад. В Александрополе пришлось прождать почему-то целые сутки.

– Так, так, Чураков, иди в команду спать. Утро вечера мудренее.

Чураков, вместо того чтобы выйти, занялся на месте.

– Дозвольте, ваше благородие доложить.

– В чем дело?

– Сегодня утром, когда я собирался выезжать из Меджингерта, слышал, что у Бардуса что-то неладно.

– Как так неладно? – спросил я удивленно.

– Поговаривали, что турки взяли село Бардус и двигаются к Бардусскому перевалу.

– Когда ты покинул Сарыкамыш?

– Позавчера вечером, там было все спокойно, и никакого разговора о турках не было.

– Вот что, Чураков, все эти слухи, возможно, просто тыловая болтовня. Иди, брат, спать.

Я не придал большого значения словам унтер-офицера, но они все-таки навели меня на размышления. Если пущенный слух имел под собой основание, то удивляться этому нечего было, так как впереди Бардуса у селения Качагана, насколько приходилось слышать, у нас не было сплошного фронта. Эта полоса только наблюдалась нашими мелкими отрядами, и противнику представлялась возможность пройти ее незаметно небольшой партией, включительно до Бардуса. Наконец, если это и произошло, то вопрос заключался лишь в ликвидации прорвавшихся.

Так утешив себя своими рассуждениями, я начал было засыпать, как опять стук в дверь заставил меня открыть глаза.

– Кто там опять?! – спросил я громко.

– Я от командира
Страница 24 из 42

сотни Запорожского полка (фамилию есаула не помню). Есаул приказал доложить вам, что вы, если хотите, то займите их хату, так как мы сейчас выступаем, – услышал я голос через закрытую дверь.

– А в каком направлении? – задал я вопрос.

– Не могу знать, чи на Карс, чи на Сарыкамыш, – ответил мне тот же голос, удаляясь.

Я понял, что спешный выход запорожцев был в связи с теми сведениями, которые я только что слышал от Чуракова. Одевшись, я быстро вышел и направился к дому, который занимал есаул. Его там не оказалось, он был вызван к своему командиру полка. Младший офицер сотни сообщил мне, что причиной их спешного выступления есть какая-то неустойка в Ольтинском отряде. Кроме того, в районе Бардусского перевала обнаружена небольшая колонна противника, но какой силы и откуда она появилась – никто ничего не знает.

– Словом, – закончил офицер, – появилась на фронте какая-то дырка, и ее нужно заткнуть.

Через полчаса из Хоросана рысью выходили сотни Запорожского полка, а между ними, скрипя колесами по замерзшему снегу, шла казачья батарея.

Возвращаясь к себе, я зашел к полковым врачам. Кроме них в довольно большой комнате сидело еще несколько человек офицеров. Конечно, животрепещущей темой разговора был спешный вызов казаков в сторону Сарыкамыша. Не представляя себе сути обстановки у Сарыкамыша, мы ломали себе головы, каким образом хотя бы и небольшая колонна противника могла так быстро и незаметно пробраться к нему. Наконец, если этой колонне до подхода запорожцев удастся хотя бы на короткий срок занять Сарыкамыш, то это событие могло бы произвести самое невыгодное впечатление на фронте.

Посидев минут десять, я хотел отправиться к себе в команду, как вошедший солдат связи передал, что командующий полком приказал всем ротным командирам немедленно прибыть к нему.

Быстрым шагом мы направились к штабу полка. Командующий полком стоял у крыльца своей квартиры, держа в руках зажженный фонарь. Убедившись, что все в сборе, он сообщил нам следующее:

– Господа, по приказу, полученному мною, полк должен немедленно выступить из Хоросана и двигаться на Меджингерт, где по прибытии поступить в личное распоряжение командующего армией генерала Мышлаевского.[64 - Мышлаевский Александр Захарьевич (1856–1920). Полковник (1892). Генерал-майор (1900). Генерал-лейтенант (1906). Генерал от инфантерии (1912).С 30 августа/12 сентября 1914 г. помощник командующего Кавказской армией.С декабря 1914 г. принял командование над русскими войсками. Положение складывалось не в пользу русских войск, так как обнаружился глубокий обход турками главных сил Кавказской армии в направлении Сарыкамыша. Мышлаевский, поддавшись паническим настроениям, отдал приказ к отступлению русским войскам на Кавказе. После этого покинул армию и выехал в Тифлис.] Выступление полку я назначаю точно в 12 часов ночи. По имеющимся у меня сведениям, Ольтинский отряд, очистив Ольты, отступает на Карс. Под Сарыкамышем очутился какой-то неприятельский полк, очевидно, заблудившийся. Его решено попросту уничтожить, и с этой целью в Сарыкамыш посланы переменным аллюром запорожцы с артиллерией. Больше ничего не могу сообщить. Прошу, господа, по своим ротам.

Было больше половины одиннадцатого, надо было торопиться. Подойдя к команде, я приказал дежурному поднять людей и готовиться к выступлению.

Последний раз я вошел в свою комнату, с таким трудом добытую у казаков. Мой Сотников уже по лицу моему видел, что дело не до сна.

– Ну и чертова ночка выпала нам, Сотников. Хорошо, брат, мы выспались. Через час выступаем. Сматывай манатки.

* * *

Завязавшиеся упорные бои на всем фронте частью оборонительного, частью наступательного характера, энергичные действия противника против нашего правого фланга, наконец, появление его в нашем тылу у Сарыкамыша – свидетельствовали о начале крупной операции, предпринятой турецким командованием против Кавказской армии.

Как же развивавшиеся события понимались, учитывались нашим командованием? Каковы были истинные намерения перешедшего в решительное наступление противника и какие же меры были приняты нашей ставкой,[65 - Имеется в виду ставка Кавказской армии.] в смысле контрманевра и захвата инициативы в свои руки?

На эти вопросы я постарался ответить в порядке той последовательности, в какой развивались сами события, о чем пришлось узнать впоследствии по окончании боев.

К началу декабря 1914 года главная группа войск Кавказской армии (так называемая Сарыкамышская), состоявшая из 2-го Туркестанского и 1-го Кавказского корпусов, была расположена на фронте в следующем порядке. Правый фланг: 2-й Туркестанский корпус от города Коджут до селения Саномер. Средний участок: от Саномера по линии Ардос – Царс до реки Аракса – 39-я дивизия. Левый фланг на правом берегу Аракса – две бригады пластунов. Правее туркестанцев у селения Ид была самостоятельная группа, так называемый Ольтинский отряд генерала Истомина.[66 - Истомин Николай Михайлович (1855–?). Полковник (1894). Участник Русско-японской войны. Генерал-майор (1904). Генерал-лейтенант (1913). Командир Ольтинского отряда, во главе которого участвовал в Сарыкамышской операции (1914–1915). Командир 5-го Кавказского армейского корпуса (1915–1916), воевавшего на Восточно-Европейском театре военных действий. После переброски корпуса обратно на Кавказ был оставлен на русском Западном фронте. В 1925 г. служил преподавателем Военно-морского гидрографического училища в Ленинграде.] Полоса местности между туркестанцами и Ольтинским отрядом занималась лишь мелкими частями для наблюдения.[67 - Местность была сильно пересеченная, почти бездорожная, и в зимнее время считалась непроходимой для войск больших соединений.]

Резерв Сарыкамышской группы находился в селении Хоросан (6-й батальон). Штаб группы в Меджингерте командование группой было возложено на командира 1-го Кавказского корпуса генерала Берхмана.[68 - Берхман Георгий Эдуардович (1854–1929). Полковник (1892). Генерал-майор (1902). Генерал-лейтенант (1907). Генерал от инфантерии (1913). Командир 2-го Кавказского армейского корпуса (январь-декабрь 1914 г.). Командир 1-го Кавказского армейского корпуса (1914–1915). За бои под Сарыкамышем был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (1916). Участник Белого движения. Скончался в Марселе; прах его был перенесен на русское кладбище Кокад в Ницце (1930).] Ближайшей базой был Сарыкамыш, отстоявший от фронта в 60 верстах.

Числа 7 декабря от начальника Ольтинскаго отряда было получено донесение, что его части (1-я бригада 20-й пехотной дивизии) под натиском превосходных сил противника принуждены были оставить позиции у Ида. На следующий день донесения того же начальника были еще тревожнее. В них указывалось, что противник ведет наступление крупными частями своего 10-го корпуса. Значительно уступая противнику в численности, Ольтинский отряд потерпел большую неудачу и, оставив Ольты, отступил по дороге Мерденек – Карс.

Все эти события на нашем правом фланге не явились большой неожиданностью ни для командования, ни для войск. Командование отлично было осведомлено агентурой о подготовке противника к крупной операции. Войска, особенно туркестанцы, не раз доносили о перегруппировке противника. Кроме того, с некоторых наблюдательных пунктов 39-й дивизии замечено
Страница 25 из 42

было о передвижении в тылу противника больших колонн в северном направлении. Однако быстрое продвижение 10-го турецкого корпуса в направлении на Карс с целью обхода правого фланга Сарыкамышской группы войск, а также угроза удара по нашим тылам требовали с нашей стороны быстрых и решительных мер. Командующий Сарыкамышской группой генерал Берхман на маневр противника решил ответить контрманевром. Он приказал 2-му Туркестанскому и 1-му Кавказскому корпусам в ночь на 9 декабря перейти в наступление с тем, чтобы в свою очередь также создать противнику угрозу его тылу.

Перешедший в наступление Туркестанский корпус встретил упорное сопротивление противника. При невероятно тяжелых условиях туркестанцы могли лишь частично продвинуться вперед. 1-й Кавказский корпус встретил при своем продвижении меньшее сопротивление, а на некоторых участках 39-й дивизии турки как бы с намерением уступали свои позиции. Вообще создавалось такое впечатление, что противник, удерживая наш правый фланг на месте, хотел возможно глубже завлечь к себе наш левый фланг. Обеспокоенная событиями на фронте ставка армии, находящаяся в Тифлисе, 10 декабря выехала на фронт. 11 декабря в слободу Меджингерт прибыли командующий Кавказской армией генерал Мышлаевский, начальник штаба армии генерал Юденич и несколько офицеров генерального штаба. Ознакомившись с ходом всех событий, ставка не одобрила наступательных действий генерала Берхмана. В связи с создавшейся обстановкой наступление корпусов ставка считала не только бесполезным, но даже опасным. Продвигаясь вперед, войска удалились от мест, наиболее угрожаемых со стороны противника, от нашей базы и от путей сообщения.

Сознавая важность момента, генерал Мышлаевский принял на себя личное руководство войсками Сарыкамышской группы. Он приказал приостановить наступление и отойти ближе к границе. Кроме того, из этих войск должен был быть образован маневренный резерв с целью переброски его по мере развития событий в угрожаемые противником районы.

Ввиду отсутствия на фронте командира Туркестанского корпуса,[69 - С января 1913 г. 2-й Туркестанский корпус возглавлял генерал-лейтенант Леш Леонид Вильгельмович (1862–1934), но с началом войны он возглавил 12-й армейский корпус 8-й армии генерала А. А. Брусилова. Вместо Леша корпус возглавил генерал-лейтенант М. А. Пржевальский.] командование этим корпусом было возложено лично на начальника штаба артиллерии генерала Юденича.[70 - Мнение о том, что Юденич возглавил 2-й Туркестанский корпус, считается недостоверным. К тому же Юденич никогда не был начальником штаба артиллерии (непонятно какой).]

На следующий день по прибытии ставки на фронт были получены сведения из Сарыкамыша, что какая-то неприятельская колонна, сбив наши небольшие отряды, охранявшие полосу правее Туркестанского корпуса, заняла село Бардус и движется на Бардусский перевал.

Этим донесениям не было придано в ставке серьезного значения. Предполагалось, что эта колонна не что иное, как заблудившаяся часть, прикрывавшая правый фланг неприятельского корпуса, наступающего в направлении Мерденек – Карс.

Один лишь генерал Юденич доказывал, что Сарыкамыш становится главным предметом внимания наступавшего противника, и поэтому требовал немедленного сосредоточения крупных сил в самом Сарыкамыше. Между тем противник почти закончил свой маневр. Ему требовалось лишь еще короткое время, чтобы нанести сильный удар по нашим тылам. Эти намерения пока не были разгаданы нашим командованием.

* * *

В чем же состоял план турецкого командования в связи с предпринятым наступлением турецкой армии на Кавказе в начале декабря 1914 года?

Отлично осведомленное о малочисленности нашей армии на Кавказском театре, турецкое командование решило приступить к военным операциям широкого масштаба с целью уничтожения Кавказской армии и занятия всей территории Закавказья. Вдохновителем этого плана был молодой генерал Энвер-паша[71 - Энвер-паша (Исмаил Энвер) (1881–1922), турецкий военный и политический деятель, поэт, художник. Один из главных организаторов геноцида армян, греков и ассирийцев в Османской империи во время войны. Накануне войны выступал за военный союз Турции с Германией. Во время войны занимал высший военный пост заместителя главнокомандующего (главнокомандующим формально числился султан). Являлся сторонником пантюркизма и панисламизма. Пытался бороться против советской власти в Средней Азии; один из лидеров басмачества. Погиб в бою против частей Красной армии.] с титулом генералиссимуса и заместителя султана, прибывший к началу операции из Константинополя. Приняв на себя фактическое командование 3-й турецкой армией, оперирующей против нас, он отдал ей приказ о переходе в наступление. План операции, тщательно разработанный немцами, в главных чертах состоял в следующем: армия на всем фронте, начиная от берегов Черного моря, включительно до Персидской территории, переходит в наступление, причем главной задачей ее было уничтожение Сарыкамышской группы войск, ядра Кавказской армии, прикрывавшей собой очень важное направление Сарыкамыш – Карс – Тифлис. Решение этой задачи было возложено на 9, 10, 11-й корпуса, сосредоточенные в районе Гасан-Калы. Для этой цели 11-й корпус, стоявший на фронте, силой до 45 батальонов, энергичными действиями должен был приковать на себя все силы и внимание Сарыкамышской группы. 9-й корпус, следуя по дороге Топ-ел (пушечная дорога), должен был выйти на линию между Туркестанским корпусом и Ольтинским отрядом.

Сбив в этом направлении наши мелкие отряды, корпус должен был занять село Бардус. Далее от Бардуса этот корпус должен был следовать через Бардусский перевал к слободе Сарыкамыш. По занятии последнего, лишив таким образом русских базы и заперев им все выходы, совместными действиями с 11-м корпусом окончательно уничтожить 1-й Кавказский и 2-й Туркестанский корпуса.

10-й корпус, следуя по дороге Гасан-Кала – Ольты должен был у Ида отбросить Ольтинский отряд и двигаться в направлении Ольты – Мерденек. Затем, выделив одну дивизию в направлении Карса в качестве заслона, остальными двумя дивизиями противник должен был повернуть на юг и отрезать у Ново-Селима железнодорожную линию и шоссе между Карсом и Сарыкамышем.

План был очень смелый и имел под собой достаточно оснований. В случае разгрома наших войск у Сарыкамыша противнику открывался почти беспрепятственный прямой путь в Тифлис.

Естественно, что с потерей последнего нашему высшему командованию пришлось бы очень считаться в смысле выделения на Кавказ крупных сил с главного фронта. Заняв Тифлис, турки сравнительно легко могли бы осуществить свой оккупационный план включительно до занятия Бакинских нефтяных промыслов. В последнем случае Энвер-паша возлагал большие надежды на поддержку его операции местным мусульманским населением. Отдавая должное последнему в лояльности к России, нам все-таки и это обстоятельство надо было иметь в виду, так как турецкая агитация в этом направлении работала уже много лет до начала войны.

Столь заманчивый план, сулящий столько надежд турецкому командованию, имел и свою оборотную сторону медали. Технически он встречал много препятствий, и главным из них было
Страница 26 из 42

неудовлетворительное состояние дорог. Пути следования неприятельских корпусов представляли тип аробных дорог,[72 - Аробные дороги – вьючные тропы.] по сильно пересеченной местности, переходивших зачастую в труднопреодолимые тропы. Суровая и снежная зима еще больше отягощала этот марш, где снежные заносы и метели грозили каждый час прервать движение. Кроме того, противник, обойдя наш фланг и составив угрозу нашему тылу, в свою очередь сам мог оказаться в положении обойденного, при этом очень подвергая серьезному риску свои пути сообщений.

Так или иначе, турецкая армия в начале декабря приступила к осуществлению своей задачи, и к 12 декабря головные части подходили уже к крепости Карс и к Сарыкамышу.

Положение Кавказской армии становилось не только грозным, но и критическим.

* * *

Полк медленно поднимался, выйдя из Хоросана, в гору по крутой аробной дороге. Ночь была холодная и ветреная. Падающий еще с вечера снег усилился и бил по лицу до боли какой-то мелкой дробью. Крупа, как называли солдаты этот снег, влезала всюду, за воротники, за рукава и за полы шинели. Дорога оказалась ниже всякой критики. Временами нам казалось, что мы сбились с пути, но следы колес показывали обратное. Наконец мы взобрались на вершину, тут стало не легче. Сильный порывистый ветер пронизывал нас до костей, чуть не сбивая с ног. Дуя в этих местах не переставая по несколько суток, он сносил с вершин гор весь снег в лощины и в овраги, устраивая там заносы. Громыхая по оледеневшим камням, патронные двуколки стали осторожно спускаться вниз. Ветер как будто стих, но зато новое препятствие: мы влезли в снежный сугроб. Поднатужившись несколько раз, кони остановились. Взяв на унос завязшие в снегу двуколки, при помощи людей их наконец удалось вынести вперед.

Дорога опять пошла в гору, а затем опять вниз, и так, казалось, без конца. Я взглянул на часы, было около трех часов ночи. Еще три часа с лишком болтаться в темноте.

Сориентировавшись, я выяснил, что мы двигались на север по хребту, что на правом берегу речки Ханычая. К рассвету дорога свернула с хребта на восток. Одно время мы шли над глубоким оврагом. Снизу доносился шум быстрой речки. Затем дорога пошла круто вниз. Нам надо было перейти на другую сторону оврага и взять направление на Меджингерт. Часам к восьми полк остановился привалом на берегу речки в полуверсте от Чермука. В оставленных домах небольшого хутора расположен был этапный пункт[73 - Этапный пункт – место, в котором устроены запасы провианта, фуража, для остановки и отдыха войск.] и, кажется, хлебопекарни. На противоположном берегу стоял прибывший ночью мортирный дивизион, который должен был дальше следовать вместе с нами. Внизу было значительно теплее, ветер остался в горах, да и назойливый снег переставал падать. Одно непонятное явление природы поражало глаз: среди оледеневших берегов бурной речки местами росла зеленая трава. Оказалось, что между домами били горячие минеральные ключи, а один из домов представлял баню, где без всяких печей температура даже в зимнее время была достаточно высокой.

Получив горячую пищу и отдохнув часа два, полк выступил в поход, продолжив свой марш на Меджингерт. Он имел теперь в середине колонны мортирный дивизион. Пройдя мост, мы стали подниматься узкой дорогой на противоположную сторону обрывистого ущелья.

Уже больше часа мы вертелись по крутым зигзагам, удаляясь от места привала лишь в вертикальном направлении. Мост и дома постепенно удалялись, как будто вниз, и наконец стали казаться нам как бы игрушечными. Вслед за последним зигзагом гигантский овраг скрылся с наших глаз. Дорога пошла ровнее, но все же продолжала идти в гору на перевал, до которого оставалось еще с час ходу. Небо стало проясняться, и вскоре ослепительное южное солнце засверкало по снежным скатам гор, напоминая о буране прошлой ночи, как о тяжелом сне. Горизонт все время расширялся. Оглядываясь назад, мы стали уже видеть синие верхушки Джилигеля и Азанкейских высот. Впереди, на востоке, пока все было закрыто перевалом, но через четверть часа голова колонны достигла его. Люди головных рот не то чему-то удивлялись, не то радовались. Полный любознательности, я поторопил коня. Когда я оказался на самом перевале, я понял причину их восторга. Перед нами впереди лежал почти весь Соганлуг. Крупные массивы гор с белоснежными вершинами тонули в темной синеве сплошного соснового леса. Одна гора, казалось, хотела превзойти другую, но выше всех их был гордый Суруп-Хач. Он властвовал над всем, горя на солнце остроконечной головой. Дикая, суровая, но величественная природа, она еще привлекательнее казалась для нас, так как она была уже Россией. Может быть, далекой окраиной ее, но все же Россией, которую мы не видели со дня начала войны. Полк остановился на малый привал. Старые солдаты не без гордости объясняли новым топографию панорамы.

– Смотри вперед, – говорил один. – Эта большая гора зовется Суруп-Хач. Левее и ближе к нам Лагер-Медер, а еще ближе, вот эти голые сопки, одна рядом с другой, будет уже Хорум-Даг. За ним идет саша (шоссе), которая сворачивает там внизу на Сарыкамыш, а сам Сарыкамыш будет вон там, за этим лесистым хребтом, в верстах так в пятнадцати от него.

Солдат был прав. Он принадлежал к числу тех, которые в продолжение трехлетней службы переисходили вдоль и поперек всю пограничную полосу, изучив местность включительно до троп. Я подошел к нескольким офицерам 3-го батальона. Они внимательно рассматривали в бинокли Азанкейские высоты, но разобрать что-либо было трудно. Гул артиллерии почти отчетливо доносился до нас. Конечно, нелегко было по одним лишь звуковым впечатлениям судить о бое, но нам казалось, что там, у Джилигеля и Ардоса, происходит что-то важное, чем обыкновенная артиллерийская перестрелка. Послышалась команда «Вперед». Люди зашевелились, торопясь занять свои места в строю.

– Смирно, на ремень, шагом марш! – послышалась команда.

Полк начал спускаться с перевала. Дорога пошла под небольшой уклон. До Меджингерта оставалось не больше двенадцати верст, но раньше чем часов через пять-шесть мы туда прибыть не могли. В пути нам предстояло преодолеть у турецкого Меджингерта большой овраг, который задержит нас часа на полтора, а может быть, и больше.

Солнце зашло за горы. Температура быстро стала падать. Разрыхлившийся еще днем под солнечными лучами снег начал подмерзать. С севера подул легкий, но холодный ветерок. К шести часам мы подошли к оврагу. Опять спуск по крутым зигзагам. Узкая дорога шириной немного больше повозочной колеи была прямо-таки опасна для пулеметных двуколок и орудий. Малейшая неосторожность или испуг лошадей могли бы кончиться несчастьем. Особенно трудно пришлось мортирному дивизиону с их тяжелыми на широких ходах орудиями и зарядными ящиками.

Однако все обошлось благополучно. Мы спустились в овраг, перешли небольшой ручеек и стали подниматься по таким же зигзагам вверх. Понукание лошадей, крики, удары плетей, зачастую отборная ругань – все это продолжалось целый час времени. Я облегченно вздохнул, когда выбрался из оврага. При слабом свете восходящего месяца передо мной сияла только что пройденная пропасть.

Наконец крики внизу стихли, хвост колонны подтянулся.
Страница 27 из 42

Немного отдохнули, покурили и тронулись дальше, мы шли уже по русской территории. Где-то впереди замелькали огни, а затем скрылись – это был русский Меджингерт. Ходу оставалось, может быть, не больше часу, но это время тянулось нестерпимо долго. Холод и усталость давали о себе знать.

Часам к десяти вечера полк вошел в Меджингерт и стал в резервной колонне на плацу перед пограничной казармой. Стояли минут так двадцать и чего-то ждали. Мороз не на шутку стал кусать нас. Мы курили, кашляли, ругались и топтались по промерзшему снегу, чтобы хоть немного согреться.

Наконец, нам сообщили, что через несколько минут к полку прибудет командующий армией. Несмотря на поздний час, на улицах села заметно было большое оживление. Большая вереница обозов приближалась со станции Соганлугской. К казарме, где, очевидно, расположился штаб армии, все время подъезжали автомобили и конные. Дома большей частью были освещены. В общем, во всем проглядывало какое-то беспокойство, а может быть, и нервность, несомненно, связанная с событиями на фронте и под Сарыкамышем.

Несколько минут ожиданий превратились в целые полчаса. У нас появилось такое непреодолимое желание: или скорее по хатам и залечь вповалку, или же двигаться дальше, но только не стоять на замерзшем плацу.

Вдруг раздалась команда: «Равняйсь, полк, смирно!» При лунном свете я трудом заметил несколько всадников, приближающихся к фронту полка. К полку подъехал командующий армией. Я с пулеметной командой стоял за второй линией батальонов, и по дальности расстояния, а отчасти по причине ветра не мог слышать тех слов, с которыми обратился генерал Мышлаевский к полку. По ответам людей «постараемся» и «рады стараться» можно было судить, что генерал держал напутственное слово полку.

Через минут пять командующий армией расстался с полком, удалившись по направлению казармы. По ротам понеслось приказание: «Командиры батальонов, рот и начальники команд к командиру полка». Объехав полк слева и остановившись перед его серединой, я подошел к офицерам, поджидавшим командующего полком. Последний был вызван в штаб армии, или командующим армией, или генералом Берхманом. Прибыв через несколько минут после нашего сбора, полковник Попов объявил нам, что полк должен немедленно следовать на станцию Соганлугскую, и дальше, наверное, на Сарыкамыш.

– Разрешите узнать обстановку, господин полковник? – спросил кто-то из нас.

– К вчерашним сведениям, кои я вам сообщил, – начал командующий полком, – могу добавить, что под Сарыкамышем появился не один турецкий полк, а два, и, кажется, с несколькими орудиями. Против них уже работают полк туркестанцев, кабардинцы и запорожцы, мы идем на подмогу. Надо этих господ башибузуков основательно разделать под орех. Какое нахальство, болтаются уже третий день в нашем тылу, и до сих пор им не прописали ижицы.[74 - Выражение «прописать ижицу» (устаревший оборот) соответствует «задать трудновыполнимое задание», за неисполнение которого обязательно будет телесное наказание, или выпороть, выдрать, а в более широком смысле – устроить кому-либо головомойку, крепкий нагоняй. Считается, что выражение «прописать ижицу» появилось в среде гимназистов, когда их заставляли учить все тонкости использования этой редко используемой буквы, что было для них сущим наказанием.]

– Да, господин полковник, – задал вопрос один из командиров батальона, – если противник движется из слободы Бардуса, то ему особенно болтаться не приходится, ему останется одно направление – Бардусский перевал и Верхний Сарыкамыш. Скажите, господин полковник, где противник был встречен туркестанцами и кабардинцами: на самом перевале или внизу у Верхнего Сарыкамыша? Если у последнего, то положение, по-моему, далеко не выгодное для нас.

Тут командующий полком замялся. Несмотря на то, что он только что вернулся из штаба армии, он буквально не разбирался в ходе событий, и представление о них у него создалось более чем легкомысленное. Чтобы только что-нибудь ответить, он недовольным тоном проговорил:

– О таких подробностях пока мне ничего неизвестно, а теперь попрошу вас, господа, по своим местам, через четверть часа мы выступаем.

– Разрешите доложить, господин полковник, – начал опять другой из командиров батальона, – если нам приказано немедленно двигаться, то, несомненно, серьезность обстановки этого требует. Нам предстоит пройти около тридцати верст и, по всей вероятности, после этого вступить в дело. Между тем полк уже третью ночь на ногах, проделав при этом около сорока верст трудного марша. Я высказываю свое опасение, что люди в нужную минуту окажутся слишком переутомленными, и лично я обращаюсь с просьбой дать нам несколько часов отдыха. Я уверен, что мы в расчете времени потеряем очень мало, а в силах и в энергии людей очень и очень выгадаем. После отдыха полк можно вести усиленным маршем без большого привала.

Веские доводы штаб-офицера подействовали на командующего полком. Он вновь отправился в штаб армии, чтобы испросить разрешения на несколько часов полку остаться в селе. К неописуемой радости, нам было разрешено встать по квартирам на четыре или на пять часов. Роты почти бегом спешили к домам, стремясь скорее устроиться на ночлег. Село буквально было забито обозами, какими-то командами и беженцами. Нечего говорить, с каким неудовольствием мы были встречены, но церемониться не приходилось. Людей всовывали всюду, где была возможность как-нибудь поспать. Заботливый фельдфебель моей команды еще заранее присмотрел конюшни лошадям.

Забравшись вместе с офицерами в какую-то маленькую комнату, до духоты натопленную кизяком,[75 - Кизяк – высушенный или переработанный навоз, использующийся в качестве топлива (например, для сжигания в печи для обогрева или приготовления пищи).] я на разложенной по полу соломе заснул сном убитого.

Несмотря на веские доказательства генерала Юденича о необходимости немедленного выделения сильной маневренной группы войск в район Сарыкамыша, ставка все же не торопилась с этим решением, очевидно, считая обстановку пока не назревшей. Она еще до 12 декабря была в полной уверенности, что главный удар противника ведется по направлению Ольты – Мерденек – Карс, где уже полностью был обнаружен весь 10-й турецкий корпус.

Приняв в командование 2-й Туркестанский корпус, генерал Юденич прекратил наступление, отвел части на исходное положение и в то же время приказал одному из полков немедленно следовать в Сарыкамыш, причем один батальон был посажен на подводы и отправлен на рысях. Вслед за ним, таким же порядком, был отправлен и прибывший в Караурган 80-й пехотный Кабардинский полк.

Между тем донесения из Сарыкамыша поступали все тревожнее и тревожнее. Ставка наконец сама стала приходить к убеждению, что под Сарыкамышем обстановка не так проста, как это ей представлялось вначале.

Высланных по почину генерала Юденича в Сарыкамыш частей, хотя и прибывших своевременно, оказалось недостаточно, чтобы сдержать напор все время нараставших сил противника. Тогда ставка поняла весь замысел противника. Не оставалось никаких сомнений в том, что главной целью маневрировавшего противника был обход во фланг и в тыл Сарыкамышской группы войск, причем основной
Страница 28 из 42

задачей его было взятие самого Сарыкамыша. Только после этого ставка решила перебросить в направлении Сарыкамыша нужную группу войск не ради ликвидации зарвавшегося противника, а ради спасения всей армии.

Почему же противник главным объектом своих действий избрал именно сам Сарыкамыш и почему мы, узнав о критическом положении этого пункта, сочли это грозным симптомом безвыходного положения Кавказской армии?

Чтобы представить читателю стратегическую важность Сарыкамыша в период развивавшейся операции, а также легче уяснить все то, что произошло вокруг него, я постараюсь вкратце коснуться топографии важного приграничного района, так называемого Соганлуга, где лежал этот пункт. Вслед за этим я счел необходимым немного детальнее остановиться на описании местности у самого Сарыкамыша для полного представления о ходе боев в этом районе, начиная с 11 включительно до 23 декабря.[76 - Сражение при Сарыкамыше разворачивалось с 9 (22) декабря 1914 г. по 4 (17) января 1915 г.]

Соганлугский хребет, или, как принято его было короче называть, Соганлуг, прикрывал важнейшее направление Кавказского театра военных действий Сарыкамыш – Карс – Тифлис. Строго говоря, Соганлуг не есть горный хребет, как принято понимать, а представляет горную полосу длиной (с севера на юг) до 60 верст и шириной (с запада на восток) до 36 верст. Гранича на севере с Ольтинским районом, на юге с хребтом Агрыдаг, Соганлуг западными скатами подходил вплотную к государственной границе. Восточные скаты его, переплетаясь частично с другими хребтами, главной массой упиралось в обширное Карсское плато. В северной части Соганлуг представлял голую скалистую местность, пересеченную в различных направлениях глубокими, местами непроходимыми оврагами. Местность малонаселенная, бездорожная, за исключением нескольких троп и одной полуаробной дороги, идущей от слободы Бардус на юго-восток к слободе Сарыкамышу. Средняя часть Соганлуга, полоса длиной около 20 верст, топографией значительно разнится от северной. Здесь рельеф местности несколько мягче, горные массивы более доступны, а глубокие овраги были как исключение. В западной части средний Соганлуг как бы прикрывался высотами Аскер-Даг, а также частью Барлоха, Хорум-Даг (русский) и далее пересекался с запада на восток широким и глубоким ущельем, служившим руслом реки Аракса, берущей свое начало в районе города Бингель-Даг.[77 - В Турции.] Южнее Аракса шел высокий горный массив с крутыми и обрывистыми скатами. Вершина его представляла плато в несколько квадратных верст поверхностью под названием Башкейское плато (на нем находится слобода Баш-кей).

Вслед за первой линией гор среднего Соганлуга шли следующие крупные массивы: Борлох, Мелидиус, Лагер-Мадер и Суруп-Хач.

Эти высоты были значительно выше первых, но доминирующее положение среди них занимал Суруп-Хач, как по высоте, так и по размерам занимаемой площади. Суруп-Хач отрогами на севере доходил до Лагер-Мадера, на юг эти отроги круто обрывались в Араксе, а на восточном направлении они доходили до Али-Софийской долины, лежавшей восточнее Сарыкамыша. Водораздельной линией среднего Соганлуга был лесистый перевал Хан-Дере, соединявший отроги Суруп-Хач с высотами Чамбар-Дага. Восточнее Хандеринского перевала шел хребет Чемурлы-Даг, который у Сарыкамыша соединялся с хребтом Турнагель, выходившим к Карскому плато. Южная часть Соганлуга, включительно до города Кесса-Даг и хребта Агрыдага, представляла так же, как и северная часть его, сильно пересеченную, гористую и труднопроходимую местность.

Средняя полоса Соганлуга, за исключением западных высот, была покрыта густым сосновым лесом. Населенные пункты были редки, важнейшие из них были Сарыкамыш, лежащий в восточной части среднего Соганлуга, Кара-урган у самой границы, Меджингерт у горы Лагер-Мадера и в ущелье реки Аракса Каракурт.

Дороги шли от Сарыкамыша: на северо-запад аробная дорога к слободе Бардус, на запад к Кара-ургану шоссе, которое в полпути у станции Соганлугской разветвлялось, и от него ветка шла на Меджингерт.

На Каракурт шло также шоссе через станцию Промежуточную. И от него через Аракс к слободе Башкей. Кроме шоссе у самой границы, шли так называемые патрульные дороги, служившие для связи между пограничными постами. Важными из них были: дорога от Кара-ургана на пост Ханский (на север), дорога на Меджингерт (к югу через пост Промежуточный) и, наконец, дорога от Меджингерта на Каракурт, огибавшая Суруп-Хач (с юго-запада).

Климат, несмотря на то, что Соганлуг составлял южную окраину Кавказа, был вследствие высокого его положения над уровнем моря суров. Температура зимой достигала 25 градусов ниже нуля. Зима была долгая, снежная, а частые метели с ночными заносами сильно отягощали сообщения, особенно на перевалах.

Население было большей частью туземное, преимущественно армяне, греки, курды и осетины. Русское население (молокане[78 - Молокане – разновидность духовного христианства (течение русского религиозного разномыслия, отделившееся от православия), а также особая этнографическая группа русских. Впервые термин «молокане» был использован в конце XVIII в. в отношении людей, отвергших православный культ.]) встречалось в районе крепости Карс.

Сарыкамыш, расположенный в восточных отрогах Соганлугского хребта в 60 верстах от Карса, лежит в глубокой котловине, ограниченной с севера хребтом Турнагель, с юга отрогами Суруп-Хач (Лысая гора), с запада отрогами Чемурлы-Дага и с востока Артиллерийской горой.

Между Турнагелем и Артиллерийской горой шло узкое ущелье, выходящее на восток по направлению Карского плато. На запад у южного подножия Чемурлы-Дага шло также узкое, покрытое густым сосновым лесом ущелье на Хандеринский[79 - Языл-Таш.] перевал и далее на Кара-урган.

В юго-западном направлении от котловины находилась большая поляна под названием Износ, откуда шли тропы на вершину Суруп-Хач (Суруп-Хач по-армянски значит Святой Крест). На восток за Артиллерийской горой была большая Алисофийская долина, которая на востоке отделялась небольшими высотами от Карсского плато, а на юго-востоке ограничивалась хребтом Ах-Баба (Заарет).

Севернее Турнагеля шла широкая лесистая балка Кизил-Чубух-Дере. Она тянулась вдоль всего Турнагеля и заканчивалась вместе с ним у Карского плато. Еще севернее балки находились отроги хребта Алаип-Кара, а в северо-западном направлении высота Гусен-Ага-Юрт.

У подножия южных скатов Турнагеля, выходивших в Сарыкамышскую котловину, стояли две сопки, одна из них в середине подножия называлась Орлиное гнездо (Тапрах баши), другая же, западнее, вблизи стыка Турнагеля и Чемурлы-Дага, называлась Вороньим гнездом. Котловину с запада на восток пересекала небольшая речка, берущая начало в северо-западных высотах и выходящая в ущелье между Турнагелем и Артиллерийской горой.

Само село Сарыкамыш лежит в восточной окраине котловины. В мирное время здесь была стоянка 155-го и 156-го пехотных полков и 2-й Кубанской казачьей батареи. Казармы 156-го Елизаветпольского полка стояли на восточной окраине села у выхода в Али-Софийскую долину, a 155-го Кубинского с южной стороны котловины на лесистом скате Лысой горы (отрог Сурп-Хач).

У подошвы Орлиного гнезда стояла железнодорожная
Страница 29 из 42

станция, а у входа в восточное ущелье у железнодорожного и шоссейного мостов казармы нестроевой 3-й роты 156-го полка.

Между Сарыкамышем и казармами 155-го полка на небольшой горке, называемой батарейной, стояли гарнизонная церковь и казармы 2-й кубанской батареи. Вся местность около Сарыкамыша, за исключением котловины и южной подошвы Турнагеля, была покрыта густым сосновым лесом. Кроме указанных выше дорог, подходивших к Сарыкамышу от государственной границы, этот пункт связывался с крепостью Карс железной и шоссейной дорогами. Обе дороги проходили по узкому ущелью, выходившему на Карсское плато, причем шоссе, не доходя до Сарыкамыша, верстах в пятнадцати разветвлялось, и другая ветка его шла по Али-Софийской долине. Ближайшими селами в районе Сарыкамыша были: село Верхний Сарыкамыш (Черкес-кей), лежащий на западной окраине котловины у подошвы Вороньего гнезда. От него шла дорога в северо-западном направлении через Бардусский перевал к селу Бардус. По ущелью в направлении на Карс в шести верстах лежало село Ях-Бассан; еще восточнее от него шло в 14 верстах село Еди-Килиса; на северо-восток у выхода балки Кизил-Чубух-Дере – село Девик; в юго-восточном направлении у Али-Софийской долины – село Али-Софи; за Артиллерийской горой в 3–4 верстах на восток – село Базад; на полпути между Сарыкамышем и Карсом – большое молоканское село Ново-Селим (у почтовой станции Олухлы).

Таким образом, сам Сарыкамыш, находясь на восточных склонах Соганлуга, лежал в тылу нашей оборонительной линии. Кроме того, он был очень важным узловым пунктом всех путей, идущих со всех направлений Соганлуга. Наконец, Сарыкамыш был связующим звеном между фронтом и единственной в этом направлении коммуникационной линией Карс – Тифлис.

С началом военных действий и с продвижением нашей Сарыкамышской группы войск в глубь турецкой территории значение Сарыкамыша еще больше увеличивалось. Он становился передовой армейской базой, и как конечный железнодорожный пункт – местом сосредоточения крупных запасов всех видов довольствия.

Становилось вполне понятным: с захватом Сарыкамыша противником, в то время, когда фронт находился впереди Соганлуга, армия попадала в почти безвыходное положение. Мы лишались не только базы, но самое главное – всех путей отступления. Армии оставалось: или пробиться к Карсу, что по условиям местности было невозможно, или вновь завладеть Сарыкамышем; в противном случае ее ожидала полная гибель со всеми сложными последствиями на общий ход событий.

* * *

Что же происходило на самом деле у Сарыкамыша с 10 по 14 декабря, о котором так смутно доходили до нас вести?

10 декабря в Сарыкамыше и в окрестностях разнесся слух, что Бардус, находящийся в 18 верстах, занят противником. Несколько часов спустя уже были получены определенные сведения, что Бардус наши действительно оставили под давлением противника и что последний двигается на Сарыкамыш. Нечего распространяться о том, какая кругом поднялась паника. Многие бежали сломя голову, куда попало. Часть обозов, учреждений самочинным порядком покинула село, ища спасения в бегстве. Комендант Сарыкамыша, хорошо знакомый 39-й дивизии генерал Воропанов, не только не принял должных мер к восстановлению порядка и к организации обороны, но лично сам проявил полную растерянность, создав в себе убеждение, что все пропало.

Но не все уподобились стаду, несущемуся на огонь. Нашлись люди с волей, с энергией, решившиеся во что бы то ни стало отстоять, хотя бы на первых порах, столь важный пункт. Первым инициатором обороны Сарыкамыша был Генерального штаба полковник Букретов,[80 - Букретов Николай Андрианович (1876–1930). Полковник (1911). Накануне войны служил штаб-офицером для поручений при Кубанской пластунской бригаде. За бои под Сарыкамышем награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (1915). Командир 90-го пехотного Онежского полка (1915). Генерал-майор (1916). Участник Белого движения. Умер в Нью-Йорке (США).] случайно оказавшийся в нем при своем возвращении после болезни из Тифлиса на фронт. Рядом решительных и крупных мер полковник Букретов восстановил порядок, а из находящихся там двух ополченских дружин[81 - Дружина – формирование в ополчении Российской империи, по количеству личного состава соответствовавшее батальону регулярной армии.] и команд различных назначений организовал отряд. С этого дня начинается страдный период обороны Сарыкамыша, выразившийся в многодневных и кровопролитных боях, возрастающих по мере увеличения сил с обеих сторон.

Вновь сформированный отряд был выслан навстречу двигающемуся противнику к Бардусскому перевалу. Через несколько часов после занятия перевала ополченцами появился противник. Это были головные части 29-й пехотной дивизии авангарда 11-го турецкого корпуса. Завязался неравный бой, где сплоченные на скорую руку ополченцы и команды не могли проявить ни должного умения, ни должной стойкости в бою.

После часового боя отряд постепенно отошел к Верхнему Сарыкамышу, заняв для обороны северную окраину села и высоту Воронье гнездо. Положение создалось очень критическое: еще один лишь небольшой нажим, и Сарыкамыш был бы в руках противника. Начальник 29-й турецкой дивизии, заняв Бардусский перевал и остановившись головными частями у Верхнего Сарыкамыша, решил ввиду наступивших сумерек не занимать Сарыкамыша ночью, а сделать это с рассветом, очевидно, учитывая все возможности, могущие возникнуть при ночном движении. О силах Сарыкамыша он был отлично осведомлен и решил свою операцию проделать утром без особой помехи. Однако в ночь на 13 декабря в Сарыкамыш прибыл высланный на подводах батальон туркестанцев. Кроме того, с последним поездом из Тифлиса прибыли около ста прапорщиков, только что выпущенных из училища, и пулеметная команда 2-й пластунской бригады, которым надлежало следовать на фронт.

Еще за день, за два до начала событий в Сарыкамыше временно остановились прибывшие с фронта для дальнейшего следования в тыл кадры на формирование новых туркестанских частей при двух легких и при двух мортирных орудиях. Этот неожиданный приток сил полковник Букретов решил использовать. Батальон туркестанцев вместе с ополченцами заняли северную окраину Верхнего Сарыкамыша, Воронье гнездо, Орлиное гнездо и часть Артиллерийской горы у железнодорожного моста. Артиллерия была выставлена на Батарейной горе у казарм 2-й Кубанской батареи.

Сплошного фронта, конечно, не было, но создалась линия опорных пунктов, да еще при наличии артиллерии.

Занимаемые опорные пункты не удовлетворяли ни тактическим, ни стрелковым требованиям. Они находились внизу под окружавшими их высотами, занятые противником. Имея весьма ограниченный обстрел, они в то же время легко подвергались поражению.

Однако с этими силами полковник Букретов решил оказать упорное сопротивление противнику. Он рассчитывал, по возможности, удержать Сарыкамыш до прибытия новых сил с фронта, конечно, при условии скорейшего их подхода.

С утра 13 декабря противник авангардом перешел в наступление по линии Верхний Сарыкамыш – Воронье гнездо – Орлиное гнездо. Дойдя до дистанции ближнего ружейного огня, он встретил упорное сопротивление со всех опорных пунктов и, понеся чувствительные потери, отошел за
Страница 30 из 42

опушку леса. Следующая его попытка около 10 часов, но уже удвоенными силами, также не увенчалась успехом. Противник вновь вынужден был отступить, за исключением правого фланга, где ему удалось занять часть домов северной окраины Верхнего Сарыкамыша. Одна батарея противника, рассчитывая на отсутствие с нашей стороны артиллерии, выехала на открытую позицию впереди леса, но прежде чем начать стрельбу, была сметена метким огнем наших орудий. Столь упорное сопротивление наших частей и наличие артиллерии озадачило начальника 29-й турецкой дивизии. У него создалось предположение, что за ночь к русским подошли большие подкрепления, и дальнейшее наступление своих частей он счел не только бесцельным, но и опасным. Он приказал частям оставаться на занимаемых позициях и ждать подхода главных сил 11-го корпуса. Эта предвзятая точка зрения относительно наших сил в корне меняла ход всей операции в худшую сторону для противника.

Несмотря на геройское поведение наших частей, положение у Сарыкамыша создалось для нас отчаянное. Части, потеряв до 50 % своего состава и не имея ни одного солдата в резерве, при новой попытке противника могли лишь с честью умереть, но Сарыкамыша дальше удерживать им не оставалось никакой возможности. Если бы начальник турецкой дивизии попытался еще раз атаковать ослабевших защитников с должной энергией, то, вне всяких сомнений, к вечеру 13 декабря Сарыкамыш сделался бы достоянием врага. Противник мог в любом направлении совершить прорыв фронта, а парировать этот удар было некому, так как в резерве у полковника Букретова оставался, как заметил в шутку один из участников этих дней, лишь сам полковник со своим револьвером.

С доводами начальника 29-й дивизии согласился командир 9-го корпуса, прибывший на поле боя. Он отдал распоряжение всему корпусу сосредоточиться ночью на Турнагельских высотах, а с рассветом на 14 декабря атаковать русских.

К вечеру 13 декабря в Сарыкамыш прибыли 1-й батальон Кабардинского полка и Запорожский казачий полк с конной батареей.

Эти части должны были прибыть еще днем, но в пути на восьмой версте от Сарыкамыша они были задержаны противником, успевшим занять Чемурлы-Даг и шоссе, прервав таким образом сообщение с фронтом. Энергичной атакой кабардинцев противник был отброшен от шоссе на высоты, после чего отряду представилась возможность продолжить свой марш. Вслед за первым батальоном кабардинцев ночью подошли остальные три батальона того же полка. К рассвету 14 декабря силы Сарыкамышского отряда выражались в следующих цифрах: 9 батальонов пехоты, 6 сотен казаков при восьми орудиях и еще к тому же несколько различных команд. Командование обороной принял, как старший, командир Кабардинского полка полковник Барковский.[82 - Барковский Владимир Михайлович (1862–1915). Полковник (1910). Командир 80-го пехотного Кабардинского полка (1913–1915). Убит во время атаки Верхнего Сарыкамыша. Погребен в Тифлисе. Посмертно награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (1915), Георгиевским оружием (1915) и произведен в чин генерал-майора (1915).] Вся оборонительная линия, охватывающая Сарыкамыш полукольцом, была разделена на боевые участки: левый боевой участок под командой полковника Букретова, от села Верхний Сарыкамыш до Орлиного гнезда заняли кабардинцы; соседний участок (вокзальный) от Орлиного гнезда до железнодорожного моста, под командой командира Запорожского полка полковника Кравченко,[83 - Кравченко Антон Абрамович (1858–1924). Полковник (1912). Весной 1915 г. командовал Уманским казачьим полком Кубанского казачьего войска. Командир 1-го Таманского полка Кубанского казачьего войска (май-октябрь 1916 г.). Командующий 2-й бригадой Сводной Кубанской казачьей дивизии (октябрь-декабрь 1916 г.). Командующий 2-й бригадой 3-й Кубанской казачьей дивизии (1916–1917). Участник Белого движения. Эмигрировал в Югославию.] – батальоны туркестанцев и две сотни запорожцев; правый боевой участок, Артиллерийскую гору, фронтом на Турнагель и село Бозад, – батальон кабардинцев с ополченцами и различными командами.

Артиллерия заняла позиции на Батарейной горе и у Кубинского лагеря, находившегося с южной стороны котловины впереди казарм. Правый фланг позиции, перед Али-Софийской долиной, включительно до горы Имам-Така охранялся двумя сотнями запорожцев. Резерв отряда, состоящий из двух сотен казаков, встал в Сарыкамыше.

Наше положение в ночь на 14 декабря у Сарыкамыша несравненно стало прочней, чем это было накануне. Помимо усиления боевых участков и артиллерии, в руках начальника отряда находился резерв, что давало право на маневрирование на случай прорыва одного из участков или обхода флангов.

Но с увеличением наших сил непомерно разрастались и силы противника с подходом на Турнагель его 9-го корпуса. К рассвету 14 декабря части корпуса (17, 28, 29-я дивизии) занимали высоты от восточных скатов Чемурлы-Дага по всему Турнагельскому, включительно до села Ях-Басан.

* * *

Допустив крупную ошибку в смысле несвоевременного обнаружения противника и позволив ему этим создать угрозу всей Кавказской армии, наше командование в этот решительный и смертельно опасный момент не потеряло присутствия духа. Наоборот, оно в эти тягчайшие минуты испытаний проявило не только должную волю и энергию, но и присущее ему умение водительства войсками, включительно до творчества. Оказавшись перед лицом нависшей опасности, командование не остановилось на решении благополучного вывода армии из-под ударов противника – нет, оно твердо решило вырвать инициативу из рук противника и нанести ему сокрушительный удар там, где он готовил нам гибель.

Сам принцип задуманного контрманевра состоял в следующем: из войск, находящихся на фронте, а именно из 2-го Туркестанского, 1-го Кавказского корпусов и отряда, находившегося за левым флангом,[84 - На правом берегу Аракса отряд генерала Баратова.] выделить часть войск для образования маневренной группы, причем одна часть их должна была следовать в Сарыкамыш для удержания его в наших руках, а другая должна была выйти на левый фланг и в тыл противнику, в свою очередь, обошедшему нас.

Практически эта сложная задача должна была быть осуществлена в следующем виде.

С фронта по Караурганскому шоссе к Сарыкамышу должны были следовать туркестанские стрелки, 155-й и 154-й пехотные полки, а через Аракс по Каракуртскому шоссе 1-я бригада кубанских пластунов (5-й батальон) под начальством генерала Пржевальского.

Все эти части должны были удерживать Сарыкамыш (вместе с находившимися там частями), а затем соединить свои действия с отрядом генерала Баратова. 2-й Кубанской пластунской бригаде и 1-й казачьей дивизии под начальством генерала Баратова, находившимся на левом фланге, следовало выйти на линию Чарс – Сарыкамыш, где, соединившись с частями Карсского гарнизона, обрушиться на фланг и тыл противника. Затем Сарыкамышский отряд вместе с отрядом генерала Баратова, отрезав пути отступления противнику, должны были ему нанести решительное поражение.

Войскам, получившим эту задачу, предстояло пройти форсированным маршем большие расстояния, по горной местности, покрытой глубоким снегом и местами без дорог. Части, в зависимости от их положения на фронте и от времени полученного ими приказа, выступили в поход одни 12
Страница 31 из 42

декабря, а другие 13-го. По расчету, они могли подойти к Сарыкамышу не раньше вечера 14 декабря или утра 15-го.

Между тем, совершив маневр, с рассветом 14 декабря противник перешел по всем направлениям в решительное наступление. День 14 декабря был самым критическим днем для Кавказской армии. Положение создалось такое, что мы, в силу совершаемой переброски войск, оказались по численности всюду в несколько раз слабее противника. С одной стороны, сильно поредевший фронт должен был начать с 14 декабря сдерживать наступление 11-го турецкого корпуса, с другой стороны, у Сарыкамыша в этот же день девять батальонов полковника Барковского должны были включительно до вечера отбивать непрерывные атаки в три раза превосходящего врага.

* * *

Я проснулся от сильного холода. Высунув голову из-под бурки, я вначале не мог разобрать, где нахожусь и что со мной. Затем, осмотревшись, увидел, что двери комнаты настежь отворены и через них проглядывал лунный свет. Напрягая все свои мысли, я наконец вспомнил вчерашний наш марш и кратковременную ночевку. Моих соседей в комнате не оказалось, а вместо них лежала помятая солома.

– Извольте торопиться, ваше благородие, полк уже строится, – услышал я голос своего денщика, за темнотой которого я не мог сразу заметить. Приподнявшись и нащупав сапоги, я стал их натягивать на ноги.

– А почему ты меня не разбудил в свое время, Сотников? – спросил я с досадой солдата.

– Да вас, ваше благородие будили и я, и поручик Чуписов, и капитан Руссов, и никак не могли добудиться.

– Надо было, Сотников, действовать энергичнее. Ты должен был меня растолкать или подергать за ногу. Не учить же мне тебя, как будить начальство, – заметил я притворно недовольным тоном.

– Да вас дергали все, и ничего не помогало, – оправдывался Сотников. – Я грешным делом подумал, не случилось ли что с вами, а после думаю, не отворить ли двери? Пусть морозом вас прошибет, наверно проснетесь.

Чувствуя свою вину, но не желая показывать ее, я прервал Сотникова и спросил его:

– Есть ли у тебя вода умыться?

– Все готово, ваше благородие, – ответил солдат, зажигая свечу.

Приведя себя в порядок на скорую руку и напившись чаю с горячими греческими пышками, где-то раздобытыми Сотниковым, я выбежал на улицу. От холода у меня первое время сдавило дыхание – мороз был не на шутку жесток, и на ходу пришлось обмотаться башлыком. Полк строился на том же месте, где часа четыре тому назад остановился. Хотя уже все было готово к выступлению, но ввиду полученного приказания оставить все обозы в Меджингерте и выдать на руки увеличенный комплект патронов произошла некоторая задержка.

Подойдя к команде, я поздоровался с ней. Люди ответили громко, как говорится, залпом. Об усталости и некоторой нервности не было и помину, все как рукой сняло. Много ли человеку нужно. Поспал час-два, проглотил кусок подогретой консервы – и снова готов в тяжелый поход. Отдав приказание пулеметам перейти с колесного порядка на вьючный, я подозвал к себе фельдфебеля Цымбаленко и приказал ему с остающимися двуколками присоединиться к обозу первого разряда.

Через несколько минут все было готово, а двуколки выведены из строя. Шум и говор людей стал стихать. Роты стали выравниваться, насколько позволяла это лунная ночь. Затем раздалась команда: «Смирно!» На минуту полк замер. С ближайшей улицы приближалось в сопровождении адъютанта полковое знамя.

Черным силуэтом, подобно гигантской змее, полк вытягивался быстрым шагом в направлении станции Соганлугской. Моя команда следовала в середине колонны. Отличное шоссе позволяло патронные вьюки вести на линии пулеметных. От шага нескольких тысяч людей и топота коней по промерзшей дороге получался шум, напоминавший не то шум леса, не то шум горного ручья. Дорога местами подходила к лесу, а после, свернув влево, пошла по голому косогорью Крестовой горы. Небо начинало понемногу бледнеть, когда мы прошли памятник саперам, павшим в прошлую войну. Пройдя Крестовую гору, дорога опять повернула к лесу и пошла по бугру. Сквозь ряды стволов высоких сосен блеснули первые лучи восходившего солнца.

– А что, ваше благородие, удержат ли наши Сарыкамыш до нашего подхода? – задал мне вопрос наводчик первого пулемета Скляров.

– Думаю, что да, – ответил я.

– Ночью, нам сказывали, в Меджингерте, – заговорил другой, – что турок там с тьмы навалило. И откуда они взялись, ваше благородие?

– Прошли через Бардус, самый короткий путь для них. На войне этого не избежать, всегда одна сторона хочет обойти другую, – ответил я.

– Кабы, ваше благородие, удержались бы кабардинцы, то можно будет к вечеру нам нажать на турка с восьмой версты. Важно его сшибать с Турнагеля – чтобы не глазел бы на Сарыкамыш, а дальше грязный сам уйдет, – с авторитетом заметил Чураков. Люди, как и следовало ожидать, были отлично осведомлены о положении у Сарыкамыша. Прибывшие ночью из Сарыкамыша в Меджингерт, они поделились с ними сведениями о том, что там творилось, дав им сравнительно точную картину полного окружения.

Было уже совсем светлое утро, когда полк подошел к глубокой котловине, где внизу находилась станция Соганлугская. Самой станции с окружающими ее домами в утреннем тумане не было видно, но до нас оттуда доносились звуки двигающихся обозов, крики людей и ржание коней. Мы встали на короткий привал.

Среди говора людей я вдруг услышал:

– Чуй, хлопцы, кажись, бой слыхать.

Люди притихли, я также напряг свой слух. С востока в направлении Сарыкамыша ясно доносилась до нас орудийная канонада.

– Трудно определить, – обратился ко мне мой младший офицер подпоручик Чуписов. – Но мне кажется, что там количество артиллерии очень приличное.

Я утвердительно кивнул. Послышалась команда «Шагом марш». Пройдя с полверсты, роты стали спускаться по тропе в котловину, напрямки. Дорога сокращалась версты на две, а то и больше. Боясь покалечить лошадей по крутому спуску, я ускоренным шагом продолжил путь по шоссе.

Дорога шла крутыми зигзагами по извилистому, покрытому густым лесом обрыву. Давая резкие гудки, навстречу несся автомобиль. В нем сидел офицер Генерального штаба, спешивший, очевидно, в ставку. На последнем повороте к станции ко мне на полном галопе подскочил ординарец.

– Ваше благородие, командир полка приказали как можно скорее двум пулеметам прибыть к станции, – доложил он мне скороговоркой.

– А что такое там произошло? – задал я вопрос.

– Так что, турок на восьмой версте у кислого родника перерезал сашу (шоссе). Второй батальон спешно выступает на подводах, а вам приказано придать ему пулеметы.

Я приказал подпоручику Чуписову со взводом пулеметов пойти вперед и поступить в распоряжение командира 2-го батальона, а сам, спустя немного времени, последовал за ним.

Первое, что бросилось мне в глаза на станции Соганлугской, это большая вереница молоканских фургонов, вытянутая по шоссе в направлении Сарыкамыша. Назначенный батальон торопливо усаживался в широкие, запряженные четвериком повозки. Мои пулеметчики проделывали то же самое, пристегнув лошадей поводами к задкам фургонов. Все это делалось быстро, легко, под смех и прибаутки солдат. Какому-нибудь новому, чуждому человеку показалось бы непонятным, как эти люди могут быть
Страница 32 из 42

веселы, когда через какой-нибудь час они должны вступить в бой.

Да, «смерть никому не мила, но на миру и смерть красна», говорит наша пословица, и особенно, если этот мир был из прекрасных солдат, проникнутых сознанием долга службы.

Где-то с хвоста повозочной колонны понеслась вперед команда «Трогай». Под громкие крики «ура» всего полка конный поезд рысью тронулся в путь и скрылся за поворотом ущелья.

Много лет прошло с той поры, но этой величественней минуты мне не забыть никогда. И теперь, в изгнании, в бесконечных мыслях о будущем своей Родины, я особенно часто думаю об одном: пусть в душе будущего русского солдата, когда ему придется встать перед лицом опасности, возродится тот дух, который был у его предков в Сарыкамышских боях.

Полк в ожидании приказа для дальнейшего следования встал вдоль шоссе. Пробираясь верхом между ротами к голове полка, я остановился у маленькой лавчонки, стоящей у дороги, купить, кажется, коробку спичек. У дверей стояла большая группа солдат первой роты и нарасхват покупала всякую всячину. Меня немного удивило, как один солдат, очевидно, из запасных, купив целый мешок сравнительно дорогих конфет, раздавал их пригоршнями своим товарищам. Люди со смехом брали даримое, о чем-то говоря друг другу. Зная почти всю роту, за исключением последнего пополнения, мне попросту захотелось поговорить с людьми и узнать причину такой роскоши.

– Как это, ребята, вы день начинаете вместо каши с конфет? – спросил я.

Люди сначала переглянулись между собой, а затем один из них, сдерживая смех, заговорил:

– За помин души отдельного первого взвода, ваше благородие, – проговорил он и прыснул от смеха.

– За какой помин, объясни мне толком, – сказал я.

– Да вот наш отделенный собирается умирать. Еще с ночи зарядил, что сегодня должен умереть. Мы его и так и сяк отговаривать, а он порет свое, нет, говорит, сегодня последний день моей жизни. А сейчас накупил нам гостинцев и потчует всех, прямо-таки чудной человек.

Я подъехал почти вплотную к раздававшему конфеты. Передо мной стоял рослый унтер-офицер лет так за тридцать, с хорошим типичным русским лицом. Прекратив свою раздачу и встав на вытяжку, он в упор уставил на меня свой взгляд. Показалось ли мне, а может быть, это было и на самом деле, но в глазах его я прочитал какую-то глубокую тоску. Несомненно, его душевное состояние составляло резкий контраст с настроением всех или под влиянием боязни предстоящего боя, или же под влиянием какого-то предчувствия.

– Ты что раскошелился на последнюю деньгу? – задал я ему вопрос.

Унтер-офицер хотел было улыбнуться, но на лице его появилась какая-то жалкая гримаса.

– Пусть ребята позабавятся за помин моей души. Сегодня мне не быть в живых, ваше благородие, – ответил он мне тихим спокойным голосом.

– Вот что, – сказал я ему строго, – что ты будешь убит, еще вилами на воде писано. Все мы ходим под Богом, кому суждено – тебе ли, мне – все равно не миновать, а вот что ты хандришь и кислоту разводишь на морозе, то это должно быть тебе стыдно, а еще унтер-офицер.

– Никак нет, я сегодня буду убит, – повторил солдат, продолжая пристально смотреть на меня.

– Ну, брат, вижу, тебя словом не прошибешь, – с досадой закончил я, круто повернул коня и продолжил путь.

Через несколько минут после меня подъехал к голове полка командующий полком.

– Господа, – начал он, – сейчас мы должны продолжить марш на Сарыкамыш. Путь нашего следования будет не по шоссе, как это мы предполагали, а по тропе южнее шоссе между перевалом Хан-Дере[85 - Язым-Таш.] и северо-восточнее отрогами Сурп-Хача. К Сарыкамышу мы должны подойти не позже четырех часов дня, где я буду действовать сообразно обстановке.

Нас, офицеров, этот новый маршрут буквально озадачил. Этот путь мы отлично знали. Это была тропа, теперь занесенная глубоким снегом, идущая по многим отрогам Сурп-Хача и подходившая к Сарыкамышу через Износ с юго-западной стороны. Мы старались командующему полком доказать, что этот путь будет слишком тяжел, утомителен, а главное, к Сарыкамышу мы можем подойти не раньше 10–11 часов вечера. Кроме того, нам было непонятно, почему нас не бросили по шоссе, где мы вслед за 2-м батальоном могли бы часа через три-четыре перейти в наступление в направлении Чемурлы-Даг, Гуссин Ага-юст, а не блуждать 12–13 часов где-то в противоположной стороне. Единственным важным мотивом нашего нового марша могло послужить то соображение, что Сарыкамыш до нашего подхода мог сделаться добычей противника, и тогда единственным и последним ударом нашим оставался удар во фланг со стороны Износа.

Новыми сведениями о положении у Сарыкамыша полковник Попов не располагал, и, не зная местности, он едва ли полностью уяснял себе всю обстановку. Однако приказ надо было исполнить и не медлить с ним, так как каждая минута была дорога. В девятом часу мы выступили со станции Соганлугской. Первые четыре версты полк двигался по шоссе. Это короткое расстояние дороги было забито обозами местного населения, бежавшего с окрестных сел под защиту войск. Их последним этапом следования был Меджингерт, а дальше судьба их связывалась с участью исхода событий на фронте.

Не доходя с версту до Хандеринского перевала, полк свернул на юг от шоссе и втянулся в узкое ущелье. Отсутствие какой-либо дороги сразу стало сказываться. Мы шли по колено в снегу один за другим, как говорится, гуськом, делая не больше двух или двух с половиной верст в час. В десятом часу влево от нас за Хандеринским перевалом[86 - Язым-Таш.] послышалась сильная ружейная и пулеметная стрельба. Огонь продолжался минут так около сорока, а затем, удаляясь в сторону Сарыкамыша, прекратился. Это была работа 2-го батальона, перешедшего в наступление против противника, занявшего шоссе на восьмой версте у кислых источников. Как впоследствии пришлось узнать, противник уже намеревался продвинуться к Хандеринскому перевалу, но был атакован вовремя подошедшим батальоном и отброшен к северу от шоссе на Чемурлыдагские высоты. Часам к двенадцати мы вошли в широкую лощину, тянувшуюся почти до подножия Сурп-Хача. День был ясный, а ослепительное и яркое солнце даже начало греть. Еще несколько часов тому назад насквозь промерзший снег теперь превратился в какую-то рыхлую массу, куда люди местами проваливались по пояс.

В заключение всего, как ни странно, но нас сильно начала мучить жажда. В первом часу дня голова колонны остановилась на небольшой поляне. Надо было подтянуть оставшиеся роты и дать хотя бы небольшой отдых. С Сарыкамыша отчетливо доносилась канонада и, судя по ней, бой, по всей вероятности, носил ожесточенный характер. Нам оставалось пути около 15–16 верст, но уже с точностью можно было сказать, что раньше десяти часов мы подойти не могли, так как тяжесть превзошла все наши ожидания. Мы, если можно так выразиться, не шли по снегу, а плыли по нему. О высоте снега можно было судить по стволам высоких сосен, занесенных на добрую треть своей высоты.

После часу дня полк продолжал марш, взяв направление на северо-восток, то есть на Сарыкамыш, так как до этого мы двигались на юг, удаляясь от последнего.

Я шел в авангарде с двумя пулеметами между ротами первого батальона. Дорога пошла перекатами с горы на гору. Особенно тяжело было
Страница 33 из 42

двигаться головной роте. Люди должны были протаптывать глубокий снег и таким образом создавать тропу. Если на вершинах было полбеды, то внизу в лощинах было прямо-таки несчастье. В одном месте пришлось биться целый час, пока люди не проложили выемку в снегу.

– Никак, ваше благородие, тут в лесу колдун завелся. Маешься, маешься целый день, а ползешь как черепаха. Так и до утра не дойдешь до Сарыкамыша, – говорил мне один, провалившись по пояс в снег, разбрасывая его лопатой. Но шаг за шагом мы приближались к цели. Уже отчетливо мы различали орудийные выстрелы от их разрывов. Напряженность огня не ослабевала, что свидетельствовало о стойкости наших.

Но временами в нас закрадывалось сомнение: а вдруг перед самым нашим носом не выдержат и оставят последние позиции? Что тогда? Неужели все пропало?! Неужели нам идти напропалую, на авось и ночью прорваться к Али-Софи? Но доносившийся гул гнал прочь эти тяжелые мысли.

К 5 часам дорога пошла по хребту, где снегу было меньше, да и он благодаря спустившимся сумеркам и начинающемуся морозу стал подмерзать. Через час мы уже не проваливались. Мороз хотя и начал основательно о себе чувствовать, но теперь он был больше полезен нам, чем теплое солнце. Бой в Сарыкамыше утих. Что же это значило? Или же враги под покровом ночи искали себе отдыха и покоя после тяжелой брани, или, быть может, обескровленные наши полки ушли, ища спасения в лесах.

Таково было наше душевное состояние при подходе к Сарыкамышу.

Густой лес быстро стал редеть и наконец между стволами деревьев блеснула серебристая полоса снеговой поляны. Это был Износ, лежащий в 2–2,5 верстах от Кубинских казарм. Дальше надо было действовать осторожнее. Если противник взял Сарыкамыш, то, несомненно, он должен быть на высотах за поляной.

Я прислонился к хорошо знакомой мне вековой сосне и стал всматриваться вперед, насколько позволял это лунный свет. Кругом все тихо. Износ оставался таким, каким он и был. Красивая поляна на востоке упиралась в сосновый бугор, а на севере она, суживаясь, переходила в лощину, выходящую к Сарыкамышской котловине. Весной сюда мы всегда выводили лошадей на подножный корм, а зимой к Рождеству ездили рубить елки, а иногда по ночам устраивали засады на волков.

– Надо обследовать бугор, чего доброго, там уже сидят турки, – заговорил полковник Херхеулидзе. – Начальник команды разведчиков, разверните команду и произведите разведку вперед. Действуйте осторожно. Там может оказаться противник, но могут быть и наши.

Примеряясь к местности, разведчики стали переходить поляну, быстро удаляясь от нас, а затем скрылись в лесной чаще. Стрельба не поднималась, но противник может быть и дальше, на следующих высотах, у Бакинского лагеря. Через несколько минут как будто послышались крики «Стой!» Затем все стихло. Вдруг из-за бугра к нам стало быстро приближаться какое-то большое черное пятно. Еще ближе это оказались конные, очевидно, разъезд. Шагах в ста они остановились в нерешительности, куда продолжить путь, а затем взяли направление на сосну, у которой стоял я.

– Какого полка?! – крикнул я.

– Запорожцы, – ответил бойкий голос и подъехал ко мне.

Он оказался офицером.

– Скажите, Сарыкамыш в наших руках? – спросил я.

– Да, да, целый день держались и ждем вас как манну небесную. А где ваш командир полка? Ему пакет от начальника отряда.

Я показал направление в сторону полка. Офицер с одним казаком направился в лес к полку, оставив разъезд при нас. Толковый урядник вкратце рассказал нам все то, что произошло за день.

– Жарко было весь день, особенно пехоте у Верхнего Сарыкамыша, – говорил казак. – Одних отобьешь, другие снова прут. Сказывали, что их не меньше корпуса было. Только к вечеру успокоились, а сейчас, проклятые, греются у костров в Турнагельском лесу. К вечеру бежавшие из Али-Софи жители передали, что много турецкой пехоты двигается в нашу сторону из Нового Селина.

Вести были очень невеселые, и нас удивило, как несколько батальонов и сотен могли сдержать такую массу. Если сведения казака верны о подходе новых сил противника, то завтра, наверное, предстоял нам тяжелый и решительный бой.

Прибывший ординарец от командующего полком передал нам приказание двигаться вперед к казармам полка. Пройдя Износ, мы вышли на дорогу к Бакинскому лагерю, лежащему над обрывом в юго-западной части котловины. Еще один поворот дороги, и перед нами открылся весь Турнагель вместе с Сарыкамышской котловиной. При свете луны и достаточной удаленности мы слабо видели очертания хребта, но лес на нем проектировался хорошо. Первое, что бросилось нам в глаза, это массы огней, идущих линией от Верхнего Сарыкамыша в сторону Ях-Басана. Внизу у подошвы хребта шла редкая ружейная перестрелка. «Красивая, но вместе с тем и жуткая иллюминация», – думал я.

Перевалив небольшой овраг, мы пошли над обрывом котловины мимо Бакинского лагеря. Роты шли сдвоенными рядами. Ехавший рядом со мной урядник сказал мне:

– А почему ваши сотни не повернут к лесу, тут по дороге слишком заметно. С час тому назад на этом месте нас обстреляли.

– Наверное, то были шальные пули. Где же они могут сейчас видеть на таком расстоянии? – ответил я.

Как бы в подтверждение слов казака, над нами просвистело несколько пуль. Вслед за тем раздались шипение, блеск, разрыв, и вокруг нас посыпалась шрапнель. Куда-то с жалобным воем понеслась трубка.[87 - Дистанционная трубка.]

– Заметили, бесовы души, – проговорил казак.

Я повернул команду вьюками направо, приказав им скрыться за деревьями. Роты проделали то же самое.

– Прямо-таки щучий глаз. Видит, дьявол, ночью, как днем. На две версты захотел взять на мушку, – услышал я разные голоса.

Пришлось дальше идти лесом без дороги, но, слава Богу, марш подходил к концу. Подойдя к Кубинскому лагерю и свернув в полковой парк, мы вышли им мимо офицерских флигелей к казармам полка.

* * *

Неприветливо встретили нас родные казармы. Своими высокими корпусами они на нас глядели как-то мрачно, как будто сетуя своим хозяевам на свою горькую долю. Еще несколько месяцев тому назад они блистали своей чистотой и порядком. Жизнь в них текла подобно часовому механизму, минута в минуту. Их чистили, мыли, рядили изо дня в день. Малейшая оплошность, не вовремя открытая форточка, случайная соломинка на полу считались чуть ли не происшествием. По конструкции и оборудованию они были лучшими казармами Российской империи, и им могла позавидовать любая столичная часть. Построенные на широком косогоре, среди соснового леса, они еще издали производили впечатление уюта и благосостояния.

Но вот хозяева однажды почему-то заволновались. Стали вскрывать склады, цейхгаузы, выкатывать из сараев обозы, куда-то отправлять вещи, а сами через несколько дней собрались и рано утром со знаменем и музыкой ушли к границе.

Затем вместо них появились какие-то новые части. Пожив немного, они уходили, а за ними опять новые, и так без конца. Об уборке, чистоте и порядке говорить не приходилось. Столы, скамейки, тюфяки куда-то растаскивались, а когда похолодало, то досками от кроватей и ночными столиками начали без стеснения топить печи.

Словом, кому какое было дело до чужого добра. Сейчас хозяева вернулись, но они подошли как-то тихо, без
Страница 34 из 42

барабанного боя и музыки, без команд. Разбрелись по ротам, не раздеваются, сидят, говорят и чего-то ждут. Еще с утра, считаясь дежурным по полку, я, по прибытии полка в свою бывшую штаб-квартиру, приказал собраться дежурным по ротам на середину полка. Отдав распоряжение о немедленной высылке трех застав к офицерским флигелям и нескольких патрулей в село, я начал принимать рапорты о состоянии рот.

Люди в ротах оказались все налицо. Ни отставших, ни заболевших не было, но в первой роте оказался один раненый.

– Наверное, у Бакинского лагеря, когда по нам было выпущено несколько пуль? – спросил я дежурного.

– Так точно, ваше благородие, – ответил мне дежурный 1-й роты.

Выразив досаду, а также приказав ротным быть каждую минуту в полной боевой готовности, я отпустил людей по ротам.

Вдруг я вспомнил унтер-офицера, раздававшего конфеты в станции Соганлугской. Мне живо представилась вся сцена, пристальный взгляд его серых глаз и слова «никак нет, я буду сегодня убит». В момент меня охватила мысль, не он ли есть тот раненый?

– Шелегеда, – крикнул я дежурному фельдфебелю, – верни мне дежурного первой роты!

Через несколько мгновений последний опять стоял передо мною.

– Скажи, – спросил я, не в силах скрыть волнения, – не есть ли тот раненый отделенный первого взвода из запасных?

– Точно так, ваше благородие, из бывших пограничников.

– А как он ранен?

– Тяжело, в брюхо ему шальная угодила, не выдержит.

– Так значит, он тот, который раздавал утром ребятам конфеты?

– Тот, тот, ваше благородие, с которым вы еще разговаривали.

Больше сомнений не оставалось, и у меня появилось сильное желание видеть этого человека. Вмиг я очутился у входа первой роты.

– Здесь он лежит, – сказал мне дежурный, отворив двери фельдфебельской комнаты.

На полу, на низких носилках лежал знакомый мне унтер-офицер. Комната была освещена чудом уцелевшей лампой.

– Кончился, – вполголоса проговорил фельдшер. – Страшно мучился, а спасти не было никакой возможности.

Я взглянул на лицо умершего. Оно было передернуто застывшей страдальческой судорогой, а серый взгляд его потухших очей был устремлен куда-то в потолок.

Надев папаху, я тихо удалился из комнаты и, выйдя на улицу, направился к караульному помещению. Настроение у меня создалось прескверное, а мысли терялись в догадках, есть ли смерть только что умершего солдата веское доказательство веры человека в фатализм своей судьбы, или же это исполнение предчувствия, неоспоримого свойства человеческой и животной психики, а может быть, это не что иное, как исключительный случай стечения обстоятельств, допустимый на войне.

Был уже двенадцатый час ночи. На углу бывшей полковой гауптвахты меня встретил дежурный фельдфебель.

– Дозвольте, ваше благородие, выставить посты у сараев. Много самовольно отлучившихся из рот, – доложил мне рослый хохол.

– А наряды в ротах почему зевают? – задал я вопрос.

– Не усмотреть за всем, в помещениях света нет, да и люди как будто перебесились.

– Передай в роты, чтобы увеличили наряд. Выставить дневальных у ворот каждой роты, а пулеметная команда сейчас же пусть выставит три поста к сараям. Отлучившихся гнать прикладами назад в роты.

Я вошел в полковую канцелярию, теперь заполненную собравшимися ротными и батальонными командирами. Среди них было несколько офицеров из штаба отряда прибывших в полк для связи. Из сводки, полученной командующим полком, и со слов прибывших я вынес следующее впечатление о ходе событий в течение целого дня у Сарыкамыша: противник еще вчера вечером (на 14 декабря) частями всего своего 9-го корпуса занял против нас Турнагельские высоты, отрезав нам сообщения с Кара-уганом в восьмой версте у кислых источников и с Карсом у деревни Ях-Басан. К рассвету сегодняшнего дня (14 декабря) передовые части противника занимали северную часть Верхнего Сарыкамыша и дальше к востоку линию севернее Вороньего гнезда, Орлиного гнезда, железнодорожного моста и Артиллерийской горы. Левофланговые его кавалерийские части (сувари) распространялись включительно до села Али-Софи.

Главные силы и артиллерия противника находились в Турнагельском лесу и частью в балке Кизил-Чубух-Дере.

С утра противник начал свою артиллерийскую подготовку, открыв огонь по всей нашей линии, а также и по селу. Превосходя нас численностью и артиллерией в пять раз, противник сразу приобрел перевес огня, нанося нам весьма чувствительные потери. Наша артиллерия, в силу исключительно невыгодных условий местности, принуждена была занимать лишь открытые позиции, что поставило ее с самого начала боя в весьма тяжелое положение. С девяти часов густые цепи противника, следуя одна за другой из леса, перешли в наступление против всей нашей линии. Несмотря на самопожертвование нашей артиллерии, силы ее оказались недостаточными, чтобы задержать наступающие цепи. Пехота противника до 600 шагов наступала почти безнаказанно от нашего ружейного огня, вследствие того, что наши позиции лежали внизу у подошвы Турнагельского хребта. Получилась совершенно обратная картина, где наступавший занимал командное положение, включительно до последней своей стрелковой позиции. В половине одиннадцатого часа по всей линии завязалась ожесточенная стрельба. Бросившись в атаку, противник был задержан метким и выдержанным огнем нашей пехоты, а затем частью отошел назад в лес, частью остановился на ближайших высотах.

В полдень противник повторил атаку еще с большей стремительностью, очевидно, введя в дело все резервы. Атака и на сей раз была отбита, но на нашем левом фланге противнику удалось занять большую часть Верхнего Сарыкамыша.

Третья атака носила частичный характер. На этот раз противник имел намерение окончательно завладеть Верхним Сарыкамышем, но это ему не удалось. В жестокой уличной схватке кабардинцы удержали южную часть села. Менее активным противник оказался на своем левом фланге, наступая с направления села Бозад. Здесь он ограничился ружейным огнем, но атак не предпринимал. К вечеру артиллерийский огонь прекратился. На фронте шла редкая ружейная перестрелка. Не исключалась возможность, что противник может ночью повторить атаки, а посему полковник Барковский предупреждал войска быть особенно бдительными, а Кубинскому полку быть готовым каждую минуту к выступлению. Далее полковник Барковский в диспозиции выражал восхищение героическому поведению всех частей, а также и надежду, что они и в дальнейшем покажут себя молодцами и не посрамят русского оружия.

Несмотря на то, что все попытки противника за истекший день завладеть Сарыкамышем не увенчались успехом, наше положение все же оставалось тяжелым и поистине критическим. Потери в частях были так велики, что еще один такой же ужасный день, и части могли бы превратиться лишь в слабые единицы. Помимо указанных недостатков позиций, наши имели совершенно открытый тыл, находящийся все время под огнем, что сильно отягощало управление, связь и эвакуацию.

Но главная причина критичности положения заключалась в том, что в случае нашей неустойки нам не было куда отступать. Занимаемые позиции, несмотря на их тактические невыгоды, были первыми и последними, и уход с них значил бы гибель не только отряда,
Страница 35 из 42

но и всей армии. Наше положение напоминало человека, стоящего спиной в шаге от пропасти. Только движение вперед могло дать ему спасение, а один-единственный шаг назад сулил ему смерть.

Я вышел из здания и направился через полковой плац к сараям проверить посты. Ночь была такая же светлая, морозная, как и вчера. Я шел быстрыми шагами по хрустящему под ногами снегу, пересекая большую площадь. Вправо за обрывом лежала широкая поляна, упираясь в Лысую гору, это было полковое стрельбище.

Впереди в полуверсте на батарейной горе блестел купол гарнизонной церкви. Слева, в направлении вокзала, отчетливо доносилась ружейная стрельба. В середине площади мне показалась навстречу партия солдат, человек так в пять.

– Какой роты? – спросил я, остановив их.

– Двенадцатой, – ответил один из них робко, поняв причину моего строгого тона.

– Покажи отпускную записку, – еще строже сказал я. Ее, конечно, не оказалось.

– Да как же вы, черт вас дери, смели без разрешения уйти в село, да еще в такое время?! – кричал я.

– Да мы, ваше благородие, только на часок, купить кое-что хотели, – ответил мне другой.

– Что вы себе покупали, этого я не вижу, а вот что вы пили, то это я очень хорошо слышу. Марш сейчас же в роту! – закончил я, окончательно рассвирепев.

Через шагов двадцать такая же история, а затем и следующая. Люди, пользуясь темнотой и отлично зная село и все кабаки в нем, не удержались от соблазна, но надо отдать им справедливость, совершив проступок, они все же торопились в полк, чтобы не опоздать к выступлению. Проверив посты у сараев, я возвращался той же дорогой к караульному помещению. Мне навстречу бежал Шелегеда.

– Ваше благородие, там, у офицерской лавочки не все в порядке, – доложил он мне.

– Что же там случилось? – спросил я.

– Да люди какой-то роты разбили двери лавки и копаются там. Когда я подошел туда и приказал выйти, то в меня кто-то из них кинул гирю. Так на вершок выше головы и пролетела. Стрелять я не решался, боясь вызвать переполох.

– Сейчас же беги и вызови мне взвод пулеметчиков с Севастьяновым, – приказал я ему, а сам направился к лавочке, стоявшей ниже полковой канцелярии и в отдельном домике. Когда я подходил к ней, меня нагнал взвод пулеметчиков. Оцепив домик, я вошел в лавку. При слабом свете мерцавшей свечи я увидел несколько людей, копающихся на полках. Пахло спиртом и еще каким-то спертым запахом. На полу валялись пустые бутылки, по всей вероятности, только что выпитые. Заметив меня, люди бросили работу. Настала какая-то неприятная тишина.

– Да потуши там свечу, – услышал я грубый протяжный голос в углу лавки.

Я в прыжок очутился перед нахалом. Передо мной стоял солдат с большим скуластым лицом монгольского типа. Глаза его беспокойно бегали по сторонам. Изо рта несло спиртом. Он был изрядно пьян.

– Это ты скомандовал потушить свечу? – спросил я его.

– Да, я, – ответил он мне тем же грубым тоном. Я пришел в окончательное бешенство и что есть силы ударил его по лицу. Пьяный зашатался, с трудом удерживая равновесие.

– Проговори еще ты мне слово, и я тебя как собаку пристрелю. Севастьянов, арестовать этого негодяя! – крикнул я. Затем, повернувшись к остальным, я узнал в них знакомые лица. Люди оказались первой роты.

– Так вот что, когда там дерутся, умирают, вы в это время мародерством занимаетесь. Завтра же все будете преданы военно-полевому суду. Севастьянов, забери и этих мерзавцев.

Я вышел из лавки сильно расстроенный только что происшедшей сценой и направился к полковому плацу. На нем уже выстраивались 3-й батальон и команда разведчиков. Получено было приказание один батальон выслать к Верхнему Сарыкамышу, а команду разведчиков на Орлиное гнездо. Отдав распоряжение придать один взвод пулеметов наступающему батальону, я подошел к фронту и спросил фельдфебелей, все ли люди налицо и сколько отлучившихся. К удивлению моему, ни одного отлучившегося не оказалось. Хорошая закваска здоровой дисциплины тут очень сказалась. Нет спору, что люди, если можно так выразиться, удирая из казарм в село, нарушали, конечно, этим службу, но важно было то, что в час выступления туда, где многим из них была уготована смерть, они пошли все, памятуя свой солдатский долг.

– Смирно на ремень, справа по отделениям шагом марш! – послышалась команда.

Опять захрустел снег под ходом тысяч ног. Батальон и команда быстрым шагом пошли вниз по шоссе мимо квартиры командира полка, a затем, минуя лощину между Кубинским лагерем и батарейной горой, вышли к мосту против вокзала. Перейдя мост, батальон и команда разошлись по своим участкам.

Был третий час ночи, когда первому батальону и мне с оставшимися четырьмя пулеметами приказано было выступить к Кубинскому лагерю, что на южной окраине Сарыкамышской котловины. Перейдя овраг перед казармами, батальон пошел по улице мимо офицерских флигелей. Я оглянулся и увидел в полутьме свою квартиру. Мельком представил я себе ее устройство и ее скромный уют, где я прокоротал с лишним три года своей жизни. Сейчас она была пуста, а из полуоткрытых ставен веяло холодом и тоской. Наверное, мой преемник бросил ее на произвол, услышав вести о приближении противника.

Через минут двадцать батальон был на месте, расположившись в парке у самой северной постройки, которая была офицерским собранием Кубинского полка. Несмотря на сильный мороз, костров не разрешили разводить, чтобы не привлечь с рассветом огня противника. Несколько минут спустя я и ротные командиры вышли из парка к Кубинскому лагерю. Перед нами опять простирался Турнагель с горящими кострами. Внизу по-прежнему шла редкая стрельба, иногда прерываемая тарахтеньем пулеметов. Пройдя палаточные вальки, засыпанные снегом, мы остановились на краю обрыва. Тут оказались полевые караулы, кажется, от дружинников. Кубинский лагерь как позиция оказался очень неважным. Он был весь как на ладони для неприятельской артиллерии, а в смысле ружейного огня, благодаря крутизне, не имел ближнего обстрела. Но на дальних дистанциях на случай прорыва противником нашей линии он мог сослужить нам большую пользу.

Осмотрев позиции, я с Шелегедой направился осмотреть лощину, лежавшую между лагерем и Батарейной горой. Лично я ее нашел весьма заманчивой для противника (в случае прорыва нашей линии) и решил обратить на это внимание. Поднимаясь в направлении офицерского собрания, мы наткнулись в небольшой лощине на два орудия (туркестанские). Стальные жерла пушек при свете луны давали отблеск и смотрели вперед на огни, как будто выискивая себе новые жертвы на завтрашний день. Вокруг них лежали сотнями стреляные гильзы. Очевидно, работа здесь шла на совесть. Прислуга, кроме часового, спала убитым сном, зарывшись в вороха нанесенной соломы. Дойдя до офицерского собрания, я вошел в него, отослав Шелегеду к команде в ближайший флигель.

Большой танцевальный зал далеко не выглядел так торжественно, как было раньше. С пола раздавался дружный храп полсотни спящих людей. Белая кафельная печь была натоплена до последней степени, и теплота от нее соблазнительно подействовала на меня.

Я сел на еще оставшееся в живых широкое кресло, и тогда лишь почувствовал сильную усталость. Мои мысли под влиянием обстановки погрузились в прошлое, не так
Страница 36 из 42

далекое время.

Я представил этот зал с портретами, с люстрами, полный офицеров, или слушавших доклад, или разбиравших тактическую задачу, а иногда танцевавших с приглашенными дамами. Мог ли я тогда подумать, что зайду сюда лишь согреться и вздремнуть под наведенными пушками противника? Но мысли бегут опять к прошлому. Я вхожу в прекрасно обставленную столовую с неугасаемой лампадкой перед иконой Святого Победоносца Георгия, затем дальше в библиотеку, и так по всем комнатам. Все это, конечно, мелочи, но они в такие минуты приятны. Всегда человек в часы тяжелых переживаний невольно уделял в душе уголок приятному прошлому и мечте о прекрасном будущем.

* * *

– Ваше благородие, уже светает, – сказал Шелегеда, нагнувшись к моему уху.

Был ли это сон или дремота, но я прокоротал в кресле больше часу. В окна уже проскальзывал наступающий рассвет. Люди поднимались с пола и, гремя котелками, прикладами, торопливо выходили из зала. Следуя за ними, я вышел на крыльцо. Густой туман не позволял ничего видеть даже в двух шагах от себя. С трудом я и Шелегеда добрались до первого флигеля. Все оказалось в порядке, люди накормлены, кони получили овса вдоволь, оружие проверено.

– Ваше благородие, а как прикажете с арестованными, ходят за батальоном как оглашенные, да еще лишний наряд приходится для них держать. Разрешите их отправить в штаб полка, – доложил мне Шелегеда.

– Вот что, Шелегеда, – сказал я ему, – сейчас мы сдадим дежурства. Да отведи ты этих прохвостов к командиру первого батальона. Пусть он им пропишет порцию по первое число. Знаешь сам, что у полковника Херхеулидзе руки в железных рукавицах.

– Слушаю, – ответил Шелегеда и исчез в тумане.

Выйдя со двора флигеля, я решил пойти в парк к батальону. Хотя до него было не больше двухсот шагов, но туман и на этом коротком расстоянии сбил меня с пути. Сначала я уткнулся в дощатый забор знакомого палисадника, затем в земляную выемку у гимнастического зала при офицерском составе. Был восьмой час, а туман все не сходил. Он вызывал у человека странное неприятное чувство одиночества, и только скрип шагов по снегу и окрики выводили из этого состояния. Наконец я по знакомому фонарному столбу сориентировался и взял правильное направление в парк, поднимаясь по протоптанной в снегу тропе в гору.

В воздухе неожиданно посветлело. Почувствовалось дуновение ветра. Показались неясные очертания ближайших деревьев, затем домов. Туман с молниеносной быстротой куда-то исчезал, садясь густым инеем на деревья, на постройки и на нашу одежду. Всесильное солнце победило. Вместо серой мглы появилось темно-голубое небо, а затем при ярких ослепительных лучах солнца я увидел столь хорошо знакомые мне горы. Впереди на восток, блистая своими ледяными боками, стоял гордый Зиярет. Вправо, спускаясь лесистыми горбами к Али-Софийской долине, шли отроги Сурп-Хача. Только Турнагель пока еще был неясен. Быстро несущиеся по нему облака как будто еще цеплялись за его густой лес. Это было красивое зрелище, прекрасное сочетание яркого солнца, голубого неба, темно-зеленых лесов и белоснежных гор. Надо человеку родиться в горах, жить среди них, и тогда лишь можно понять их обаяние и красоту.

Низкий орудийный выстрел и звон лопающихся оконных стекол вывел меня из чувства созерцания природы. Вслед за первым выстрелом послышался другой. Это заработал взвод артиллерии у Кубинского лагеря. Так начался день 15 декабря в Сарыкамыше. Как бы боясь отстать от своих соседей, заговорили пушки на батарейной горе, а затем и еще где-то. Противник не заставил себя ожидать с ответом. Над батарейной горой появился один дымок, потом там же другой, третий над церковью. Артиллерийский бой разгорался. Я поднялся к батальону, сдал дежурство и с несколькими офицерами отправился для наблюдений к Кубинскому лагерю. Выйдя на открытое место, мы дальше стали пробираться с осторожностью, так как противник, заметив нас, открыл огонь. Засев за один палаточный валек, я в бинокль начал осматривать поле боя. Я ясно увидел на гребнях Вороньего и Орлиного гнезд наших стрелков.

Внизу у подошвы этих гор стояло несколько рот – очевидно, в качестве участковых резервов. Ближайшие цепи противника вели перестрелку, но главные его силы пока были скрыты в лесу. Снаряды нашей артиллерии ложились главным образом у северной части Верхнего Сарыкамыша и по опушке леса. Был уже десятый час, а противник наступления не предпринимал, ограничиваясь пока артиллерийской борьбой. Возможно, что он по каким-либо соображениям решил отложить свою атаку на более поздний час. Оставив наблюдателей, мы вернулись в парк. В одной из аллей на скамеечке сидел полковник Херхеулидзе. Около него стояло несколько офицеров, связь от рот и арестованные мной ночью за грабеж офицерской лавочки. Последние стояли с виновато покорными лицами.

– Собственно говоря, – услышал я слова полковника, – вас, скотов, я должен был бы на месте расстрелять или же повесить на этих соснах, только ради вашей прошлой доблестной службы я вам разрешаю пойти в бой. Помните, что я вам вашего безобразия не прощу до тех пор, пока не увижу, что вы храбростью своей и честной службой не искупите свой грех. Выбирайте одно, или с крестом или под крестом, в противном случае у меня к вам не будет никакой пощады. Поняли вы меня?

– Так точно, ваше сиятельство, постараемся, – ответили арестованные.

– Да, вы сегодня ночью постарались, и это мне хорошо известно, а как вы дальше постараетесь, то это мы увидим. Пошли вон в роту! – крикнул на них полковник.

По всей вероятности, заметив наше присутствие, противник открыл по парку огонь. Заиграла старая хорошо знакомая музыка, но ощущение ее в лесу было совершенно иное. От сотрясения воздуха густой иней и снег с деревьев начали падать и обсыпать нас. Шрапнельные пули, стаканы, трубки ломали ветки, производя шум и треск, похожий иногда на шум лесной бури. Высокая сосна вблизи нас ахнула, как будто от боли, и закачалась. Шрапнельный стакан впился ей в ствол на половину длины. Сильный треск с правой стороны заставил нас обернуться. Граната, пробив раковину для музыкантов, прошла насквозь толстый дощатый пол и, разорвавшись под ним, разворотила его почти до основания. Один снаряд с шипением и свистом проскользнул мимо нас по снегу и клюнул у ближайшего бугорка, протрассировав бороздой аллею. Продержав нас под огнем около часу, противник перенес его по направлению села.

– Наделали шум, гам-тарарам, а толку от этого им никакого, – сказал врач Пятницкий, подойдя к нам. – Из всего батальона всего один легко раненный, оставшийся в строю.

Около часа дня к командиру батальона подъехал ординарец из штаба полка и вручил ему пакет.

Полковник Херхеулидзе, вскрыв пакет, расписался на конверте и, надев пенсне, стал читать.

– Так, так, господа, – заговорил полковник, отрываясь от листа. – К нам подошли сейчас пластуны из Каракурта, а к вечеру ожидается Дербентский полк.

Затем он опять углубился в чтение и, закончив его, раздражительно скомкал бумагу, вложил ее в карман и обратился к нам:

– Господа, сейчас нам надлежит следовать в Верхний Сарыкамыш и войти там в подчинение саперному полковнику Нагорскому. Откровенно говоря, мне эти подчинения уже в печенку
Страница 37 из 42

впились. Вот уже третий батальон идет туда, и все в подчинение. Сегодня в подчинение саперному полковнику, завтра обозному капитану, да что же это, наконец, командует он полком (намекая на командующего полком) или раздает нас кому ни попало в подчинение. Через час он с таким же удовольствием отдаст последний батальон, лишь бы самому не командовать. Таким господам я бы порекомендовал лучше оставаться в Тифлисе и рассказывать кому угодно японские и персидские сказки, а не лезть командовать полками. Господа, я, кажется, очень разговорился, но в таких случаях я не могу оставаться равнодушным и молча глотать пилюли огорчения. Через четверть часа мы выступаем и поднимемся влево к Бакинскому лагерю. В лесу же развернемся в боевой порядок, а после, спустившись в котловину и перейдя речку, подойдем к железнодорожной насыпи.

Через полчаса мы остановились у Бакинского лагеря. За скатом и за опушкой леса противник нас еще не видел. Дав передохнуть людям, командир батальона приказал объяснить им задачу, а затем развернул батальон в боевой порядок. Я должен был двигаться за цепями первых двух рот, а остальные две роты следовали за мной в двухстах шагах.

Лишь только цепи первых двух рот вышли из леса, как по ним был открыт огонь с высот над Верхним Сарыкамышем и над Вороньим гнездом. Цепи, перебежав небольшую террасу, скрылись в обрыве. Я с командой последовал за ними. Пули начали посвистывать вокруг нас, взбивая снопы снега (противник стрелял через головы наших защищающих позиций). Мы быстрым шагом спускались по крутой стороне обрыва. Кони делали хитроумные зигзаги, инстинктивно боясь напрямки полететь с вьюком в кручу. Один только норовистый Жемчуг, испугавшись разрыва шрапнели, взвился на дыбы и, потеряв равновесие, упал. Перевернувшись несколько раз и изрядно помяв патронный вьюк, умное животное затем встало и покорно, слегка прихрамывая, поплелось за коневодом. Между тем огонь противника все усиливался. От первых цепей, перебежавших речку, я увидел несколько человек отставших, оказавшихся ранеными. Спустившись в котловину, мы бегом стали приближаться к речке. Вдруг один конь в первом взводе, быстро опустившись на передние ноги, свалился на сторону. Люди закопошились около него, стараясь не то отпустить ему подпругу, не то снять седло.

– Ваше благородие, Гордый убит! – кричали мне люди.

– Снять патроны и взять их на руки, – ответил я им и сам побежал к речке.

Она была шириной около сорока шагов, вся замерзшая, и не могла, на первый взгляд, представить собой какого-либо препятствия. Я ее начал быстро переходить, и в одном месте моя нога провалилась по колено в воду. Не придав этому значения и думая, что это засыпанная снегом прорубь, я, дойдя до берега, стал давать знаки команде, чтобы она двигалась скорее. Тут произошло то, на что я никак не мог рассчитывать. Ступившие на лед кони начали проваливаться в него по брюхо и шарахаться в сторону. Произошла задержка, чем, конечно, сейчас же воспользовался противник, перенеся на нас, как мне казалось, весь огонь. Мимо меня уже пробежали роты, следовавшие за мной. Все попытки людей перейти речку в другом месте закончились также полным неуспехом. Мое положение становилось безвыходным. Если бы батальон наступал, то, конечно, мне надо было снять пулеметы, а лошадей оставить в лесу. Но батальон только двигался к Вороньему гнезду, где, по всей вероятности, я должен был получить боевую задачу, куда именно должен был прибыть с лошадьми, то есть с должным запасом патронов. Между тем моя задержка на месте уже сказывалась. Два номера было ранено, и если бы дальше я оставался на этом проклятом месте, то я мог бы остаться без одного солдата и без одной лошади. Я остановился в полной нерешительности: двигаться вперед невозможно, назад нельзя, идти к мосту вправо, но до него было больше версты под губительным огнем.

До меня донесся крик полковника Херхеулидзе:

– Двигайтесь влево к Износу, скройтесь за первой горой, а к вечеру подойдите ко мне!

Я, повернув команду налево, последовал вдоль речки, провожаемый назойливым свистом пуль и хлопаньем шрапнелей. Пробежав шагов около шестисот, я с командой скрылся за первой попавшейся горкой. Противник прекратил огонь. Батальон остановился за высокой железнодорожной насыпью. Был четвертый час дня. Я стал ожидать начала сумерек.

– Ну и влипли мы, Шелегеда, вместо боя в грязную историю. Потеряли двух людей и коня, а сейчас сидим тут без толку, – сказал я со злобой.

– В этом месте речка всегда слабо промерзала, ваше благородие. В прошлом году в ней зимой провалились наши ординарцы, хотевшие напрямки попасть в Верхний Сарыкамыш, – ответил мне унтер-офицер.

Я тогда вспомнил, что действительно в речку впадал, приблизительно с версту от Верхнего Сарыкамыша, какой-то горячий ключ, благодаря чему она на некотором расстоянии покрывалась лишь тонким слоем льда. Я приказал отправить раненых через лес к казармам, а сам вышел из-за горы, чтобы понаблюдать. Батальон оставался на том же месте у насыпи. Огонь с обеих сторон совершенно прекратился, за исключением редкой стрельбы у Верхнего Сарыкамыша. Я решил, в случае если первый батальон вступит в действие или вообще начнет в каком-либо направлении двигаться, подойти к нему, оставив лошадей временно за горой. Затем письменно донес обо всем командующему полком.

Были уже полные сумерки, и я собирался двинуться к первому батальону, когда мой посыльный вернулся из штаба полка.

– Командир полка приказал вам с командой вернуться к парку, туда, где мы были ночью, – доложил мне прибывший.

Мне вначале показалось, что вернувшийся неправильно понял командующего полком, но он утверждал, что приказание им ясно понято и что такое же приказание получила 15-я рота. Через час я был в парке и остановился на его опушке против Кубинского лагеря. Командир 15-й роты, прибывшей туда же, сообщил мне, что на нашу обязанность возлагалась оборона части Кубинского лагеря, а также и лощины, что между лагерем и Батарейной горой. Перед нами на Турнагеле опять появилось множество огней расположившегося на отдых противника.

* * *

Весь день 15 декабря противник оставался в бездействии, ограничившись лишь ружейным и артиллерийским огнем. Прибывший в этот день к 9-му корпусу командующий турецкой армией генерал Энвер-паша остался действиями корпуса за истекшие дни весьма недовольным. Вопреки всем его расчетам, Сарыкамыш до сих пор оставался в руках русских, сдержавших напор трех его дивизий. Мало того, корпус в течение этих дней понес весьма чувствительные потери и уже не представлял прежней силы. Упрекнув всех начальствующих лиц в нерешительности и в слабом управлении частями генерал, приняв личное руководство операцией, отдав приказ войскам с рассветом 16 декабря атаковать Сарыкамыш. Кроме частей 9-го корпуса совместное участие в атаке должны были принять две дивизии 10-го корпуса, подошедшие к вечеру 15 декабря к Али-Софи. Сам командующий турецкой армией встал со своим штабом в селе Девик. В заключение своего приказа Энвер-паша высказывал полную уверенность, что его победоносные войска завтра возьмут Сарыкамыш, где их ожидают заслуженные теплые квартиры и отдых.

К вечеру 15 декабря силы Сарыкамышского отряда вместе с
Страница 38 из 42

прибывшей пластунской бригадой и артиллерийским дивизионом, а также с подходящим 154-м Дербентским полком увеличились более чем в два раза. Кроме того, на самый левый фланг к Чемурлы-Дагу подходил Туркестанский стрелковый полк.[88 - В составе 2-го Туркестанского армейского корпуса насчитывалось семь туркестанских стрелковых полков.] Общая численность наших войск к рассвету 16 декабря составляла 21 батальон.

Это был тот максимум сил, который могла выделить к Сарыкамышу наша ставка. Больше она не могла дать ни одного батальона без явного ущерба обстановке на фронте, где противник еще со вчерашнего дня перешел в решительное наступление.

Общее командование всеми войсками у Сарыкамыша принял начальник пластунской бригады генерал Пржевальский. Он с вечера приказал совершить перегруппировку войск, причем на правый фланг восточнее Елизаветпольских казарм, фронтом на Али-Софи были поставлены снятые из-под Верхнего Сарыкамыша кабардинцы и две роты кубинцев (13-я и 14-я роты). Артиллерийская гора и участок у железнодорожного моста были дополнены батальоном пластунов. На вокзальном участке оставались туркестанцы, команда разведчиков Кубинского полка, часть сотен Запорожского полка, и, наконец, на левом фланге против Вороньего гнезда и Верхнего Сарыкамыша сосредоточились три батальона кубинцев, батальон пластунов и, кажется, одна оставшаяся рота кабардинцев. В резерве в самом Сарыкамыше оставалось два батальона пластунов.

Силы противника вместе с подошедшими двумя дивизиями (30-я и 31-я) 10-го корпуса насчитывались в 45 батальонов при значительном перевесе в артиллерии с их стороны.

Таким образом, с увеличением к 16 декабря с нашей стороны сил у Сарыкамыша увеличивались и силы противника, и общая его численность превосходила нашу более чем в два раза. Во всяком случае, с обеих сторон было поставлено на карту все, что было возможным. И если Сарыкамыш ко дню 16 декабря не напоминал собой больного, находящегося на волосок от смерти, то все же его положение, вследствие громадного превосходства сил противника и крайне невыгодных стратегических и тактических условий, считалось весьма и весьма опасным как для самого отряда, так и для всей армии.

* * *

Близился рассвет, когда я обходил чуть ли не в четвертый раз за ночь свои и от роты наблюдательные посты у Кубинского лагеря. У меня несколько раз еще с вечера возникала одна и та же мысль, что была за причина у командующего полком задержать у Кубинского лагеря кроме двух наших рот (15-я и 16-я) еще и меня с четырьмя пулеметами. Если этого рода распоряжение исходило от кого-нибудь свыше, то мне, конечно, трудно было рассуждать о его целесообразности. Если же оно являлось единоличным решением самого командующего полком, то оно едва ли имело под собой какое-либо основание. Что за смысл было держать две роты с четырьмя пулеметами где-то в лесу, когда весь полк был на позиции? Кроме того, где же было видано, чтобы, когда весь полк находится в действии, командир полка оставался где-то в стороне, сознательно принуждая себя к бездействию? Назвать эти две роты и мои пулеметы полковым резервом командующий полком никак не мог, так как полк (3,5 батальона) уже вышел из его подчинения. Наконец, отдавая батальон за батальоном в подчинение другим начальникам, полковник Попов должен был, хотя бы на должности подчиненного, быть там, где сосредоточены были три батальона его полка.

Утро начинало вступать в свои права. В небе догорали последние звезды. Воздух был чист и тих. Ни выстрела, ни крика. Но каждый знал, что через какой-нибудь час все заговорит страшным языком войны. Каждый чувствовал, что сегодня предстоит борьба не на жизнь, а на смерть и что в ней должна решиться участь Сарыкамыша. Или победить, или умереть – вот что было в сердцах солдат и казаков, готовых драться до последней пули, до последнего удара штыка и взмаха шашки.

Около 7 часов в восточной части Сарыкамыша в направлении Али-Софи послышался сначала редкий, а затем участившийся ружейный огонь. К восьми часам утра сила этого огня достигла своего полного напряжения, к которому еще присоединилась беглая стрельба артиллерии. К 9 часам разрывы неприятельских снарядов уже покрывали большую часть села и южные склоны Артиллерийской горы. Создавалось впечатление, что противник приблизился к самой окраине села. Это наступали части 10-го турецкого корпуса, задача которых была ворваться в село и действовать в тылу нашей линии, стоявшей против Турнагеля. Таким образом, уже с утра наше положение создавалось тяжелым, когда прорыв противника с востока мог угрожать участи всего фронта.

Смелыми и решительными действиями кабардинцев и двух рот кубанцев, оборонявших Сарыкамыш в этом направлении, угроза противника была остановлена. Занимая позицию впереди Елизаветпольских казарм, на линии кладбища и Артиллерийской горы, эти части, атакованные превосходными силами, начали шаг за шагом отступать к селу, но, не доходя шагов 500–600 до восточных корпусов казарм, бросились в контратаку. Завязался штыковой бой, после которого передовые цепи противника обратились в бегство, увлекая за собой весь их боевой порядок.

Наши части преследовали противника включительно до бригадного стрельбища, но развить контрнаступление не смогли, ввиду ограниченности своих сил. Понеся значительные потери еще под Верхним Сарыкамышем, кабардинцы в этот день численным составом не могли представлять полного полка. Однако они вместе с кубинцами сумели отбить и даже обратить в бегство в шесть раз превосходящего их врага.

В десятом часу противник открыл со всех высот Турнагеля по всем нашим позициям артиллерийский огонь. Преследуя цель подготовки атаки, его артиллерия обрушилась главным образом на нашу, намереваясь ее ослабить к моменту перехода в наступление своей пехоты. Отлично видя наши артиллерийские позиции, противник их в продолжение получаса держал под каким-то колпаком свинца и дыма. Два полевых орудия и Кубинского лагеря находились в полном смысле слова в кольце рвущихся шрапнелей и гранат.

После 10 часов из леса стали показываться густые цепи неприятельской пехоты. Вслед за первой линией следовала вторая, за ней третья. Главная масса их направлялась на участок Орлиное гнездо и железнодорожный мост. Весь боевой порядок противника отлично проектировался на белом фоне снега. Это был прекрасный сюжет для художника-баталиста, чтобы запечатлеть поистине величественную, но вместе с тем и грозную картину шествия тысяч людей, влекомых какой-то невидимой силой, на смерть. Над ними стали появляться один за другим дымки рвущихся наших снарядов. Многие и многие из них уже падали, но масса шла безостановочно, как на хорошем учении. Так наступать могли только отличные войска.

Но вот они все ближе и ближе, и вдруг понеслись вниз на наши окопы. Послышалась сильная ружейная трескотня, затарахтели сотни пулеметов, захлопали ручные гранаты, и все это при многочисленных криках «ура» и «алла».

Я впился биноклем вперед, уже не слыша ни рвавшихся снарядов, ни свиста пуль. Орлиное гнездо было передо мной в версте, впереди и внизу. Вначале трудно было разобрать, кто же возьмет верх, они или мы. Но вот их цепи потянулись назад. Отойдя с 1000 шагов, они повернулись и снова
Страница 39 из 42

бросились вниз. Опять та же трескотня, опять те же «ура» и «алла». Казалось, что у измученных и обескровленных защитников не осталось уже ни сил, ни воли остановить напор врага. Но нет, противник сам, обессилев в отчаянной рукопашной схватке, начал отходить. Те же цепи, но уже поредевшие, оставляя на каждом шагу все новые и новые жертвы, спешили обратно в лес.

Орлиное гнездо оказалось поистине орлиным. Там сидели гордые орлы, достойные потомки старых кавказских орлов, которые всегда дрались и умирали, но никогда не сдавали своих гнезд.

У железнодорожного моста противник был встречен метким и выдержанным огнем на расстоянии 200–300 шагов. Оставив сотни убитыми и ранеными, он поспешно отошел в лес. Его попытки на участке Вороньего гнезда и Верхнего Сарыкамыша отбросить кубинцев, не увенчались успехами. Противник и в этом направлении, понеся значительный урон, вынужден был отойти к опушке леса.

Но северную часть Верхнего Сарыкамыша он продолжал удерживать. После полудня в постоянной части села опять возобновился бой. Огонь быстро приближался к селу. Уже многие улицы находились под ружейным обстрелом, а разрывы шрапнелей появились у самой церкви. Кабардинцы опять под напором превосходных сил противника отошли к Елизаветпольским казармам, но правым флангом удержались на опушке леса против шоссе. Линия обороны приняла вид вогнутой линии между лесом, казармами и артиллерийской горой. Эта линия была последней позицией, по взятии которой противник уже получал возможность войти в село. Но части противника, будучи в нескольких десятках шагов от казарм, неожиданно для себя попали в огневой мешок. Встреченные фронтальным, фланговым и перекрестным огнем со стороны казарм, леса и Артиллерийской горы, они, неся огромные потери, пришли в полное замешательство. Вслед за тем, атакованные с трех сторон, они обратились в паническое бегство в направлении Али-Софи. После двух часов дня и до самого вечера противник никаких повторных атак не предпринимал, за исключением Верхнего Сарыкамыша, но и здесь опять его попытки отбросить защитников из южной части села оказались тщетными.

С закатом солнца бой утих. Энергичные и безостановочные атаки пяти турецких дивизий в течение целого дня разбивались о стойкость русских полков. Мы далеки были еще до победы, но вера в нее уже начинала крепнуть. В войсках появилось убеждение о неприступности Сарыкамыша, хотя каждый отлично сознавал, что до полного торжества еще придется пережить немало тяжелых минут.

К вечеру из Меджингерта подошел мортирный дивизион и встал на позицию южнее Кубинских казарм (у полкового стрельбища). Подход тяжелого дивизиона значительно увеличивал мощь нашей артиллерии, во многом уступавшей противнику в численном отношении. После восьми часов я разрешил развести за лагерем костер. Кусок промерзшего мяса и кружка чаю из солдатского котелка утолили мой голод. Закутавшись в бурку, я присел на пень у разгоравшегося костра. Как всегда, теплота начала меня клонить ко сну.

Прибежавший один из наблюдателей доложил мне, что в направлении моста поднялся сильный огонь. Бросив бурку, я побежал к наблюдательному пункту. В направлении железнодорожного моста шел сильный ружейный и пулеметный огонь. Огонь одно время начал утихать, но потом опять достиг прежней силы и, главное, приближался в нашу сторону. Через несколько минут ясно уже слышались крики людей и какие-то сигналы турецких рожков. Огонь и крики быстро распространялись дальше в глубь села. В самом селе поднялась беспорядочная стрельба. За церковью вспыхнуло зарево пожара. Положение становилось грозным: противник, прервав фронт, быстро продвигался по селу.

Необходимы были быстрые и решительные меры, дабы ликвидировать зарвавшегося противника, в противном случае нам пришлось бы считаться с весьма тяжелыми последствиями. Я выставил два пулемета в направлении котловины, а два в направлении Батарейной горы. 15-я и 16-я роты заняли линию от правофлангового офицерского флигеля до Кубинского лагеря фронтом на восток.

Потерпев крупную неудачу в дневном наступлении, противник решил осуществить свой план ночью. Сосредоточив в направлении железнодорожного моста до шести батальонов, он в 10 часов вечера атаковал вокзальный участок (от вокзала до места моста включительно) и, прорвав его, стал быстро продвигаться к селу.

Начальник участка полковник Кравченко с имевшимся у него небольшим резервом бросился на врага, чтобы восстановить положение, но был убит. Двигаясь почти беспрепятственно, противник достиг середины села и каждую минуту мог бросить в прорыв новые силы и перейти в наступление по всему фронту. Тогда генерал Пржевальский бросил на врага два батальона пластунов, находящихся у него в резерве. Занявший около половины села противник не смог в нем развернуться, а кривые и разбросанные улицы не позволяли ему открыть огонь. Пуля должна была уступить место штыку. Лихо бросились пластуны в атаку. По словам очевидцев, их стремительность и порыв с трудом поддаются описанию. В расстегнутых шубах и бурках, с винтовками наперевес, с каким-то своеобразным гиканьем, с лицами, полными отваги и жестокости, – они уже этим вызывали робость у турок. Через минуты враги столкнулись грудь с грудью. Завязалась ожесточенная штыковая схватка, лязг оружия, глухие удары прикладов, крики, мольбы о пощаде, и все это, освещенное заревом пожара, производило потрясающее впечатление.

Трудно было турецкому аскеру состязаться с казачьим штыком. Оробевший, он искал спасения в бегстве, но на каждом углу, на каждом перекрестке его ожидали меткая пуля и верный удар пластуна. Подошедшие к селу остальные батальоны противника при виде всего происходящего повернули и, открыв беспорядочную стрельбу, стали быстро отходить, но часть их, по всей вероятности, сбившись с правильного направления, не могла уже пройти линию нашего фронта и засела в лесопильных складах между Кубинским лагерем и железнодорожной станцией. В одиннадцатом часу положение на вокзальном участке было восстановлено, за исключением казарм нестроевой роты 156-го полка, расположенных непосредственно у моста, которые остались за противником. Честь спасения Сарыкамыша в ночь на 17 декабря принадлежит славным пластунам.

Ночь прошла у нас в полном напряжении и в ожидании повторных атак, но противник уже нас больше не тревожил.

Не зная сути всего произошедшего, нас удивляло, каким образом со стороны лесопилок целую ночь раздавалась стрельба.

Высланная на рассвете в том направлении разведка была очень энергично обстреляна. Утром получено было приказание 15-й роте и мне обстрелять лесопилку, а затем атаковать ее. Но прежде чем мы приступили к делу, на лесопилке взвился белый флаг, а вслед за тем из-за сложенных бревен стали выходить турецкие солдаты без оружия с поднятыми вверх руками. Видя безвыходное положение, засевшие в лесопильном складе части противника (их оказалось несколько рот) решили сдаться. В восьмом часу утра мортирный дивизион открыл огонь по казармам нестроевой роты Елизаветпольского полка. Мощные звуки выстрелов тяжелых пушек понеслись по горам, отдаваясь многократным эхом. Через полчаса огонь был прекращен. Сидевший там противник также выкинул
Страница 40 из 42

белый флаг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/v-l-levickiy/na-kavkazskom-fronte-pervoy-mirovoy-vospominaniya-kapitana-155-go-pehotnogo-kubinskogo-polka-1914-1917/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Российский государственный военно-исторический архив. Ф. 409. П/сп. 113–735а. Л. 225–232об.

2

Имеется в виду ставшее поводом для начала Первой мировой войны (Великой войны) убийство 15/28 июня 1914 г. наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Фердинанда (с супругой) 19-летним сербом, студентом из Боснии Гаврилой Принципом (1894–1918), являвшимся одним из членов националистической организации «Молодая Босния».

3

Волошин-Петриченко Федор Моисеевич (1860–?), командир Кубинского полка (с 4/17 декабря 1913 г.); генерал-майор (с 06/19 декабря 1915 г.).

4

Объявленная в ночь с 16/29 на 17/30 июля мобилизация являлась частичной, касаясь только Киевского, Одесского, Московского и Казанского военных округов, не затрагивая даже флот. Днем 17/30 июля император Николай II подписал указ об общей мобилизации.

5

Оба полка входили во 2-ю бригаду 39-й пехотной дивизии 1-го Кавказского армейского корпуса.

6

Постоянная армия Османской империи в описываемый период делилась на низам (действующая армия) и редиф (резервные войска).

7

Здесь и далее речь часто идет не о Западно-Европейском фронте, а о фронтах, располагающихся западнее Кавказского фронта: Северо-Западном (с 1915 г. Северный и Западный), Юго-Западном и Румынском.

8

Речь идет о 2-м Туркестанском армейском корпусе. 1-й Туркестанский корпус участвовал в боевых операциях на Северо-Западном, Западном и Юго-Западном фронтах.

9

Мокрые горы – Джавахетский (Джавахкский или Кечутский) горный хребет.

10

Скорее всего, речь идет об укреплениях при селении Гасан-Кала (Хасан-кала), перед Эрзерумом.

11

Скорее всего, речь идет об Алашкертской долине. Под Ванской долиной, наверное, автор подразумевал направление движения у о. Ван, так как Ванской долины не существует.

12

Сотня – тактическая (и административная) единица в казачьих частях. Соответствовала приблизительно эскадрону регулярной кавалерии.

13

Турция объявила войну России 19 октября/1 ноября 1914 г.

14

Команда – отряд, небольшое штатное воинское подразделение. Пулеметная команда пехотного полка к 1914 г. включала 4 взвода по два пулемета, всего 8 пулеметов. К концу войны количество пулеметных команд в составе полка увеличилось.

15

Трескин Александр Капитонович (1865–1916), полковник (1912), командир 23-го Туркестанского стрелкового полка (1915–1916); исключен в марте 1916 г. из списков убитым в бою на Кавказском фронте; после смерти, в июле 1916 г., произведен в чин генерал-майора.

16

Баратов Николай Николаевич (1865–1932), генерал-майор (1906), генерал-лейтенант (1912); начальник 1-й Кавказской казачьей дивизии (1912–1915), с которой вступил в войну. Кавалер ордена Св. Георгия 4-й ст. (1916). Командующий отдельным экспедиционным корпусом в Персии (1915–1917), с февраля ставшим 1-м Кавказским кавалерийским корпусом. Командир 5-го Кавказского армейского корпуса (апрель-май 1917 г.), находившегося в составе Кавказской армии. Командующий Кавказским кавалерийским корпусом в Персии (май 1917 г. – июнь 1918 г.). Участник Белого движения. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев де Буа (Париж, Франция).

17

Вероятно, здесь и далее речь идет о станице.

18

Здесь и далее речь идет об офицерских и нижних чинах полка. Соответственно, при употреблении названии «дербентцы» имеются в виду офицерские и нижние чины этого полка; туркестанцы – чины, проходящие службу в туркестанских частях и т. д.

19

Речь идет о 154-м Дербентском пехотном полку. Вместе с 153-м пехотным Бакинским полком входил в состав 1-й бригады 39-й пехотной дивизии 1-го Кавказского армейского корпуса.

20

Двуколка – одноконная двухколесная повозка. Существовали, например, патронная и санитарная двуколки. Подходила для перевозки тяжестей в гористой местности и по топким дорогам.

21

Обиходное название солдат.

22

По дополнительным сведениям, штабс-капитан Орлов после нескольких месяцев лечения окончательно выздоровел и был отправлен во Францию.

23

80-й пехотный Кабардинский полк вместе с 79-м пехотным Куринским полком входил в состав 2-й бригады 20-й пехотной дивизии 1-го Кавказского армейского корпуса.

24

Сажень – старорусская единица измерения расстояния, составлявшая 2,1336 м.

25

По всей вероятности, из-за оврага.

26

Так в тексте. По ходу текста автор иногда называл одно и то же действующее лицо то полковником, то подполковником.

27

Замбржицкий Михаил Станиславович (1870–?), капитан, в полку с 1891 г. Во время войны, по получении чина подполковника, был переведен в 15-й Кавказский стрелковый полк. Полковник (1916). Кавалер ордена Св. Георгия 4-й ст. (1916).

28

Так в тексте.

29

Стакан – стальная оболочка артиллерийского снаряда, имеющая цилиндрическую форму.

30

Коломейцев Михаил Абрамович (1861–?), подполковник (1912). Вступил в войну в составе Кубинского полка. Полковник (1914). Кавалер Георгиевского оружия (1916).

31

Сторожовка – сторожевая линия постов.

32

Убит подпоручик фон Линге.

33

8-я батарея 39-й артиллерийской бригады.

34

Через несколько дней поручик вернулся в строй.

35

Как правило, в современной литературе употребляется выражение «захват Азанкейской позиции».

36

Пржевальский Михаил Алексеевич (1859–1934), полковник (1896), командир Кубинского полка (1903–1905). Генерал-майор (1906). Командир Кубанской пластунской бригады (с августа 1914 г. 1-я Кубанская пластунская бригада) (1908–1915). Командир 2-го Туркестанского армейского корпуса (1915–1917). Генерал-лейтенант (1915). Генерал от инфантерии (1916). Кавалер Георгиевского оружия и 4-й и 3-й ст. ордена Св. Георгия (1915–1916). Сыграл важнейшую роль в Сарыкамышской и Эрзерумской операциях. Командующий Кавказской армией, затем главнокомандующий войсками Кавказского фронта (май – декабрь 1917 г.). 05/18 декабря 1917 г. заключил с Турцией Эрзинджанское перемирие. После развала армии покинул действующую армию. Участник Белого движения.

37

Де-Витт Владимир Владимирович (15 января 1859–?). Генерал-майор (1904). Генерал-лейтенант (1913). Командир 4-го Кавказского армейского корпуса (1915–1917). Временно исполнял обязанности командующего Кавказской армией (июнь-октябрь 1917 г.), после чего вернулся к командованию корпусом. Генерал от инфантерии (сентябрь 1917 г.).

38

Воропанов Николай Николаевич (1854–?). Полковник (1900). Генерал-майор (1906). Начальник 2-й Кавказской стрелковой бригады (1911–1915). Командующий 66-й пехотной дивизией (март-сентябрь 1915 г.). Генерал-лейтенант (1915) с утверждением в должности начальника той же дивизии. Инспектор запасных войск Кавказской армии (1915–1917).

39

По-видимому, имеется в виду Дубисский Филипп-Станислав Иосифович (1860–?). Полковник (1904). Генерал-майор (25.03/07.04.1914). Командир 2-й бригады 39-й пехотной дивизии (1914–?). Командующий 5-й
Страница 41 из 42

Кавказской стрелковой дивизией (1916–1917).

40

Азап-кей.

41

Полковой обоз в отношении управления и для похода вблизи неприятеля разделен на две части: обоз 1-го разряда и обоз 2-го разряда. В обоз 1-го разряда (следовал непосредственно за подразделениями) входили повозки для перевозки предметов первой необходимости, вместе с войсками. Обоз 2-го разряда (держался, как правило, в 7–8 верстах от переднего края) – повозки, предназначенные для доставки на место ночлега войск провианта, фуража, запасных вещей, письменных дел, казны и т. п.

42

Юденич Николай Николаевич (1862–1933). Генерал-майор (1905). Генерал-лейтенант (1912). С началом войны на Кавказе назначен начальником штаба Кавказской армии (1914). Когда зимой 1914 г. из-за панического настроения помощника главнокомандующего генерала А. З. Мышлаевского на Кавказском театре возник серьезный кризис, главнокомандующий армиями Кавказского фронта генерал И. И. Воронцов-Дашков командировал Юденича для исправления дел. Прибыв в действующую армию, командование которой принял Мышлаевский, Юденич настоял на отмене распоряжений Мышлаевского и удержал армию на занимаемых линиях. Под руководством Юденича русским войскам удалось зимой 1914 г. разбить турецкую армию, стремившуюся к окружению главных сил русской армии. Награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (1915). Генерал от инфантерии (1915). Командующий Кавказской армией (1915–1917). За действия армии в ходе Алашкертской операции (1915) награжден орденом Св. Георгия 3-й ст. (1915). За блестяще проведенную Эрзерумскую операцию получил орден Св. Георгия 2-й ст. (1916). Главнокомандующий Кавказского фронта (апрель-июнь 1917 г.). Заменен генералом М. А. Пржевальским. Активный участник Белого движения. Умер в Каннах (Франция).

43

Шустовы – российские купцы и солепромышленники, из крестьян. С 1863 г. стали заниматься производством алкогольной продукции. Образец шустовского коньяка получил на Всемирной выставке в Париже (1900) Гран-при, и Шустовы стали единственными нефранцузскими виноделами, которым разрешили на этикетках писать слово «cognac» («коньяк»). В 1912 г. Шустовы стали поставщиком двора его императорского величества. «С этикетом» – то есть с этикеткой.

44

Шимоза (в России – мелинит) – взрывчатое вещество для артиллерийских снарядов. Во время Русско-японской войны японская армия применяла в широких масштабах снаряды с «шимозой». Однако из-за высокой активности взрывчатого вещества и большого количества несчастных случаев вместо шимозы артиллерия стала использовать тринитротолуол.

45

Квартовкин Константин Игнатьевич, к 1910 г. капитан Кубинского полка.

46

Руссов Лука Дмитриевич (1882–?), младший офицер полка (1909). Кавалер Георгиевского оружия (1917) в чине подполковника.

47

Сакля – каменное сооружение жителей Кавказа. Могли представлять как комфортное жилище, так и надежную крепость в случае опасности.

48

В 1913 г. полк отметил 50-летний юбилей сформирования.

49

Пластун – изначально пеший казак у запорожских, а потом и у кубанских казаков в XIX – начале XX в. из особых подразделений, несших сторожевую и разведывательную службу на Кубани, затем – общее название казаков пеших частей казачьих войск. В пластуны выбирались лучшие стрелки, выносливые люди, часто непрезентабельной, малозаметной внешности, способные целые дни проводить в тяжелых условиях.

50

Лейб-Эриванский полк – 13-й лейб-гренадерский Эриванский полк, старейший и наиболее титулованный полк Русской императорской армии, сражавшийся в составе 1-й гренадерской бригады Кавказской гренадерской дивизии 2-го Кавказского армейского корпуса на Восточно-Европейском театре военных действий.

51

Полки, участвовавшие в походе на Дарго при покорении Кавказа.

52

Кавказские стрелки – чины, служившие в восьми Кавказских стрелковых полках, сведенных в две Кавказские стрелковые бригады.

53

В составе пехотного полка насчитывалось четыре батальона.

54

Дистанционная трубка – приспособление, ввинчиваемое в головную часть снаряда для производства разрыва в воздухе на определенном расстоянии или через определенное время.

55

Азап-Кей.

56

Саман – строительный материал из глинистого грунта с добавлением соломы или других добавок, высушенного на открытом воздухе. Используется для возведения стен и заборов.

57

Брат (турецк.).

58

Тандыр – род глиняной печи, врытой в землю наподобие колодца. Отапливался дробленой соломой. Дымовых труб не было, и весь чад распространялся по сакле. Местные жители обыкновенно на раскаленных стенах тандыра пекли себе хлеб.

59

Херхеулидзе Бежан Иванович, подполковник.

60

Имеется в виду Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

61

Вольноопределяющийся – нижний чин Российской императорской армии и флота, поступивший на военную службу добровольно и пользовавшийся определенными льготами (например, сокращенный срок службы и право на производство, при условии сдачи особого экзамена, в офицеры по окончании срока службы).

62

По-видимому, имеется в виду Цейханович Николай Федорович (1868–?). Полковник (1910). Командир 156-го пехотного Елизаветпольского полка (1912–1915). Командующий бригадой 4-й Кавказской стрелковой дивизии (1916–1917). Генерал-майор (1916). С августа 1917 г. командующий 4-й Кавказской стрелковой дивизией.

63

В настоящее время я затрудняюсь припомнить, участвовали остальные полки дивизии, т. е. 153-й и 154-й, в наступлении в ночь на 9 декабря или нет. Я также не могу припомнить, какая вообще была возложена задача на 9 декабря на всю 39-ю дивизию.

64

Мышлаевский Александр Захарьевич (1856–1920). Полковник (1892). Генерал-майор (1900). Генерал-лейтенант (1906). Генерал от инфантерии (1912).

С 30 августа/12 сентября 1914 г. помощник командующего Кавказской армией.

С декабря 1914 г. принял командование над русскими войсками. Положение складывалось не в пользу русских войск, так как обнаружился глубокий обход турками главных сил Кавказской армии в направлении Сарыкамыша. Мышлаевский, поддавшись паническим настроениям, отдал приказ к отступлению русским войскам на Кавказе. После этого покинул армию и выехал в Тифлис.

65

Имеется в виду ставка Кавказской армии.

66

Истомин Николай Михайлович (1855–?). Полковник (1894). Участник Русско-японской войны. Генерал-майор (1904). Генерал-лейтенант (1913). Командир Ольтинского отряда, во главе которого участвовал в Сарыкамышской операции (1914–1915). Командир 5-го Кавказского армейского корпуса (1915–1916), воевавшего на Восточно-Европейском театре военных действий. После переброски корпуса обратно на Кавказ был оставлен на русском Западном фронте. В 1925 г. служил преподавателем Военно-морского гидрографического училища в Ленинграде.

67

Местность была сильно пересеченная, почти бездорожная, и в зимнее время считалась непроходимой для войск больших соединений.

68

Берхман Георгий Эдуардович (1854–1929). Полковник (1892). Генерал-майор (1902). Генерал-лейтенант (1907). Генерал от инфантерии (1913). Командир 2-го Кавказского армейского корпуса (январь-декабрь 1914 г.). Командир 1-го Кавказского армейского корпуса (1914–1915). За бои под Сарыкамышем был награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (1916). Участник Белого движения. Скончался в Марселе; прах его был
Страница 42 из 42

перенесен на русское кладбище Кокад в Ницце (1930).

69

С января 1913 г. 2-й Туркестанский корпус возглавлял генерал-лейтенант Леш Леонид Вильгельмович (1862–1934), но с началом войны он возглавил 12-й армейский корпус 8-й армии генерала А. А. Брусилова. Вместо Леша корпус возглавил генерал-лейтенант М. А. Пржевальский.

70

Мнение о том, что Юденич возглавил 2-й Туркестанский корпус, считается недостоверным. К тому же Юденич никогда не был начальником штаба артиллерии (непонятно какой).

71

Энвер-паша (Исмаил Энвер) (1881–1922), турецкий военный и политический деятель, поэт, художник. Один из главных организаторов геноцида армян, греков и ассирийцев в Османской империи во время войны. Накануне войны выступал за военный союз Турции с Германией. Во время войны занимал высший военный пост заместителя главнокомандующего (главнокомандующим формально числился султан). Являлся сторонником пантюркизма и панисламизма. Пытался бороться против советской власти в Средней Азии; один из лидеров басмачества. Погиб в бою против частей Красной армии.

72

Аробные дороги – вьючные тропы.

73

Этапный пункт – место, в котором устроены запасы провианта, фуража, для остановки и отдыха войск.

74

Выражение «прописать ижицу» (устаревший оборот) соответствует «задать трудновыполнимое задание», за неисполнение которого обязательно будет телесное наказание, или выпороть, выдрать, а в более широком смысле – устроить кому-либо головомойку, крепкий нагоняй. Считается, что выражение «прописать ижицу» появилось в среде гимназистов, когда их заставляли учить все тонкости использования этой редко используемой буквы, что было для них сущим наказанием.

75

Кизяк – высушенный или переработанный навоз, использующийся в качестве топлива (например, для сжигания в печи для обогрева или приготовления пищи).

76

Сражение при Сарыкамыше разворачивалось с 9 (22) декабря 1914 г. по 4 (17) января 1915 г.

77

В Турции.

78

Молокане – разновидность духовного христианства (течение русского религиозного разномыслия, отделившееся от православия), а также особая этнографическая группа русских. Впервые термин «молокане» был использован в конце XVIII в. в отношении людей, отвергших православный культ.

79

Языл-Таш.

80

Букретов Николай Андрианович (1876–1930). Полковник (1911). Накануне войны служил штаб-офицером для поручений при Кубанской пластунской бригаде. За бои под Сарыкамышем награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (1915). Командир 90-го пехотного Онежского полка (1915). Генерал-майор (1916). Участник Белого движения. Умер в Нью-Йорке (США).

81

Дружина – формирование в ополчении Российской империи, по количеству личного состава соответствовавшее батальону регулярной армии.

82

Барковский Владимир Михайлович (1862–1915). Полковник (1910). Командир 80-го пехотного Кабардинского полка (1913–1915). Убит во время атаки Верхнего Сарыкамыша. Погребен в Тифлисе. Посмертно награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (1915), Георгиевским оружием (1915) и произведен в чин генерал-майора (1915).

83

Кравченко Антон Абрамович (1858–1924). Полковник (1912). Весной 1915 г. командовал Уманским казачьим полком Кубанского казачьего войска. Командир 1-го Таманского полка Кубанского казачьего войска (май-октябрь 1916 г.). Командующий 2-й бригадой Сводной Кубанской казачьей дивизии (октябрь-декабрь 1916 г.). Командующий 2-й бригадой 3-й Кубанской казачьей дивизии (1916–1917). Участник Белого движения. Эмигрировал в Югославию.

84

На правом берегу Аракса отряд генерала Баратова.

85

Язым-Таш.

86

Язым-Таш.

87

Дистанционная трубка.

88

В составе 2-го Туркестанского армейского корпуса насчитывалось семь туркестанских стрелковых полков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.