Режим чтения
Скачать книгу

Ведьмино отродье читать онлайн - Маргарет Этвуд

Ведьмино отродье

Маргарет Этвуд

Шекспир XXI века

Феликс на пике своей карьеры. Он успешный режиссер, куратор театрального фестиваля. Когда из-за козней врагов, своих бывших коллег, Феликс лишается своего места, он вынужден уехать в канадское захолустье, чтобы там зализывать раны, разговаривать с призраком своей умершей дочери Миранды и – вынашивать план мести. Местная тюрьма предлагает Феликсу преподавать заключенным, и Феликс возвращается к когда-то не реализованному плану: поставить радикально новую версию «Бури» Шекспира. А заодно и отомстить врагам.

«Ведьмино отродье» – пересказ «Бури» эпохи YouTube, рэп-лирики и новой драмы в исполнении Маргарет Этвуд.

Маргарет Этвуд

Ведьмино отродье

© Покидаева Т., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Ричарду Брэдшо, 1944—2007

Гвендолин Макьюэн, 1941—1987

Чародеям

«Поистине, человек, замышляющий мщение, сохраняет собственные свои раны открытыми, иначе они давно исцелились бы сами собой».

    Френсис Бэкон «О мести»

«…Хотя в театре служат милейшие люди, есть средь них и такие, от кого кровь стынет в жилах».

    Чарльз Диккенс

«В море Жизни и Боли

Есть и другие цветущие острова.

Другие духи парят на воле

Над этой пучиной…»

    Перси Биши Шелли, «Строки, написанные среди Эуганских холмов»

Пролог

Премьера фильма

Среда, 13 марта, 2013

Свет в зале гаснет. Зрители умолкают.

НА БОЛЬШОМ ТЕЛЕЭКРАНЕ: Надпись готическими буквами желтого цвета на черном фоне:

БУРЯ

Уильям Шекспир

с участием актеров

Флетчерской исправительной колонии

НА ЭКРАНЕ: Плакат с надписью от руки. Плакат держит Рассказчик, одетый в короткий бордовый бархатный плащ. В другой руке у него перо.

НА ПЛАКАТЕ: ВНЕЗАПНАЯ БУРЯ

РАССКАЗЧИК:

Что бы вы хотели посмотреть? Извольте бурю в море лицезреть:

Ветры гулко завывают, матросы шум на судне поднимают,

Средь пассажиров спор идет, который ни к чему не приведет.

Крики как в страшном сне уже слышны.

Однако здесь все не так, каким представляется.

(Ухмыляется)

Итак, представление начинается.

Взмах пером. Смена кадра: Гром и молния в грозовой туче, нарезка кадров из документального фильма об ураганах. Кадры с бушующим морем. Кадры с дождем. Вой ветра.

Камера дает крупным планом кораблик-игрушку для ванны, покачивающийся на синей пластиковой занавеске для душа с нарисованной на ней рыбкой. Волны создаются движением рук под занавеской.

Далее идет Боцман крупным планом, в черной вязаной шапочке. Из-за кадра на него обрушивается вода. Он вымок до нитки.

БОЦМАН: А ну-ка, парни, взялись, а не то сядем на мель!

Пошевеливайтесь, братцы!

Веселей! Веселей!

За работу!

Убрать паруса!

Живо! Живо!

Сразимся с бурей!

А то все пойдем рыбам на корм!

ГОЛОСА ЗА КАДРОМ: Мы все утонем!

БОЦМАН: Прочь отсюда! Не до вас!

Вода, выплеснутая из-за кадра, бьет его прямо в лицо.

ГОЛОСА ЗА КАДРОМ: Однако, любезный, не забывай, кто на твоем корабле![1 - Здесь и далее цитаты из «Бури» в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник.] Особы королевской крови!

БОЦМАН: Волнам-то все равно!

Дождь идет, ветер ревет,

А вы только путаетесь под ногами

И мешаете нам работать!

ГОЛОСА ЗА КАДРОМ: Вы пьяны!

БОЦМАН: Какой дурак!

ГОЛОСА ЗА КАДРОМ: Господь, помилуй нас!

ГОЛОСА ЗА КАДРОМ: Мы тонем! Тонем!

Крупный план: Ариэль[2 - А р и э л ь – дух воздуха в пьесе Шекспира «Буря».]в синей купальной шапочке и горнолыжных очках с зеркально-радужными стеклами. Нижняя часть лица выкрашена синим гримом. На нем дождевик из полупрозрачного полиэтилена, разрисованный пчелами, бабочками и божьими коровками. За его левым плечом причудливая тень. Он беззвучно смеется, поднимает над головой правую руку в синей резиновой перчатке. Сверкает молния, гремит гром.

ГОЛОСА ЗА КАДРОМ: Помолимся!

БОЦМАН: Что вы сказали?

ГОЛОСА ЗА КАДРОМ: Идем ко дну! Мы тонем!

Погибнем вместе с королем!

Прыгайте в воду! Плывите к берегу!

Ариэль запрокидывает голову и раскатисто смеется. В обеих руках, затянутых в синие резиновые перчатки, вспыхивают и гаснут огни мощных фонариков. Экран выключается.

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА: Что такое?

ДРУГОЙ ГОЛОС: Электричество отрубилось.

ЕЩЕ ОДИН ГОЛОС: Наверное, где-то метель. Повредило линию передачи.

Полная темнота. Непонятные звуки снаружи. Крики. Выстрелы.

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА: Что происходит?

ГОЛОС СНАРУЖИ: Заблокировать входы и выходы!

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА: Кто здесь главный?

Еще три выстрела.

ГОЛОС ИЗ ТЕМНОТЫ В ЗРИТЕЛЬНОМ ЗАЛЕ:

Не двигаться! Всем оставаться на своих местах! Сидеть тихо, не дергаться! Голову не поднимать!

I. Во тьме былого

1. Берег

Понедельник, 7 января 2013

Феликс чистит зубы. Потом чистит другие зубы, искусственные, и вставляет их в рот. Хотя он наложил адгезив, вставная челюсть держится плохо; возможно, рот усыхает. Он улыбается: это иллюзия улыбки. Притворство, игра, но кто об этом знает?

Раньше он позвонил бы своему стоматологу, его записали бы на прием, усадили в роскошное кресло из искусственной кожи, над ним склонилось бы сосредоточенное лицо, пахнущее мятным зубным эликсиром, умелые руки взялись бы за блестящие инструменты. Да, я вижу, в чем тут проблема. Сейчас все исправим. Словно идет речь о его машине во время сервисного осмотра. Возможно, ему даже выдали бы наушники, чтобы слушать музыку, и предложили бы легкое успокоительное.

Но сейчас он не может позволить себе дорогих стоматологов. Только самых бюджетных. Стало быть, он заложник своих ненадежных зубов. Это нехорошо. В грядущем финале все должно быть безупречно. Зуба… Забава наша кончена. Если он вдруг собьется, если хоть одно слово прозвучит неидеально, если нарушится артикуляция, волшебства не получится. Зрители станут покашливать, заерзают в креслах и уйдут с представления в антракте, тогда ему придется до дна испить чашу унижения, при одной только мысли об этом бросает в жар. Это смерти подобно.

– Ми-ма-мо-му, – протягивает он губами, смотря на свое отражение в забрызганном зубной пастой зеркале над кухонной раковиной. Он хмурит брови, выставляет подбородок вперед. Потом скалит зубы: это оскал загнанного в угол старого шимпанзе, отчасти ярость, отчасти угроза, отчасти уныние.

Как он унижен. Опустошен. Доведен до отчаяния. Всеми забытый, влачит свое одинокое существование, прозябает в глуши; в то время как Тони, этот выскочка, этот самодовольный мерзавец, развлекается с сильными мира сего, хлещет шампанское, жрет икру, язычки жаворонков и молочных поросят, вращается в свете и упивается восхищением своих приближенных, своих прихлебателей и лизоблюдов…

Когда-то стелившихся перед Феликсом.

Это мучительно, это больно. Душа жаждет мести. Если бы…

Хватит. Расправить плечи, велит он себе, глядя на мрачное отражение. Втянуть живот. Можно не смотреть в зеркало. Он и так знает, что отрастил брюшко. Возможно, придется купить бандаж.

Впрочем, черт с ним, с животом! Есть работа, требующая действий; аферы, которые нужно обдумать и провернуть; злодеи, которых следует проучить! Тщетно тщится щука ущемить леща. Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали. В парус бриг впряг бриз близ берега.

Вот. Без единой запинки.

Есть еще
Страница 2 из 15

порох в пороховницах. Он исполнит задуманное, несмотря на все сложности. Сначала он их очарует и заворожит. Заморочит их так, что они сами выпрыгнут из штанов. Не то чтобы ему очень хотелось на это смотреть. «Поразите их воображение, сразите их наповал, – как он говорит своим актерам. – Давайте сотворим чудо!»

Он заткнет глотку этой двуличной твари по имени Тони.

2. Подействовали чары

Феликс сам виноват, что дал волю этой скользкой двуличной твари по имени Тони. За последние двенадцать лет он не раз обвинял себя в произошедшем. Он передал Тони все полномочия, не контролировал его действия, не заглядывал ему через плечо. Он не разглядел ни единого сигнала надвигавшегося предательства, хотя любой, у кого есть хотя бы чуточку мозгов и два уха, уже давно бы насторожился. Хуже того: он доверился ему, этому бессердечному карьеристу, вероломному и бессовестному лизоблюду. Он купился на эту ложь: Я все сделаю сам, зачем тебе тратить время, поручи мне. Каким же он был идиотом.

Его могло извинить только то, что в то время им полностью овладевало горе. Он только что потерял своего единственного ребенка, и потерял так нелепо и страшно. Если бы он только… если бы он не… если бы он узнал сразу…

Нет, эта рана еще болит. Не думай об этом, говорит он себе, застегивая рубашку. Абстрагируйся. Отстранись. Представь, что это был фильм.

Даже если бы этого не случилось, – о чем так больно размышлять, что лучше этого не делать, – его все равно подсидели бы. Феликсу было удобно, что все бытовые вопросы, связанные с фестивалем, решает Тони. Сам Феликс занимал пост художественного руководителя и пребывал на пике таланта, как неизменно писали в рецензиях; стало быть, ему следовало посвятить свое время и силы высоким целям, как не уставал повторять тот же Тони.

И он посвятил себя высоким целям. Создать спектакли, которые будут самыми яркими, самыми зрелищными, самыми вдохновенными и грандиозными, самыми оригинальными и возвышенными образчиками театрального искусства. Поднять планку выше Луны. Превратить каждый спектакль в незабываемый опыт для зрителя. Чтобы зрители в зале сидели как околдованные и выходили из театра, пошатываясь, словно пьяные. Превратить фестиваль в Мейкшавеге в эталон, на который будут равняться все остальные театральные фестивали.

Это были поистине великие цели.

Для их достижения Феликс собрал самых талантливых и квалифицированных специалистов, которых сумел завлечь в Мейкшавег. Он нанимал лучших, вдохновлял лучших. Или лучших из тех, кого мог позволить. Он тщательным образом отбирал весь технический персонал, художников по свету, звукорежиссеров. Он выискивал не имеющих себе равных художников по костюмам и декорациям. Он убеждал, завлекал, очаровывал. Он решил для себя, что в его постановках должны быть заняты лучшие из лучших. Если возможно.

Все это требовало денег.

Поиском денег занимался Тони. Неблагородное занятие: деньги были всего лишь средством для достижения цели, а цель была запредельной. Это знали они оба. Феликс, чародей-небожитель, и Тони, занимающийся земными делами помощник и золотодобытчик. Это было рациональное разделение обязанностей, в соответствии с их талантами. Как говорил Тони, каждый делает то, что умеет.

Идиот, бранит себя Феликс. Он был на вершине своего могущества, и это ослепило его. В этом и таилась опасность, ведь с вершины есть лишь один путь: вниз.

Тони как-то уж слишком охотно освободил Феликса от нудных обязанностей, которые тот всей душой ненавидел, как то: присутствовать на приемах, умасливать спонсоров и патронов, панибратствовать с членами Правления, выбивать финансирование на различных уровнях правительства и составлять отчеты об эффективной работе. Таким образом, говорил Тони, Феликс может посвятить все свое время действительно важным делам: глубокомысленному сценарию, новаторским идеям по освещению сцены и выбору правильного момента, когда обрушивать дождь из блестящего конфетти, которое он так гениально использует для оформления спектаклей.

И режиссуре, конечно. Каждый сезон Феликс ставил одну или даже две пьесы. А иногда сам играл главную роль, если его привлекал персонаж. Юлий Цезарь, король Лир, Тит Андроник. Каждый раз – настоящий триумф. В каждой из этих ролей! В каждой его постановке!

По крайней мере триумф с точки зрении критиков. Зрители и даже патроны иногда возмущались. Полуголая, истекавшая кровью Лавиния в «Тите Андронике» была вопиюще натуралистичной, негодовали они; это было оправданно, возражал им Феликс, находя подтверждение в самом тексте пьесы. Откуда в «Перикле» вдруг появились космические корабли и космические пришельцы вместо парусников и заморских стран? Почему у богини Луны Артемиды голова богомола? Хотя, как сказал Феликс в свою защиту на заседании Правления, именно так и должно было быть, если дать себе труд подумать. А Гермиона из «Зимней сказки», которая стала вампиром, вернувшись к жизни! Ее освистали в прямом смысле слова. Феликс был в восторге: вот это эффект! Кто еще делал такое? Никто не делал! Где есть порицание, там есть жизнь!

Эти блистательные эскапады, эти полеты фантазии, эти сокрушительные триумфы были детищем раннего Феликса. Порождения безудержного ликования, упоения и восторга. Все изменилось незадолго до переворота, учиненного Тони. Мир омрачился, и омрачился внезапно. Вой, вой, вой…

Но выть он не мог.

Надя, супруга Феликса, покинула его. Со дня их свадьбы прошло чуть больше года. Для него это был поздний брак – и неожиданный. Он и не знал, что способен так сильно любить. Он только начал открывать ее многочисленные достоинства, только начал узнавать ее по-настоящему, как вдруг она умерла от скоротечной стафилококковой инфекции сразу после рождения дочери. Такое случается, даже при современном уровне развития медицины. До сих пор он пытается сохранить в памяти ее образ, оживить ее в воображении, но с годами она отдалилась, выцвела, как старый снимок. Остался лишь контур; контур, который он заполняет печалью.

Так Феликс остался один с новорожденной дочерью на руках, с его Мирандой. Миранда: как еще можно было назвать девочку, у которой нет матери, а есть только немолодой, слепо ее обожающий отец? Она удержала его на краю, не дала погрузиться в хаос. Он старался держаться как мог. Получалось с трудом, но он все-таки справился. Не без помощи, да. Он нанял несколько нянь – он бы не обошелся без женской руки, потому что не знал, как ухаживать за младенцем. И еще потому, что не мог быть с Мирандой все время, хотя он проводил с ней каждую свободную минуту, которых выдавалось не так уж и много.

Она его очаровала сразу и навсегда. Он глядел на нее и не мог наглядеться. Маленькое совершенство. Ее глаза, ее пальчики! Чистый восторг! Когда она начала говорить, он взял ее в театр. Такая умница, она сидела спокойно и вбирала в себя происходящее на сцене, не ерзала в кресле и не скучала, как скучал бы и ерзал обычный двухлетний ребенок. У него были планы: когда она подрастет, они вместе отправятся в путешествие. Он покажет ей мир, научит всему, что знал сам. Но потом, когда ей было три года…

Высокая температура. Менингит. С ним пытались связаться, но он был на репетиции и строго-настрого приказал его не беспокоить. Няньки,
Страница 3 из 15

смотревшие за Мирандой, не знали, что делать. Когда он наконец вернулся домой, там были слезы, истерики, снова слезы, а потом он отвез дочь в больницу, но было поздно. Уже слишком поздно.

Доктора сделали все, что могли: все дежурные фразы были произнесены, все оправдания озвучены. Но ничто не помогло, а потом она умерла. Ушла, как принято говорить у них. Но если ушла, то куда? Она не могла просто исчезнуть из мира. Он отказывался в это верить.

Лавиния, Джульетта, Корделия, Пердита, Марина… Все они потерянные дочери, которые «ушли», но некоторых удалось вернуть. Почему не его Миранду?

Что делать с таким необъятным горем? Оно было как колоссальная черная туча, нависшая над горизонтом, или скорее как снежная буря. Нет, оно совсем не поддавалось сравнению. Он не мог одолеть эту громаду. Ее надо было преобразовать в нечто иное или попытаться отгородиться от этой боли.

Сразу после похорон, как только маленький, вызывающий жалость гроб опустили в землю, Феликс ринулся в «Бурю». Уже тогда он понимал, что это было бегство от действительности. Но оно могло стать возрождением.

Он уже представлял, как Миранда из «Бури» станет дочерью, которую не потеряли; маленький ангел-хранитель, единственная радость изгнанного отца, спасшая его от отчаяния, когда они плыли по темному морю в полусгнившем челне. Она не умерла. Она выросла и превратилась в прелестную девушку. То, чего Феликс лишился в жизни, он еще мог мельком увидеть в своем искусстве: пусть лишь краешком глаза.

Он создаст достойное оформление для своей возрожденной Миранды, которую вызовет к жизни силой воображения. Он превзойдет сам себя как режиссер и актер. Он раздвинет границы возможного, придаст реальности нужное ему звучание. Он хорошо помнит, как это было. Он взялся за дело, охваченный лихорадочным жаром отчаяния, но разве искусство рождается не из отчаяния? Разве искусство не есть вызов смерти? Стоя на крою пропасти, ты бросаешь ей вызов, показывая средний палец. Он уже знал, что его Ариэля будет играть трансвестит на ходулях, который в ключевых сценах преображается в гигантского светлячка. Его Калибан будет шелудивым бомжом – чернокожим или, может быть, из коренных канадцев – и паралитиком, передвигающимся по сцене на гигантском скейтборде.

Стефано и Тринкуло? Эту парочку он еще не проработал, но у них точно будут гульфики и шляпы-котелки. Тринкуло может жонглировать предметами, подобранными на берегу волшебного острова, к примеру дохлыми кальмарами.

Его Миранда будет бесподобна. Юная дикарка, какой она, разумеется, и должна быть. Пережившая кораблекрушение трехлетним ребенком, она двенадцать лет носилась по острову – и, скорее всего, босиком. Откуда бы там взяться обуви? У нее на ногах наверняка были мозоли, похожие на подошвы сапог.

После долгих и утомительных поисков, в ходе которых он отвергал девушек, которые, кроме своей юности и приятного личика, не имели больше никаких достоинств, он остановил свой выбор на одной бывшей гимнастке-юниорке. Она начинала еще ребенком и дошла до серебряной медали на чемпионате Северной Америки, после чего поступила в Национальную театральную школу. Сильная, гибкая, худая, как щепка, энергичная, пылкая и упорная, она тогда только-только входила в пору цветения. Ее звали Анна-Мария Гринленд. Ей лишь недавно исполнилось шестнадцать. У нее была совсем небольшая актерская подготовка, но Феликс знал, что с ней он сможет добиться того, что ему нужно. Игры такой свежей и безыскусной, что это будет уже не игра. Это будет реальность. Через Анну-Марию его Миранда вернется к жизни.

Сам Феликс сыграет Просперо, ее любящего отца. Отца, который заботится о своей дочери – может быть, слишком ее опекает, но лишь потому, что желает ей только добра. Он будет мудрым, мудрее Феликса. Хотя даже мудрый Просперо глупо доверился своим близким и погрузился в магические науки, позабыв обо всем остальном.

Волшебную мантию Просперо сошьют из звериных шкур, не из натуральных мехов и даже не из искусственных имитаций, а из выпотрошенных мягких игрушек. Белки, зайчики, львы, тигры, несколько медвежат. Дикие звери символизируют стихийную, первобытную природу сверхъестественных сил Просперо. Феликс заказал набор искусственных листьев, ярко раскрашенных перьев и золоченых цветов, которые собирался вплести среди плюшевых шкурок, чтобы придать своей мантии дополнительный шик и смысл. Магический посох он нашел в антикварной лавке: элегантная трость времен королей Эдуардов с набалдашником в виде серебряной лисьей головы с глазами, предположительно сделанными из нефрита. Она была коротковата для чародейского посоха, но Феликсу нравилось смешивать эксцентричность и сдержанность. Такой реквизит придает ключевым сценам долю здоровой иронии. В самом конце, в эпилоге Просперо, на сцене запылает закат, а сверху посыплются блестки-конфетти, как снег.

Это будет непревзойденная «Буря»; его лучшая постановка. Он был одержим ею еще тогда. Теперь он понимает. Это было его наваждение, его навязчивая идея. Его Тадж-Махал, величественный мавзолей, возведенный для тени ушедшей возлюбленной. Или богатый, украшенный драгоценными камнями ларец – вместилище праха. Но не только, не только… Потому что внутри зачарованного пространства, которое он создавал, его Миранда будет жить снова.

Тем больней был удар, когда все рухнуло.

3. Узурпатор

Они уже готовились приступить к репетициям, когда Тони раскрыл свои карты. Даже теперь, двенадцать лет спустя, Феликс помнил тот разговор до мельчайших подробностей, до единого слова.

Разговор начинался вполне обыденно, на их еженедельной встрече по вторникам, после обеда. На этих встречах Феликс озвучивал Тони список поручений, а Тони приносил ему бумаги на подпись и докладывал о делах, требующих его внимания. Обычно вопросов было немного, потому что Тони – незаменимый работник – уже успевал позаботиться практически обо всем.

– Давай сразу к делу, – начал Феликс, как это было заведено. Он с отвращением покосился на красный галстук Тони, украшенный узором из чередующихся зайцев и черепах: попытка казаться оригинальным, кто бы сомневался. Тони, тот еще щеголь, питал неуемную слабость к дорогим безделушкам. – Во-первых, надо заменить главного осветителя. Я никак не могу добиться того, что мне нужно. Во-вторых, о волшебной мантии. Нам надо найти…

– Феликс, боюсь, у меня для тебя нехорошая новость, – перебил его Тони. Он явился в очередном новом костюме; обычно это означало, что он присутствовал на заседании Правления. Феликс давно взял в привычку отлынивать от заседаний: Лонни Гордон, тамошний председатель, был человеком во всех отношениях достойным, но убийственно скучным, а прочие члены Правления являли собою карманный парламент, сборище марионеток. Тони прекрасно с ними управлялся, а Феликс попросту не забивал себе голову.

– Да? Что за новость? – спросил он. Нехорошая новость обычно подразумевала тривиальное письмо от негодующего патрона. Королю Лиру обязательно было раздеваться догола? Или счет из химчистки от зрительницы в первом ряду, ставшей невольной участницей интерактивного действа, когда окровавленную голову Макбета слишком рьяно швырнули на сцену, алая краска забрызгала дорогое шелковое
Страница 4 из 15

платье, и пятна вывели с большим трудом.

Тони сам разбирался со всеми жалобами и придирками. И неплохо справлялся – приносил надлежащие извинения, сдобренные изрядной порцией лести, – но всегда держал Феликса в курсе, чтобы тот был подготовлен на случай, если кто-то из недовольных обратится к нему напрямую. Феликс плохо переносил критику и реагировал слишком остро, не скупясь на красочные оскорбления, заметил Тони однажды. Феликс ответил, что никогда не позволяет себе неподобающих выражений. Конечно, сказал тогда Тони, но у патронов свои представления о приличиях. И вообще лучше поостеречься, чтобы оно не попало в газеты.

– К сожалению, – сказал Тони. Он выдержал паузу. Феликс заметил странное выражение у него на лице. Не улыбка, а что-то совсем другое: уголки губ печально опущены вниз, но скрывают улыбку. Феликсу стало не по себе. – К сожалению, – продолжил Тони мягким, вкрадчивым голосом, – Правление проголосовало за то, чтобы расторгнуть с тобой контракт. В качестве художественного руководителя ты их не устраиваешь.

Теперь уже Феликс взял паузу.

– Что? – сказал он. – Это шутка, да?

Они не могут меня уволить, подумал он. Без меня весь фестиваль полетит в тартарары! Спонсоры разбегутся, актеры поувольняются, шикарные рестораны, гостиницы и сувенирные лавки позакрываются к чертовой матери, и Мейкшавег снова канет в небытие, из которого Феликс вызывает его каждое лето, потому что без театрального фестиваля Мейкшавег – просто маленький городок с пересадочной станцией. Никто не поедет через всю страну любоваться пересадочной станцией.

– Нет, – сказал Тони. – Боюсь, это не шутка. – Еще одна пауза. Феликс смотрел на Тони, словно видел его впервые. – Они считают, что ты… э… теряешь свою остроту. – И еще одна пауза. – Я пытался им объяснить, что ты пережил сильное потрясение, когда твоя дочь… такая трагическая потеря… Я им говорил, что ты справишься. Обязательно справишься, я уверен. – Это был удар ниже пояса. Феликс задохнулся от возмущения. Значит, вот их оправдание? Да как они смеют?! – Я сделал все, что мог, – добавил Тони.

Это была откровенная ложь. И они оба знали, что это ложь. Лонни Гордон, председатель Правления, никогда не додумался бы до такой подлости, а все остальные в Правлении вообще ничего не решали. Они были полным ничтожеством, частью интерьера. Их для этого и выбирали. Тони сам выбирал. Все – его протеже. Все до единого.

– Остроту? – сказал Феликс. – Я теряю свою остроту?

Да был ли хоть кто-то острей его?

– Ну… связь с реальностью, – сказал Тони. – Они опасаются, что у тебя нарушения психики. Я им говорил, что тебя можно понять, по вполне очевидным причинам… Но они не хотят понимать. Мантия из звериных шкур стала последней каплей. Они видели эскизы. Сказали, что активисты по правам животных сами спустят с нас шкуру.

– Это смешно, – сказал Феликс. – Это не настоящие шкуры. Это плюшевые игрушки!

– Ты должен сам понимать, – проговорил Тони снисходительно-терпеливым тоном, – что дело не в этом. Они похожи на настоящих животных. И мантия – не единственный камень преткновения. Их возмутил Калибан в образе паралитика. Они говорят, это не просто безвкусица. Это вообще за гранью. Люди могут подумать, что ты насмехаешься над инвалидами. Кто-то из зрителей наверняка уйдет из зала. Или выкатится на коляске: на наши спектакли приходят самые разные люди… Не только здоровые и молодые.

– Что за бред?! – сказал Феликс. – Эта политкорректность уже задрала! В тексте написано черным по белому, что он урод! В наше время Калибан стал любимцем публики, зритель его приветствует как героя, и я просто…

– Я понимаю, но дело в том, – сказал Тони, – что нам нужно заполнить зал, чтобы оправдать спонсорские вложения и государственное финансирование. Последние отзывы были… неоднозначными. Особенно в прошлом сезоне.

– Неоднозначными? – возмутился Феликс. – В прошлом сезоне отзывы были блестящими!

– Я тебе не показывал негативные отзывы, – сказал Тони. – Их было немало. Я принес их с собой. Если хочешь, можешь почитать.

– За каким чертом ты их не показывал? – сказал Феликс. – Я не ребенок.

– Ты болезненно воспринимаешь разгромные отзывы, – ответил Тони. – Психуешь, срываешься на актеров. Что подрывает моральный дух.

– Я никогда не психую! – заорал Феликс. Тони и ухом не повел.

– Здесь уведомление о расторжении контракта, – Тони достал конверт из внутреннего кармана пиджака и протянул его Феликсу, – и выходное пособие, в благодарность за годы службы. Я постарался, чтобы сумма была достойной. – На этот раз Тони уже не скрывал самодовольную ухмылку.

Феликс взял конверт. Первым его побуждением было разорвать этот чертов конверт в клочья, но его словно парализовало. Неприятности по работе случались и раньше. Случались даже скандалы, но его еще никогда не увольняли. Не отстраняли от должности. Не выгоняли. Не вышвыривали на улицу.

– А моя «Буря»? – сказал он. – Она остается? – Он уже умолял. – Хотя бы она?

Его лучшее творение, его сокровище, его чудо загублено на корню. Выброшено на помойку. Втоптано в грязь.

– Боюсь, что нет, – сказал Тони. – Мы… они считают, что лучше расстаться окончательно и бесповоротно. Постановка отменяется. Все твои личные вещи из кабинета ты найдешь у машины. Кстати, тебе надо сдать пропуск и служебное удостоверение. Можешь оставить на выходе, у охраны.

– Я буду жаловаться. Министру культуры, – неубедительно проговорил Феликс. Он знал, что это дохлый номер. Они с Сэлом О’Нелли вместе учились в школе, и отношения у них не заладились с самого начала. У них вышла размолвка по поводу украденных карандашей, в которой Феликс одержал верх, а Сэл этого не забыл. Он неоднократно высказывал мнение в нескольких телевизионных интервью, нацеленных Феликсу ниже пояса, что на театральном фестивале в Мейкшавеге должно быть больше комедий Ноэла Кауарда, и мюзиклов Эндрю Ллойда Уэббера, и вообще больше мюзиклов. Феликс ничего не имел против музыкальных спектаклей, он начинал свою театральную карьеру в студенческой постановке «Парней и куколок», но репертуар сплошь из мюзиклов…

«Звуки музыки», – говорил Сэл, – «Кошки», «Без ума от тебя», танцы, чечетка. Все, что понятно обычному зрителю». Но пресловутый обычный зритель вполне способен понять постановки Феликса! Что сложного в бензопилах в постановке «Макбета»? Актуально. Без обиняков.

– На самом деле министр культуры согласен с решением Правления, – сказал Тони. – Прежде чем выносить вопрос на голосование, мы связались с Сэлом… министром О’Нелли… чтобы убедиться, что мы идем верным путем. Мне очень жаль, Феликс, – добавил он совершенно неискренне. – Я понимаю, что для тебя это шок. И очень трудно для нас.

– Как я понимаю, у вас уже есть кандидат на замену, – сказал Феликс, очень стараясь не сорваться на крик. Сэл… Вот оно как: называем министра по имени. Ладно, он примет этот удар. Не потеряет самообладания. Сохранит остатки достоинства.

– Да, – сказал Тони. – Сэл… Правление попросило… э… меня попросили занять эту должность. Разумеется, временно. Пока не найдется достойный кандидат должного уровня.

Временно, как же, подумал Феликс. Теперь он все понял. Конспирация, саботаж. Змеиные увертки.
Страница 5 из 15

Грандиозное предательство. Тони был провокатором, с самого начала. Это он все подстроил. Дождался, когда Феликс станет наиболее уязвимым, и нанес удар.

– Мерзавец. Двуличная тварь! – выкрикнул он, что принесло определенное удовлетворение. Но очень слабое, если учесть все остальное.

4. Волшебная мантия

В ту же секунду в кабинет вошли двое охранников. Они, должно быть, стояли за дверью и ждали сигнала, каковым, вероятно, стал вопль Феликса. Сейчас он отвесил себе мысленный подзатыльник за то, что был таким предсказуемым.

Тони наверняка проинструктировал охранников заранее: мерзавец всегда отличался деловой хваткой. Они встали с двух сторон от Феликса. Один – черный, второй – очень смуглый. Мускулистые руки сложены на груди, лица непроницаемы. Это были новые сотрудники, Феликс их не знал. И что важнее в данном случае, они не знали Феликса, нельзя было рассчитывать на их лояльность. Тони предусмотрел все.

– В этом нет необходимости, – сказал Феликс, но на этот раз Тони даже не потрудился ответить. Он легонько пожал плечами, кивнул головой – властное движение наделенного полномочиями человека, – и Феликса взяли под руки и вывели на стоянку. Вежливо, но решительно.

Рядом с его машиной стояла стопка картонных коробок. Он купил эту подержанную машину – красный «мустанг» с откидным верхом – в порыве сопротивления кризису среднего возраста, когда чувствовал себя по-прежнему бодрым и удалым. Еще до Миранды, которой потом не стало. «Мустанг» был ржавым еще при покупке и с тех пор проржавел еще больше. Феликс давно собирался его продать и купить другую машину, более темного цвета. Теперь можно об этом забыть. Он еще не открывал конверт с выходным пособием, но заранее знал, что там будет лишь допустимый минимум. Никакой тебе роскоши в виде подержанных автомобилей.

Моросил дождик. Охранники помогли Феликсу загрузить картонные коробки в «мустанг». Они не проронили ни слова. Феликс тоже молчал. Да и что можно было сказать?

Коробки промокли. Интересно, что в них лежит? Бумаги, памятные вещи, кто знает? В тот момент Феликсу было плевать. Он подумывал, а не сделать ли широкий жест? Сложить все коробки посреди стоянки и поджечь! Но чем поджечь? Тут нужен бензин, спички или зажигалка, а у Феликса не было ни первого, ни второго, ни третьего. Да и зачем давать Тони еще одно оружие против себя? Вызов пожарных, звонки в полицию, Феликса уводят в наручниках, он что-то невнятно бормочет и орет благим матом, ему предъявляют обвинения в поджоге и нарушении общественного порядка. Назначена психиатрическая экспертиза, проплаченная Тони. Установлен диагноз. Видите? – скажет Тони на заседании Правления. – Параноик. Психованный. Слава богу, мы избавились от него вовремя, пока он не съехал с резьбы прямо в театре.

Когда они запихивали в «Мустанг» последние промокшие коробки, на стоянку выкатилась одинокая упитанная фигура. Лонни Гордон, председатель Правления фестиваля, с зонтиком над лысеющей головой со всклоченными волосами, пластиковым пакетом, какой-то палкой и охапкой чего-то, что по виду было похоже на шкуру скунса, и увенчивала все это дохлая белая кошка.

Старый хрыч и предатель. Феликс не удостоил его даже взглядом.

Вперевалочку, шлеп-шлеп по лужам, подошел толстый Лонни, сопящий, как морж.

– Феликс, мне очень жаль, – сказал он, поравнявшись с багажником «мустанга».

– Черта с два тебе жаль, – отозвался Феликс.

– Я голосовал против, – скорбно проговорил Лонни. – Меня задавили большинством голосов.

– Ага, как же, – сказал Феликс. Палка оказалась его тростью с лисьей головой; дохлая кошка – его бородой для Просперо; ворох шкур, теперь он разглядел, был его волшебной мантией. Шкурки намокли, мех местами свалялся. Пластмассовые глазки-бусинки тупо глядели на Феликса, плюшевые хвосты уныло свисали. В сером пасмурном свете дня мантия выглядела по-дурацки. Но на сцене, украшенная листвой, золочеными цветами и блестками, она смотрелась бы великолепно.

– Мне правда жаль, что все так получилось, – сказал Лонни. – Я подумал, тебе захочется это забрать. – Он попытался вручить Феликсу мантию, бороду и трость, но тот их не принял. Стоял, опустив руки, и просто смотрел на Лонни. Момент был неловкий. Лонни и вправду расстроился: сентиментальный старый пердун, он плакал в конце трагедий. – Пожалуйста, – сказал он. – Возьми на память. Ты вложил столько труда. – Он опять протянул вещи Феликса. Чернокожий охранник забрал их и запихал в машину.

– Не стоило беспокоиться, – сказал Феликс.

– И вот еще, – Лонни протянул ему пластиковый пакет. – Твой сценарий «Бури». С твоими пометками. Я позволил себе заглянуть… это был бы шедевр. – Его голос дрожал. – Может, когда-нибудь пригодится.

– Ты бредишь, – сказал Феликс. – Ты и эта тварь Тони… вы разрушили мою карьеру, и ты это знаешь. Лучше бы вы меня пристрелили. – Это было преувеличение, но Феликса хоть чуть-чуть утешало, что можно ткнуть кого-то носом в его собственные невзгоды. Кого-то добросердечного, бесхарактерного и уязвимого в отличие от Тони.

– Я уверен, что у тебя все образуется, – сказал Лонни. – В конце концов, такие творческие инициативы, такой талант… Наверняка есть и другие места… Новый старт…

– Другие места? – перебил его Феликс. – Мне уже пятьдесят! Как-то я староват для новых стартов, тебе не кажется?

Лонни тяжело сглотнул.

– Я понимаю, что ты… Мы обязательно вынесем тебе благодарность. На следующем заседании. Было еще предложение поставить статую… ну, знаешь… бюст. Или, может, фонтан в твою честь…

Творческие инициативы. Талант. В театральной среде как-то уж слишком злоупотребляют этими словами, с горечью подумал Феликс. А три самые бесполезные вещи на свете: член священника, сиськи монахини и выражение искренней благодарности.

– Засунь этот бюст себе в… – начал было он, но потом смягчился. – Спасибо, Лонни. Я знаю, ты хочешь как лучше. – Он протянул руку. Лонни ее пожал.

Неужели по красным щекам старика и вправду текли слезы, дрожали губы? Теперь, когда Тони встал у руля, Лонни следует поберечь задницу, подумал Феликс. Особенно если он будет и дальше так раскисать, мучаясь угрызениями совести. Церемониться Тони не станет: он сокрушит оппозицию, подавит сомневающихся, окружит себя бандой громил, разгонит всех, кто ему неугоден.

– Если тебе будут нужны рекомендации, – сказал Лонни, – я с радостью помогу… или… я понимаю, тебе сейчас… может быть, когда ты отдохнешь… Ты работал на износ. С тех пор, как… это ужасно… мне очень жаль… Так не должно быть. Человеку не выдержать столько горя…

Лонни присутствовал на обоих похоронах, сначала на Надиных, а затем Миранды, он бросил маленький букетик бледно-розовых чайных роз в крошечную могилу. Тогда Феликс подумал, что это несколько театрально, хотя был благодарен за проявление чувств. Под конец Лонни не выдержал и разрыдался, сморкаясь в платок размером со скатерть.

Тони тоже присутствовал на похоронах, подлая крыса, в черном галстуке, со скорбной рожей, хотя, возможно, он уже тогда вынашивал планы, как занять место Феликса.

– Спасибо, – повторил Феликс, оборвав Лонни на полуслове. – Со мной все будет в порядке. И вам спасибо за помощь, – обратился он к охранникам.

– Осторожнее на
Страница 6 из 15

дороге, мистер Филлипс, – сказал один из них.

– Да, – сказал второй. – Мы просто делаем свою работу.

Они вроде как извинялись. Возможно, они сами знали, каково это – быть на месте того, кого увольняют.

Потом Феликс сел в проржавевший «мустанг», выехал со стоянки и помчался в свою оставшуюся жизнь.

5. Владелец очень бедного жилья

Вся оставшаяся жизнь. Когда-то ему казалось, что это долго. Очень долго. Как быстро пролетело время. Сколько лет жизни растрачено впустую. Сколько их еще осталось.

Вырулив со стоянки, Феликс поехал куда глядят глаза. Он не чувствовал, что управляет машиной. Ощущение было такое, как будто его что-то гонит. Уносит ветром. Ему было зябко, хотя дождь уже прекратился, в небе сияло солнце, а в машине работала печка. Пребывал ли он в шоковом состоянии? Нет: его не трясло. Он был спокоен.

Вскоре театр пропал из виду: театр с его развевающимися флажками, фонтаном с каменными дельфинами, внутренним двориком и нарядной публикой, толпящейся у киосков с мороженым. Осталась позади главная улица Мейкшавега с ее дорогущими ресторанами и пивными, украшенными головами древних поэтов, свиней и королев эпохи Возрождения, а также лягушками, гномами и петухами; остались позади сувенирные лавки с кельтскими шерстяными изделиями и резьбой эскимосов и бутики с английским фарфором. Красивые кирпичные дома в викторианском стиле, на которых периодически встречались вывески – «Домашняя гостиница», сменились вереницей аптек, мастерских по ремонту обуви и тайских маникюрных салонов. Еще несколько светофоров – и пригородные супермаркеты, мексиканские забегаловки и рестораны быстрого питания с непременными гамбургерами тоже остались позади. Феликс мчался вперед, не разбирая дороги.

Куда он заехал? Он не знал. С двух сторон от дороги простирались поля: светло-зеленая весенняя пшеница, темно-зеленые соевые бобы. Островки из деревьев с сочной молодой листвой окружали старые фермерские подворья, деревянные амбары, построенные не меньше века назад, все еще были пригодны к использованию, силосные башни ломали плоский горизонтальный пейзаж. Асфальт под колесами сменился гравием. Дорога явно нуждалась в ремонте.

Он сбросил скорость и огляделся по сторонам. Ему нужно было убежище, тайный приют, место, где он никого не знает и никто не знает его. Пристанище, где можно восстановить силы и зализать раны. Только теперь до него начало доходить, как серьезно он ранен.

Завтра или послезавтра, максимум через три дня, с подачи Тони в газетах появится насквозь лживая история. Они напишут, что Феликс уволился с поста художественного руководителя Мейкшавегского фестиваля по собственному желанию, чтобы приложить свой талант к новым проектам, но никто этому не поверит. Если Феликс останется в Мейкшавеге, вездесущие репортеры обязательно его разыщут, чтобы посмаковать подробности низвержения титана. Они будут названивать ему домой, ждать в засаде, рыскать по городу в надежде перехватить его в одном из местных баров, если он сдуру решит пойти в него. Его спросят, хочет ли он как-то прокомментировать свою отставку; наверняка попытаются задать провокационные вопросы, чтобы вывести его из себя: он заработал себе репутацию человека вспыльчивого и несдержанного. Но какой смысл кричать, сотрясая воздух? Что он этим добьется?

Солнце уже садилось, постепенно принимая багровый цвет. Сколько он здесь пробыл, где бы ни было это здесь? Феликс поехал дальше.

На некотором расстоянии от дороги виднелась странная постройка, к которой вел заброшенный, заросший травой проезд. Вроде бы дом, но врытый в склон небольшого холма, так что снаружи был виден только фасад с единственным окном и приоткрытой дверью. Из стены выходила металлическая труба и круто загибалась вверх. Кончик трубы был прикрыт жестяным колпаком. На натянутой перед домом бельевой веревке еще оставалась одинокая прищепка, державшая какую-то серую тряпочку вроде кухонного полотенца. Феликс подумал, что здесь его точно никто не найдет.

Во всяком случае, можно пойти посмотреть.

Феликс поставил машину на обочине гравийной дороги и пошел по заброшенной дорожке, пробираясь сквозь высокую траву. Дверь заскрипела, когда он распахнул ее шире. Но это не страшно. Надо лишь смазать петли. Потолок в помещении был низкий, с деревянными балками, когда-то побеленными, а теперь заросшими паутиной. Пахло даже приятно: землей и деревом, с легким оттенком золы. В углу стояла чугунная плита с двумя конфорками и крошечной духовкой – ржавой, но все еще целой. Две комнаты. Во второй, видимо, была спальня. Здесь имелось окно – точнее, стеклянный люк в потолке, причем стекло с виду казалось новым, и дверь, закрытая на крючок. Феликс откинул крючок и отворил дверь. За ней обнаружилась заросшая сорняками тропинка и деревянный садовый туалет. Вот и славно, подумал Феликс. Ему не придется самому копать яму под отхожее место. Об этом уже позаботился кто-то другой.

Мебели не было, кроме массивного платяного шкафа в спальне и кухонного стола с пластиковой красной столешницей с серебряными завитками. Ни одного стула. Пол дощатый: спасибо, что не земляной. Имелась даже раковина с ручным насосом. С потолка свисала электрическая лампочка, значит, в дом было проведено электричество. Феликс на пробу щелкнул выключателем, и лампочка зажглась. Значит, кто-то здесь жил не так давно, намного позже, скажем, чем в 1830 году. В домике было все необходимое для жизни, хотя и по минимуму. Но если найти владельца, договориться кое-что здесь поменять, то вполне можно жить.

Избрав эту хижину и все прилагавшиеся к ней лишения, он никого не накажет, кроме себя самого. Наденет власяницу, изображая мученика, отшельника. Смотрите, как я страдаю. Это будет спектакль без зрителей, исключительно для себя. Он понимал, что это ребячество. Глупое упрямство. Давно пора повзрослеть.

Но если по правде, какие еще варианты? Он слишком известная личность, чтобы устроиться на другую работу; на такую работу, которая стала бы равноценной заменой прошлой, на такую работу, которая привлекает его самого. И Сэл О’Нелли, держащий в руках ключи от сундука с сокровищами государственного финансирования, ненавязчиво преградит Феликсу путь к любой более-менее значимой руководящей должности: Тони не нужен соперник, который может создать конкуренцию театральному фестивалю в Мейкшавеге, а то и вовсе его переплюнуть. Тони с Сэлом явно объединили усилия, а это значит, что Феликсу не дадут поднять голову. Зачем доставлять им удовольствие и биться лбом в глухую стену?

Он вернулся в Мейкшавег и остановился у маленького кирпичного коттеджа, который снял на этот сезон. С тех пор как Феликс лишился семьи, он решил, что теперь у него не будет своего дома. Он будет жить в съемных – чужих – домах и квартирах. У него до сих пор сохранились некоторые предметы мебели: кровать, письменный стол, торшер, два старых деревянных стула, – которые они с Надей купили во время распродажи на блошином рынке. Личный хлам. Все, что осталось от настоящей, полноценной жизни.

И фотография его Миранды, конечно. Он всегда держал ее рядом, чтобы смотреть на нее, когда чувствовал, что начинает скатываться во тьму. Этот снимок он сделал сам, когда Миранде было почти
Страница 7 из 15

три. Она впервые села на качели. Запрокинула голову, рассмеялась. Такой она и осталась на фото: взлетает в воздух, крепко держится ручками за веревки, утренний солнечный свет сияет в ее волосах. Фотография вставлена в рамку серебристого цвета. Серебряная оконная рама. По другую сторону этого магического окна Миранда еще жива.

Но теперь ей придется остаться запертой за стеклом, потому что его «Бури» не будет, и новая Миранда – та Миранда, которую он собирался создать или, может быть, воскресить – не воплотится в реальность.

Тони потерял совесть настолько, что даже не дал Феликсу проститься с актерами и техническим персоналом. Сказать им спасибо. Выразить сожаление, что «Буря» не состоится. Его вытолкали за дверь как преступника. Неужели Тони и его прихлебатели так боялись Феликса? Боялись всеобщего бунта, противодействия? Они и вправду считали, что у Феликса столько власти?

Он позвонил в транспортную компанию и спросил, когда они смогут прислать грузчиков. Сказал, что ему нужно упаковать вещи и сдать их на хранение как можно быстрее; он доплатит за срочность. Он выписал чек хозяину дома, оплатив весь срок аренды. Он сходил в банк, положил на счет деньги, полученные от Тони, – мизерное выходное пособие – и сообщил управляющему, что у него скоро сменится адрес. Новый он сообщит письмом.

Хорошо, у него были какие-то сбережения. Он мог позволить себе лечь на дно, скрывшись от мира. На какое-то время.

Теперь надо было найти владельцев старого жилища у дороги. Он вернулся туда и постучался в хозяйский дом на ближайшей ферме. Дверь открыла женщина; средних лет, невысокого роста, с тусклыми русыми волосами, собранными в хвост, – типичная внешность. Джинсы и свитер; за спиной женщины виднелся кусок прихожей и детская пластмассовая игрушка на полу, который был покрыт линолеумом. У Феликса сжалось сердце.

Женщина встала в дверях, скрестив руки на груди.

– Я видела вашу машину, – сказала она. – У хибары.

– Да, – сказал Феликс, выдав свою самую очаровательную улыбку. – Я тут подумал… Вы знаете, кто владелец этого домика?

– А вам зачем? – нахмурилась женщина. – Это не наше. Налог мы за него не платим. Просто старая хибара, гроша ломаного не стоит. Осталась от первопоселенцев или кого там, не знаю. Я давно говорю Берту, ее надо сжечь.

Ага, подумал Феликс. Тут можно договориться.

– Я был болен, – сказал он, и сказал почти правду. – Доктора прописали мне отдых в деревне. Говорят, свежий воздух пойдет мне на пользу.

– Воздух, – фыркнула женщина. – Воздуха здесь завались. И совершенно бесплатно, насколько я помню. Дышите себе на здоровье.

– Я бы хотел поселиться в том маленьком домике, – сказал Феликс с безобидной улыбкой. Он хотел произвести впечатление человека с легким приветом, но именно с легким. Малость тронутый, но не маньяк. – Я буду платить за аренду. Ежемесячно. Наличными, – добавил он.

Это были волшебные слова, открывающие все двери. Феликса пригласили войти, провели в кухню, усадили за стол и сразу же перешли к делу. Женщине очень хотелось денег, она этого и не скрывала. Берт – ее муж – так и не смог заработать нормальные деньги, выращивая люцерну, и подрабатывал доставкой газовых баллонов, а зимой еще чистил дороги. Дома он бывал редко, так что женщине приходилось справляться со всем самой. Она снова фыркнула и дернула головой: «со всем» включало в себя и чокнутых вроде Феликса.

Она сказала, что в домике периодически кто-то живет. Последние его обитатели, «парочка хиппи, он – художник, она – уж не знаю, как называют девиц, которые путаются с художниками», съехали в прошлом году. До них там жил ее нищий дядюшка; а до него – тетушка Берта, сумасшедшая старушенция, которую пришлось сдать в психушку. Кто жил там до тетушки, она не знает. Ее здесь еще не было. Кто-то из местных уверен, что в домике водятся привидения, но пусть Феликс не обращает внимания на глупые слухи, насмешливо проговорила она, это неправда, потому что народ здесь дремучий. (Она-то явно считала, что это правда.)

Они договорились, что Феликс может поселиться в хибаре и волен ее ремонтировать как угодно. Зимой Берт будет чистить подъездную дорожку, чтобы Феликсу не приходилось тонуть в снегу. Деньги надо отдавать Мод – так звали женщину – в конвертике. Ежемесячно, первого числа. А если кто-нибудь спросит, то он никаких денег не платит. Феликс – дядюшка Мод и живет здесь бесплатно. Они с Бертом обеспечат его дровами для печки: их сын-подросток будет привозить дрова на тракторе. Эта услуга уже включена в стоимость аренды. Если Феликс захочет, Мод может стирать его вещи. За отдельную плату.

Феликс поблагодарил ее и сказал, поживем – увидим. Со своей стороны он поставил условие, чтобы она никому не рассказывала о нем. Ему сейчас надо залечь на дно, сказал он. На то есть причины, но они не связаны с криминалом.

Она покосилась на него; она не поверила насчет криминала, но ей было плевать.

– Можете мне довериться, – сказала она.

Как ни странно, но он ей поверил.

Она проводила его до двери, и они пожали друг другу руки. У нее было крепкое, по-мужски сильное рукопожатие.

– Как вас зовут? – спросила она. – В смысле, как к вам обращаться, если вдруг что?

Феликс замешкался. Не ваше дело, вертелось на языке.

– Мистер Герц, – сказал он.

6. В темной пропасти времен

Очень скоро Феликс обнаружил, что исчезнуть из мира не составляет труда, и что мир, в общем и целом, легко отнесется к твоему исчезновению. Дыра, образовавшаяся на полотне Мейкшавегского фестиваля после ухода Феликса, была заполнена почти мгновенно – ее заполнил Тони. Представление продолжалось, как и полагалось. Куда подевался Феликс? Это была загадка, но никто не стремился ее разгадать. Без пересудов, конечно же, не обошлось. Может быть, у него нервный срыв? Или он спрыгнул с моста? Все помнят, как он убивался, когда умерла его девочка – так трагично, – а потом помешался на этой своей, прямо скажем, безумной «Буре», тут поневоле задумаешься. Но интерес быстро иссяк, потому что у каждого, кто его проявлял, были другие дела и заботы, и о Феликсе начали забывать. Волна слухов успокоилась. Надо было добиваться успеха, учить роли, оттачивать мастерство.

Выпьем за старого маньяка, он представлял себе, как они поднимают бокалы в пабе «Свисток и жаба», или в «Королевской башке», или в «Каштане и бесенке», или в любом другом месте, где актеры и другие работники фестиваля расслаблялись в свободное время. За Маэстро. За Феликса Филлипса, где бы он ни был.

Феликс перевел свой банковский счет в филиал в Уилмоте, через два города от Мейкшавега, и там же арендовал себе абонентский ящик на почте. В конце концов, он еще жив, и у него есть некоторые обязательства. Например, нужно подавать налоговые декларации. Если он не подаст декларацию вовремя, они его из-под земли достанут. Это была минимальная цена за то, чтобы спокойно ходить по земле, дышать, вкушать пищу и опорожняться, с горечью размышлял он.

Он открыл второй банковский счет на имя Ф. Герца, объяснив, что это его литературный псевдоним. Да, он писатель, сказал Феликс в банке. Ему было приятно заиметь двойника, не обремененного его печальной историей. Феликс Филлипс стал никому не нужен, но у Ф. Герца еще были шансы; хотя пока непонятно,
Страница 8 из 15

какие и в чем.

Для общения с налоговой он сохранил свое настоящее имя. Так было проще. Но для новых соседей он был «мистером Герцем»: для Мод и Берта, для их вечно насупленной маленькой дочки Кристель, которая явно считала Феликса пожирателем детей, и для Уолтера, их хмурого сына-подростка, который в первые несколько лет – пока не уехал на заработки в Альберту – и вправду возил дрова к скромному обиталищу Феликса.

На какое-то время Феликс придумал себе забаву: представлял Мод в роли синеглазой ведьмы Сикораксы, а Уолтера – в роли Калибана[3 - Сикоракса и Калибан – герои пьесы У. Шекспира «Буря».], уродливого слуги, который носил дрова и мыл посуду в постановке его личной «Бури», которая происходила у него в сознании, однако это продлилось недолго. Все было не то и не так: муж Берт не тянул на дьявола, а юная Кристель, угрюмый, толстый и неуклюжий ребенок, явно не подходила на роль сильфидоподобной Миранды.

И в этом раскладе не было места для Ариэля, хотя Феликс заплатил Берту – мастеру на все руки, – чтобы тот провел в домик еще один электрический кабель от фермы вдобавок к тому, без сомнения нелегальному, который уже был. Таким образом, он мог включать маленький обогреватель в холодные дни, а также крошечный холодильник и электроплитку на две конфорки, хотя не одновременно, иначе у него выбивало пробки. Еще он купил электрический чайник. Мод каждый месяц считала расход электричества и добавляла нужную сумму к его квартплате. Если уж выделять роли в «Буре» семейству Мод, то они были низшими стихийными духами: источником тепла и света, хотя источником весьма скудным, шутил про себя Феликс.

Не считая торжественной передачи конверта с деньгами первого числа каждого месяца, Феликс практически не общался со своими домовладельцами, если их можно было назвать таковыми. Семейство Мод занималось своими делами. Феликс занимался своими.

Но какие у него были дела?

Он старался избегать новостей о театре и не думать о нем. Слишком болезненно. Но эти попытки редко увенчивались успехом. Он как одержимый скупал все местные газеты и даже газеты ближайших городов, просматривал отзывы о фестивале, а потом рвал их на растопку.

На раннем этапе этого периода скорби и тяжких раздумий он занялся ремонтом своего захолустного жилища. Ручной труд способствовал исцелению духа. Он вычистил комнаты, вымел всю паутину, забрал со склада, где хранил вещи, свои немногочисленные пожитки и перевез их в новый дом. Немного смазки, чуть-чуть герметика, новая резиновая прокладка – и ручной насос заработал. С туалетом все оказалось проще: он был готов к использованию и пока не издавал неприятных запахов. Феликс купил упаковку каких-то коричневых гранул, рекламируемых как идеальное средство для садовых уборных, и периодически засыпал их в яму. Он постелил ковер на полу в спальне. Поставил кровать и прикроватный столик. На столике поселилась фотография смеющейся Миранды. Несмотря на жалкие потуги создать домашний уют, Феликс спал беспокойно и часто просыпался по ночам.

Он прикупил несколько инструментов в магазинчике хозтоваров в Уилмоте: косу, молоток. Выкосил все сорняки перед домиком; взобравшись на шаткий стул, вымыл окно в большой комнате и стеклянный люк в спальне. Он даже подумывал разбить огород, посадить помидоры и прочие овощи. Но нет: это будет уже перебор. И все же он не сидел сложа руки. Он занимался своими делами: обустраивал дом, хлопотал по хозяйству.

Только этого было мало.

Он записался в библиотеку. Решил, что надо воспользоваться возможностью и наконец прочитать всю классику, которую не одолел в юности. «Братья Карамазовы», «Анна Каренина», «Преступление и наказание»… Он честно попробовал, но не смог: слишком много реальной жизни, слишком много трагедии. Зато он обнаружил, что его тянет на детские книжки, где все непременно заканчивается хорошо. «Энн из Зеленых Крыш», «Питер Пэн». Волшебные сказки: «Белоснежка», «Спящая красавица». Юные девушки умирали и лежали в хрустальных гробах или на царских кроватях под балдахином, а потом оживали чудесным образом от поцелуя истинной любви: вот о чем он мечтал. Исправить непоправимое. Обмануть смерть.

– У вас, наверное, внуки, – сказала ему милая библиотекарша. – Вы им читаете вслух?

Феликс кивнул и улыбнулся. Зачем ей знать правду?

Но вскоре и этот источник иссяк. Феликс стал проводить непростительно много времени, сидя в теньке в полосатом шезлонге, купленном на гаражной распродаже, и глядя в пространство. Подобное времяпрепровождение неизбежно приводит к тому, что человеку начинает видеться то, чего нет. Но Феликса это не насторожило. Облака странной формы, лица в листве. Так он чувствовал себя менее одиноким.

Тишина все-таки до него добралась. Не совсем тишина, если быть точным. Пение птиц, стрекот сверчков, шелест деревьев под ветром, многоголосие жужжащих в сортире мух. Иногда, чтобы сбежать от этой непрекращающейся полумузыки, он садился в свою ненадежную машину, ехал в Уилмот и покупал что-нибудь в магазинчике хозтоваров. Просто чтобы услышать обыкновенную человеческую речь. За несколько лет у него скопилась небольшая коллекция банок столярного клея, отверток, шурупов, дверных крючков без петель и крючков для картин. Может быть, он потихоньку впадал в маразм? Что о нем говорили соседи? Видели в нем безобидного местного чудика? Или вообще его не замечали? И не все ли ему равно?

Если нет, то имелось ли что-то, что еще было важно? Чего он хотел с той же страстью, пылавшей в нем прежде, когда он неистово сотрясал твердь театрального мира? Для чего теперь жить? Какова его цель? Он потерял дело всей жизни, любовь всей своей жизни. Обе любви. Он впадал в спячку. Терял энергию. Существовал по инерции, но хотя бы не потянулся к рюмке.

Он мог бы стать одним из многих мужчин преклонного возраста – оставивших в прошлом романтику и амбиции, – бесцельно топчущих землю. Мог бы отправиться в путешествие. У него были какие-то сбережения. На две-три поездки должно хватить. Но вот именно что на две-три. И вряд ли ему было бы интересно. Потому что: куда он хотел бы поехать? Он мог бы завести интрижку с какой-нибудь одинокой дамой и сделать несчастными их обоих. О создании новой семьи не могло быть и речи, потому что никто не заменит ушедших. Он мог бы записаться в бридж-клуб, кружок фотографии или студию рисования акварелью. Но он ненавидел бридж, потерял интерес к фотографии и не взялся бы за рисование даже ради спасения собственной жизни.

Но хотел ли Феликс спасти себе жизнь? А если нет, что тогда?

Можно повеситься. Пустить себе пулю в лоб. Утопиться в озере Гурон, которое было не так далеко.

Пустые размышления. Он не думал об этом всерьез.

А значит…

Надо было найти себе цель. Он много думал об этом, сидя в шезлонге на свежем воздухе. В конце концов он пришел к выводу, что у него остается лишь два варианта – два дела, которые все еще могут доставить ему удовольствие. Со временем он сформулировал их для себя очень четко.

Во-первых, надо вернуть себе «Бурю». Ему необходимо поставить ее на сцене, когда-нибудь, где-нибудь. И это не связано с театром или с его репутацией, или с его карьерой – нет, истинная причина была иная. Все очень просто: его Миранда должна восстать из
Страница 9 из 15

хрустального гроба. Ей надо дать жизнь. Но как это сделать, где найти актеров? Актеры не растут на деревьях, хотя деревьев вокруг в избытке.

Во-вторых, он хотел отомстить. Он жаждал мщения. Мечтал о нем. Тони и Сэл не должны избежать наказания. Он оказался в столь бедственном положении по их вине. Они поступили с ним подло. Но как ему им отомстить?

Вот чего он хотел. И хотел с каждым днем все сильнее. Но не знал, как это осуществить.

7. Предавшись страстно наукам тайным

С «Бурей» придется подождать, faute de mieux[4 - За неимением лучшего (фр.).]: на нее не было средств. Стало быть, первым делом Феликс сосредоточился на отмщении.

Как оно осуществится? Он коварно заманит Тони в сырой подвал обещанием бочонка амонтильядо, а потом замурует его в стене? Но Тони не был гурманом. Деликатесные блюда и вина интересовали его только как показатели высокого общественного положения. И он не настолько глуп, чтобы отправиться с Феликсом в темный подвал, не заручившись поддержкой двух вооруженных телохранителей. Он хорошо знал, что у Феликса были причины его ненавидеть.

Допустим, Феликс соблазнит жену Тони или, что лучше, наймет какого-нибудь молодого и рьяного жеребца, чтобы он соблазнил жену Тони? Но эта женщина представляет собой экспонат из замороженного алебастра: вероятно, она вообще робот и несоблазняема в принципе. И даже если удастся взломать замок ее невидимого пояса верности, почему должен страдать ни в чем не повинный молодой жеребец, кем бы он ни был? Зачем обрушивать на него ярость Тони, который теперь стал влиятельным человеком, имеющим доступ к оружию, способному превратить в пепел любую карьеру? Век молодых жеребцов очень недолог, и надо дать им возможность насладиться их золотыми денечками в плавательных бассейнах и постелях почтенных матрон. Пока молодость не увяла, пока плоть отзывчива к женской красоте и разум не потерял ясности.

Вот еще вариант: пробраться в дом/офис/любимый ресторан Тони и подсыпать ему в еду яд, чтобы Тони слег с неизлечимой болезнью, а потом умер мучительной, долгой смертью. Тогда Феликс переоденется в доктора, придет к Тони в больницу и будет злорадствовать. Он когда-то читал детективный роман, в котором жертву отравили луковицами нарциссов. Их подложили в луковый суп.

Нет, нет. Пустые фантазии. Это уже не месть, а какая-то мелодрама. И в любом случае у него нет возможностей, чтобы все это осуществить. Надо действовать более изощренно.

Знай своего врага, учат нас лучшие умы человечества. Феликс начал отслеживать все действия Тони: где он бывает, что делает, все его официальные заявления, все выступления по телевизору. Список его достижений; Тони нравилось накапливать достижения, и он очень тщательно следил за тем, чтобы о них было известно общественности.

Поначалу отслеживать Тони не составляло труда: для этого было достаточно просто просматривать местные мейкшавегские газеты – в то время их было всего две, – с театральными и светскими новостями. Без Тони, кажется, не обходился ни один званый вечер, ни один благотворительный бал. Сам Тони без устали давал интервью и блистал в свете. Феликс скрежетал зубами, узнав, что Тони вручили награду как Лучшему предпринимателю года в сфере искусства, а чуть позже – награду за Лучшую социально ориентированную театральную программу, когда Тони придумал пригласить местных детишек на Фестиваль, где они смотрели «Гамлета», перешептываясь и хихикая, пока на сцене громоздились трупы. Только эту программу придумал не Тони, а Феликс. Как и большинство проектов, за которые Тони получал премии и награды.

На пятом году пребывания Феликса в изгнании Тони вручили орден Онтарио. Дешевый фигляр, рычал про себя Феликс. Еще одна побрякушка тебе на лацкан. Самозванец!

Шестой год изгнания. Тони сменил направление. Уволился из дирекции Фестиваля и подался в политику. Баллотировался в Мейкшавеге, где был заметной фигурой общественной жизни, и получил место в законодательном собрании всей провинции. Сэл О’Нелли по-прежнему занимал пост министра культуры, так что теперь эти двое сидели в одном гнезде и, вне всяких сомнений, прилежно его устилали пером и пухом. Очень уютно устроились, оба.

Пройдет не так много времени, и Тони пробьется в кабинет министров, размышлял Феликс. Пролезет без мыла. О нем уже говорили, что он имеет хорошие перспективы. На фотографиях Тони держался с поистине министерским апломбом.

Технологии не стояли на месте, и вскоре в скудный шпионский набор Феликса добавилось новое поисковое средство: всезнающий Гугл, великий и ужасный. Когда-то у Феликса был служебный компьютер, которого он лишился вместе с постом художественного руководителя Мейкшавегского театрального фестиваля. В первое время он окопался в интернет-кафе в Уилмоте, где за вполне посильную плату можно было сидеть в Сети хоть целый день. Уходя с Фестиваля, Феликс удалил свой рабочий почтовый адрес – меньше всего он нуждался в потоке лицемерных писем от сочувствующих бывших коллег, – но сейчас завел два новых. Один – на свое настоящее имя, другой – на имя мистера Герца, который открыл в местном банке пару кредитных карт. Феликс даже подумывал о том, чтобы справить мистеру Герцу водительские права, но это был бы уже перебор.

Вскоре он стал замечать, что в интернет-кафе на него обращают внимание – наверное, думают, что он ходит туда смотреть порно, – и купил себе недорогой подержанный компьютер. Провел в свою берлогу телефонный кабель из дома Мод и стал выходить в интернет с помощью соединения по телефонной линии. А когда в их глуши проложили кабель, Феликс тут же приобрел роутер и переключился на беспроводную связь, что увеличило скорость соединения и обеспечило большую конфиденциальность его выходов в Сеть.

Поразительно, как много можно узнать о человеке из Интернета. Вот он, Феликс, сидит в своей глухомани и читает в Гугле, как Тони и Сэл вовсю наслаждаются жизнью, не подозревая о том, что за ними ходит незримая тень: наблюдатель, соглядатай, преследователь.

Чего ждал Феликс? Он сам не знал. Удобного случая, удачного стечения обстоятельств? Подходящей минуты, чтобы вступить в конфронтацию? Момента, когда перевес сил окажется на его стороне? Он хотел невозможного, но подавленный гнев придавал ему сил. Гнев и жажда справедливости.

Он понимал, что его слежка на расстоянии слегка отдавала безумием, но только слегка. Но в его жизни открылась другая область, граничащая с полноценным умопомрачением.

Все началось с того, что он стал считать, сколько лет было бы теперь Миранде, будь она жива. Ей было бы пять, потом шесть; у нее бы уже выпадали молочные зубы; она бы училась писать. Все в таком духе. Поначалу лишь смутные грезы. Сны наяву.

Но очень скоро эти мечтания почти превратились в уверенность, что она все еще рядом с ним, только невидима. Назовем это причудой, капризом, актерской игрой: на самом деле он в это не верил, но принял фантазию как реальность. Он возобновил свои походы в уилмотскую библиотеку за детскими книжками, но теперь читал их вслух по вечерам. Отчасти чтобы развлечься и не терять форму – его голос остался таким же глубоким и колоритным, как прежде, но лишняя тренировка не помешает, – отчасти из-за потворства иллюзии, которую сам же и создал.
Страница 10 из 15

Была ли там девочка, слушавшая его? Нет, ее не было на самом деле. Но ему нравилось думать, что она есть.

Когда Миранде было пять, шесть, семь лет, он помогал ей делать уроки; естественно, в школу она не ходила. Была на домашнем обучении. Они сидели за кухонным столом, на старых деревянных стульях.

– Шестью девять? – спрашивал он.

Она была такой умной! Почти никогда не ошибалась.

Они вместе завтракали, обедали и ужинали, и это было хорошо, потому что иначе он иногда забывал бы поесть. Она ласково его бранила, если он плохо ел. Доедай все, что лежит на тарелке, говорила она ему. Ее любимой едой были макароны с сыром.

Когда ей исполнилось восемь, он научил ее играть в шахматы. Она быстро училась и уже очень скоро стала выигрывать у него две из трех партий. Как серьезно она изучала доску, покусывая кончик длинной косички, которую научилась заплетать сама. Как Феликс радовался, – но втайне, – когда Миранда выигрывала у него, хотя притворялся расстроенным. Она смеялась. Она знала, что он притворяется. Если же он был расстроен по-настоящему, она всегда проявляла сочувствие. Какая чуткая, добрая девочка! Он старался, чтобы она не видела его ярость. Ярость, которую он копил против Тони и Сэла. Потому что Миранда могла испугаться. Когда он следил за их передвижениями в Интернете, бормоча вслух проклятия, ее никогда не было в комнате.

Днем она часто ходила гулять, играла в полях или в лесу за домом. Феликс видел, как облако бабочек взмывало над лугом: наверное, это она их вспугнула. Когда в лесу поднимали шум сойки или вороны, он понимал, что Миранда гуляет там. При ее приближении белки стрекотали, прыгая с ветки на ветку, куропатки вспархивали из высокой травы. В вечерних сумерках светлячки освещали ей путь, совы приветствовали ее приглушенным уханьем.

Зимой, когда подъездную дорожку скрывал снег и ветер выл среди голых деревьев, она все равно убегала на улицу с утра пораньше. Одевалась легко, не по погоде, и не слушала, что Феликс ворчал о перчатках и шапке, но ни разу не простудилась. На самом деле она вообще никогда не болела, в отличие от него самого. Когда он болел, она ходила на цыпочках вокруг него, полная беспокойства; ему же не нужно было беспокоиться за нее. С ней не могло случиться ничего плохого. Все плохое уже случилось.

Она никогда не спрашивала у него, почему они живут только вдвоем, в этой хижине, вдали от людей. Он ничего ей не рассказывал. Для нее это стало бы потрясением: узнать, что ее не существует. Не существует в обычном смысле.

Однажды он услышал, как она поет. Прямо под окном. Это была не фантазия, не греза. Не отчаянный вымысел, не самообман. Он действительно услышал ее голос. Но это не стало ему утешением. Наоборот, он испугался.

– Все зашло слишком далеко, – строго сказал он себе. – Прекращай, Феликс. Возьми себя в руки. Выбирайся из своей берлоги. Пора восстанавливать связь с реальностью.

8. Веди сюда всю шайку

Вот почему на девятом году изгнания – когда Миранде было двенадцать – мистер Герц устроился на работу. Это была не самая престижная работа, но Феликс не огорчался: он и не собирался высовываться. Вернуться в мир, возобновить связь с людьми – он надеялся, это поможет ему возвратиться с небес на землю. Он потихоньку сходил с ума, теперь он это понимал. Слишком долго жил в одиночестве, снедаемый горем, слишком долго терзался обидой. Он как будто очнулся после тяжелого сна, затянувшегося на годы.

Эту работу он нашел по объявлению на местном сайте вакансий. Преподаватель учебного курса «Грамотность через литературу» во Флетчерской исправительной колонии внезапно занедужил – и недуг оказался смертельным. Замену искали в срочном порядке. Работа временная. Требуется опыт преподавательской деятельности, хотя Феликс предполагал, что не слишком большой. Заинтересованным лицам просьба писать…

Феликс был заинтересован. Он отправил письмо с почты мистера Герца, сообщив о готовности взяться за эту работу. Потом составил фальшивое резюме, подкрепив его столь же фальшивыми рекомендациями двадцати-тридцатилетней давности от нескольких никому не известных школ в Саскачеване, за подписью директоров, которые к данному времени наверняка отошли к праотцам или давно переехали во Флориду. Он был на девяносто процентов уверен, что проверять никто не станет: в конце концов, он только временный заместитель. Он написал в сопроводительном письме, что уже несколько лет на пенсии, но хочет по мере сил послужить обществу в благодарность за все, что общество сделало для него.

Ответное письмо с приглашением на собеседование пришло почти мгновенно, из чего он заключил, что других претендентов на должность не было. Тем лучше: похоже, они и вправду в отчаянном положении, и он получит работу по умолчанию. Он уже уговорил себя, что ему нужна эта работа. Возможно, она открывала определенные перспективы.

Он привел себя в порядок – в последнее время он не следил за собой и изрядно поизносился, – специально съездил в Уилмот и купил в стоке темно-зеленую рубашку плебейского вида. И даже подровнял бороду, которую отращивал все эти годы. Теперь она стала седой, почти белой и вкупе с кустистыми седыми бровями смотрелась весьма впечатляюще. Он надеялся, что похож на мудреца.

Собеседование проходило не в самой Флетчерской исправительной колонии, а в «Макдоналдсе» неподалеку. Женщине, проводившей беседу, было хорошо за сорок, и она ухаживала за собой: платиновая блондинка с розовой прядью, блестящие сережки, аккуратный маникюр, модный серебряный лак. Она представилась как Эстель. Без фамилии. Хороший знак, свидетельствующий, что она хотела подружиться с ним. Эстель объяснила, что сама не работает во Флетчерской колонии: она профессор на кафедре литературы в Университете Гуэлфа и курирует учебный курс удаленно. Также она заседает в нескольких консультативных комиссиях, работающих на правительство. В частности, в министерстве юстиции.

– Мой дед был сенатором, – сказала Эстель. – Благодаря его связям мне открыт доступ в определенные сферы. Я знаю всю внутреннюю кухню, можно сказать и так. И признаюсь вам честно, программа «Грамотность через литературу» была в большей степени… в общем, это моя идея. Пришлось за нее побороться, но я ее все-таки продавила!

– Это достойно восхищения, – сказал Феликс.

– Мы все стараемся по мере сил, – ответила она. – Умерший преподаватель был замечательным человеком; многим будет его не хватать, все было так неожиданно, настоящее потрясение. Он очень старался; он добился… то есть он прилагал все усилия, с учетом условий, в которых ему приходилось… мы все понимаем, что нельзя ожидать слишком многого.

Феликс кивал и поддакивал в нужных местах, делал сочувствующее лицо, смотрел ей в глаза. В ответ Эстель улыбалась все чаще и чаще. Все шло как надо.

Покончив с вводной частью, Эстель приступила непосредственно к собеседованию. Она сделала глубокий вдох и произнесла:

– Кажется, я вас узнала, мистер Герц. Несмотря на бороду, которая, надо сказать, смотрится знатно. Вы Феликс Филлипс? Знаменитый театральный режиссер? Я посещаю Мейкшавегский фестиваль сколько себя помню. С раннего детства. Дедушка нас приобщил. У меня большая коллекция театральных программок!

Вот и вся
Страница 11 из 15

маскировка.

– Да, – сказал Феликс, – но на эту работу я устраиваюсь как скромный учитель по имени мистер Герц. Чтобы их не напугать.

– Ясно. – Эстель опять улыбнулась, но неуверенно. Безоружный пожилой театральный режиссер всерьез рассчитывает напугать закоренелых преступников, отбывающих тюремное заключение? Правда?

– Если в отделе кадров узнают, кто я, они скажут, что я им не подхожу, потому что у меня слишком высокая квалификация для этой должности.

Эстель улыбнулась увереннее: этот довод был более убедительным.

– Пусть это будет нашей маленькой тайной, – Феликс понизил голос, перегнувшись через стол. – Будьте моей конфиденткой.

– Как это весело! – Ей понравилось. – Конфидентка! Как в пьесах периода Реставрации! В «Городской наследнице» или…

– У Афры Бен, – сказал Феликс.

– Только учтите, что конфиденты были у грабителей и разбойников.

Ее познания произвели на него впечатление: это была малоизвестная пьеса, которую вряд ли сейчас кто-то ставит.

– Может быть, я с детства мечтала податься в разбойники, – рассмеялась она. – Но если без шуток, это действительно большая честь! Я видела почти все ваши спектакли. В Мейкшавеге, когда вы работали на фестивале. Меня просто сразил ваш «Король Лир»! Он был такой… такой…

– Беспощадный, – подсказал Феликс, вспомнив одну из самых восторженных рецензий.

– Да, – сказала Эстель. – Беспощадный. – Она помедлила. – Но эта должность… Конечно, у вас слишком высокая квалификация. Вы же понимаете, это не полная занятость. Всего три месяца в году. Вам никто не предложит оклад, соразмерный…

– Нет-нет, – перебил ее Феликс. – Обычная ставка. Я, можно сказать, уже вышел на пенсию и подрастерял форму.

– На пенсию? Вам еще рано на пенсию, – сказала Эстель. Бессознательный комплимент, рефлекс всякого вежливого человека. – Это была бы большая потеря.

– Вы слишком добры, – сказал Феликс.

Они замолчали.

– Вы же понимаете, что это тюрьма, – наконец проговорила Эстель. – Вы будете преподавать осужденным преступникам. Цель нашего курса – повысить их общую грамотность, чтобы они смогли устроиться на нормальную работу и занять достойное место в обществе, когда выйдут на свободу. Стоит ли тратить на них ваш талант?

– Это будет серьезное испытание, – сказал Феликс. – Но я никогда не боялся трудностей.

– Давайте начистоту, – сказала Эстель. – Все они с норовом, некоторые заводятся с полоборота. Неизвестно, что будет, если кто-то из них психанет. Я не хочу, чтобы вы… – Она явно уже представляла себе Феликса, лежащего на полу в луже крови, с самодельным ножом в горле.

– Любезная леди, – проговорил Феликс, прибегнув к своему лучшему великосветскому сценическому акценту, – на заре европейского театра актеров почитали отбросами общества наравне с уголовниками. И я знал многих актеров – они вечно выходят из себя. Тонкие, артистичные натуры. Существуют проверенные методики, как с этим справляться. После моих занятий они гарантированно научатся самоконтролю.

Эстель еще сомневалась, но все же сказала:

– Ну что ж, если вы готовы попробовать…

– Но я буду строить программу по-своему, – сказал Феликс, искушая судьбу. – Мне нужна определенная степень свободы в выборе произведений. – Семестр только начался, умерший преподаватель провел от силы один-два урока, так что у Феликса будет простор для творчества. – Что они обычно читают на этом курсе?

– Мы обычно используем «Над пропастью во ржи», – сказала Эстель. – Почти каждый год. Некоторые рассказы Стивена Кинга, им нравятся такие вещи. «Загадочное ночное убийство собаки». Многие ученики отождествляют себя с главным героем, и она очень легко читается. Короткие предложения.

– Я понял, – сказал Феликс. «Над пропастью во ржи», чтоб мне провалиться, подумал он. Банальщина для среднего школьного возраста. Мы говорим о тюрьме усиленного и особо строгого режима, о взрослых людях, повидавших на своем веку столько, что вам и не снилось. – Но у меня свои методы.

– Боюсь спросить, что за методы, – Эстель склонила голову набок, изящно выгнув шею. Теперь, когда она приняла его на работу, напряжение спало, и можно было кокетничать. Не распаляйся, Феликс, сказал он себе. У нее нет обручального кольца, так что поберегись. Не начинай то, что не сможешь закончить.

– Шекспир, – сказал Феликс. – Вот мой метод.

– Шекспир? – Эстель, которая наклонилась вперед, теперь резко откинулась на спинку стула. Неужели она передумала? – Но Шекспир слишком… У него много слов. У них сразу отобьет охоту… Может быть, стоит взять что-то более подходящее для их уровня… Сказать по правде, некоторые из них почти не умеют читать.

– Думаете, что шекспировские актеры много читали? – сказал Феликс. – Это были ремесленники, как… – Он привел первую пришедшую на ум аналогию, возможно не слишком удачную: – Как каменщики. Они никогда не читали пьесу целиком; только запоминали свои реплики и режиссерские ремарки. Они импровизировали на сцене. Текст не был священной коровой.

– Да, я знаю, но… – сказала Эстель. – Но Шекспир такой классик.

Слишком хорош для них, вот что она имела в виду.

– Он не собирался становиться классиком! – сказал Феликс, добавив в голос капельку возмущения. – Для него классикой были… ну, скажем, Вергилий или Геродот. Он был простым актером-антрепренером, пытавшимся как-то держаться на плаву. Это чистой воды везение, что у нас есть Шекспир! При жизни его произведения не публиковались! Его друзья собирали пьесы по кусочкам – компания старых, давно сошедших со сцены актеров, пытавшихся вспомнить свои давние роли – уже после его кончины!

Когда сомневаешься, сказал он себе, продолжай говорить. Старый актерский прием на случай, если забудешь слова на выступлении: говори что угодно, лишь бы было красиво и подходило по смыслу, пока суфлер не подскажет нужную реплику.

Эстель озадаченно нахмурилась.

– Да, но при чем здесь…

– Лучший учебный прием – непосредственное соприкосновение, – авторитетно заявил Феликс.

– Какое соприкосновение? – Эстель не на шутку встревожилась. – Вы должны уважать их личное пространство, вам не разрешается…

– Мы будем ставить Шекспира, – сказал Феликс. – Я имел в виду обучение через постановку. Мы будем инсценировать пьесы. Это единственный способ понять характер персонажей. Не волнуйтесь, мы выполним все, что положено по программе. Они будут писать сочинения и выполнять письменные задания. Я буду ставить оценки. Как я понимаю, именно это и требуется.

Эстель улыбнулась:

– Вы такой идеалист! Сочинения? Честное слово, я…

– Размышления в письменной форме, – сказал Феликс. – О пьесе, которая у нас в работе.

– Вы правда считаете, что сумеете их заставить писать сочинения? – спросила Эстель.

– Дайте мне три недели, – сказал Феликс. – Если за три недели у меня ничего не получится, мы начнем изучать «Над пропастью во ржи». Обещаю.

– Договорились, – сказала Эстель. – Желаю удачи.

Первые недели прошли не без проблем, что и следовало ожидать. Феликсу с Шекспиром приходилось прокладывать путь к вершине по тернистым тропам, и Феликс быстро убедился, что не настолько готов к работе в условиях тюрьмы, как ему представлялось. Ему пришлось насаждать свой
Страница 12 из 15

авторитет, ставить учеников на место. Был момент, когда он всерьез собирался уйти, отказавшись от этой затеи. Кто-то из учеников бросил ходить на занятия, но те, что остались, были действительно заинтересованы, и уже очень скоро Шекспировский курс Флетчерской исправительной колонии стал настоящим хитом. При всех скромных возможностях это была современная, передовая трактовка Шекспира; даже, можно сказать, авангардная, говорил Феликс, подробнейшим образом объяснив классу значение термина. Это было очень круто. После первого сезона люди выстраивались в очередь, чтобы записаться на курс. Удивительно, но их оценки по чтению и письму улучшились в среднем на пятнадцать процентов. Как этот загадочный мистер Герц добился таких результатов? Кто-то с сомнением качал головой, кто-то подозревал обман. Но нет, объективное тестирование подтвердило, что все было честно. Результаты были настоящие.

Все лавры достались Эстель – в большом мире, где академики собираются на конференции, где выдвигают теории, где министерства одобряют бюджет, – но Феликс нисколько не обижался. Он был слишком занят. Он вернулся в театр, но совершенно по-новому. Неожиданно и непредвиденно. Если бы в начале его театральной карьеры кто-то сказал ему, что он будет ставить Шекспира силами осужденных преступников, отбывающих срок в тюрьме, Феликс решил бы, что они бредят.

Он отработал уже три сезона. Он очень тщательно подбирал пьесы. Начал с «Юлия Цезаря», продолжил «Ричардом III», за которым последовал «Макбет». Борьба за власть, предательства, преступления – темы, близкие и понятные ученикам, знавшим об этом не понаслышке.

У каждого имелось авторитетное мнение о том, как надо было вести себя персонажам, чтобы не упустить свою выгоду. Напрасно Марку Антонию позволили выступить с речью на похоронах Цезаря, потому что он тут же воспользовался возможностью – и сами знаете, что получилось! Ричард явно перегнул палку: поубивал всех и каждого, и в результате, когда пришло время сражаться с врагом, ему никто не помог. Хочешь быть королем, заручись поддержкой союзников, ежу понятно! Что касается Макбета, зря он доверился этим ведьмам. Как известно, излишняя самоуверенность ни к чему хорошему не приводит. Чуваку надо было уделять больше внимания своим слабым местам, это правило номер один: все, что может пойти не так, обязательно пойдет не так. Кому, как не нам, это знать! Да, мужики? Все согласно кивали.

Феликс поступал мудро: предлагал эти мнения в качестве темы для сочинения.

Он избегал романтических комедий. Слишком они легкомысленны для этой компании, и не стоит касаться вопроса о сексе. Это чревато серьезными беспорядками. «Гамлет» и «Король Лир» тоже не подходили, но уже по другой причине: чересчур депрессивные. Во Флетчерской колонии и без того было немало попыток самоубийства, в том числе и успешных. В тех трех пьесах, которые Феликс поставил на данный момент, тоже имелось немало смертей, но для тех, кто остался в живых, предполагалось новое начало. Справедливость торжествовала, зло было наказано, даже глупость была наказана, а добродетель – вознаграждена, более или менее. У Шекспира всегда все более или менее, не уставал повторять он.

Для каждой пьесы он использовал одну и ту же методику обучения. Сначала все записавшиеся на курс читали пьесу заранее, в сокращенном варианте. Вместе с текстом ученики получали краткое изложение сюжета, режиссерские комментарии Феликса и список архаичных слов с пояснениями. На этом этапе обычно отсеивались все те, кто не смог одолеть текст.

Потом, на первом занятии в классе, Феликс обозначал основные идеи и темы: о чем эта пьеса? Список тем и идей включал в себя не менее трех пунктов, иногда больше, потому что, как объяснял Феликс ученикам, Шекспир всегда неоднозначен. Ему нравится морочить зрителю голову. У него в каждой сцене заключена куча смыслов. Всегда что-то спрятано за занавеской, чтобы потом нас удивить.

Также на первом занятии он объявлял, что на его уроках никто не ругается матерными словами. На занятиях можно ругаться, но только бранными словами из пьесы, которую они изучают. Ученикам это нравилось; и к тому же давало гарантию, что они очень внимательно прочтут текст. Феликс объявлял соревнование: за использование запрещенных ругательств снимались баллы. Можно было сказать: «Пусть черт тебе измажет рожу черным, ты, бледный недоумок», – только если они изучали «Макбета». В конце семестра набранные баллы вознаграждались соответствующим количеством сигарет, которые Феликс проносил в тюрьму контрабандой. Такой подход неизменно пользовался успехом.

Далее по программе шел подробный разбор всех главных действующих лиц, которых они обсуждали в классе одного за другим. Что ими движет? К чему они стремятся? Чем объясняются их поступки? Велись жаркие споры, выдвигались альтернативные версии. Макбет был психопат или нет? Леди Макбет всегда была чокнутой или свихнулась на почве вины? Ричард стал хладнокровным убийцей в силу врожденных особенностей характера или же под влиянием своей развращенной семейки, в которой если не убиваешь ты, то убивают тебя?

Интересная трактовка, говорил Феликс. Хорошая мысль. Шекспир тем и прекрасен, добавлял он, что у него нет однозначных ответов.

Потом он распределял роли и назначал команду поддержки каждому персонажу: дублеры, суфлеры, художники по костюмам. Команды могли переписывать реплики персонажей своими словами, чтобы их осовременить, но не могли менять сюжет. Таково было правило.

Последнее письменное задание ученики выполняли уже после премьеры. Каждой команде надо было придумать и описать, как сложилась жизнь их персонажа по окончании действия пьесы, если персонаж оставался в живых. Если не оставался, тогда о том, как о покойном/покойной могли бы отозваться другие персонажи.

После распределения ролей и утверждения переделанных кусков текста класс приступал к репетициям. Параллельно они подбирали музыку и определялись с костюмами и реквизитом. Все необходимое Феликс приобретал в городе и привозил в класс. Разумеется, были ограничения: ничего колющего и режущего, ничего взрывоопасного, ничего такого, что можно курить или вкалывать в вену. Картофельные пушки были запрещены. Равно как и бутафорская кровь: ее легко принять за настоящую, разъяснили Феликсу, а это чревато последствиями.

Потом они ставили пьесу, сцена за сценой. Не могло быть и речи о том, чтобы сыграть спектакль для зрителей в зале: администрация категорически возражала против того, чтобы собирать всех заключенных колонии в одном месте – как бы не вышло бунта, – и в любом случае здесь не было подходящего помещения. Поэтому они снимали каждую сцену на видео, потом редактировали на компьютере, что позволяло Феликсу отчитываться об успехах в «освоении востребованных профессиональных навыков», когда от него требовались отчеты. Также видеозапись предполагала, что никто из актеров не оконфузится, если забудет текст: испорченные куски всегда можно было отснять заново.

Готовый фильм, дополненный музыкой и спецэффектами, показывали по внутреннему телевидению колонии, и все заключенные смотрели его у себя в камерах. Во время премьеры Феликс сидел в кабинете начальника тюрьмы
Страница 13 из 15

вместе с самим начальником и прочими официальными лицами. Ему было приятно слышать аплодисменты, возгласы одобрения и комментарии, транслировавшиеся из камер по селектору. Заключенным нравились боевые сцены. Почему бы и нет? Всем нравятся боевые сцены, поэтому Шекспир и включал их в свои пьесы.

Актеры играли слегка грубовато, но зато от души. В свое время Феликсу не удавалось выжать и половины таких эмоций из своих профессиональных актеров. Огни рампы сияли недолго и в самом что ни на есть мрачном углу, но они все же сияли.

После премьеры они устраивали вечеринку, как в настоящем театре, – Феликс на этом настаивал, и администрация дала разрешение, – с чипсами и имбирным элем. Феликс раздавал сигареты, актеры поздравляли друг друга, и все вместе они обязательно пересматривали последние минуты фильма, когда на экране шли титры. Все участники спектакля – даже исполнители эпизодических ролей, даже дублеры – видели на экране свои сценические псевдонимы. И без всяких подсказок они делали то, что делают профессиональные актеры в дружной, хорошей труппе: хвалили друг друга. «Ну, ты, Брут, брутален!» «Риччи, ты крут!» «Дайте-ка нам глаз тритона!» Смех, кивки благодарности, стеснительные улыбки.

Наблюдая за лицами этих людей, видящих себя на экране в образе кого-то другого, Феликс испытывал что-то похожее на умиление. В кои-то веки, а может быть, впервые в жизни они любили себя.

Занятия проходили с января по март, и эти три месяца Феликс горел вдохновением. Но летом и осенью, безвылазно сидя в своей глуши, снова впадал в уныние. Каких высот он достиг в свое время, и как низко он пал: ставит Шекспира в тюряге в компании грабителей, торговцев наркотиками, растратчиков, мошенников и аферистов. Неужели вот так и окончатся его дни, медленно затухая в глухом захолустье?

– Феликс, Феликс, – говорил он себе. – Кого ты пытаешься обмануть?

И сам же себе отвечал:

– Это средство для достижения цели. Я иду к цели. И это все-таки театр.

– Куда ты идешь? К какой цели? – вопрошал он.

Конечно, цель у него была. Закрытый ларец, спрятанный где-то под камнем, помеченный буквой «М»: Месть. Он не видел ясно, куда идет, но знал, что куда-нибудь обязательно придет.

9. Два перла там, где взор сиял

Понедельник, 7 января 2013

Начинается четвертый год во Флетчерской исправительной колонии. Сегодня – первое занятие в новом сезоне. Как всегда в первый день, Феликс немного волнуется. Пока что он очень неплохо справлялся, но никто не застрахован от несчастного случая, оплошности, бунта. Невозможно предвидеть все. Лавировали, да не вылавировали. Бриг впряг бриз близ берега. Соберись, говорит он своему отражению в зеркале. Будь готов.

Почистив и закрепив вставную челюсть, Феликс причесывается. К счастью, с годами его волосы не поредели. Он берет ножницы и приводит в порядок бороду, убирая торчащие волоски. Он растил бороду двенадцать лет, и теперь она обрела нужную форму: густая, но не косматая, весьма выразительная, но не заостренная книзу. Заостренная борода смотрится демонически. Ему нужно, чтобы смотрелось авторитетно.

Он надевает свою обычную рабочую одежду: джинсы, туристические ботинки, темно-зеленая рубашка из магазина уцененных товаров, потертый твидовый пиджак. Без галстука. Нельзя выбиваться из образа, который давно стал привычным в колонии: добродушный, но требовательный учитель на пенсии, знаток и любитель театра, немного наивный и чудаковатый, но, в общем, нормальный дядька, который великодушно жертвует свое время, поскольку искренне верит, что людей можно исправить, если постараться.

То есть не то чтобы жертвует; ему платят жалованье. Но платят гроши, так что он занимается этим не только ради денег. Его ученики подозревают скрытые мотивы, потому что у них самих есть такие мотивы, и в избытке. В других они жадности не одобряют, а что касается их самих, они берут только то, что, по их мнению, им причитается. Все должно быть по справедливости, но справедливость каждый понимает по-разному, о чем Феликс уже давно знает.

Он старается не лезть в их разборки. Не тащите это дерьмо в класс, говорит он своим ученикам. Я не отвечаю за сохранность ваших вещей и не знаю, кто украл ваши сигареты. Я – человек театра. Когда вы заходите в класс, вы оставляете свою повседневную жизнь за дверью. Превращаетесь в чистый лист. И рисуете себе новое лицо. Если ты никто, тебе не стать кем-то, пока ты не станешь кем-то другим, говорит он, цитируя Мэрилин Монро, которую они знают. Во всяком случае, слышали имя. И здесь, в этом классе, мы начинаем с того, что каждый из нас – никто. Да, и я тоже.

И они затыкаются: им не хочется, чтобы их выгнали с курса. В мире, где их собственный выбор ограничен практически полностью, они записались на Шекспировский курс, потому что выбрали его сами. Это большая привилегия, повторяют им вновь и вновь – может быть, слишком часто. На воле есть люди, которые отдали бы полцарства с конем в придачу, чтобы научиться тому, что Феликс преподает на занятиях во Флетчере. Феликс не говорит это вслух, но явно подразумевает в каждой своей фразе, обращенной к ученикам.

– Я занимаюсь этим не ради денег, – говорит Феликс вслух. Он оборачивается: Миранда сидит за столом и грустит, потому что теперь они будут видеться реже. Январь. Начало семестра. – И раньше занимался тоже не ради денег, – добавляет он. Миранда кивает. Она знает, что это правда: благородные люди ничего не делают ради денег, у них просто есть деньги, что и позволяет им быть благородными. Им не надо задумываться о таких пустяках; они прорастают великодушными поступками, как деревья прорастают листьями. Феликс в глазах Миранды – человек благородный. Он это знает, и это очень ему помогает.

Теперь Миранде пятнадцать. Прелестная девочка. Уже не тот пухленький ангелочек на качелях, смотрящий на него с фотографии рядом с его кроватью. Эта пятнадцатилетняя Миранда худенькая и стройная, хотя слегка бледноватая. Ей надо больше гулять, бегать в полях и в лесу, как было раньше. Чтобы румянец играл на щеках. Да, сейчас зима, все засыпано снегом, но снег никогда ей не мешал; она умела скользить над сугробами, легкая, словно птица.

Миранде не нравится, что он так часто выходит из дома в те несколько месяцев, когда преподает. Она беспокоится за него: боится, что он слишком много работает и изматывает себя. Когда он приходит домой после тяжелого дня, они вместе пьют чай, играют партию в шахматы, потом едят макароны с сыром и иногда какой-нибудь салат. Миранда вдруг озаботилась здоровым питанием, требует больше зелени, заставляет его есть кудрявую капусту. Когда он был маленьким, никто даже не слышал о кудрявой капусте.

Будь она жива, сейчас она бы входила в самый противный подростковый возраст: отпускала бы пренебрежительные замечания, закатывала глаза на каждое его слово, красила волосы, набивала на руках татуировки. Шлялась бы с парнями по барам или еще того хуже. Он наслушался разных историй.

Но ничего этого не случилось. Она остается бесхитростной и невинной. Его утешение и отрада.

Однако в последнее время она стала задумчивой. Неужели влюбилась? Он очень надеется, что нет! Да и в кого тут влюбляться? Угрюмый увалень Уолтер, возивший дрова, давно уехал, а больше здесь никого
Страница 14 из 15

нет.

– Веди себя хорошо, пока я не вернусь, – говорит он ей. Она улыбается бледной улыбкой: а как бы она повела себя плохо, даже если бы захотела? – Займись пока вышиванием. – Она хмурится: у него стереотипные представления. – Извини, – говорит он. – Ладно. Займись математикой. Высшей математикой. – Он все-таки заставляет ее рассмеяться так или иначе.

Она не уйдет далеко от дома, он это знает. Она не может уйти далеко. Ее что-то держит.

Он морально готовится выйти наружу, где снег и мороз. Его ежедневное испытание: заведется ли автомобиль? Зимой он ставит машину в самом начале подъездной дорожки. Его «мустанг» окончательно проржавел несколько лет назад, и Феликс взял себе синий подержанный «пежо». Купил через сайт электронных объявлений, как только мистеру Герцу начали перечислять зарплату за работу в колонии. Даже если дорожку расчистить, зимой по ней ездить опасно, а весной она утопает в размокшей грязи; поэтому Феликс ей пользуется только летом и осенью, когда сухо. Если утром по большой дороге прошла снегоуборочная машина, ему придется выкапывать свой «пежо» из-под снежных заносов и кусков льда. С тех пор как он поселился в хижине, земляную дорогу покрыли асфальтом, и движение на ней оживилось. Бензовоз, фургончик почтовой доставки, школьный автобус.

Школьный автобус, полный смеющихся ребятишек. Когда он проезжает мимо, Феликс отводит глаза. Миранда тоже ездила бы в школу на школьном автобусе, если бы дожила до этого возраста.

Феликс снимает зимнее пальто с дверного крючка, перчатки и шапка распиханы по рукавам. Ему нужен его теплый клетчатый шарф. Куда-то он его сунул, вспомнить бы еще куда. В спальне, на кресле, тихо подсказывает Миранда. Странно: обычно Феликс не заходит в спальню в шарфе.

Зачем-то он открывает шкаф. Вот его бывший колдовской жезл, трость с набалдашником в виде лисьей головы. Здесь же висит и волшебная мантия, задвинутая в дальний угол. Символ его поражения, мертвая оболочка его утонувшего «я».

Нет, не мертвая, а преображенная. В полумраке, в вечерних сумерках, она превращалась во что-то иное, медленно оживая. Он медлит, чтобы осмыслить это. Шкурки плюшевых зверей, теперь слегка запылившиеся, полосатые и золотистые, серые и черные, синие, розовые и зеленые, смотрелись необыкновенно и роскошно. Множество жемчужных глаз смотрят на Феликса из подводной тьмы.

Он не надевал свою мантию двенадцать лет, с того дня, как его предали и он потерпел крах. Но и не выбросил ее на помойку, веря, что ее час еще настанет.

Сейчас он ее не наденет: еще не время. Но оно придет, уже скоро. Он почти в этом уверен.

II. Прекрасен мир

10. Счастливая звезда

Понедельник, 7 января 2013

Феликс выкапывает свой синий «пежо» из-под снежных завалов, оставленных снегоуборочной машиной. Продолжай в том же духе, и откинешь копыта, говорит он себе. Тебе уже не двадцать пять. И даже не сорок пять. Может, пора прекращать эти игры в отшельника. Самое время переехать в город, снять квартиру, гулять с собакой на поводке, как и положено старому пердуну.

Машина все-таки завелась, пусть и с третьего раза – ему необходимо купить подогрев для двигателя, – и Феликс едет во Флетчерскую исправительную колонию. Нечисть, духи, я иду, мысленно декламирует он. Вы готовы или нет? Он готов.

В прошлом месяце, в середине декабря, Феликс получил электронное письмо от Эстель: «У меня есть прекрасные новости; хотелось бы сообщить их лично. Может быть, пообедаем? Или даже поужинаем?»

Феликс предпочел пообедать. За три года общения с Эстель он всегда ограничивался обедами. Опасался, что ужин может затянуться, а там, глядишь, и спиртное польется рекой, и кто-то из них воспылает страстью, либо он сам, либо Эстель. Да, он вдовец, но это не значит, что он доступен. И дело не в том, что она его не привлекает – она весьма интересная женщина, – но у него на иждивении ребенок, и это важнее всего остального. Хотя, разумеется, он не мог рассказать Эстель о Миранде. Не хотел, чтобы она приняла его за сумасшедшего.

Они никогда не обедают в «Макдоналдсе» рядом с Флетчерской колонией: в обеденный перерыв туда ходят сотрудники колонии, говорит Эстель, и у стен есть уши, и ей не хотелось бы, чтобы пошли слухи, будто они с Феликсом крутят роман. В качестве места встречи Эстель предложила один маленький ресторанчик в Уилмоте. Милое местечко. Называется «Зенит». В их последнюю встречу в преддверии Рождества ресторан был украшен снежинками и фигурками рождественских эльфов, занятых подготовкой к празднику. К счастью, там подают спиртное.

Они с Эстель сидели друг против друга за столиком в угловой кабинке.

– Ну, что же, – сказала Эстель. – Вы добились поразительных результатов!

Она надела сверкающее ожерелье, которое Феликс раньше не видел, со стразами, если он не ошибался.

– Я стараюсь, – ответил Феликс с подобающей скромностью. – Хотя заслуга не только моя. Ребята тоже стараются. В полную силу.

– Даже не знаю, почему я сомневалась, – сказала Эстель. – Вы сотворили настоящее чудо!

– Ну, вряд ли чудо. – Феликс уставился в свою чашку с кофе. – Но прогресс налицо. Без ложной скромности можно сказать, что мы делаем определенные успехи. Но я бы не справился без вашей помощи, – благоразумно добавил он. – Без вас ничего не получилось бы.

Эстель зарделась от комплимента. Надо быть осторожнее, подумал Феликс. Не надо вводить ее в заблуждение: это губительно для них обоих.

– Так вот, насчет поразительных результатов. Я недавно была в Оттаве. Две недели назад. На заседании очередного общественного комитета. Я говорила с людьми… Вы не поверите, что я для вас провернула! – Она слегка волновалась и говорила взахлеб. – Думаю, вам понравится!

За эти годы она сделала для него много хорошего, действуя незаметно, на заднем плане. Благодаря ее влиянию Феликс имел возможность оплачивать необходимую ему технику и покупать материалы для изготовления костюмов и реквизита. Эстель удалось выбить дополнительное финансирование для его курса; она свела его напрямую с начальником тюрьмы, что значительно облегчило решение вопросов, связанных с безопасностью. Ей хотелось сделать ему приятное, это было очевидно. И Феликс давал ей понять, что видит и ценит ее старания, но при этом следил, чтобы его благодарность не выходила за рамки.

– Что? – спросил Феликс, поглаживая усы и поигрывая бровями. – Вы явно задумали какую-то хитрость. – Какую-то хитрую шалость, подразумевал его тон.

– К вам приедет… – Она резко умолкла и продолжила почти шепотом: – К вам приедет министр! Даже два министра! Такого еще не бывало, чтобы сразу двое! Может быть, даже трое!

– Правда? – сказал он. – И что за министры?

– Во-первых, министр юстиции, – сказала она. – Это в его юрисдикции, и в разговоре с заместителем министра я особо подчеркнула, каких выдающихся успехов вы добились с… вашими учениками! Это совершенно новый подход к работе в исправительных учреждениях! Ваш курс может стать образцом для подражания.

– Потрясающе, – сказал Феликс. – Браво! Министр юстиции! Это у нас Сэл О’Нелли? – Когда партия Сэла проиграла региональные выборы, он подался в политику федерального уровня – и не прогадал. С его опытом, связями и, как говорили, умением привлекать финансовые
Страница 15 из 15

ресурсы он очень скоро вернул себе место в кабинете министров, причем на более высоком уровне. Теперь у него было свое мини-царство.

– Да, он, – сказала Эстель. – Сначала он был министром культуры, потом какое-то время работал в министерстве иностранных дел, а теперь стал министром юстиции; у них там постоянная ротация кадров. Он занимает жесткую позицию по отношению к преступности, но одно то, что он лично приедет, чтобы посмотреть ваших… ваше… то, что вы делаете, уже дает основания предположить, что он все-таки не такой косный, каким его полагают некоторые коллеги.

– В таком случае я надеюсь, ему понравится наше скромное представление, – сказал Феликс. – А кто второй? Второй министр. – Как будто он сам не знал: он наблюдал за восхождением Тони по политической лестнице. По примеру Сэла пронырливый Тони перебрался на уровень государственной политики, где нажива была пожирнее, а светские рауты респектабельнее.

– Как принято писать в пресс-релизах, это новое лицо в кабинете министров. Его только-только назначили, – сказала Эстель. – Он сам начинал в театральной среде. Вы должны его знать. Энтони Прайс. Кажется, вы в свое время работали с ним на Мейкшавегском фестивале? – Наверное, она прочитала статью о Тони в Википедии.

– А, этот Энтони Прайс! – сказал Феликс. – Да, когда-то мы с ним работали. Очень деятельный человек. Он был моим первым помощником, практически правой рукой. – Неужели она не слышала, как колотилось его сердце, как ревела кровь у него в ушах? Он не верил в свою удачу. Его враги, сразу оба! Приезжают во Флетчерскую колонию! Единственное место в мире, где, если все правильно рассчитать, у него может быть больше власти, чем у этих двоих. – Прямо воссоединение семьи! – добавил он.

– Да, – кивнула Эстель. – Сказать по правде, у некоторых есть сомнения, стоит ли продолжать программу. Бюджет урезают, и… Кое-кто из моих коллег, других советников… Они не видят особого смысла в программе, несмотря на поразительные результаты… Они считают, что тюрьмы нужны исключительно для того, чтобы… Но у меня есть личная заинтересованность, как вам известно. Это моя программа, мое детище. Я очень упорно ее отстаивала, и министры согласились хотя бы приехать и посмотреть. В конце концов, ваш Шекспировский курс на слуху, о нем отзываются весьма похвально. Как говорится, пчелки жужжат, мед течет.

– Пчелки жужжат, – повторил за ней Феликс. – «С пчелкой я росу впиваю, в чаще буквиц отдыхаю»[5 - Песня Ариэля из пьесы Шекспира «Буря».]. Всяко лучше, чем разворошить осиное гнездо. – Шутка, понятная только ему самому. Теперь, когда стараниями Эстель у него появилась возможность разворошить осиное гнездо, он его разворошит. И вот тогда пожужжим.

Эстель рассмеялась:

– Согласна! Это большая удача, что они приезжают, чтобы лично увидеть, каких потрясающих результатов… Я сказала заместителям министров, что это прекрасный пример дисциплинарного воздействия через культурное образование: искусство как терапевтический и обучающий инструмент. Такой нестандартный, творческий подход! Как я понимаю, они хотят для начала ознакомиться с вашим методом лично, а потом уже думать, как его развивать. Оба министра. И они требуют фотосессию, – добавила она. – Со всеми участниками… Даже с… с…

– С актерами, – подсказал Феликс. Он не желал называть их заключенными, не желал называть их арестантами. Пока они занимались на его театральном курсе, они были актерами, и только актерами. Конечно, подумал он: министры требуют фотосессию. Главная цель любого министерского визита.

– Да. С актерами, – улыбнулась Эстель. – Они хотят сфотографироваться со всеми.

– Они знают, что я режиссер? – спросил он. Это было очень важно. – В смысле, я? Мое настоящее имя?

– Они знают лишь то, что указано в описании курса. Там вы мистер Герц. Я обещала, что буду хранить наш маленький секрет, и я держу слово. – Она подмигнула ему.

– Я очень вам благодарен, – сказал Феликс. – Я знаю, что могу на вас положиться. Пусть основное внимание будет направлено на актеров. Когда они приезжают? Министры? – спросил он.

– В самом конце курса. В тот день, когда вы показываете ваш фильм по внутреннему телевидению. В этом году – тринадцатого марта, если я не ошибаюсь. Я подумала, так будет лучше: они увидят готовый результат. Встретятся с заклю… с актерами. Почти как настоящая премьера… с высокопоставленными гостями… – У нее раскраснелись щеки. Она пребывала в радостном возбуждении, довольная собственным достижением, и явно хотела, чтобы Феликс его оценил. И он оценил:

– Вы настоящая звезда. Даже не знаю, как мне вас благодарить.

Эстель улыбнулась.

– Не надо благодарить, – сказала она. – Я рада внести свой посильный вклад в такое хорошее дело. Все, что в моих силах… чтобы способствовать… Вы знаете, что меня ничто не остановит, если нужно поддержать программу. – Она наклонилась вперед, почти прикоснулась к его руке, но передумала. – Что вы ставите в этом году? – спросила она. – Если я ничего не путаю, вы собирались взять «Генриха Пятого»? С длинными луками и… Его речь перед битвой… такая волнующая…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=23262141&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Здесь и далее цитаты из «Бури» в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник.

2

А р и э л ь – дух воздуха в пьесе Шекспира «Буря».

3

Сикоракса и Калибан – герои пьесы У. Шекспира «Буря».

4

За неимением лучшего (фр.).

5

Песня Ариэля из пьесы Шекспира «Буря».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.