Режим чтения
Скачать книгу

Великие завоевания варваров. Падение Рима и рождение Европы читать онлайн - Питер Хизер

Великие завоевания варваров. Падение Рима и рождение Европы

Питер Хизер

Memorialis

Книга Питера Хизера, авторитетного специалиста по истории раннего Средневековья, посвящена великому переселению народов в 1-м тысячелетии от Рождества Христова. Автор дает всестороннюю характеристику периода, ставшего ключевым для возникновения наций и создания первых государств франков, германцев, славян и других народов; анализирует модели и причины миграции в контексте преобразований, затронувших западную часть континента. Особое внимание Питер Хизер уделяет масштабной славянизации Центральной и Восточной Европы укреплению славянских государств, которые существуют по сей день. Отстаивая определяющую роль миграции в преображении варварской Европы, историк не умаляет важности внутренних экономических, социальных и политических трансформаций, а также взаимопроникновения культур, распространения христианства, письменности и ремесел. Описывая процесс рождения новой Европы, Питер Хизер убедительно доказывает, что миграция – ключевое явление 1-го тысячелетия, определившее современную карту мира.

Питер Хизер

Великие завоевания варваров. Падение Рима и рождение Европы

Copyright © Peter Heather, 2009

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2016

* * *

Посвящается отцу Алану Фредерику Хизеру (28.02.1923–4.01.2008) и тестю Ричарду Майлзу Сойеру (30.07.1917–3.09.2007)

Предисловие

На создание этой книги у меня ушло очень много времени. Я подписал договор на ее публикацию, когда мой сын Уильям еще не появился на свет. А когда моя работа увидит свет, он будет сдавать экзамены на получение аттестата об общем среднем образовании (для тех из вас, кто незнаком с британской системой образования: это означает, что ему шестнадцать…). Отчасти работа оказалась столь продолжительной из-за того, что я был занят и другими делами, однако этот проект сам по себе потребовал четыре академических отпуска – ни над одной из своих книг я не работал так долго, и это, разумеется, говорит о сложности поставленной задачи. Временные рамки, которые охватывает эта книга, чрезвычайно велики, как велики и географические регионы, поэтому потребовалось привлечь обширную специальную литературу. Отдельные области мне не удалось охватить целиком, к примеру историю славянских народов или археологию, и я должен выразить признательность специалистам за укоренившуюся у них привычку опубликовывать свои основные теории и их положения на западноевропейских языках. В этих, как и во многих других интеллектуальных областях данного труда, я нередко забредал так глубоко, что зачастую сомневался, смогу ли найти дорогу обратно. Разумеется, это стало второй причиной того, что реализация проекта заняла так много времени.

Однако скрупулезное сравнение и сопоставление самых разных взглядов и подходов является основополагающим базисом этой книги. Мой изначальный замысел предусматривал описание трансформации варварской Европы в 1-м тысячелетии с двух точек зрения. Во-первых, мне представлялось, что схожие модели развития можно обнаружить в германских обществах на границах Римской империи в первой половине 1-го тысячелетия и в славянских обществах на границах Франкского королевства и Византийской империи – во второй. Сходство между ними не могло быть случайным. Во-вторых, я счел, что на некоторые современные подходы к изучению феномена переселения варварских народов в этот период повлияла излишняя абсолютизация его важности в предшествовавших исследованиях. Отсюда проистекает намеренное преуменьшение роли этого явления в современной историографии. Для того чтобы помочь себе переосмыслить переселение народов в 1-м тысячелетии, я счел, что будет интересно ознакомиться с более современными и хорошо документированными аналогиями. Поэтому в конечном счете моя книга и приобрела нынешние очертания. Постепенно при изучении современных компаративных исследований, затрагивающих проблемы миграции, я стал осознавать, что, во-первых, ее основные черты и формы обычно неразрывно связаны с превалирующими моделями социального и экономического развития общества и, во-вторых, она неотделима от политического контекста (или контекстов), который определяет ее и служит для нее фоном. Другими словами, хоть у меня и ушло много времени на то, чтобы это осознать, я понял, что два независимых аспекта моего подхода к изучению варварской Европы в 1-м тысячелетии были далеко не независимыми, а неразрывно связанными, взаимодополняющими чертами единого глобального процесса трансформации. Характерные особенности миграции в 1-м тысячелетии были обусловлены и неразрывно связаны с более масштабными социально-экономическими и политическими преобразованиями варварского общества в этот период. На миграционные процессы также влияло и взаимодействие отдельных сообществ с современными им имперскими силами. Эта основополагающая идея данной книги появилась исключительно благодаря широкому применению компаративного подхода, ставшего определяющим для всего проекта. Разумеется, только читатель сможет решить, принесло ли применение вышеупомянутого подхода свои плоды и стоили ли они известного пренебрежения деталями, которое стало его неизбежным следствием.

Тем не менее мне бы хотелось с огромным удовольствием и благодарностью упомянуть и о той помощи, которую я получил за долгие годы работы над проектом. Я в неоплатном долгу перед некоторыми институтами и организациями. Кафедры классических наук и истории Йельского университета предоставили мне убежище с 1999 по 2000 год, за этот период я сумел в значительной степени обогатить свои познания, в том числе о характерных особенностях миграции. Исследовательский совет по искусству и гуманитарным наукам осенью 2004 года выделил мне еще один семестр академического отпуска – у меня было порядка восьми месяцев, за которые мне удалось набросать завершающие главы этой книги. Часть этого времени я провел в изумительно приятном месте – Думбартон-Оке в Вашингтоне, округ Колумбия. Там, в окружении огромного количества книг и при контакте с вдохновляющим обществом, было невероятно легко работать. С большим удовольствием я хочу поблагодарить директора и членов совета за премию в знак признания достижений в осенний семестр 2004 года. Небольшой грант в рамках проекта «Миграции и диаспоры» Исследовательского совета по искусству и гуманитарным наукам позволил мне весной и летом 2005 года провести несколько семинаров на тему «Миграция и 1-е тысячелетие н. э.», которые оказались весьма плодотворными как для меня, так и, надеюсь, для других участников.

Академические долги, накопившиеся у меня за эти шестнадцать лет, неподъемны, и я не могу поблагодарить лично каждого. В первые годы, когда я только обдумывал эту тему, мне повезло стать членом подгруппы проекта «Трансформация римского мира», которую финансировал Европейский научный фонд. Этот опыт оказал на меня большое влияние, и я не могу передать, скольким я ему обязан – благодаря обмену идеями и информацией, который имел место тогда и не прервался после. Я в особенности признателен Пшемыславу Урбаньчику за то, что он
Страница 2 из 74

пригласил меня в Польшу и дал возможность глубже изучить славян раннего Средневековья, о которых у меня в ту пору имелись крайне поверхностные представления. Далее я хотел бы поблагодарить всех людей, способствовавших тому, что семинары по миграции, спонсированные Исследовательским советом по искусству и гуманитарным наукам, оказались таким приятным и полезным опытом. Я хотел бы поблагодарить многих ученых, помогавших мне в процессе работы, щедро делясь своими мыслями и публикациями, и в особенности Пола Барфорда, Анджея Буко, Джеймса Кемпбелла, Дэвида Дамвилла, Гая Халсалла, Вольфганга Хаубрихса, Лотте Хедеагер, Агнара Хельгасона, Кристиана Любке, Вальтера Пола, Марка Щукина, Марка Томаса, Брайана Уорда Перкинса, Майка Уитби, Марка Уиттоу, Криса Уикхема, Иэна Вуда и Алекса Вульфа. Перед вами далеко не полный список, но эти имена могут, по крайней мере, стать символом моего интеллектуального долга остальным, который слишком велик.

За непосредственную работу над книгой я бы хотел выразить признательность моему редактору Джорджине Морли, редакторам-корректорам Сью Филпотт и Нику де Сомогию вместе с главным редактором Таней Адамс. Я знаю, что изрядно усложнил им жизнь, но они внесли огромный вклад в проект, и я бесконечно благодарен за каждую подмеченную и исправленную неточность или ошибку. Оставшиеся погрешности, разумеется, полностью на моей совести. Большое спасибо Нилу Маклинну и другим моим друзьям и коллегам, которые прочли столько страниц этой книги в черновиках. Я глубоко благодарен им за терпение, поддержку и исправления. И как обычно, я в неоплатном долгу перед близкими за то, что они выносили меня эти долгие месяцы. Бонго и Туки выдержали проверку терпением, хотя обычно им не отличаются, а Уильям и Натаниель великодушно прощали мою вечную занятость и дурной нрав. Но прежде всего я хочу поблагодарить Гейл, которая не только оказывала мне логистическую и эмоциональную поддержку, но и долго и упорно трудилась на последних этапах создания этой книги. Может, мои долги и впрямь неизмеримы, но, по крайней мере, такова и моя ответная любовь и благодарность.

Введение

Летом 882 года близ Альфёльда, где между Альпами и Карпатами течет Дунай, Святополк, князь Моравский, и его люди захватили в плен Веринара, «среднего сына из троих сыновей Энгельшалька, и их родственника графа Веццелина, и отрезали им правые ладони, языки и – ужасная жестокость! – гениталии, так что ни следа их [гениталий] не осталось». Два аспекта в этом инциденте выделяются на фоне европейской истории 1-го тысячелетия.

Во-первых, моравы были славянами. Великая Моравия располагалась к северу от Дуная, приблизительно на территории нынешней Словакии, и с современной точки зрения тот факт, что славяне господствовали в этой части Центральной Европы, удивления не вызывает. Они живут там и сейчас. Но в начале 1-го тысячелетия и на протяжении следующих пятисот лет Словакия да и остальные земли вокруг нее находились под контролем германцев. Откуда же появились славяноязычные моравы?

Во-вторых, случай примечателен сам по себе. Несмотря на то что мы узнали о нем от франкского, а не моравского историка, и несмотря на описываемые ужасающие увечья, автор источника склонен сочувствовать славянам. Моравы пошли на это, утверждает он, чтобы отомстить и упредить новый удар. Они мстили за то, как отец Веринара Энгельшальк и его дядя Вильгельм обращались с ними, когда вдвоем отвечали за сохранность границы с франкской стороны. В-третьих, то была превентивная мера – они пытались помешать сыновьям Энгельшалька продолжить дело своего отца, заняв его место. При всей своей свирепости моравы не проявляли ее без причины, и даже франкский летописец видел четкую цель за их жестокостью. Они хотели, чтобы та часть границы управлялась приемлемым для них образом. Археологические свидетельства помогают рассмотреть это требование в исторической перспективе. Моравия была первым более или менее крупным славянским государством, появившимся в конце 1-го тысячелетия, и ее археологические остатки производят сильное впечатление. В Микульчице, моравской столице, исследователи обнаружили ряд массивных каменных перекрытий и руины великолепного собора площадью 400 квадратных метров – построек таких размеров не было в то время нигде, даже в теоретически более развитых регионах Европы[1 - Фульдские анналы (882) (об инциденте); Poulik (1986) (об археологии).]. Опять же, это весьма интересно на фоне общей картины 1-го тысячелетия. На рубеже двух эр в Моравии господствовали германцы, которые жили маленькими группками под управлением вождя – и не строили ничего серьезнее, чем чуть более крупные (в противовес чуть более мелким) деревянные хижины.

Описанное выше приграничное столкновение в конце IX века, таким образом, превосходно иллюстрирует проблему, лежащую в основе этой книги, – фундаментальную трансформацию варварской Европы в 1-м тысячелетии. Термин «варварская» используется на протяжении всей книги в довольно специфическом смысле, который включает в себя лишь часть того значения изначального греческого barbaros. Для греков, а затем и римлян слово «варварский» содержало коннотацию «низший» – во всем, от моральных устоев до поведения за столом. Оно значило «противоположный», «другой», было зеркальным отражением цивилизованного имперского Средиземноморья, которое объединила под своей властью Римская империя. Я же использую это понятие в более узком смысле, лишив его оценочной коннотации. Варварская Европа в данном исследовании означает не римский, не имперский мир востока и севера. При всех достижениях Средиземноморья, во всем, от философии до инженерии, оно оставалось миром, где считалось нормой скармливать людей диким животным ради развлечения, поэтому я даже не знаю, как можно сравнивать имперскую и варварскую Европу в моральном плане.

Эта история начинается с рождением Христа, когда европейские просторы были царством контраста. Круг Средиземноморья, недавно объединенной под властью Римской империи, был родиной цивилизации со сложным политическим аппаратом, передовой экономикой и развитой культурой. У этого мира была философия, банковская система, профессиональные армии, литература, потрясающая архитектура и система сбора мусора. В остальной Европе, помимо редких участков к западу от Рейна и к югу от Дуная, которые уже начинали маршировать под музыку Средиземноморья, проживали слаборазвитые земледельцы, собиравшиеся в маленькие политические образования. Большая ее часть находилась под господством германцев, которые умели изготавливать железные орудия труда и оружие, но работали по большей части с деревом, были практически безграмотны и не строили из камня. Чем дальше к востоку, тем проще все становилось – меньше железных орудий, менее продуктивные методы земледелия и низкая плотность населения. Таким был древний мировой порядок на западе Евразии: доминирующее Средиземноморье властвовало над отсталыми северными рубежами.

Перенесемся на тысячу лет вперед – мир изменился совершенно. Не только славяне сменили германцев в роли доминирующей силы в большей части Европы варварской, а часть германцев, в свою очередь, – римлян и кельтов в
Страница 3 из 74

цивилизованной, но, что еще более важно, господству Средиземноморья пришел конец. В политическом ключе это было вызвано появлением более крупных и крепких государственных образований на старых северных рубежах, вроде уже упоминавшихся моравов, но политикой дело не исчерпывается. К 1000 году многие культурные модели Средиземноморья – не в последнюю очередь христианство, грамотность и каменные постройки – распространились на север и восток. И разумеется, модели организации человеческой жизни смещались к большей однородности во всей Европе. Именно эти новые государственные и культурные структуры навсегда разрушили древний мировой порядок, при котором над миром доминировало Средиземноморье. Варварская Европа перестала быть варварской. Древний мировой порядок уступил место культурным и политическим моделям, от которых и произошли таковые в современной Европе.

Общее значение этого передела влияния проявляется в том, что история многих европейских стран, хоть и с натяжкой, уходит корнями в новое политическое сообщество, образовавшееся приблизительно в середине и конце 1-го тысячелетия.

Но тем не менее большинство наций Европы никогда не смогут проследить свою историю дальше, хотя бы до рождения Христа, не то что во времена до н. э. В глубинном смысле политические и культурные трансформации 1-го тысячелетия стали свидетелями процесса рождения современной Европы. Ведь Европа – не столько географический, сколько культурный, экономический и политический феномен. С точки зрения географии это всего лишь западная часть огромного евразийского массива. Но подлинную историческую идентичность Европе дает появление сообществ, столь тесно взаимодействовавших друг с другом в политическом, экономическом и культурном плане, что у них появились важные общие черты, и впервые это сходство возникло в результате трансформации варварской Европы в 1-м тысячелетии.

Поскольку этот период стал ключевым для возникновения наций и разделения Европы на регионы, он давно привлек внимание ученых и широкой общественности. Варианты гипотез, в которых древние национальные сообщества возникали в тех или иных условиях, преподавались в школах, и с введением системы всеобщего образования осталось очень мало современных европейцев, которые незнакомы по крайней мере с приблизительной историей своих стран. Однако именно на этом этапе история становится весьма приблизительной.

Вплоть до недавнего времени научные и общественные представления об изучаемом периоде отдавали главную роль в истории иммигрантам всех видов и сортов, которые появлялись в разных местах в разные моменты тысячелетия. В середине германоязычные иммигранты уничтожили Римскую империю и создали первые государства, ставшие далекими предками современных. За ними пришли другие германцы, а следом и славяне, чьи действия поставили на место немало кусочков в европейской мозаике. Новые иммигранты из Скандинавии и степей ближе к концу тысячелетия завершили ее. Споры о деталях были весьма жаркими, но общая картина ни у кого не вызывала сомнений – массовая миграция мужчин и женщин, молодых и стариков, сыграла решающую роль в этой саге о создании Европы.

За последнее поколение, однако, согласие среди ученых по данным вопросам было нарушено, поскольку вдруг выяснилось, что проблемы эти были слишком просты. Не появилось никаких новых подходов, пересмотров, однако результатом большого числа более поздних работ на эту тему стало принижение роли миграции, по крайней мере, некоторых из дальних предков современных европейских наций. К примеру, теперь нередко утверждают, что лишь очень малые объединения (если таковые вообще были) продвигались путями, по которым, как предполагалось, шла массовая миграция. Раньше считалось, что большие социальные группы регулярно передвигались по просторам Европы 1-го тысячелетия, а в последнее время стали доказывать, что переселялись очень немногие и к ним уже в процессе присоединялись другие, приобретавшие тем самым новую групповую идентичность. И куда более важную роль, чем миграция любого масштаба, в преображении варварской Европы за тысячу лет с рождения Христа, как показывает эта работа, сыграли внутренние экономические, социальные и политические трансформации.

Основная цель данной книги – предоставить подробный обзор становления Европы, который покажет полную картину, принимая в расчет все позитивные аспекты ревизионистского подхода, избегая при этом его ловушек. Как напоминает случай с моравами, формирование государства в ранее недоразвитой, варварской Европе, появление и рост все более крупных и цельных политических образований – это, по крайней мере, такая же, если не более важная часть истории 1-го тысячелетия, как миграция. Именно возникновение (к концу изучаемого периода) государств вроде Моравии на североевропейском политическом ландшафте не позволяло средиземноморским государствам вновь утвердить свое повсеместное господство, как то делала тысячу лет назад Римская империя. Тем не менее очень важно не перейти из одной крайности в другую и не начать утверждать, будто мигрантов было очень мало и все они с легкостью меняли групповую идентичность. Верный подход, как покажет эта работа, заключается в том, чтобы не отвергать миграцию, в том числе и перемещения больших групп, но проанализировать ее различные модели в контексте преобразований, происходивших тогда в варварской Европе.

В целом эта книга ставит перед собой еще более дерзкую задачу, нежели вернуть массовую миграцию в список важных феноменов 1-го тысячелетия, бесстрастно уместив ее в череде других трансформаций. Она покажет, что можно подвести единую теорию под трансформацию варварской Европы. При ближайшем рассмотрении процессы, повлиявшие как на форжирование государств, так на конкретные формы миграции, правильнее всего понимать не как два разных вида трансформации, но как альтернативную реакцию на одни и те же стимулы. И те и другие необходимо рассматривать как реакцию на колоссальное неравенство между более и менее развитыми регионами Европы, которое имелось в начале н. э. И те и другие, на мой взгляд, сыграли свою роль в устранении этого неравенства. Миграция и формирование государств – тесно связанные феномены, которые уничтожили древний мировой порядок средиземноморского господства и заложили фундамент для возникновения современной Европы.

Глава 1

Переселенцы и варвары

В апреле 1994 года около 250 тысяч человек покинули восточноафриканскую Руанду и направились в соседнюю Танзанию. В июле того же года невероятное количество людей – миллион – последовало их примеру и направилось в Заир. Они бежали от волны чудовищного насилия, которая была спровоцирована заказным убийством, имевшим на редкость печальные последствия. 6 апреля того года президент Руанды Жювеналь Хабиаримана и президент Бурунди Сиприен Нтарьямира погибли, когда их самолет потерпел крушение при попытке приземлиться в столице Руанды, – от двух ведущих либеральных политиков региона избавились одним ударом. Других либерально настроенных политиков в законодательных, исполнительных и судебных органах власти заставили замолчать схожим
Страница 4 из 74

образом, и начались убийства – не только в городах, но и по всей стране. По подсчетам ООН, только в апреле погибло около 100 тысяч человек, а всего за время конфликта число жертв составило около миллиона. Единственным спасением оставалось бегство, и в апреле и июле мужчины, женщины и дети массово покидали страну, чтобы сохранить жизнь. Большинство беженцев оставляли все свое имущество, а также лишались качественной воды и пищи. Результаты были предсказуемы. За первый же месяц после июльского бегства в Заир погибли 50 тысяч человек, а за все время около 100 тысяч – одна десятая общего числа беженцев – умерло от холеры и дизентерии.

Руанда – один из самых трагических примеров миграции в современном мире, вызванной политическим кризисом. Чуть позже 750 тысяч косовских албанцев бежали в соседние государства, точно так же пытаясь спастись от вспыхнувшего в стране конфликта. Однако массовый отток беженцев, вызванный опасной ситуацией в стране, – лишь одна из причин миграции. Куда чаще люди пытаются переехать в страну «побогаче» для того, чтобы улучшить качество своей жизни. Этот феномен встречается по всему миру. 200 тысяч из 3,5 миллиона человек уехали из Ирландской республики в 80-х годах – преимущественно в более богатые регионы Европы, хотя многие из них впоследствии после расцвета ирландской экономики вернулись, и уже сама Ирландия стала привлекать мигрантов, ищущих работу. Из различных народностей субсахарской Африки 15 миллионов человек проживают на Ближнем Востоке, 15 – в Южной и Юго-Восточной Азии, еще 15 – в Северной Америке и 13 – в Западной Европе. Причины столь масштабной миграции – ведь эти цифры очень велики, почти невообразимы – заключаются в огромной разнице в благосостоянии населения. Средний доход в Бангладеш, к примеру, составляет лишь одну сотую такового в Японии. Это означает, что житель Бангладеш, работающий в Японии всего лишь за половину средней заработной платы, за две недели получит столько же денег, сколько получил бы на родине за два года. Политическое насилие в сочетании с экономическим неравенством порождает миграцию – в самых разных формах, – которая является одной из важных черт современного мира.

В прошлом ситуация ненамного отличалась от нынешней. «История человечества – это история миграции»[2 - Bohning (1978), 11.]. Это прописная истина, которая, как и большинство других, в широком смысле верна. В ней заключена основа всех имеющихся на сегодняшний день доказательств человеческой эволюции – ведь, эволюционировав в благоприятных условиях Африканского континента, различные виды гоминидов с помощью умения приспосабливаться, дарованного им более развитым мозгом, расселились практически по всем природным регионам планеты. Весь мир, в сущности, населен потомками переселенцев, ищущих себе прибежище.

Документированная история прошлого тысячелетия также содержит многочисленные примеры миграции, некоторые из них – особенно берущие начало в Европе – описаны на удивление подробно. Современные Соединенные Штаты Америки – феномен, созданный иммигрантами. До 60 миллионов европейцев переехали с 1820 по 1940 год в самые разные точки земного шара, из них 38 миллионов – в Северную Америку. Не стихающие волны испаноязычных иммигрантов означают лишь одно: американская история еще далека от завершения. Точно так же четверть миллиона человек эмигрировали из Испании в Новый Свет в XVI веке, еще 200 тысяч – в первой половине XVII. В те же самые века соответственно 80 тысяч и полмиллиона британцев переплыли северную часть Атлантического океана. Но чем глубже мы погружаемся в века, тем менее подробными и полными становятся записи. Ясно одно: миграция всегда была важным явлением. В расцвет Средневековья около 200 тысяч германоговорящих крестьян лишь за XII век переселились на территории к востоку от Эльбы, чтобы занять земли в Гольштейне, западном Бранденбурге и саксонских степях[3 - С полезными обзорами современных свидетельств можно ознакомиться в следующих работах: Salt и Clout (1976); King (1993); Collinson (1994), 1–7, 27–40; Holmes (1996); Cohen (1995), (1996), (1997), (2008); Vertovec and Cohen (1999). Кэнни (Canny (1994) приводит обзор источников о миграции в раннее Новое время. 200 тысяч германоязычных крестьян: Kuhn (1963), (1973); Bartlett (1993), 144–145; и более общие исследования – Phillips (1988), (1994).].

Население Европы

Однако в этой книге рассматривается еще более отдаленное прошлое – Европа в 1-м тысячелетии н. э. Это мир, балансирующий на грани между историей и доисторической эпохой. Некоторые его регионы более-менее изучены благодаря письменным историческим источникам, другие – благодаря вещественным свидетельствам, археологическим остаткам. Их разнообразие и сочетания представляют собой известные сложности для ученых, однако нет никаких сомнений в том, что самые разные мигранты бороздили просторы Европы в 1-м тысячелетии после рождения Христа. Учитывая роль, которую переселение как феномен сыграло в истории человечества, было бы странно, если бы они этого не делали. В течение первых двух веков н. э. римляне двинулись за границы Италии, чтобы принести блага городской жизни и центральное отопление в другие крупные регионы Западной Европы. Однако именно переселение так называемых варваров за границы имперской Европы давно считается главной чертой 1-го тысячелетия.

Кем были эти варвары, где и как они жили незадолго до того, как в Вифлееме родился Христос?

Варварская Европа

В начале 1-го тысячелетия имперская Европа, границы которой определялись лишь мощью и количеством легионов Рима, протянулась от Средиземноморского бассейна на север практически до самого Дуная и на восток до Рейна. Дальше жили европейские варвары, занимавшие отдельные горные области в Центральной Европе и большую часть Великой Европейской равнины, самый крупный из четырех основных географических регионов Европы (см. карту 1). Однако целостность этой обширной территории, имеющаяся в ее геологической структуре, не наблюдается в социально-экономической сфере. Тяжелая глиняная порода доминирует на ее бескрайних просторах, однако имеющиеся различия в климате и, соответственно, растительности породили существенную неравномерность и в плодородности земель, что очень важно для сельского хозяйства – оно зависит как от продолжительности посевного периода, так и от богатства самой почвы. Западные регионы, и в особенности Южная Британия, Северная Франция и страны Бенилюкса, подвержены влиянию атлантических погодных явлений, в них умеренные, влажные зимы и прохладные летние месяцы с обильными осадками. Почему именно британцы изобрели крикет, единственную игру, в которую нельзя играть под дождем, – одна из величайших загадок истории. В центральных и восточных регионах Европейской равнины климат больше похож на континентальный, зима там холоднее, а лето – жарче и суше. Средняя зимняя температура понижается дальше к востоку, и в юго-восточном направлении также уменьшается количество осадков, выпадающих летом. Исторически это явление оказывало значительное влияние на земледелие, особенно до эпохи Нового времени, когда технологии земледелия не отличались разнообразием. На юго-востоке, даже в знаменитых своим плодородием черноземных районах Украины, урожайность была ограничена
Страница 5 из 74

малым количеством осадков летом и поселения появлялись преимущественно в речных долинах. На севере и востоке серьезные ограничения на земледелие накладывали суровые зимы. Из-за холодов лиственные, хвойные и смешанные леса, составляющие основные виды растительности в тех регионах, постепенно сдают позиции – сначала хвойным таежным лесам, затем арктической тундре. В широком смысле северная граница смешанной лесной зоны отмечает тот регион Европейской равнины, где почва еще достаточно богата гумусом, чтобы даже в далеком прошлом можно было получать приемлемый урожай и заниматься земледелием – либо традиционными методами, либо подстраиваясь под более суровые условия.

В начале 1-го тысячелетия н. э. большая часть этой равнины была покрыта густыми лесами, а Северная Европа еще не успела в полной мере реализовать свой земледельческий потенциал. Причиной тому были не только деревья, но и почва. Сам по себе довольно плодородный слой почвы севера Европейской равнины состоит в основном из глинистых пород, для возделывания которых были необходимы тяжелые плуги, которыми можно было бы не только взрезать дерн, но и перемешивать землю, чтобы сорняки и отходы от урожая могли перегнивать, насыщая почву к следующему сезону. В период Высокого Средневековья эта проблема была решена изобретением карруки, четырехколесного железного плуга, который тянули восемь быков, но в начале тысячелетия большинство европейских варваров в буквальном смысле слова не могли прорваться через верхний слой почвы. Поэтому обитатели Европейской равнины мало занимались земледелием, ровно в той степени, чтобы урожая хватило для выживания, и население распределялось между изолированными островками возделываемой земли посреди моря зелени.

Средиземноморских историков всегда куда больше интересовали соотечественники, нежели варварские «чужаки» за границей, но даже они понимали, что островков возделываемой земли быстро становилось все больше – и население быстро росло, особенно ближе к западу. В конце концов они поделили варварских жителей Великой Европейской равнины на германцев и скифов. Вообще-то там еще жили кельты, но большая часть Кельтского региона – Западной и Центрально-Южной Европы – была уже поглощена армиями Римской империи. И в начале 1-го тысячелетия жители этих земель не желали иметь с варварами ничего общего; там царствовал латинский язык, имелись города и свалки для мусора. Археологические находки указывают на то, что граница имперской Европы не случайно была проведена именно здесь. Кельтская культура доримского периода знаменита своим узнаваемым стилем, часто находившим выражение в работах по металлу. Кельтские поселения того периода также обладали развитой культурой во многих аспектах материального благополучия – помимо всего прочего, там процветало гончарное дело (производство велось с помощью гончарных кругов), встречались поселения, обнесенные стенами (так называемые оппидумы), применение железных орудий труда позволило создать довольно развитую систему земледелия[4 - Для знакомства с миром кельтов в доримский период можно изучить, например, следующие работы: Cunliffe и Rowley (1976); Cunliffe (1997); James (1999). На самом деле прямых параллелей между кельтами и оппидумами нет, но римское завоевание не слишком продвинулось за границы культурного пространства последних: см.: Heather (2005), 49–58.].

Материальные свидетельства, оставленные германцами того же периода, по сравнению с кельтскими менее сложны и многочисленны. Типичные находки в германской Европе включают в себя захоронения праха в урнах с немногочисленными дарами для загробной жизни, глиняную посуду, сделанную вручную, а не на гончарном круге; у них не было развитого кузнечного дела, никаких оппидумов. Общий уровень земледельческих работ в районах, заселенных германцами, был не таким высоким. Причина заключалась в том, что экономика германской Европы меньше опиралась на земледелие, чем в соседних с ними регионах кельтов, и, разумеется, там было куда меньше возможностей для развития ремесел – кузнечного дела или искусства, которые необходимы для изготовления сложных предметов из металла. Римляне не собирались ограничиться лишь завоеванием Кельтского региона Европы, однако сохранившиеся записи показывают, что римские военачальники в конечном счете поняли, что менее развитая экономика германской Европы не стоит того, чтобы захватывать эти новые территории. Традиционно считается, что римлянам просто не удалось покорить германцев (Germani, как нередко называют германоязычные племена, населявшие Европу); вспоминают, что три легиона Квинтилия Вара были уничтожены в битве в Тевтобургском лесу в 7 году н. э. Реальность же была куда более прозаична. За это поражение римляне в дальнейшем жестоко отомстили, но факт остается фактом: дань, которую можно было брать с покоренной германской Европы, не окупила бы затрат ни на завоевание, ни на последующее размещение на той территории римских гарнизонов.

В результате вскоре после Рождества Христова различные германоязычные племена получили в свое распоряжение обширные просторы Европы между Рейном и Вислой (см. карту 1). Соответственно, основные социальные и политические объединения германцев были небольшими. Тацит в I веке и Птолемей во П-м предоставили список племен, вызывающий недоумение, – их можно разместить на карте лишь приблизительно. Однако совершенно ясно одно: этих политических объединений («племен», если вам так угодно, хотя у этого слова наличествуют не вполне приемлемые коннотации) было так много, что каждое отдельно взятое «племя» было, по всей вероятности, невелико.

Но не весь этот регион оказался под властью германцев – или, по крайней мере, не всегда был их собственностью. Греко-римские источники утверждают, что германская Европа периодически увеличивалась в размерах, хотя в них не содержится сколько-нибудь подробных сведений об указанном процессе. К примеру, германоязычные бастарны двинулись к юго-востоку от Карпат в конце III века до н. э., чтобы стать главной силой на территориях к северо-востоку от Черного моря. На рубеже тысячелетий германоязычные маркоманы изгнали кельтских бойев с горных склонов Богемии. Таким образом, говоря о германской Европе, мы имеем в виду Европу, в которой германцы лишь преобладают, и нет причин полагать, будто все народы этой огромной территории – часть которой в недавнем прошлом была завоевана – обладали однородной культурой (с точки зрения религиозных верований или социального уклада) или хотя бы говорили на одном языке[5 - Полезные обзоры раннего германского мира представлены в следующих работах: Hachmann (1971); Todd (1975), (1992); Kruger (1976), т. 1; Pohl (2000). Следует обратить внимание на то, что в некоторых из указанных исследований присутствует заметная тенденция избегать дискуссии о германских племенах, находившихся близ Вислы и к востоку от нее. Это последствие нацистской эпохи – в то время тот факт, что древние германоязычные племена однажды населяли эти земли, использовался как повод для территориальной агрессии.].

Термин «Скифия» быстро вошел в обиход греко-римских географов для обозначения обитателей восточных регионов Восточно-Европейской равнины,
Страница 6 из 74

протянувшихся от реки Вислы и предгорий Карпат до Волги и Кавказа (см. карту 1). В греческой географии и этнографии эти земли нередко изображались как дикие края, архетипичное «другое», зеркальное отражение греческой цивилизации. А обитателям этого мира приписывались обычаи, свойственные самым нецивилизованным народам, – ослепление, снятие скальпов, порка, нанесение татуировок и даже питье вина, не разбавленного водой. На деле же территорию, обозначаемую этим понятием, населяли самые разные народности. В долинах великих рек, плавно несущих свои воды с восточных окраин Великой Европейской равнины к югу, имелись плодородные земли, пригодные для возделывания, по крайней мере в пределах температурных зон, свойственных лесостепи. К югу лежали куда более засушливые степи, где на поросших травой просторах паслись стада, принадлежащие кочевникам. Дальше к северу и востоку земледелие постепенно сдавало позиции, уступая место собирательству и охоте, процветавшим до самого Полярного круга[6 - Интересный, современный, подробный обзор приведен в следующей работе: Batty (2007). О том, какую важную культурную роль играла Скифия в формировании греческой картины мира, можно узнать в работе Braund (2005).].

Из разнообразных народностей только кочевники в дальнейшем сыграют важную роль в нашем рассказе о преображении варварской Европы в 1-м тысячелетии, но и то косвенную, а следовательно, нет необходимости подробно описывать их уклад. Довольно будет сказать, что к началу этого периода племена кочевников уже давно скитались по землям к юго-востоку от Карпатских гор и к северу от Черного моря. Географически этот район опять-таки является частью Великой Европейской равнины, однако скудость летних осадков делает земледелие здесь по меньшей мере сложным, если не невозможным. К востоку от Дона дожди столь редки, что без ирригации заниматься сельским хозяйством попросту невозможно, а поскольку эта технология не была принесена в эти земли в античную эпоху, там сохранялась лишь традиционная степная растительность – трава. К западу от Дона влаги для культивации достаточно, однако эти долины находятся слишком близко к засушливой зоне, недалеко от побережья Черного моря, где опять же начинаются степи. Поэтому не следует удивляться тому, что господство над этой территорией во времена Античности получали то кочевые народы, то оседлые племена земледельцев. По рождению Христа германоязычные бастарны и певкины, пришедшие в эти земли в III веке до н. э., по-прежнему оставались их полноправными хозяевами, однако вскоре их разбили кочевые племена сарматов, пронесшиеся по этим степям в I веке н. э.[7 - В работе Хазанова (1984) приводится замечательный обзор мира степи.]

К северу от лесостепи восточные регионы Восточно-Европейской равнины покрыты лесами, ближе к северу – преимущественно хвойными. Здесь средняя зимняя температура ниже, в почве меньше гумуса и условия для земледелия куда менее благоприятные. Этот мир был почти незнаком жителям Средиземноморского региона в начале 1-го тысячелетия. В своем труде «Германия» Тацит помещает охотников и собирателей феннов на дальнем севере, а еще одно племя, венедов, между ними и германцами – певкинами, в предгорья Карпатских гор: «Венеды переняли многое из их [сарматов] нравов, ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и феннами. Однако их скорее можно причислить к германцам, потому что они сооружают себе дома, носят щиты и передвигаются пешими, и притом с большой быстротой». Живший раньше Плиний также слышал о венедах, как он их называет, но не сообщил о них абсолютно никаких подробностей, и даже географ II века Птолемей знал о них очень немногое – только названия некоторых племен. Эта земля была менее таинственной, чем та, что лежала за ней, где люди имели «человеческие лица, но тела зверей», но лишь совсем ненамного.

Археологические свидетельства рисуют довольно простую картину жизни обитателей лесных зон Восточной Европы на рубеже двух эр. Как можно предположить по сведениям Тацита о наличии постоянных поселений, это был мир земледельцев, но земледельцев, обладавших крайне простой культурой, менее развитой даже, чем у племен, живущих дальше к западу в германской Европе. Остатки глиняной посуды, орудий и поселений настолько незамысловаты, что невозможно даже установить особенности стиля или хотя бы отнести находки к определенной эпохе, поскольку развитие в первой половине 1-го тысячелетия н. э. происходило слишком медленно. Археологические свидетельства позволяют предположить, что здесь преобладали немногочисленные, изолированные друг от друга поселения земледельцев, средств к существованию у них было еще меньше, чем у германцев, почти не оставалось излишков продовольствия, не было торговых связей с более богатым миром Средиземноморского региона к югу от них. Этническая и лингвистическая принадлежность этих живущих в лесах венедов стала предметом жарких споров, особенно в вопросе родства с другими племенами, говорящими на славянских диалектах, которые стали играть важную роль в Европе с начала второй половины 1-го тысячелетия. Мы вернемся к этому вопросу в главе 8, однако, на мой взгляд, место, где на рубеже тысячелетий с наибольшей вероятностью могли обитать славяне или их предки, – земли между этими простыми фермерскими поселениями и восточными окраинами Великой Европейской равнины[8 - Тацит. Германия. 46.2 (ср.: 46.4 о том, что было дальше), см.: Плиний. Естественная история. 4.97; Птолемей. География. 3.5.1, 7. О географии и археологических свидетельствах экономической и социальной жизни регионов см.: Dolukhanov (1996). На границе русской лесной зоны названия большинства рек скорее балтийского, чем славянского происхождения, это характерно даже для тех территорий, где господствовали славяне к концу 1-го тысячелетия н. э. Неясно, были венеды Тацита славяно- или балтоязычными или же являлись носителями общего праязыка (см. главу 8).].

Таким образом, с незначительными упрощениями варварская Европа в начале 1-го тысячелетия может быть разделена на три основные зоны. Дальше всего к западу и ближе к Средиземному морю жили наиболее цивилизованные народы, с высоким уровнем сельскохозяйственного производства и материальной культурой, о чем свидетельствуют хорошо развитые ремесла – гончарное и кузнечное дело, продукты которых разнообразны и изысканны. В этом регионе уже давно прочно обосновались кельтские племена, и многие из них попали под владычество Рима. Дальше к востоку лежала Европа, в которой господствовали германцы, сельское хозяйство там было менее развитым, как и, соответственно, материальная культура. Однако даже у германцев земледелие процветало по сравнению с обитателями лесов Восточной Европы, почти не оставившими следов собственной материальной культуры. В этом кратком обзоре нет почти никаких противоречивых фактов – разве что место жительства первых славян остается спорным. Однако еще более спорной является роль, которую сыграло переселение народов в удивительной трансформации варварской Европы, произошедшей в течение следующего тысячелетия.

Переселение варваров и 1-е тысячелетие

Тот факт, что переселение народов так или
Страница 7 из 74

иначе имело место в варварской Европе в 1-м тысячелетии, признается всеми. Однако общая картина остается противоречивой. До Второй мировой войны миграция рассматривалась как явление чрезвычайной важности, сыгравшее ключевую роль в преображении варварской Европы – этакий хребет, сформировавший облик тысячелетия. Масштабная миграция германцев в IV и V веке и. э. разрушила Западную Римскую империю и принесла лингвистические и культурные новообразования на север. В эту эпоху готы, жившие на северном побережье Черного моря, прошли больше 2 тысяч километров к юго-западу современной Франции – тремя скачками на протяжении тридцати пяти лет (ок. 376–411 и. э.). Вандалы из Центральной Европы преодолели в два раза более длинный путь и пересекли все Средиземноморье, оказавшись в итоге (опять-таки за три перехода) в центральных провинциях Северной Африки, входившей в Римскую империю. На это у них ушло тридцать три года (ок. 406–439 н. э.), в этот период вошла и довольно продолжительная остановка в Испании (411–430). Тогда же произошел крутой поворот в истории Британских островов – с приходом туда англосаксонских иммигрантов из Дании и Северной Германии.

Однако еще более важную роль (хотя с этим можно поспорить) сыграла миграция славян. Их происхождение всегда было предметом горячих споров, однако, откуда бы они ни взялись, не приходится сомневаться в одном: сравнительно малочисленные прежде, в VI веке, племена, говорящие на славянских диалектах, расселились по обширным регионам Центральной и Восточной Европы. Значительную часть этих земель до того занимали германские народы, поэтому приход славян ознаменовал собой серьезные перемены в культуре и политике. Так появилась третья обширная лингвистическая зона современной Европы (вместе с романскими и германскими языками), и границы между ними мало менялись с самого своего появления. Переселение скандинавов в IX и X веках завершило тысячелетие массовой миграции. В Атлантике впервые были колонизированы совершенно новые территории – Исландия и Фарерские острова, в то время как мигранты-викинги в Западной Европе основали Данелаг в Англии и герцогство Нормандия на континенте. Дальше к востоку другие скандинавские переселенцы сыграли важную роль в создании первого Русского государства, Киевской Руси, появление которого установило основные границы в Европе вплоть до наших дней[9 - Кочевники тоже сыграли свою роль: гунны – в падении Римской империи, авары – в славянизации Центральной и Восточной Европы, мадьяры и булгары – в основании двух независимых политических образований, чья продолжительная история определила существование современных Венгрии и Болгарии.].

Ни один из подходов к этим переселениям и оценке их значимости не получил всеобщего признания. Многие детали, как станет ясно в последующих главах, всегда были и останутся весьма противоречивыми. Однако твердая уверенность в том, что миграция варваров сыграла крайне важную роль в формировании Европы в 1-м тысячелетии, была характерной чертой всех европейских научных подходов вплоть до 1945 года. Самые именитые ученые провозглашали это утверждение несомненным. Считалось, что мигранты 1-го тысячелетия установили основные лингвистические зоны современной Европы – границы между регионами, в которых жили носители романских, германских и славянских языков. Однако переселению народов отводилась ключевая роль и в глубинных проблемах. Считалось, что отдельно взятые группы переселенцев заложили основы таких крупных и долго существующих политических единиц, как Англия, Франция, Польша и Россия, не говоря уже о прочих славянских государствах, которые завоевали независимость от многонациональных империй Европы в XIX и XX веках. В период между двумя мировыми войнами количество современных европейских государств, которые могли проследить свою историю вплоть до появления в 1-м тысячелетии первых переселенцев, поражало. Это общее видение прошлого в дальнейшем получило название «великий нарратив». Споры из-за отдельных деталей так до конца и не утихли, но это не имело особого значения. Важно одно: многие нации, населяющие современную Европу, считали, что корни их самобытности уходят в далекое прошлое, к тому или иному моменту в переселении народов 1-го тысячелетия[10 - Исследования, посвященные культурной значимости подъема национализма, весьма многочисленны, см., например: Gellner (1983); Anderson (1991); Geary (2002).].

Неотъемлемой частью этого нарратива было своеобразное видение природы народностей, которые переселялись из одного региона в другой. Многие из этих переходов не получили подробного освещения в исторических источниках, некоторые – никакого вовсе. Однако сохранившиеся исторические источники нередко сообщают о больших группах мужчин, женщин и детей, которые весьма целеустремленно двигались от одного региона к другому. Эти сведения нашли у ученых живейший отклик. Поскольку группы мигрантов рассматривались как прародители чего-то большего – народов, которых ждала долгая история и которые в конечном счете дали жизнь нациям современной Европы, – казалось вполне естественным применить эту точку зрения ко всем переселенцам. Таким образом, все группы мигрантов 1-го тысячелетия – встречались они в исторических источниках или нет – стали рассматриваться как крупные народности, обладающие самобытной культурой, самовоспроизводящиеся, этнически однородные группы, которые передвигались из пункта А в пункт Б, не встречая никаких преград и не испытывая стороннего влияния. Хорошей иллюстрацией, наглядно объясняющей суть процесса миграции, может стать обитый зеленым сукном стол, по которому катаются бильярдные шары. Что-то может заставить их двинуться из одной части стола в другую (обычно основной причиной миграции считали перенаселение), но все шары, проходя свой путь, остаются неизменными до конца перемещения. Именно так рассматривали в первую очередь переселение германских племен с IV по VI век, в меньшей степени – скандинавов и славян. Современные славянские нации – сербы, хорваты и словенцы, к примеру, могут проследить свою историю вплоть до соответствующих народностей, переселившихся в эти земли в 1-м тысячелетии[11 - В источниках раннего Нового времени и последующих эпох часто фигурируют семьи переселенцев. Более современные изучаемому периоду римские источники также иногда упоминают (в тех редких случаях, когда об этом вообще заходит речь) о том, что вместе с воинами были женщины и дети. (Я намеренно здесь упрощаю суть, поскольку сами свидетельства будут рассмотрены в последующих главах.) У историков, изучающих падение Римской империи, встречаются два основных подхода к переселению германцев: для одних оно причина падения империи, для других – следствие. С подробным обзором широты мнений по данному вопросу см.: Demandt (1984) и Ward Perkins (2005). Учитывая влияние славян, некоторые исследователи пытались обнаружить скопление славянских народностей в Центральной и Восточной Европе во времена бронзового века, однако доказательства остаются неубедительными (см. главу 8). Полезное исследование традиционного подхода к изучению викингов см.: Sawyer (1962), глава 1. Судьба националистической идеологии также привела к
Страница 8 из 74

преуменьшению значения «норманнской теории», в соответствии с которой викинги стали основателями первого Русского государства (см.: Melnikova (1996), глава 1, а также главу 9 данной книги).].

Однако нарратив о 1-м тысячелетии и сам был лишь частью еще более грандиозного нарратива, который касается заселения Европы в доисторические времена. Рождение Христа стало поворотным моментом, когда письменные исторические источники стали более или менее многочисленными и в них содержались сведения об обширных регионах Европы к северу от Альп. Реконструкция более отдаленного прошлого базировалась полностью на археологических находках, и оно представлялось – до 1945 года – как последовательное замещение более «развитыми» народностями друг друга в качестве доминирующей силы в Европейском регионе. Первые фермеры позднего каменного века пришли с востока, вытеснив охотников и собирателей, жители медного века потом сделали то же самое с ними, затем любители бронзы сместили своих предшественников, и так до тех пор, пока мы не доходим до железного века и 1-го тысячелетия н. э. Подробности этой цепочки нас не касаются, однако необходимо осознать, что модель миграции, почерпнутая из текстов 1-го тысячелетия, в которой сплоченные группы мужчин, женщин и детей целенаправленно преодолевают немалые расстояния, чтобы захватить новые земли, применялась и для объяснения событий более отдаленного прошлого, для расшифровки археологических находок, относящихся к доисторической Европе. Ученые считали фактом то, что в 1-м тысячелетии при миграции пришлые вытесняли местных, и тот же принцип применяли к древним временам: по аналогии так же когда-то первые земледельцы, по их мнению, вытеснялись теми, кто освоил медь, затем бронзу и железо, другими словами, все новые группы рассматривались как пришлые чужаки, стремившиеся утвердить свое господство в Европе[12 - Childe (1926), (1927).]. И в рамках этого самого грандиозного нарратива о заселении Европы избранный нами период, таким образом, знаменовал конец и начало. Это время последних из многочисленных масштабных миграций, формировавших облик континента с последнего ледникового периода, и появления европейских народов как сообществ с долгой историей (то есть групп, практически не затронутых дальнейшей миграцией), сохранившихся до наших дней. Тогда же появилась модель миграции, по которой была представлена вся история Европы. Повсеместная распространенность этой модели и является ключом к пониманию того, насколько сильным было ее влияние в последующих интеллектуальных построениях.

Великий спор о переселении

С 1945 года так много ключевых элементов в нарративе о миграционном прошлом Европы было поставлено под сомнение, что старые, казавшиеся незыблемыми положения этой теории лишились основ. В некоторых регионах Европы привычное, старое построение еще удерживает позиции, однако (и особенно в англоговорящих академических кругах) переселение народов было низложено до очередной вехи в исторической драме, которая теперь касается преимущественно трансформации Европы, вызванной внутренними причинами. Эта интеллектуальная революция оказалась столь значительной, а ее воздействие на более поздние трактовки миграционных процессов 1-го тысячелетия было таким сильным, что наши дальнейшие изыскания будут лишены смысла без понимания ее основных положений. Ключ к ним – порожденное послевоенной эпохой новое понимание того, каким образом люди объединяются, создавая более крупные социальные единицы.

Кризис идентичности

Может показаться странным, что, говоря о миграции, в первую очередь я заостряю внимание на вопросе национальной идентичности, однако старый «великий нарратив» европейской истории неразрывно связал феномен переселения народов и самоопределение племен, по крайней мере в 1-м тысячелетии. Тому есть две основные причины. Во-первых, миграционная модель «бильярдного стола», легшая в основу старого нарратива, предполагает, что люди всегда приходили в новые земли организованными группами из мужчин, женщин и детей, которые не контактировали с чужаками и поддерживали свою численность с помощью эндогамии (то есть браков, заключаемых исключительно между представителями одной и той же социальной группы). Во-вторых, при прежнем подходе национальная идентичность играла важную роль, поскольку предполагалось наличие непременной и очевидной связи между переселявшимися народами 1-го тысячелетия и нациями современной Европы с похожими названиями. Так, поляки были прямыми потомками славянских полян, англичане – англосаксов и т. д. Наличие национальной идентичности у этих народов было общепринятым, неизменным «фактом», наделявшим современные нации древним наследием, которое перевешивало притязания других политических образований. Там, где сами нации не могли восторжествовать на законных основаниях, играя роль главенствующей политической силы, появились новые формы власти (вроде многонациональных империй Центральной и Восточной Европы), которые навязали свою волю силой, и такое правительство необходимо свергнуть. Оба этих положения в итоге оказались неверными.

Зверства нацистов сыграли ключевую роль, заставив историков наконец пересмотреть смелое предположение, возникшее на пике европейского национализма в конце XIX – начале XX века, о том, что нации существовали всегда и были единственно верным способом организации крупных сообществ. В руках нацистов эти идеи вылились в притязания на Lebensraum («жизненное пространство» – немецкая концепция захвата и освоения земель к востоку от Германии, распространенная в 1890–1940 гг., особый интерес приобрела, когда у власти находилась НСДАП. – Пер.), основанные на том, сколько европейских земель в свое время контролировали древние германцы. К этому добавилась уверенность в превосходстве германской расы – а в результате появились концентрационные лагеря. Возможно, этот вопрос и без того рано или поздно вновь привлек бы внимание историков, однако радикальные проявления зашедшего слишком далеко национализма послужили мощным стимулом для переосмысления собственного прошлого. При более вдумчивом рассмотрении предположение о том, что древние и современные носители соответствующих языков каким-то образом обладают общей и непрерывно развивавшейся национальной идентичностью, оказалось лишенным всяческой основы. Нации, выдвинувшиеся на политическую арену в XIX веке в Европе, возможно, действительно появились в далекие времена, однако они не были возвращением к корням, к фундаментальному сообществу, некогда якобы существовавшему, но давно забытому. Без средств массовой коммуникации, ставших доступными в XVIII веке, было бы попросту невозможно связать огромные по численности и географически удаленные друг от друга разрозненные народности в национальные сообщества. Племенная идентичность не могла образоваться в ранние эпохи без помощи каналов связи, газет, железной дороги, без всего этого не мог сложиться мир, в котором слово «земля» имело бы одинаковое значение, скажем, для всех жителей Британии. Появление современного национализма потребовало совместных и сознательных усилий ученых, создававших национальные словари,
Страница 9 из 74

описывавших национальные костюмы, собиравших танцы и народные сказки, с помощью которых впоследствии можно было «замерить» этничность (мне всегда представлялось, что эти люди чем-то похожи на профессора Турнесоль из «Приключений Тинтина»). Те же индивидуумы затем создали образовательные программы, скрепившие с трудом найденные элементы национальной культуры в самовоспроизводящийся культурный комплекс, которому можно обучать в школе и таким образом донести его до еще большего числа людей – во времена, когда всеобщее начальное образование быстро становилось (впервые в истории Европы) нормой. Появление национализма – само по себе великий миф, справедливо привлекший к себе внимание последнего поколения ученых. Однако вывод, к которому мы приходим, прост и ясен. В 1-м тысячелетии Европа вовсе не была заселена большими объединениями народов, сознающих свою принадлежность к определенной нации и национальные особенности, которые определяли их жизнь и занятия. Таковые особенности, вполне сформировавшиеся в XIX и начале XX века, нельзя проецировать на далекое прошлое[13 - С общей концепцией соглашаются все ученые (например, Смит (Smith (1986), в том числе те, кто стремится выявлять цельные и крупные групповые идентичности в эпохе до национализма.].

Результатом переосмысления националистского феномена были не менее революционные выводы, к которым пришли социологи, изучающие вопросы о том, как – и в какой степени – индивидуумы чувствуют свою принадлежность той или иной групповой идентичности. В 50-х годах мир перевернулся, когда антрополог Эдмунд Лич, исследовавший феномен идентичности в холмах Северной Мьянмы, сумел показать, что групповая идентичность индивидуума не всегда включает в себя культурные черты, которые можно отследить, будь то материальные аспекты (типы домов или глиняной посуды) или нематериальные (общие социальные ценности, устои веры и т. д.). Люди, обладающие схожими культурными чертами (включая и язык – один из главных символов групповой идентичности в националистскую эру), могут считать себя принадлежащими к разным социальным группам, а люди с разными культурами – к одной. Таким образом, идентичность, в сущности, связана с восприятием, а не со списком определенных показателей: восприятие идентичности индивидуумом кроется в его собственном сознании и в том, как его самого воспринимают окружающие. Культурные черты могут выражать идентичность, но не определять ее. Шотландец может носить килт, но и без него он останется шотландцем.

В дальнейшем это положение было подтверждено многочисленными исследованиями, и появился совершенно иной взгляд на связи, определяющие идентичность группы людей – по сравнению с тем, который имел место до Второй мировой войны. Вплоть до 1945 года идентичность рассматривалась как данность, нечто неотъемлемое, определяющее жизнь любого индивидуума. Однако исследования ученых, вдохновленных работой Лича, показали, что групповая идентичность индивидуума может меняться и меняется и отдельный индивидуум может обладать не одной групповой идентичностью, а иногда даже выбирать одну из нескольких в зависимости от того, какая сейчас выгоднее. В нашем постнационалистском мире это вызывает куда меньше удивления, чем шестьдесят лет назад. У моих сыновей будут и американские, и британские паспорта, хотя до 1991 года в восемнадцать лет им пришлось бы выбирать между первым и вторым (тогда двойное гражданство в Соединенных Штатах существовало только с Израилем и Ирландией – интересное сочетание); граждане ЕС обладают идентичностью своей родной страны – и Европейского союза. И вместо того чтобы считаться, как раньше, доминирующим фактором, определяющим ход всей жизни человека, групповая идентичность теперь играет куда более скромную роль. Особое значение в изучении истории 1-го тысячелетия имеет сборник статей норвежского антрополога Фредрика Барта, выпущенный в 1969 году. В общем и целом в его работах идентичность показана лишь как общая стратегия личностного развития. По мере того как меняются обстоятельства, делая одну групповую идентичность более выгодной, чем другая, индивидуум меняет и свою приверженность ей. Знаменитое описание этого феномена Бартом, предложенное во введении к упомянутому сборнику, гласит, что групповую идентичность необходимо понимать как «эфемерное ситуационное построение, а не прочный, долговечный факт»[14 - Leach (1954); Barth (1969), 9. Также более современные обзоры, например: Bentley (1987); Kivisto (1989); Bacall (1991).].

Эта работа уводит нас бесконечно далеко от представления о том, что у человека должна иметься одна стабильная национальная идентичность, которая определяет, кто он такой, всю его жизнь, – от представления, которое не только не подвергалось сомнению в эпоху национализма, но и легло в основу тогдашней модели миграции, в свою очередь послужившей базисом «великого нарратива» о развитии Европы в 1-м тысячелетии (да и в более отдаленном прошлом). «Бильярдная» модель миграции категорически утверждала, что переселенцы перемещались полноценными социальными группами, закрытыми для чужаков, поддерживавшими свою численность посредством эндогамии, обладавшими собственной культурой и заметно отличавшимися от любой из других групп, которые они могли встретить на своем пути. Это представление отчасти основывалось на отдельных исторических источниках, как мы уже видели, однако по большей части – на популярных теориях о том, как организовывались человеческие сообщества, поскольку упомянутые письменные источники немногочисленны и разрозненны. Как только националистские положения о групповой идентичности были подорваны, открылся сезон охоты на «великий нарратив», который так уверенно опирался на них.

Новое тысячелетие?

Затем эстафету переосмысления далекого прошлого Европы с постнационалистской точки зрения перехватили археологи. Традиционные подходы к европейской археологии заключались в нанесении на карту основных сходств и различий в археологических находках, датированных приблизительно одним периодом, в определенном регионе, где в дальнейшем выделяли субрегионы или собственно «культуры». Изначально подобные построения базировались практически исключительно на видах глиняной посуды, поскольку ее фрагменты сами по себе неразрушимы и легко находимы, однако любое сходство (в похоронных обычаях, типах домов, металлических изделиях ит. д.) можно было трактовать в соответствии с имеющимся подходом, что в дальнейшем и делалось. Тот факт, что границы порой можно провести между регионами, в которых археологические находки разнятся, быстро стал очевиден в XIX веке, когда археология как научная дисциплина стала быстро развиваться. В том интеллектуальном и политическом контексте – и вновь мы возвращаемся к пику европейского национализма – невозможно было не приравнять культуры, отображенные на картах, к древним «народам», которые якобы обладали каждый своей собственной материальной (и не материальной) культурой. При изрядном везении и работе над сравнительно поздним периодом вы могли порой даже дать имя носителям культуры, следы которой обнаружили в земле, на основании данных, полученных из исторического трактата вроде
Страница 10 из 74

«Германии» Тацита.

Развитие этого подхода, сейчас нередко называемого «методом археологии поселений», особенно тесно связано с немецким ученым Густафом Коссинной, который занимался им с конца XIX по начало XX века. Его подход был более тонким, чем считают некоторые. Он вовсе не утверждал, что все области, в которых найдены схожие археологические остатки, следует приравнивать к независимым древним народам. Это верно лишь в тех случаях, писал он, когда можно провести четкую границу между различными археологическими регионами и где сходства в отдельно взятом регионе отчетливы и ярко выражены. Однако такие термины, как «четкий», «отчетливый» и «ярко выраженный», всегда можно было трактовать по-своему, и основной принцип археологических изысканий того периода заключался в том, что археологические остатки можно аккуратненько разделить между соответствующими «ярко выраженными» «культурами» и заявить, что эти культуры – следы проживания здесь «народов».

Для нас же ключевым моментом является тот факт, что «метод археологии поселений» Коссинны в известной степени подвел фундамент под «великий нарратив». Представления об археологических культурах как о «народах» принесли с собой тенденцию объяснять резкие археологические изменения переселением народов. Раз явно выраженные, отчетливые скопления материальных остатков – археологические «культуры» – приравнивались к одному из древних «народов», было вполне естественным считать, что любое изменение в существующем ряде остатков говорит о влиянии нового «народа». Считая, что каждый народ обладал своей «культурой», вы вдруг находите новую «культуру» поверх предыдущей и вполне логично полагаете, что один «народ» сменил другой. Миграция, особенно в форме массовой замены одного сообщества другим, стала характерным объяснением наблюдаемых в археологических остатках изменений. В современной терминологии, хотя термин пока еще не прижился, старый взгляд на заселение Европы (которое представлялось непрерывным процессом, движущей силой коего были регулярные, следующие друг за другом этнические чистки) получил выразительное название «гипотеза вторжения»[15 - Эта гипотеза была обозначена еще в работе Коссинны (Kossinna (1928). Еще ярче эта идея проявляется в столь же влиятельной работе Гордона Чайлда, он обобщил многие идеи Коссинны, при этом опустив часть допущений о господстве северных рас. О наследии Коссинны см. следующие работы: Chapman и Dolukhanov (1993), 1–5; Renfrew and Bahn (1991).].

Новые веяния и взгляды на групповую идентичность оказали большое влияние на старые интеллектуальные построения. Как только было опровергнуто утверждение о том, что материальные остатки можно разложить по полочкам и отнести к полноценным «культурам», оставленным древними «народами», стало ясно, что на деле все гораздо сложнее. По мере того как обнаруживались новые остатки, а уже существующие фонды подвергались более пристальному изучению, многие границы между предположительно «ярко выраженными» различными культурами начали стираться. Идентификация важных местных вариантов находок нередко ставила под сомнение однородность предполагаемых культур, подрывая основы старого тезиса. Несмотря на то что сходства между археологическими остатками порой действительно имеются и в этом случае играют важную роль, стало ясно, что ни одно простое правило (типа «культуры = народы») не может применяться во всех случаях без исключения. Значимость обнаруженных сходств и различий зависит от того, что именно в находках совпадает, а что – нет. Наблюдаемая археологическая «культура» может представлять собой физические остатки предметов, принадлежащих к разным сферам, будь то социальное либо экономическое взаимодействие культур, или общие религиозные верования (к примеру, сходство похоронных обрядов), или даже, в некоторых случаях, политический союз (как указывал еще Коссинна). Чтобы ярче показать разницу между новым подходом и старым, я бы отметил, что Коссинна считал археологические культуры остатками сообществ – «народов», однако современные археологи рассматривают их как остатки систем взаимодействия, и их природа вовсе не обязана в каждом случае быть одинаковой[16 - С обзором этих интеллектуальных построений можно ознакомиться в работах: Shennan (1989); Renfrew и Bahn (1991); Chapman Dolukhanov (1993), 6–25 (в нем прослеживается разница в подходах двух авторов), Ucko (1995). Работы Яна Ходдера (Hodder (1982), (1991) сыграли важную роль в восстановлении значимости подхода, указывающего, что сходства и различия в объектах материальной культуры могут отражать важные аспекты организации общества.].

Таким образом, переосмысление природы культур позволило археологам продемонстрировать, что даже серьезные изменения в материальной культуре можно объяснить другими причинами помимо вторжения извне. Поскольку наблюдаемое археологическое сходство культур могло появиться по целому ряду причин – торговля, социальное взаимодействие, общие религиозные воззрения или любая другая, которая может прийти вам в голову, – изменения в одной или нескольких сферах жизни людей могут послужить причиной культурного сдвига. Перемены не всегда обозначают появление новой социальной группы, они могут быть вызваны изменениями в системе уже существующей культуры. Именно глубокая неудовлетворенность интеллектуальными ограничениями, налагаемыми гипотезой вторжения, повсеместно используемой в качестве монолитной модели преобразования общества, вкупе с воздействием новых взглядов на групповую идентичность, в 60-х годах XX века заставили целое поколение археологов сбросить ее оковы – сначала в англоязычном мире, а затем и во многих других странах.

Следовательно, в 60-х годах у археологов появились весомые причины все реже обращаться к гипотезе вторжения и все чаще искать альтернативные объяснения. Эти новые подходы оказались весьма плодотворными и в процессе развития еще больше подорвали пошатнувшийся фундамент «великого нарратива». Вплоть до 60-х годов доисторическая Европа рассматривалась как совокупность земель, на которых одни группы населения все время вытесняли другие с помощью новых навыков и умений (в земледелии или металлургии), чтобы установить свое господство над определенной территорией, прогнав с нее предшественников. Сегодня большинство ступеней развития общества Центральной и Западной Европы между бронзовым веком и римским железным веком (примерно два последних тысячелетия до н. э.) можно вполне убедительно описать без обращения к миграции и этническим чисткам. Вместо того чтобы рассказывать, как одни захватчики сменяются другими, отбрасывая друг друга прочь со спорных земель, на территории Европы теперь видят сообщества, способные учиться новым навыкам и со временем развивать новые экономические, социальные и политические структуры[17 - Кларк в своей работе (Clark (1966) представил ключевую позицию, которая позволила отойти от гипотезы вторжения. Для знакомства с гипотезами, которые высказывались в дальнейшем, см. Renfrew и Bahn (1991); Preucel и Hodder (1996); Hodder и Hutson (2003).].

Есть еще один элемент в этой интеллектуальной революции, который оказал существенное влияние на сравнительно новые подходы к вопросу, рассматриваемому в данной
Страница 11 из 74

книге. В процессе освобождения от несомненной тирании «метода археологии поселений» и гипотезы вторжения, отдельные (в особенности британские и североамериканские) представители профессии археолога со временем начали умалять важность миграции, не желая рассматривать ее в качестве источника значительных перемен в обществе. Все вздохнули с облегчением, вырвавшись из тисков концепции Коссинны, но отдельные ученые, похоже, приняли решение вообще никогда больше не возвращаться к вопросу о переселении народов. Для этих археологов миграция ассоциируется с прежней, менее передовой эпохой развития их научной дисциплины, когда, по их мнению, археология была подотчетна истории. «Бильярдная» модель миграции, однако, как мы видели, находила свое подтверждение в отдельных исторических источниках, и, когда культуры были равноценны «народам», было возможно писать о доисторической археологической трансформации как о квазиисторическом нарративе, в котором народ X вытеснил народ Y и т. д.

В результате в сознании отдельных археологов появилось убеждение, что любая модель прошлого, включающая в себя миграцию населения, говорит о склонности к упрощению. Как было сказано в недавнем обзоре кладбищ раннего Средневековья, избегать темы миграции в объяснении археологического сдвига необходимо «просто для того, чтобы избавиться от чрезмерно упрощенных и, как правило, безосновательных предположений и заменить их более тонкой интерпретацией данного периода». Обратите внимание на формулировку, в особенности на контраст между «простой», «безосновательной» моделью мира (в которой доминирует миграция) и «более тонкой» (то есть любой другой интерпретацией). Суть этого высказывания ясна. Ученый, столкнувшийся с географически неверным положением отдельных видов археологических остатков либо с изменениями в их применении и желающий предложить модель прошлого, которая будет «тонкой» и «сложной», должен любой ценой избегать упоминания о миграции. Ситуация изменилась на противоположную. С позиции повсеместного преобладания в период до 60-х годов переселение народов превратилось в исчадие зла, в исследовательский архаизм[18 - Halsall (1995b), 61. Также необходимо обратить внимание на последующий комментарий: «[Гипотеза вторжения] в настоящее время редко пользуется доверием в археологических кругах. Использовать эту упрощенную модель так же необоснованно, как и предполагать, что переход от неоклассической к неоготической архитектуре или от классической к романтической живописи в XIX веке был результатом вторжения» (Ibid. Р. 57). Этот подход к миграции «до и после» достаточно распространен. Аналогичные взгляды можно обнаружить в комментариях Николаса Хигхема (Hines (1997), 179), в которых при описании археологических остатков тема миграции сознательно опускается, поскольку проблема «куда сложнее». Начало этой дискуссии в работе: Hines (1984).].

Такой резкий переворот в сознании не мог не отразиться на подходах историков к событиям 1-го тысячелетия (а в данной области археологические свидетельства всегда обладали первостепенной важностью), к тому же исследователи уже успели задуматься о том, что для них может означать великий спор о национальной идентичности. Поворот в историческом мышлении, с которого и начались попытки найти новые подходы к феномену идентичности и, соответственно, переселению народов в 1-м тысячелетии, произошел в 1961 году, когда была выпущена работа немецкого ученого Рейнхарда Венскуса под заглавием Stammesbildung und Verfassung («Происхождение и связи племен»). В ней доказывалось, что вовсе не обязательно вчитываться в труды Тацита, древнеримского историка I века, чтобы понять, что германские племена были полностью истреблены, а на их месте возникли другие, совершенно новые и неизвестные. И когда дело доходит до Великого переселения народов, происходившего с IV по VI век, становится только больше доказательств того, что история этих племен была прервана. Как мы подробнее рассмотрим далее, все германские племена, основавшие в эту эпоху свои государства на бывших территориях Римской империи – готов, франков, вандалов и др., – можно представить как новые политические образования, созданные на ходу и принимавшие добровольцев из самых разных народностей, некоторые из которых даже не были германоязычными. Политические союзы, созданные германцами в 1-м тысячелетии, таким образом, отнюдь не являлись закрытыми группами с довольно продолжительной историей, но могли появляться и разрушаться и, по мере развития, увеличиваться или уменьшаться в размерах в зависимости от исторических условий. С тех пор было немало споров о том, как групповая идентичность могла влиять на германцев 1-го тысячелетия, о ее вероятной силе воздействия, и в должный момент мы вернемся к этому вопросу. Пока важно другое: во всех последующих построениях отправной точкой была гипотеза Венскуса[19 - Wenskus (1961); ср. также: о готах (Wolfram (1988) и об аварах (Pohl (1988).].

Эти наблюдения оказали соответствующее воздействие на понимание миграции германцев как исторического феномена. При старых представлениях о закрытых, неизменяющихся племенах со стабильной групповой идентичностью, если народ X внезапно оказывался в регионе Б вместо региона А, было вполне естественным заключить, что туда переместилось все «племя» или группа. Если же мы принимаем тот факт, что групповая идентичность – явление более податливое и гибкое, тогда даже нескольких (возможно, весьма немногочисленных) представителей народа X будет вполне достаточно, чтобы образовалось новое ядро, вокруг которого в дальнейшем может сформироваться новая народность благодаря притоку людей самого разного происхождения. «Бильярдная» модель миграции, таким образом, сменяется моделью «снежного кома». Вместо больших, организованных групп мужчин, женщин и детей, целенаправленно перемещающихся по Европейской равнине, ученые теперь представляют иную картину, мыслят категориями демографического «снежного кома» – изначально малые группы, возможно состоящие преимущественно из воинов, благодаря успехам на поле битвы, привлекают многочисленных рекрутов по мере своего продвижения.

В таком постнационалистском толковании археологических остатков варварской Европы в 1-м тысячелетии прослеживается известное сходство с новой эрой, которая в тот же период началась в археологии, хотя два этих обстоятельства не были взаимосвязаны. Однако новое умонастроение археологов теперь еще активнее подталкивало специалистов к очевидному выходу из положения – нужно переписать историю варварской миграции, основываясь на исторических источниках. Отдельные историки столь свято уверовали в невозможность существования в прошлом больших миграционных единиц (или групп), что начали заявлять: немногочисленные исторические источники, утверждавшие обратное, которые были основанием для гипотезы вторжения и соответствующей старой модели переселения, сообщают неверные, искаженные сведения. Появилось предположение о том, что греко-римские источники построены на миграционном топосе, своеобразном культурном рефлексе, стереотипе, что более цивилизованные средиземноморские авторы, не вдаваясь в подробности, автоматически называли
Страница 12 из 74

всех переселяющихся варваров «народом», какой бы ни была подлинная этническая природа этих групп. Европейская история, ранее состоявшая из массовых переселений на большие расстояния, заменяется историей небольших мобильных объединений, собирающих последователей по мере продвижения. Миграция – хотя теперь это слово практически не используется – остается частью новой концепции, это очевидно, однако уменьшается ее масштаб – вместе с количеством людей, пускавшихся в путь. Ключевой исторический процесс теперь не передвижение само по себе, но включение в группы новых членов[20 - Гери (Geary (1985) и (1988) в предисловиях к своим работам исходит из этих концепций. Крупное исследование событий IV–VI веков представлено в следующей работе: Halsall (2007). Упоминание о миграционном топосе можно встретить в следующих работах: Ашогу (1997) и Kulikowski (2002).].

В этом есть своя красота и симметрия. Старый «великий нарратив» подстраивал археологию под нужды истории: археологические культуры приравнивались к «народам», а модель миграции, выведенная из исторических источников 1-го тысячелетия, укладывала прогресс этих культур в исторический нарратив, пестривший эпизодами массового переселения и этнических чисток. Теперь же надежность самих исторических источников была поставлена под сомнение реакцией на развенчанный миф о переселении народов, начавшейся с отказа археологов от метода «археологии поселений» и гипотезы вторжения, бывшей его естественным продолжением. Раньше история вела археологию, теперь археология ведет историю. В процессе изменения парадигм видение ранней европейской истории, развивающейся под влиянием миграции, уступило другой модели, характеризующейся относительно малым количеством иммигрантов и большим количеством местных жителей, приспосабливавшихся к переменам, принесенным немногочисленными переселенцами; другими словами, истории преимущественно внутреннего развития. Этот подход по-своему хорош. Мы теперь достигли этапа, на котором новая модель стала зеркальным отражением старой, господствовавшей пятьдесят лет назад. С точки зрения интеллектуального развития эта модель обладает приятной симметрией, однако достаточно ли она убедительна с точки зрения истории? Действительно ли переселение народов можно приравнять к незначительному, проходному эпизоду в истории варварской Европы 1-го тысячелетия н. э.?

Миграция и вторжение

Гипотеза вторжения похоронена и забыта. Теперь нам и в голову не придет засорять доисторические времена и 1-е тысячелетие европейской истории чередой древних «народов», создававших для себя место под солнцем с помощью взрывной смеси долгих массовых переходов и этнических чисток. Пожалуй, было бы лучше, если бы этот коктейль вовсе не существовал. К тому же этническая чистка как элемент старого «великого нарратива» практически не находит подтверждения в исторических источниках – по крайней мере, я его не обнаружил. Однако крах гипотезы вторжения вовсе не означает, что миграция полностью исчезла из истории. Она не могла исчезнуть. Даже если согласиться с тем, что у средневековых авторов имелись общие стереотипы относительно миграции варваров, их предвзятое мнение о культуре переселенцев все равно должно было сформироваться под влиянием тех или иных пришлых групп. К тому же имеются археологические свидетельства, которые делают вполне вероятным предположение, что довольно большие группы людей действительно периодически меняли места обитания. В связи с этим появились две альтернативные версии модели массовой миграции – в противовес гипотезе вторжения.

Первая модель – «волна продвижения». Она применяется к небольшим мигрирующим группам и предоставляет альтернативный взгляд на то, как именно группа чужаков может захватить контроль над тем или иным регионом. В частности, именно с ее помощью объясняется, как по Европе расселялись первые оседлые земледельцы в эпоху неолита. Она показывает, как земледельцы, пусть даже отдельные их группы не ставили перед собой такой цели, стали доминировать во всех подходящих для возделывания земли регионах. В соответствии с этой моделью неолитические фермеры вовсе не пришли огромной толпой и не выселили силой охотников-собирателей. Просто способность производить продукты питания в куда больших количествах привела к быстрому увеличению численности изначально небольших групп, и со временем они просто поглотили охотников-собирателей. Возделываемые участки разрастались, заполняя один регион за другим, по мере того как появлялись новые фермеры и отправлялись на поиски новых наделов. Это модель миграции малых масштабов, когда переселялись роды или семьи, ненамеренного захвата новых территорий, которая, благодаря этим особенностям, допускает, что отдельные охотники-собиратели могли обучиться земледелию по мере его распространения. Что может быть приятнее для ученых, пытающихся вырваться из мира массовых передвижений и завоеваний?[21 - О модели «волна продвижения» см. работу Ренфрю (Renfrew (1987), главы 1–2, 4 (обзор предыдущих подходов) и главу 6 (сама модель).]

Еще более популярной среди археологов – из-за большей потенциальной применимости – является модель «переселение элит». Здесь группа, вторгающаяся в чужие земли, не так велика, однако агрессивно завоевывает новые территории. Затем смещается уже существующая элита целевого общества, и чужаки занимают в нем центральные позиции, в то время как большая часть социальных и экономических структур, создавших старую, ныне изгнанную или истребленную элиту, остается нетронутой. Классическим примером такого феномена в средневековой истории является завоевание Англии норманнами. Благодаря обилию информации, сохранившейся в Книге Судного дня, мы знаем, что несколько тысяч нормандских семей, получивших в свое владение земли, сменили своих чуть более многочисленных англосаксонских предшественников на вершине социального устройства Англии XI века. Представление о миграции, даваемое этой моделью, куда менее драматично, нежели то, которое предлагает гипотеза вторжения. Она оставляет такие черты последней, как намеренный захват и насилие, однако, поскольку речь идет лишь о замене правящей верхушки, при которой более широкие социальные структуры остаются нетронутыми, этот процесс куда менее жесток, чем этническая чистка, бывшая основой старой модели. И поскольку суть новой гипотезы заключается в замене одной элиты на другую, результаты гораздо менее драматичны и в некотором смысле менее значимы, поскольку все основные существующие социальные и экономические структуры остаются на месте, как это произошло в Англии при Нормандском завоевании[22 - Детальный разбор теории «перемещения элит» см. в главе 6.].

Интеллектуальная реакция на чрезмерную простоту гипотезы вторжения, таким образом, вылилась в появление двух новых моделей, которые, каждая по-своему, снизили значение миграции – либо сократив количество возможных переселенцев, степень насилия и значение последствий миграции, либо уменьшив ее масштаб, доказывая, что реального намерения куда-то переселяться либо захватывать новые земли не было вовсе. Очевидно, что эти модели были для ученых более приемлемыми,
Страница 13 из 74

чем гипотеза вторжения, поскольку основывались на подходах к групповой идентичности, отрицающих возможность намеренного перемещения больших, организованных групп из одного региона в другой. Однако, хоть эти модели куда более сложные и продуманные и, соответственно, являются шагом в нужном направлении, они пока не способны предложить удовлетворительное объяснение феномена миграции в Европе в 1-м тысячелетии. Если попытаться заключить дискуссию в рамки, предлагаемые этими двумя моделями, возникнут три специфические проблемы и еще одна куда более широкого характера.

Ошибочная идентичность?

Первая проблема проистекает из следующего факта. На радостях признав, что люди далеко не всегда образуют организованные поселения, которые самовоспроизводятся и закрыты для чужаков (и, я полагаю, преисполнившись решимости навсегда изгнать мерзостные учения нацистской эры), историки и археологи, специализирующиеся на 1-м тысячелетии и. э., нередко принимали лишь половину представлений об идентичности, бытовавших в социально-научной литературе их времени. Пока Лич, Барт и другие сосредотачивали свое внимание на групповом поведении и наблюдении за тем, как индивидуумы меняют свою приверженность той или иной культуре с выгодой для себя, вторая группа ученых принялась более пристально наблюдать за индивидуальным поведением человека. Их иногда называли примордиалистами, поскольку они утверждали, что групповая принадлежность всегда являлась неотъемлемой частью человеческого поведения. Некоторые из этих исследователей пришли к иным выводам, нежели предложенные Личем и Бартом, – они показали, что в ряде случаев врожденным чувством групповой идентичности нельзя манипулировать по своей прихоти, оно заставляет индивидуума соблюдать определенные правила поведения, которые могут противоречить его нынешним интересам. Различия во внешности, речи (будь то язык или диалект), социальном укладе, моральных ценностях и понимании прошлого могут – если они уже появились и закрепились – образовать непреодолимую преграду, не позволяя индивидуумам прикрепиться к другой группе даже ради улучшения своего положения[23 - Смит (Smith (1986) объясняет историческую применимость этих воззрений на групповую идентичность; Бентли (Bentley (1987), 25–55) использует концепт габитуса Бурдьё в качестве основы для теории о том, как идентичность может быть заложена в человека обществом, в котором он растет. Когда речь идет о различиях, которые не дают человеку легко изменить собственную идентичность (религия, язык, социальные ценности и т. д.), воззрения примордиалистов могут выглядеть так, словно они не претерпели изменений и до сих пор застряли в интеллектуальном мире эпохи до Второй мировой войны, когда старательно составлялись всевозможные списки и критерии. Но, с точки зрения примордиалистов, идентичность определяется не этими параметрами самими по себе, а реакцией на них каждого конкретного человека. В большей части Европы принадлежность к католикам или протестантам не является главенствующим фактором, определяющим групповую принадлежность, но в Северной Ирландии – в силу определенных исторических событий – эти религиозные отличия играют главенствующую роль для самоопределения человека в системе общественных координат. Недостаточно сделать отметку в списке критериев, чтобы определить групповую принадлежность человека, необходимо брать в расчет отношение к каждому фактору конкретного индивидуума.].

Две ветви исследований иногда считали противоречащими друг другу, но, на мой взгляд, это не так. На самом деле они определяют противоположные концы спектра возможных положений. В зависимости от конкретных обстоятельств, и не в последнюю очередь прошлого, наследуемая групповая идентичность может являться более или менее сдерживающим фактором для индивидуума и представлять собой более или менее настойчивое побуждение к действию. И это утверждение четко соответствует наблюдаемой действительности. Что касается вопроса о групповой идентичности больших сообществ… Скажем, в современных дискуссиях о Европейском союзе риторика, обращенная к британцам, задевает куда более чувствительную струну в жителях Соединенного Королевства, нежели пролюксембургская – в люксембуржцах, которые мирно существуют, уютно расположившись между Германией, Францией и Бельгией. Различается идентичность и на индивидуальном уровне – отдельные члены любой многочисленной общности демонстрируют явные различия в степени своей преданности ей. Принимая тот факт, что групповая идентичность играет иногда большую, иногда меньшую роль в жизни людей, мы никоим образом, я подчеркиваю, не противоречим тому, о чем говорил Барт (даже если он счел бы, что это так). Его знаменитое положение звучит так: идентичность необходимо понимать как «ситуационный конструкт». Это вполне справедливо, однако тут важно помнить о том, что ситуации могут быть разными. Отчасти на Барта повлияла старая марксистская догма: любая идентичность, не основанная на классовом делении (а групповая идентичность не может быть таковой, если только каждый член такой группы не обладает одинаковым статусом), должна считаться «ложным сознанием», а отчасти – резко негативная реакция на мир, в котором преобладали националистские идеологии. Он обращал особое внимание – и проявлял большой интерес – к ситуациям, порождающим ослабление чувства групповой принадлежности. Однако даже построение его собственного высказывания подспудно намекает на то, что могут быть и иные ситуации, которые порождают более сильное чувство общности, и так называемые ученые-примордиалисты исследовали некоторые из них.

Два совершенно разных типа сдерживающих факторов могут сыграть роль барьеров. С одной стороны, существуют неформальные границы «нормального», и не важно, говорим ли мы о еде, одежде или даже моральных ценностях. Исследования показывают, что индивидуум усваивает многие такие характеристики, определяющие социальную группу как таковую, в ранние годы жизни, что, разумеется, помогает объяснить, почему они порой оказывают столь сильное влияние на человека, заставляя его чувствовать себя так некомфортно вне норм его собственного общества, что он попросту не способен жить в ином. С другой стороны (и этот фактор нередко идет рука об руку с ощущением дискомфорта), могут существовать и более формальные преграды, мешающие сменить идентичность. Теоретически вы можете объявлять себя принадлежащим к какой угодно группе, но это еще не означает, что она признает вас своим членом. В современном мире членство в социуме обычно подразумевает наличие соответствующего паспорта, следовательно, первостепенное значение для вас приобретает возможность или невозможность выполнить это условие и обзавестись им. В прошлом, разумеется, паспорта не существовали, однако некоторые древние сообщества тщательно следили за своим составом. Права на римское гражданство, к примеру, ревниво оберегались, и бюрократический аппарат был создан в том числе для того, чтобы отслеживать притязания индивидуумов иного происхождения. Греческие города-государства ранее применяли схожую стратегию. Такие бюрократические
Страница 14 из 74

методы опирались прежде всего на грамотность, однако нет никаких причин, по которым у неграмотных сообществ не могло быть своих методов отслеживания группового членства при определенных обстоятельствах. Существует и такое явление, как степень группового членства. В Америке и Германии в современном мире есть более и менее официально признанные группы иностранных рабочих, которые наделяются далеко не всеми гражданскими правами, и здесь, по-моему, лежит ключ к полноценному пониманию феномена групповой идентичности. Когда полное членство в сообществе приносит преимущества либо юридического, либо материального характера – например, полезные права и привилегии, – следует ожидать, что оно будет тщательно контролироваться[24 - О греках и римлянах см.: Sherwin-White (1973). Халсалл (Halsall (1999) возражает против использования мной такой аналогии, но, кажется, он не понимает, что гастарбайтеры и мигранты без разрешения на работу даже отдаленно не пользуются полнотой прав гражданина в тех обществах, где они живут, а также игнорирует очевидные свидетельства того, что даже в I веке групповая идентичность являлась в сложном культурном контексте возможностью использования разных прав (см. главу 5). Он также придерживается (на мой взгляд, странной) точки зрения, что кто угодно мог потребовать свою долю, когда варвары, завоевывавшие римский запад, распределяли захваченные территории и богатства (см.: Heather (2008b).].

Получается, выводы, которые можно сделать из дебатов относительно идентичности, более сложны, чем представлялось ранее. У индивидуумов, рожденных в любых условиях, кроме самых простых, групповая идентичность наслаивается постепенно. Семья, более дальние родственники, город, край, страна, затем современные международные связи (вроде гражданства ЕС) вкупе с его собственными решениями – желанием, к примеру, жить в другом месте – все это дает индивидууму возможность стать членом более крупного сообщества. Однако любые притязания, которые могут быть у него или нее, должны быть признаны, и, в зависимости от ситуации, потенциальная принадлежность к другой группе может налагать на ее нового члена более или менее серьезные ограничения. В сущности, знаменитый афоризм Барта подчеркивает контраст, которого нет. Любого рода групповая идентичность – это и есть «ситуационный конструкт», они создаются, они меняются, они могут вообще прекратить свое существование, но одни более «недолговечны», чем другие.

Из этого следует первая потенциальная проблема современных подходов к переселению народов в 1-м тысячелетии. Они заранее убеждены, что идентичность, свойственная многочисленной группе, – явление слабое, но это неполное понимание проблемы идентичности и самосознания. Если позиция по ней принимается заранее, априори – и не важно, считается ли идентичность сильной (как в националистскую эпоху) или слабой (как в современном, еще не до конца сложившемся дискурсе), – то все доказательства иных мнений будут игнорироваться или оспариваться. На мой взгляд, крайне важно сохранять готовность переосмыслить свидетельства переселения народов в 1-м тысячелетии, не исходя из тезиса о том, что связь индивидуумов в больших группах, участвовавших в нем, непременно должна была быть очень непрочной, как предполагает современное однобокое понимание проблемы идентичности.

Вторая проблема появляется, когда яростное отрицание миграции как возможной причины глубинных перемен, которым грешат отдельные англоязычные археологи, вступает в противоречие с археологической рефлексией переселения, следы которого нередко встречаются на практике. В современном мире массовое передвижение целых социальных групп отнюдь не редкое явление, и, как мы увидим в следующих главах, оно имело место и в изучаемом периоде. Зато почти нет доказательств этнических чисток, якобы происходивших тогда. В таком случае переселение народов почти всегда включало в себя передвижение части группы из пункта А в пункт Б, причем как минимум часть коренного населения оставалась на месте; единственное исключение – Исландия, которая вовсе не была заселена до прихода туда норвежцев в IX веке. Вот почему вряд ли удастся обнаружить полное перемещение всей материальной культуры. Скорее лишь отдельные ее элементы будут перенесены в пункт Б, вероятно те, которые обладают определенной важностью для подгруппы населения, непосредственно вовлеченной в процесс миграции. В то же время какая-то (возможно, даже большая) часть коренной материальной культуры пункта Б продолжит свое существование, и в результате взаимодействия мигрантов и исконного населения могут появиться совершенно новые элементы культуры или предметы быта. Археологическая трактовка многочисленных миграционных процессов 1-го тысячелетия, другими словами, зачастую будет откровенно противоречивой и сомнительной, поскольку невозможно, основываясь лишь на материальных остатках, быть абсолютно уверенным в том, что миграция действительно имела место[25 - Ср.: Antony (1990); Энтони (Antony (1992) отмечает, что новый подход к переосмыслению указанных явлений помог прекратить многие старые споры, в которых археология и миграция связывались теснее.].

Пока все идет неплохо: если единственные археологические свидетельства возможной миграции скорее сомнительны, чем определенны, пусть будет так. Это лучше, чем заполонить европейскую историю огромным количеством надуманных вторжений. Однако и это становится проблемой, если теорию миграции считают «упрощенной» и «как правило, необоснованной». Если подходить к проблеме с такой позиции, то к неоднозначным археологическим находкам беспристрастного отношения уже не будет. Когда вы видите следы археологических трансформаций, которые могут быть свидетельствами миграционного процесса, их и нужно описывать как таковые, не больше и не меньше. Однако, поскольку археологи с таким трудом отошли от вездесущей миграции, у некоторых ученых есть тенденция (по крайней мере, это верно для Британии и Северной Америки) полностью исключать ее из своих построений[26 - Хэрке (Harke (1998), 25–42) предлагает потрясающий взгляд на проблему, который позволяет современным археологическим традициям воспринимать миграцию как возможный двигатель перемен, что дает куда большую исследовательскую свободу. Британская «неподвижность» (то есть отказ от миграции) находит свои параллели в старом Советском Союзе и Дании. Немецкая традиция по-прежнему учитывает миграцию как одну из ключевых парадигм.]. В современной науке достаточно указать, что наблюдаемая трансформация могла произойти без влияния миграции, чтобы это положение тут же было принято как непреложный факт. Однако, поскольку археологическая рефлексия многих миграционных процессов так и останется недоказанной, тот факт, что практически любую археологическую трансформацию можно, в результате известных интеллектуальных усилий, объяснить иными явлениями, но только не миграцией, еще не означает, что так нужно делать. Правильным будет не говорить, что, раз данные противоречивы, миф о миграции развенчан, а принять эту противоречивость и посмотреть, не поможет ли что-то еще – в особенности соответствующие письменные источники – разрешить
Страница 15 из 74

проблему.

В той же степени небезопасно выстраивать свою оценку потенциальных масштабов миграции в 1-м тысячелетии, отталкиваясь от предположения, что групповая идентичность всегда была слаба, или же вовсе не учитывать ее, если встречаются лишь противоречивые археологические свидетельства. Эти два наблюдения, в свою очередь, порождают третью проблему. Концепция миграционного топоса – утверждение, что на средиземноморских авторов повлиял культурный рефлекс, заставляющий их каждую перемещающуюся группу варваров называть «народом», – иногда использовалась для того, чтобы не считаться с историческими свидетельствами миграции варваров большими, малыми и смешанными группами. Однако вплоть до настоящего момента это построение о культурном стереотипе основывается лишь на предположении, аргументированных доказательств его существования нет. Оно считается правдоподобным априори, ведь ученые исходят из представления о том, что групповая идентичность не могла быть достаточно сильной, чтобы стать причиной миграции больших групп, о которой вроде бы сообщают источники, а археологические доказательства миграции, как уже отмечалось, нередко вызывают сомнения. Но если в противоречивости археологических остатков нет ничего неожиданного, а полагаться на предположение о заведомо слабой групповой идентичности у всех народов в 1-м тысячелетии, небезопасно вследствие его необоснованности, то эти два аргумента, которые должны подтвердить существование миграционного топоса, на самом деле подрывают эту концепцию. Поэтому будет необходимо в дальнейшем разобраться, действительно ли можно так легко отбросить сообщения письменных источников о миграции больших групп.

Даже самих по себе этих трех проблем хватило бы для того, чтобы обосновать необходимость переосмысления феномена переселения народов в 1-м тысячелетии. Однако есть четвертая, куда более серьезная причина, по которой современные подходы к этой теме требуется подвергнуть тщательному пересмотру.

Миграция и развитие

Компаративное изучение человеческой миграции имеет долгую историю. Как и многие другие сферы научных изысканий, компаративистика перешла от изначально простых моделей к более сложным и любопытным, особенно в последнем поколении. Интерес к этому вопросу изначально был вызван экономическими мотивами как основополагающим фактором в объяснении передвижений населения, и основные исследования довольно успешно обосновали тот факт, что иммиграция в Соединенные Штаты непосредственно соотносится с экономическим циклом страны[27 - Jerome (1926).]. В стремлении объяснить миграционные процессы в 1-м тысячелетии ученые порой обращались к этой быстро развивающейся области науки о миграции. К примеру, в плане каузальности концепт факторов выталкивания и притяжения – то есть вещей, которые были неприятными в месте отъезда и привлекательными в пункте назначения, – давно уже вошел в научный обиход. Важность точных данных о формировании миграционных потоков и тот факт, что массовой миграции нередко предшествует индивидуальная миграция первопроходцев («разведчиков»), чей опыт заметно ускоряет процесс, также стали частью научного мира. Однако эти идеи не более чем верхушка айсберга компаративного изучения миграции, и в целом ученые, занимающиеся миграцией в 1-м тысячелетии, практически не обращались к современной литературе по этой проблеме[28 - Недавнее пятисотстраничное исследование Халсалла, посвященное миграционным процессам в период падения Западной Римской империи, содержит всего лишь несколько обзоров археологических изысканий, но автор не делает никаких обобщений (Halsall (2007), 417–422). Для сравнения: в той же книге вопросам групповой идентичности отводится целая глава, которая опирается на масштабное (и вдумчивое) привлечение специальной литературы.].

Весьма странное упущение, поскольку компаративистика предлагает широкий спектр хорошо описанных случаев миграции, с которыми можно сравнить данные о переселении народов в 1-м тысячелетии; очевидно, что таким образом можно существенно расширить количество возможных миграционных моделей – за пределы «волны продвижения» и «переселения элиты». Среди прочих примеров, история Нового времени представляет нам экономически мотивированные потоки мигрантов, неорганизованных в том смысле, что каждым из них движут индивидуальные причины. Тем не менее со временем они могут (особенно если им помогут те, кто уже достиг места назначения) заполнить всю страну – даже такую большую, как Соединенные Штаты Америки. XX век также подчеркнул важность другой основной причины для миграции – политических конфликтов.

Отдельные беженцы, пытающиеся спастись от репрессивных политических режимов, – явление очень частое, но политические беспорядки вполне могут породить и куда более концентрированные миграционные потоки. Самый ужасающий пример тому из недавнего прошлого – Руанда, с которого началась эта глава. Однако есть и многие другие – этнические чистки в бывшей Югославии, отток иностранцев из Саудовской Аравии в 1973 году (страну покинули 88 тысяч человек всего за три месяца), переселение 25 миллионов беженцев в Центральной и Восточной Европе в конце Второй мировой войны, уход из страны и бедственное положение палестинских беженцев.

Даже если не углубляться в работы, посвященные этим примерам, компаративные исследования миграции указывают на то, что при исследовании любого миграционного процесса необходимо ставить более продуманные вопросы, чем это делалось ранее по отношению к переселению народов в 1-м тысячелетии. Изучение случаев раннего Нового и Нового времени не обнаруживает примеров того, чтобы население пункта А целиком переместилось в пункт Б. Миграция – действие, всегда выполняемое подгруппами, и это наблюдение приводит нас к постановке наиболее значимых вопросов. Что заставляет одних индивидуумов оставаться дома, когда другие при схожих обстоятельствах срываются с места? Исследования, направленные на объяснение этого феномена, обозначили некоторые интересные закономерности. Экономические мигранты, как правило – и особенно в первое время, – люди молодые, чаще мужчины, и в условиях собственного общества получившие довольно хорошее образование. Нередко также отваживаются на миграцию люди, уже один раз переезжавшие. При более близком рассмотрении половина голландских мигрантов, которые оказались в местечке, в итоге превратившемся в Нью-Йорк, когда-то переехали в Нидерланды из других стран Европы. Точно так же многие «ирландцы», принимавшие участие в колонизации Америки на ранних ее этапах, были выходцами из шотландских семей, которые прожили в Ирландии лишь одно поколение[29 - Об ирландских и датских мигрантах см.: Bailyn (1994), 1–2. Об общих закономерностях: Fielding (1993а); King (1993), 23–24; Rystad (1996), 560–561. Об исторических параллелях: Саппу (1994), особенно страницы 278–280 (вместе со всеми комментариями).]. Миграцию на большие расстояния, следовательно, необходимо изучать с учетом уже установленных закономерностей внутреннего демографического переселения. Участники последнего с куда большей вероятностью могут быть задействованы в первой.

Однако даже в пределах этих
Страница 16 из 74

закономерностей решение мигрировать принимается не только в результате, как можно выразиться, рационального экономического расчета. Иные факторы осложняют процесс мышления индивидуума. Сведения о предполагаемых местах назначения и возможных маршрутах – одна ключевая переменная. Массовые миграционные потоки в новое место жительства начинаются только после того, как становятся ясны основные достоинства и недостатки пути и потенциального пристанища. До этой стадии довольно часто встречается «направленная» миграция. При такой модели группы населения из стран, выезд из которых затруднен, по прибытии в место назначения собираются в определенных регионах. Похоже, это объясняется тем, что доступные сведения весьма ограниченны и люди хотят заручиться поддержкой ранее мигрировавших соотечественников. Транспортные расходы, что неудивительно, также учитываются в расчетах потенциального переселенца, не менее важны и психологические последствия. Чуждость жизни на новом месте, последующее нарушение эмоциональных связей, имеющихся между индивидуумом и семьей, тоже влияют на решение переехать и остаться в другой стране. Значительный процент обратной миграции – характерная черта всех хорошо документированных перемещений населения[30 - О расчете стоимости см.: Rystad (1996), 560–561; Collinson (1994), 1–7 (в обоих случаях необходимо обратить внимание на комментарии). Об обратной миграции см., например: Gould (1980); Kuhrt (1984).].

Однако помимо всех этих факторов на потенциальные миграционные потоки могут влиять политические структуры, существующие в месте отъезда либо назначения или же в них обоих. С 1970-х годов западноевропейские страны более или менее сумели остановить потоки легальных рабочих-мигрантов из тех или иных стран третьего мира, которые стали привычным явлением после Второй мировой войны. Это решение было продиктовано скорее политическими, нежели экономическими соображениями, поскольку в промышленности сохранялась потребность в дешевой рабочей силе, которую представляли собой мигранты. Однако правительствам было необходимо усмирить враждебность, нараставшую по отношению к сообществам мигрантов в отдельных регионах. Миграционные потоки не иссякли, их источники не изменились, но переселение приняло новую форму воссоединения семей, а не появления новых рабочих, и, соответственно, теперь в основном приезжали мигранты другого возраста и пола. Молодых мужчин сменили женщины, нередко пожилые, жены и родители первых мигрантов. Это лишь один пример известного правила: политические структуры всегда определяют набор доступных вариантов, в рамках которых потенциальные мигранты принимают решение[31 - Об изменении политики по отношению к миграции в Западной Европе и ее последствиям см.: Cohen (1997); King (1993), 36–37; Fielding (1993b); Collinson (1994), глава 4; Rystad (1996), 557–562; Cohen (2008). Очевидно, что в последние годы расширение ЕС привело к большому наплыву мигрантов из Восточной Европы.].

Исследования, посвященные миграции, также предлагают новый взгляд на ее последствия, на то, как сформировать ее оценку, понять, является ли миграция более или менее важным явлением в том или ином случае. Благодаря наследию гипотезы вторжения такого рода спорные моменты в истории 1-го тысячелетия теперь нередко упираются в вопрос о том, сколько все-таки было мигрантов. Что мы изучаем – «массовую миграцию» или же куда более скромное явление, больше похожее на переселение элиты? И оценка важности миграционного потока меняется в зависимости от численности переселенцев. Однако, поскольку источники 1-го тысячелетия не называют точных цифр, если вообще упоминают о количестве мигрантов, не следует удивляться тому, что все споры подобного рода заходят в тупик. Таким образом, потенциально более полезным может стать относительное, а не статистическое определение массовой миграции, которое применяется в компаративных исследованиях миграции. Что, по большому счету, входит в понятие «массовая миграция»? Прибытие группы иммигрантов, составляющей 10 процентов от численности населения в пункте назначения? 20 процентов? 40 процентов? Сколько? К тому же поток миграции в любом случае следует рассматривать с точки зрения всех его участников. Теоретически, поток мигрантов может составлять небольшой процент населения в конечном пункте, но при этом включать в себя большую часть населения в исходном. Тогда то, что с точки зрения принимающего населения окажется «переселением элиты», для самих иммигрантов будет куда более значительным феноменом с точки зрения демографии. Для того чтобы охватить все разнообразие и варианты миграционных ситуаций и избежать проблем с цифрами, исследователи стали определять «массовую миграцию» как поток людей (независимо от их численности), который изменяет территориальное распределение населения в начальном либо в конечном пунктах или же «оказывает выраженное воздействие либо на политическую, либо на социальную системы», опять-таки в одном или обоих пунктах[32 - King и Oberg (1993), 2. С дискуссией о количественных показателях массовой миграции см., например: King and Oberg (1993), 1–4; Fielding (1993a).].

Но это не означает, что можно автоматически применять к событиям 1-го тысячелетия современные данные и подходы. Исследователи миграции в большинстве своем работали с примерами XX века, наблюдаемыми более или менее единовременно, или же изучали заселение европейцами Америки – либо Северной и Южной, в первой его стадии (с XVI по XVIII век), либо только Северной (масштабные волны иммиграции в конце XIX – начале XX века)[33 - О дискуссии о высоком Средневековье см.: Phillips (1988), (1994); Bartlett (1993), 144–145.]. Однако между указанными культурно-историческими пространствами и Европой 1-го тысячелетия имеются серьезные структурные различия. Экономика последней по сути была сельскохозяйственной, по объему конечной продукции практически не выходя за рамки натурального хозяйства. Тогда не существовало массового производства, поэтому закономерности, выявленные в переселении рабочих-мигрантов XIX и XX веков из сельскохозяйственной Европы в Европу индустриальную, а затем и в другие регионы мира, здесь попросту неприменимы[34 - В 1990-х годах была развернута дискуссия о том, как изменение подходов в массовом промышленном производстве повлияет на потоки мигрантов (Fielding (1993а). Сейчас мы уже частично можем дать ответ на этот вопрос: в Западной Европе растет спрос на квалифицированных рабочих, а на Востоке определяющим фактором является массовость (Cohen (2008).]. Население Европы в 1-м тысячелетии было к тому же значительно меньше нынешнего, и вплоть до XX века власти европейских стран стремились контролировать не столько иммиграцию, сколько эмиграцию. Возможности правительства и административного аппарата государств 1-го тысячелетия (там, где таковые существовали) также были куда более ограниченными и потому не обладали возможностью создавать и насаждать иммиграционную политику так, как это делают эквивалентные им современные структуры.

Схожим образом обстояла ситуация с транспортом и доступностью информации. И то и другое имело место в 1-м тысячелетии, однако транспортные расходы были огромными по сравнению с современным миром. Возможно, самая знаменитая экономическая статистика Древнего
Страница 17 из 74

мира – отчет в «Эдикте о ценах» императора Диоклетиана о том, что стоимость телеги пшеницы удваивалась за каждые 80 километров, на которые перевезли зерно. Пока транспорт стоил так дорого (то есть вплоть до второй половины XIX века), это представляло существенную проблему для потенциальных мигрантов, хотя иногда ее можно было решить с помощью государства[35 - Об испанской миграции в Новый Свет и британской миграции в Австралию и Новую Зеландию см.: Sanchez-Albornoz (1994); Borrie (1994), 45 и далее. Корабли с заключенными, отправляющиеся в Австралию, были еще одним примером реализации государственной миграционной политики.]. Информация в дописьменных и бесписьменных обществах также передавалась на куда более короткие расстояния и совершенно другими способами, отличными от современных средств массовой информации, что также затрудняло потенциальным мигрантам сбор сведений о возможных пунктах назначения. В высоком Средневековье эта проблема иногда решалась с помощью специальных разведчиков, предпринимающих пробные путешествия, однако ограничения, неизбежно преграждавшие путь потокам информации в 1-м тысячелетии, очевидны[36 - Bartlett (1993), 134–138.]. Тем не менее современные исследователи миграции как минимум обратили внимание на новые проблемы и стали ставить более продуманные вопросы, выдвинув тем самым изучение миграции в 1-м тысячелетии далеко за пределы старой гипотезы вторжения и даже современных откликов на эту модель.

Но больше всего сведений современный мир предоставил нам о причинах миграции, что может стать особенно актуальным для исследователей, пытающихся разрешить загадку переселения народов в 1-м тысячелетии. На уровне индивидуальной миграции компаративный анализ ушел далеко вперед от списков факторов выталкивания и притяжения. У миграции есть две движущие силы – это относительно добровольная экономическая мотивация и вынужденная политическая. Однако четкую границу между экономической и политической миграцией обычно провести не удается. Политические причины могут стоять за решением мигрировать, которое на первый взгляд кажется экономически мотивированным, – допустим, к примеру, что политическая дискриминация стала причиной недоступности различных благ и рабочих мест для определенных групп населения. Нередко происходит и обратное – экономические мотивы могут преобладать в, казалось бы, чисто политическом решении переехать, пусть это происходит и не так часто, как утверждали отдельные министры внутренних дел Великобритании. В любом случае экономическое давление может так же сильно ограничивать свободу человека, как и политическое. Когда вы видите, как ваша семья умирает от голода, потому что у вас нет права получить землю или работу, – это экономическая проблема или политическая? Такого рода трудности означают, что процесс принятия решения потенциальным мигрантом сложно проанализировать с точки зрения факторов выталкивания и притяжения, он моделируется как график, на одной оси координат которого находятся факторы экономические и политические, а на другой – факторы добровольной и вынужденной миграции[37 - Полезные работы о мотивации: Fielding (1993а); Collinson (1994), особенно 1–7; Voets et al. (1995), особенно 1–10; Rystad (1996); Vertovec и Cohen (1999); Cohen (2008). A также статьи различных авторов в сборнике под редакцией Кинга (King (1993).]. В общих чертах, можно сказать, что потенциальные мигранты сталкиваются с выбором своеобразного объекта инвестиций. Решение мигрировать включает в себя разнообразные начальные неприятности и расходы – транспорт, утраченный за время поиска работы доход, психологические проблемы, вызванные расставанием с тем, что было привычно и любимо, – которые сопоставляются с возможными выгодами, доступными в конечном пункте. В зависимости от своих расчетов индивидуум может принять решение уехать, или остаться, или уехать на время, чтобы получить больше возможностей для повышения уровня жизни в родной стране (что является одной из основных причин возвратной миграции).

Все это в равной степени увлекательно и сложно, однако в более общем плане исследования миграции могут предоставить еще более важный и содержательный урок. Не в последнюю очередь из-за того, что политику не всегда возможно отделить от экономики, экономические факторы остаются одной из основных причин миграции. Неравенство в уровне экономического развития между двумя регионами или в доступности природных ресурсов уже не раз создавало свободные миграционные потоки между ними – разумеется, если иммигранты в достаточной степени ценят потенциальные возможности, имеющиеся в пункте назначения. Таково фундаментальное заключение так называемых «теорий мировых систем», которые изучают отношения между центрами с более развитой экономикой и периферией, когда миграция нередко оказывается основным компонентом существующей между ними связи[38 - См., например: Cohen (1996), (2008).].

Это основополагающее наблюдение говорит о двух вещах. Во-первых, удовлетворительное изучение миграции в любую эпоху требует сочетания более широкого анализа (например, экономического контекста, который делает ее возможной) и поиска ответов на ряд конкретных вопросов: кто именно участвует в миграционном потоке, почему и как именно процесс начался и развивался[39 - См., например: Rystad (1996), 560–561; Bailyn (1994), 4–5.]. Во-вторых, оно подчеркивает (и это куда более важно), что существует глубинная связь между миграцией и уровнем экономического развития общества. Из-за наследия гипотезы вторжения в исследованиях истории Европы 1-го тысячелетия появилась традиция проводить четкую грань между внутренними движущими силами социальной трансформации (такими, как экономическое и политическое развитие) и внешними последствиями миграции. Уже второе поколение археологов с 60-х годов видит во внутренней трансформации обществ смертельного врага миграции, когда дело доходит до объяснения наблюдаемых перемен в материальных свидетельствах прошлого. В таком интеллектуальном контексте самый важный урок, который можно извлечь из современных исследований миграции, заключается в следующем: четкое разграничение между ними является ошибочным. Модели и принципы миграции формируются прежде всего в условиях преобладающего неравенства в развитии общества и изменяются вместе с ним, являясь и причиной, и следствием последующей трансформации. В этом свете миграция и внутренняя трансформация рассматриваются не как взаимоисключающие объяснения тех или иных процессов, но как две стороны одной и той же монеты.

Старый способ видения истории 1-го тысячелетия породил «великий нарратив» – представление о том, как в Древнем мире, в котором господствовали средиземноморские народы, на протяжении тысячелетий путем регулярных вторжений и этнических зачисток появилась более или менее знакомая нам Европа. Новые данные – и не в последнюю очередь новое понимание групповой идентичности и миграции – успешно разрушили это представление, и пришла пора заменить его чем-то новым. Именно эту задачу ставит перед собой книга «Империи и варвары», в первую очередь доказывая, что миграцию и развитие необходимо рассматривать вместе, а не разделять как соперничающие и взаимоисключающие причины исторических
Страница 18 из 74

явлений. Это взаимосвязанные феномены, которые только вместе способны дать удовлетворительное объяснение тому, как средиземноморское господство на варварском севере и востоке подошло к концу и на руинах древнего мироустройства появилась знакомая нам Европа.

Глава 2

Глобализация и германцы

Летом 357 года н. э. огромная армия германцев под предводительством различных царей алеманнов собралась на западном, римском берегу реки Рейн близ современного города Страсбурга. Вот что пишет об этом Аммиан Марцеллин в одном из самых полных исторических трудов позднеримского периода (с 275 года и далее): «Предводительствовали над всеми воинственными и дикими полчищами Хонодомарий и Серапион, превосходившие властью других царей. Преступный зачинщик всей этой войны, Хонодомарий, с пунцовым султаном на голове… прежде храбрый солдат, теперь прославленный полководец. Правое крыло вел Серапион… сын брата Хонодомария, Медериха… отец которого, долго пробыв в качестве заложника в Галлии и познакомившись с некоторыми греческими таинствами, дал такое имя своему сыну… За ними следовали ближайшие к ним по власти цари, числом пять, десять царевичей, большое количество знатных и 35 тысяч воинов, которые были собраны из разных племен отчасти по найму за деньги, отчасти по договору в силу обязательства взаимной помощи».

Описание Аммиана не оставляет ни малейших сомнений в том, что единого короля над германскими племенами алеманнов, главенствовавших в южном регионе, граничащем с Римом по реке Рейн в позднеримский период, не было. Отталкиваясь от этого сообщения, историки нередко утверждали, что в германском мире почти ничего не изменилось с I века н. э., когда Корнелий Тацит написал свой знаменитый географический и этнографический очерк. Даже при беглом прочтении сочинения Тацита «Германия» нельзя не обратить внимание на одно из ключевых его положений – германский мир был тогда совершенно раздробленным (в политическом плане). В этом отношении его поддерживает более поздний, II века, трактат Птолемея «Руководство по географии», в котором также отмечается, что примитивных политических объединений было слишком много, чтобы перечислить их все поименно: более пятидесяти. Поэтому лучше всего поместить их на карту, которая, даже если географическое их расположение приблизительно, даст превосходное представление о германской политической раздробленности в I веке (см. карту 2)[40 - Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.12.23–26. Попытки определить местоположение этих объединений см.: Kruger (1976–1983), т. 1, 44–55, 202–219. О том, что мало что изменилось с I по IV век, см., например: James (1989), 42; Thompson (1965), 40.]. Однако при более пристальном ее изучении становится ясно, что было ошибкой считать, что в обществе алеманнов с I века по IV не произошло важных изменений, основываясь лишь на том факте, что у них по-прежнему было много королей.

Трансформация германской Европы

Первый намек на происшедшие перемены виден при беглом анализе карты германской Европы середины IV столетия, которая выглядит совсем иначе, нежели предложенная в очерке Тацита (см. карту 3). На юго-востоке открывается совершенно другая картина – с преобладанием различных готских племен в Карпатских горах, к востоку от них и в соседних с ними регионах. На западе также многое изменилось. Вместо многочисленных маленьких сообществ, знакомых Тациту и Птолемею, явно доминируют четыре крупных объединения, располагавшиеся непосредственно у границы с Римом вдоль Рейна: алеманны и франки на переднем рубеже, саксы и бургунды сразу за ними. Пытаясь понять, как функционировали эти сообщества IV века, мы, как обычно, сталкиваемся с полным отсутствием интереса к «варварским делам» у римских авторов, но, преимущественно благодаря Аммиану, об алеманнах мы знаем куда больше, нежели обо всех остальных. И как становится ясно из его труда, политические отношения между алеманнами были весьма сложными.

Изменения в политическом строе

В дошедших до нас книгах своей «Истории», довольно подробно описывающих события с 354 по 378 год, Аммиан не дает аналитического обзора политических отношений, существовавших между алеманнами, как и перечисления структур и институтов, поддерживавших их властителей. Он предлагает нам более или менее связное повествование о союзе алеманнов, просуществовавшем четверть века, так сказать, в действии, из которого становится ясно, что германский политический строй в землях близ Рейна со времен Тацита претерпел две масштабные трансформации. Первая – и это неоспоримо – лидерство в различных племенах, составлявших народ алеманнов (главами которых были различные «цари» и «короли», собравшиеся под Страсбургом и неоднократно упоминающиеся в труде Аммиана), опиралось на более прочные основы, нежели в I веке. Сочинения Тацита (не только «Германия», но и «Анналы» и «История») предоставляют нам немало сведений о примерно тех же регионах Древней Германии в I столетии. В те времена отдельные германские племена, такие как узипеты и тенктеры, прекрасно существовали без каких-либо властителей и «королей» – политика племени при необходимости определялась собранием вождей (лат. principes), обсуждающих все вопросы на совете. И даже если королевская власть над племенем закреплялась за одним человеком, этот процесс не проходил легко, без сопротивления, и оставался явлением скоротечным, поскольку власть не переходила к его сыну либо наследнику. Во втором десятилетии I века н. э. выдвинулись два лидера германских племен – Арминий, вождь херусков, и Маробод, царь маркоманов. Главенство первого продлилось очень недолго. Арминий был предводителем в знаменитом восстании, в ходе которого в 9 году н. э. в сражении в Тевтобургском лесу были разбиты три легиона Вара, однако он оставался лишь одним из вождей херусков. Победа даровала ему кратковременное преимущество, которое тем не менее все время оспаривалось – в первую очередь Сегестом, вторым предводителем херусков, который порой даже помогал римлянам. Власть Арминия вскоре стала шаткой, задолго до того, как в 19 году он пал от рук своих соплеменников. Власть Маробод а опиралась на более глубокие основы, но и она в конечном итоге была подорвана Римом и внутренним соперничеством, так что во времена Тацита, на рубеже I и II веков, маркоманов возглавляли не наследники Маробода[41 - Работ, посвященных Арминию и Марободу, существует огромное количество, но для ознакомления можно изучить следующие: Kruger (1976–1983), vol. 1, 374–412; Pohl (2000), 21–24. О ранних королевствах и их общих чертах: Green (1998), глава 7. О том, что у Маробода не было наследников, см.: Тацит. Германия. 42.].

Средоточием политической жизни в обществе алеманнов IV века, напротив, были короли и цари (лат. reges). Имеющиеся у нас данные позволяют предположить, что регион, называемый алеманнами Аламаннией, был разделен на несколько кантонов или подрегионов (вероятно, для их обозначения уже существовало германское слово gau), каждый из которых (или, по крайней мере, из тех, о каких мы знаем) управлялся царем (лат. rex или regalis). Эта королевская власть, похоже, была отчасти наследуемой и переходила если не напрямую от отца к сыну, то по крайней мере к другому представителю царствующего клана. Хнодомар и Серапион,
Страница 19 из 74

главные властители Страсбурга, были родственниками – дядей и племянником; а отец Серапиона, Медерих, был настолько важной персоной, что провел довольно долгое время в качестве заложника у римлян, успев обзавестись пристрастием к культу египетского бога Сераписа, почему он и назвал сына именем, чуждым германскому миру. В сочинении Аммиана мы также встречаем отца и сына, Вадомария и Витикабия, каждый из которых в свое время был королем. Но здесь главное – не спешить с необоснованными обобщениями. Алеманнские цари вполне могли лишиться власти. Некий Гундомад был убит собственными последователями, когда отказался присоединиться к армии, сражавшейся под Страсбургом. С другой стороны, важные люди, не бывшие королями, могли долго сохранять влияние в алеманнском обществе, Аммиан упоминает об оптиматах, которые присутствовали на поле боя. Тем не менее короли представляли собой куда более грозную и стабильную силу в обществе алеманнов IV века, нежели в раннеримский период[42 - Хнодомар, Серапион и Медерих: Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.12.23–26. Вадомарий и Витикабий: Аммиан Марцеллин. Деяния. 27.10.3–4. Гундомад: Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.12.17. Оптиматы: Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.12.23–26. Взгляд на наследственный порядок передачи королевской власти принимается большинством ученых, занимающихся данной проблематикой, см., например: Pohl (2000), 29–30, 102 и далее; Drinkwater (2007), 117 и далее. Некоторые из названий племен алеманнов (бризигавы, букинобанты, ленцианцы) сохранились в качестве современных топонимов (Брайсгау, Бухенау, Линцгау).].

Поздний союз алеманнов в целом проявлял себя как куда более прочное политическое образование, нежели его предвестники в I веке. Данное утверждение более спорное, поскольку, как мы видели, союз этот не функционировал как централизованное сообщество с единым полновластным правителем. В IV веке вообще не существовало единого царя алеманнов. А Германия I века была в состоянии произвести на свет даже более крупные сообщества, включающие в себя несколько малых политических объединений. Поэтому для некоторых ученых это не говорит о сколь-нибудь существенных переменах, якобы происшедших в общественном и политическом строе алеманнов. Однако надплеменные союзы I века были либо долгосрочными (но при этом отнюдь не неизменными) и преимущественно религиозными по своей сути, либо же политическими и в высшей степени непрочными. Тацит упоминает о трех «племенах с единым культом» (группах племен, которые сохраняют приверженность общему религиозному культу в добавление к своим собственным) – ингевоны, ближайшие к морю, герминоны в середине, истевоны на западе. О них нам известно немногое, и мне бы не хотелось недооценить их важность для раннегерманского мира, поскольку Птолемей также упоминал о них, а значит, они существовали не только в I веке, но и во II. Однако рассказы о попытках римлян покорить этот регион и собственно успешных завоеваниях показывают, что этот тип племенных объединений никогда не являлся основанием для коллективной политической или же военной реакции на внешнее нападение. Словом, какой бы ни была их истинная ценность – а она вполне могла быть большой в иных сферах жизни, – объединенные племена с единым культом не являлись при этом прочными политическими организациями. Когда сопротивление Риму или же – в более ранний период – попытка германцев утвердиться на кельтских территориях выливались в политическое объединение, оно формировалось вокруг отдельных личностей, облеченных властью. Таковыми были Ариовист во времена Цезаря, Арминий и Маробод в период предполагаемого римского завоевания территорий между Рейном и Эльбой, а позже и великого восстания, организованного вождем батавов Юлием Цивилием. Все эти вожди – с помощью харизмы, убеждения и запугивания – создавали большие союзы, собирая воинов со всех просторов германского мира, то есть из многочисленных малых политических объединений, перечисленных Тацитом, а после него – Птолемеем. Однако каждый из этих союзов распадался с поражением предводителя и уже не собирался вновь. Объединение племен под властью Маробода продержалось чуть дольше остальных, но и оно быстро исчезло после его смерти[43 - Об объединениях и союзах I и II веков см., например: Тацит. Германия. 38–40 (про свевов). Более общие обзоры см., например: Hachmann (1971), 81 и далее; Kruger (1976–1983), т. 1, 374–412; Pohl (2000), 65–66. В восстании Юлия Цивилия принимали участие батавы, фризы, канинефаты, бруктеры и тенктеры (Тацит. История. 4.18, 21), но союз распался после поражения.].

Именно по этому признаку, по общей стабильности объединения, видна разница между обществом алеманнов I и IV веков. В сражении при Страсбурге они потерпели жестокое поражение: «В этой битве пали двести сорок три солдата и четверо старших офицеров со стороны римлян… Но алеманны потеряли шесть тысяч воинов, оставшихся лежать на поле, и мертвецов, которых уже нельзя было опознать, уносили воды реки [Рейна]». Сам Хнодомар был взят в плен при попытке переправиться через реку. Цезарь Юлиан, правивший западом от имени своего кузена Августа Константина II, впоследствии воспользовался этой победой, чтобы навязать выжившим в битве алеманнским царям собственные условия мира. На самом деле Хнодомар смог неспешно, вольготно собрать свои войска лишь потому, что гражданская война в Римской империи создала вакуум власти в регионе на границе вдоль Рейна. Тем не менее, и в этом общество алеманнов IV века разительно отличается от такового в I веке, поражение Хнодомара не привело к распаду союза, как было в I столетии после разгрома армий Арминия и Маробода. Менее могущественные цари алеманнов, участвовавшие в бою, не только сохранили свои позиции милостью Юлиана – не прошло и десяти лет, как римлян начало беспокоить выдвижение нового лидера, Вадомария. Его весьма ловко убрали, подослав наемных убийц, но затем появился третий предводитель – Макриан. Аммиан упоминает о трех попытках одного из преемников Юлиана, Валентиниана I, устранить Макриана, захватив его в плен либо убив. Однако в конце концов, поглощенный событиями на востоке, император сдался. Римлянин и алеманн встретились в центре Рейна и провели совет на воде, и в результате император признал главенство Макриана над алеманнами[44 - «В этой битве пали…»: Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.12.60. Дипломатия Юлиана упоминается в: Аммиан Марцеллин. Деяния. 17.1, 17.6, 17.10, 18.2. Вадомарий: Аммиан Марцеллин. Деяния. 21.3–4. Макриан: Аммиан Марцеллин. Деяния. 28.5, 29.4, 30.3.]. В отличие от событий I века теперь даже поражение в войне не сумело разрушить крупное объединение племен алеманнов.

Следует предположить, что это объединение обладало некоей политической идентичностью, которая ныне была куда глубже укоренена в сознании людей, нежели в I веке, – в том смысле, что оно уже не исчезало вместе с отдельными индивидуумами. Менялись обстоятельства, тот или иной царь получал верховную власть, однако союз в целом пережил превратности политических карьер отдельных людей и сохранил относительную целостность. На прочность этих связей также намекают отдельные сведения, предоставляемые Аммианом, и не в последней мере рассказ о правителе одной из областей (или кантонов) – Гундомаде, которого свергла группа
Страница 20 из 74

его же последователей за то, что он не присоединился к крупному союзу, собиравшемуся под Страсбургом. По крайней мере, для этих людей групповая идентичность порой становилась более важным детерминантом политического поведения, нежели преданность собственному царю. Как именно эта групповая идентичность функционировала, Аммиан не сообщает. Однако он говорит о том, что цари устраивали пиры друг для друга, и узы взаимной поддержки связывали по меньшей мере некоторых вождей, сражавшихся при Страсбурге. В деталях таких соглашений и подробностях об организации пиров заключались бы все сведения, необходимые нам для понимания подлинной структуры общества алеманнов IV века, однако Аммиан, к сожалению, о них умалчивает.

Как у многих поздне античных и ранне средневековых сообществ, у алеманнов была, как я полагаю, традиция устраивать политические и дипломатические советы, на которых определялось положение тех или иных царей как верховных либо подчиняющихся верховным и, соответственно, приносящих им клятву верности и выполняющих определенные обязанности, при этом сохраняя власть над своими вотчинами. В подобных системах политическая преемственность не могла быть абсолютной. Ни один верховный правитель не получал в наследство готовую политическую структуру от своего предшественника. Однако, когда устанавливался новый порядок, новая иерархия, в действие вступали принятые обществом отношения между царями с разными статусами, и с помощью этих связей можно было определять права обеих сторон – старшей и младшей – при заключении новых соглашений. Подобная система, на мой взгляд, как раз и имела место в обществе алеманнов IV века, и явный признак ее важности – общие особенности римской дипломатии в этом приграничном регионе. Стоило римлянам отвлечься на иные вопросы и дела (во времена Аммиана таковыми чаще всего становились события на границе с Персией), к власти тут же приходил очередной верховный правитель алеманнов. Римская политика на Рейне, соответственно, чаще всего была направлена на устранение преемственности между царями, появлявшимися в охватываемый Аммианом период[45 - В раннесредневековой Ирландии и Англии можно встретить более частные примеры, для общего ознакомления см., например: Binchy (1970а) и статьи в сборнике Bassett (1989). В настоящей работе я придерживаюсь взгляда, отличного от минималистической позиции немецкоязычных исследователей, с которой можно ознакомиться, например, в работах: Humver (1998) и Drinkwater (2007), 121 и далее. Дринкуотер указывает, что у алеманнов IV века не было потребности к объединению, хотя он и признает, что, когда к V веку влияние Рима исчезло, образовался союз алеманнов.].

Однако, к сожалению, римский историк вновь не дает нам никаких сведений о том, функционировали ли схожие системы в более крупных племенах близ Рейна – у франков, саксов и бургундов. Как и их алеманнскими соседями, франками в IV веке, безусловно, правили цари, но мы не так часто видим их в действии, чтобы сказать наверняка, позволяла ли этим народам их политическая идентичность действовать сообща, как делали их соседи, и собираться вновь даже после тяжелых поражений. У нас нет причин полагать, что все германские племена VI века были абсолютно одинаковы, как, впрочем, и их предшественники три века тому назад. По сведениям Тацита, у одних племен уже были цари, у других – нет. Доказательством тому, что более широкая и подкрепленная политическими связями идентичность имелась не только у алеманнов, являются вестготы – объединение готских племен, действовавшее у восточной римской границы близ предгорий Карпат. Вестготы (или тервинги) – единственное германское племя, помимо алеманнов, непосредственно соседствовавшее с Римской империей, о котором источники сообщают довольно подробные сведения.

С точки зрения политических качеств и прочности союз вестготов проявляет три основные черты, свойственные также обществу алеманнов и отличающие его от любых подобных объединений I века. Во-первых, власть над тервингами, похоже, оставалась в руках одной и той же династии на протяжении по меньшей мере трех поколений, с 330 по 370 год, а официально титул правителя звучал как «судья». Как и в случае с царями отдельных областей (кантонов) у алеманнов, власть в восточногерманском мире стала скорее наследственной. Во-вторых, как и у алеманнов, судьи тервингов управляли союзом, в который входили несколько царей и королей. И в-третьих, союз вестготов скреплялся столь прочными узами, что пережил даже тяжелые поражения. Первые упоминания о союзе вестготов относятся к началу 330-х годов, когда император Константин нанес им сокрушительное поражение. Однако тогда союз не просто не распался – власть осталась в руках той же династии, и через поколение ее представители уже планировали избавиться от наиболее тяжелых обязательств, навязанных им Константином[46 - См.: Wolfram (1988), 62 и далее, и последующую дискуссию: Heather (1991), 97 и далее, против, например, Thompson (1966), 43–55; ср.: Thompson (1965), 29–41. Три поколения: Арарих (пришел к власти в 332 году), анонимный сын Арариха и его внук – Атанарих. Об этом конкретном случае реконструкции готско-римских отношений, против которого выступал Томпсон (Thompson (1966), см.: Heather (1991), 107–121. Другие ученые описывали готско-римские отношения иначе, однако несомненным остается тот факт, что тервинги потерпели тяжелое поражение от Константина, и то, что титул «судьи» оставался неизменным.]. Здесь следует подчеркнуть, что алеманны и тервинги – единственные германские народности IV века, о которых мы имеем сколько-нибудь подробные сведения, а потому нельзя с ходу предположить, что каждое крупное объединение германских племен того периода имело такие же черты. Тем не менее в нашем распоряжении два превосходных примера того, что в IV веке в Древней Германии появилась более стабильная и глубоко укоренившаяся групповая идентичность, связывавшая различные племена, которой не существовало тремя столетиями ранее.

Откуда она взялась?

Установление военного царства

Эту историю невозможно просто рассказать. Не существует источника, который предлагал бы полное и подробное описание какого-либо аспекта римско-германских отношений в период с I по IV век, который для нас крайне важен. Даже такое потрясение, как Маркоманская война, пришлось реконструировать по фрагментарным свидетельствам. В любом случае вряд ли хоть один римский историк (даже из тех, чьи труды утрачены) стал бы методично описывать все трансформации, происходившие с алеманнами и вестготами. Источники I века говорят о борьбе за власть, постоянно шедшей между племенами. Мы слышим даже о том, что создавались и уничтожались целые племена. Батавы, к примеру, изначально откололись от хаттов; римские историки описывали уничтожение племени бруктеров; Тацит рассказывает о битве до смерти между хаттами и гермундурами и уничтожении изгнанных и лишившихся своих земель ампсиварах[47 - Батавы: Тацит. История. 4.12; Германия. 29. Хатты, бруктеры и ампсивары: Тацит. Анналы. 58; Германия. 33. Гермундуры: Тацит. Анналы. 13.57.]. Изредка мы даже слышим о борьбе за власть в том или ином племени; по крайней мере, таковая существовала между Арминием и Сегестом, соперничавшими за главенство над херусками. Но в этих
Страница 21 из 74

обрывочных сведениях нет ничего, что могло бы убедить нас в том, что политическая структура германского общества в целом имела тенденцию к увеличению союзов и укреплению связей между составляющими их племенами. И ключ к процессам, в действительности лежавшим в основе их появления, появился из совершенно невероятного источника.

В 1955 году несколько датских рабочих копали канаву в Хадерслеве в Шлезвиге, северном регионе Южной Ютландии. Однако им пришлось прервать работу, когда в одном из ответвлений канавы они обнаружили нечто потрясающее – шестьсот металлических предметов, многие из коих относились к временам Римской империи. Низина, в которой трудились рабочие, когда-то была озером, пусть и не слишком глубоким. В течение девяти лет были бережно извлечены 1700 кубометров земли и найдены самые неожиданные артефакты, вплоть до каркаса судна. Все эти вещи сваливали в озеро в разные периоды эпохи Римской империи – это ясно по образовавшимся скоплениям. Более того, иногда их сбрасывали туда сразу в больших количествах, из мешков или корзин. Разумеется, это далеко не первая находка такого рода. Во второй половине XIX века в болотах на севере Европы (в особенности в Дании) был обнаружен целый ряд подобных захоронений предметов. Однако в Эйсбёл-Моор (так называлось место раскопок в Хардеслеве) впервые при раскопках применялись современные археологические методы. Наконец стало возможным ответить на главный вопрос, оставшийся после более ранних исследований: сбрасывали ли в воду вещи часто и в малых количествах – или реже, но в куда больших?

Ответ нашелся, ясный и четкий, благодаря тому, что на сей раз при исследованиях особое внимание уделялось стратиграфическим аспектам. Предметы, обнаруженные в Эйсбёл-Моор, действительно были захоронены в разные времена, однако в то же время огромное количество предметов были сброшены в воду вместе. Археологам удалось обнаружить огромное единое захоронение – военное снаряжение, рассчитанное на небольшой отряд примерно из двухсот воинов и затопленное в водах озера приблизительно в 300 году н. э. Общее количество предметов составило несколько сотен, снаряжение явно принадлежало единому, хорошо организованному войску со строгой иерархией. Оно состояло приблизительно из двухсот копейщиков, каждый из которых был вооружен метательным копьем с зазубренным наконечником и пикой. Археологи обнаружили сто девяносто три зазубренных наконечника и сто восемьдесят семь простых. Примерно у трети воинов имелось и личное оружие. На месте раскопок нашли шестьдесят три ременные пряжки, шестьдесят мечей и шестьдесят два ножа, изначально крепившиеся к поясу. Войском управляли десять или более всадников. Десять уздечек и семь пар шпор было также обнаружено при раскопках.

Что интересно, все это снаряжение было ритуально повреждено, прежде чем погрузиться в воды озера. Все мечи были погнуты, древки копий – сломаны (об этом говорит множество щепок). Очевидное намерение окончательно испортить их может означать только одно – здесь был проведен некий ритуал, о котором изредка сообщают исторические источники: в соответствии с ним оружие врага приносилось в жертву богам[48 - Об Эйсбёл-Моор см.: Orsnes (1963). О жертвоприношении оружия побежденных врагов см.: Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. 6.17; Тацит. Анналы. 13.57.]. Несколько всадников, возможно, бежали пешими, или же недостающие шпоры просто затерялись. Одно бесспорно – археологи обнаружили последние материальные свидетельства некогда существовавшей военной силы, стертой с лица земли в давно забытой, нигде не упоминаемой Vernichtungsschlacht (смертельной битве) на рубеже III и IV веков.

Эйсбёл-Моор – пример безупречного проведения археологических изысканий, однако у найденных там предметов есть и куда более широкое значение. Они создают вполне четкий образ профессионального, хорошо организованного войска со строгой иерархией, что вполне соответствует сведениям письменных источников о том, что к IV веку германские предводители – цари – держали постоянное личное войско именно такой численности. Когда римляне наконец загнали Хнодомара в ловушку после сражения при Страсбурге, его войско сдалось вместе со своим предводителем. По странному совпадению, оно также состояло из двухсот человек. У подобных дружин явно было военное предназначение – и, к счастью, имеются немногочисленные, но поистине бесценные сведения о том, что таковое не ограничивалось только боевыми действиями, эти отряды представляли собой инструмент социальной власти. Когда предводители тервингов в начале 70-х годов IV века попытались установить единую веру среди своих подданных, воины из дружин были отправлены в готские деревни, чтобы обеспечить покорность местных жителей. Здесь важно отметить: Тацит утверждает, что подобного института в I веке не было. Дружины и войска уже существовали, но они не функционировали постоянно, и вожди лишь иногда получали добровольные дары в виде запасов продовольствия для содержания солдат. Археологические свидетельства той эпохи также ничуть не похожи на профессиональное, разнообразное снаряжение, найденное в Эйсбёл-Моор. За прошедшие два века германские короли постепенно выводили постоянные отряды на совершенно иной уровень[49 - Хнодомар: Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.12.60. Дринкуотер (Drinkwater (2007), 120–121) полагает, что у Хнод омара и троих его друзей было по пятьдесят воинов, и не считает, что все они подчинялись царю. Если это было так, то остается неясным, в чем проявлялось его главенство. Тервинги: «Страсти св. Саввы Готского». О подданных см., например: Hedeager (1987); Todd (1992), 29 и далее (с примечаниями). Этот контраст с раннеримским периодом еще более поразителен в работе Томпсона: Е.А. Thompson (1965).]. Этим и объясняется тот факт, почему они сами порой встречаются в дошедших до нас источниках VI века в роли куда более устоявшегося и важного элемента германского общества, нежели их предшественники во времена Тацита.

Более поздние важные доказательства значимости этого достижения появились из совершенно иного источника. Одной из более новых и сложных дисциплин в области гуманитарного знания является компаративная филология – изучение лингвистического происхождения слов и их значений вместе с их переходом из одной языковой группы в другую. Как показали недавние исследования, во всех германских языках понятие, обозначающее «царя» или «предводителя», происходило от трех корней: thiudans (властитель народа), truthin и kuning. Kuning вошло в употребление позже. Главное, на что нужно обратить внимание, – понятие truthin изначально означало «предводитель войска», но к позднеримскому периоду стало употребляться как основное обозначение «царя» или «предводителя» во всем германском мире. И это не просто изменение титула. Thiudans означает правителя народа, для которого военные обязанности – лишь часть выполняемых им функций, и, вполне вероятно, не самая важная. Так, например, Тацит пишет о германских обществах I века: «Царей они выбирают из наиболее знатных, вождей – из наиболее доблестных», что в целом подтверждает вышесказанное. КIV веку новые титулы предводителей указывают на то, что это различие исчезло, и военное командование стало основной задачей тогдашних
Страница 22 из 74

германских царей. Сложно придумать более убедительное доказательство исключительной важности прихода к власти в позднеримский период предводителей нового типа, чья позиция укреплялась постоянным войском, находившимся в полном их распоряжении[50 - См.: Green (1998), глава 7; ср.: Wolfram (1997), глава 1; Pohl (2000), 66 и далее. «Царей они выбирают из наиболее знатных…»: Тацит. Германия. 7 («reges ex nobilitate duces ex virtute sumunt»).]. Археология, письменные источники и филология – все они указывают на то, что к VI веку в обществе германцев образовалась куда более стабильная королевская власть.

Получается, что в период с I по IV век класс военных предводителей (вождей) создал новую военную силу и с ее помощью увеличил дистанцию (в плане социальной власти) между собой и простыми людьми. Не нужно долго раздумывать, чтобы понять: этот процесс не мог происходить с согласия обеих сторон, ведь небольшая элитарная группа фактически захватывала власть над всеми остальными. И это, в свою очередь, создает единственное возможное объяснение событиям, приведшим в конечном итоге к появлению захоронения оружия близ Эйсбёл-Моор. Археологи обнаружили там снаряжение целого военного отряда. Поскольку само оружие было намеренно уничтожено, можно смело предположить, что та же судьба постигла владевших им людей. Устанавливая в обществе свою власть, новые военные цари шли на риск, ставки были очень высоки, и Эйсбёл-Моор служит напоминанием о том, что на каждую выигравшую группу приходилась одна или несколько проигравших. И тут же складываются два возможных сценария развития событий для потерпевших поражение. Случайно увековеченный в памяти потомков побежденный отряд мог быть полностью уничтожен своими соперниками – либо же группой обычных германцев, которым вовсе не улыбалась перспектива отдать в руки военному предводителю власть, которой он жаждал. Если мыслить категориями Голливуда, перед нами сюжет «Крестного отца» (с помощью некогда существовавшего озера захвативший верховную власть царь предупреждал возможных соперников, что их может ждать вечный сон на дне в компании рыб (в нашем случае – пресноводных) – или же «Великолепной семерки» (толпа крестьян находит способ избавиться по крайней мере от одного военного отряда). Мы никогда не узнаем, что именно тогда произошло, хотя ярость, с которой оружие было уничтожено, скорее говорит в пользу Юла Бриннера, а не Аль Пачино. По известным нам более поздним подобным событиям, предводители победивших отрядов нередко принимали побежденных в свое войско, увеличивая его численность – и свою власть[51 - См. главу 6 о восстании Хлодвига. Хлодвиг действовал на Римской земле, что может означать, что он пользовался поддержкой куда большего числа воинов. Однако экономика германцев была слишком бедной, что делает это предположение маловероятным.]. Но это несущественно. Для нас гораздо важнее тот факт, что военные цари могли прийти к власти только в результате долгого, нередко жестокого процесса, в ходе которого неспешно шла борьба как между предводителями различных отрядов, так и между предводителем и предполагаемыми подданными.

Экспансия и развитие

Но это лишь часть истории. Войска вроде отряда, уничтоженного при Эйсбёл-Моор или находящегося в распоряжении Хнодомара, содержать было нелегко. Воины не выращивали еды и не производили товаров, однако их нужно было кормить, и все имеющиеся у нас данные об эпохе германских военных отрядов – по большей части, правда, взятые из более поздней героической поэзии, однако упоминающиеся и в трудах Аммиана, и в антропологических исследованиях аналогичных, но лучше документированных случаев, – заставляют нас предположить, что «кормили» войско и впрямь героически: много жареного мяса и алкогольных напитков, как недавно было показано в голливудской версии «Беовульфа». Военное снаряжение также стоило недешево. Среди находок близ Эйсбёл-Моор нет нательной брони, а такой доспех – самый дорогой элемент снаряжения воина в Древнем мире и Средневековье. По словам Аммиана, к примеру, Хнодомара было легко узнать на поле боя по его доспехам, поэтому мы имеем право предположить, что в IV веке германские воины их не носили. Тем не менее у трети отряда, чье оружие было найдено близ Эйсбёл-Моор, имелись мечи. Большая часть обнаруженного там снаряжения была изготовлена умелыми ремесленниками из дорогого сырья[52 - О доспехах Хнодомара: Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.12.25; мы вернемся к разговору об этих мечах чуть позже в этой главе.]. Другими словами, отряды, сделавшие военных царей столь заметной фигурой в истории германцев в IV веке, не смогли бы появиться без двух предпосылок. Во-первых, им нужны были излишки продовольствия и других произведенных местным населением товаров, необходимых для торговли или обмена. Во-вторых, у царей должна была быть возможность распоряжаться этими излишками по своему выбору и для своих целей.

Это непосредственное предположение, однако, наносит серьезный урон мнению о том, что вплоть до Рождества Христова значительные запасы продовольствия и других ценностей, пригодных к обмену или торговле, почти не встречались в германской Европе. Поэтому эта история начинается с сельскохозяйственного производства. Экономика германской Европы – как, впрочем, и экономика Римской империи и любой другой европейской страны 1-го тысячелетия – была преимущественно сельскохозяйственной. Археологические исследования, проводимые со времен Второй мировой войны, показали, что германская Европа претерпела небольшую революцию сельскохозяйственного производства в течение тех четырехсот лет, когда граничила с Римской империей на западе и юге.

В начале этого периода ведение сельского хозяйства к востоку от Рейна было преимущественно «экстенсивным» – то есть противоположным «интенсивному». Это означало, что для обеспечения достойного существования того или иного поселения была необходима довольно крупная территория, поскольку собираемый урожай был скудным. Для такого метода земледелия в высшей степени характерны поселения небольших размеров, отстоящие далеко друг от друга и существующие максимум на протяжении двух поколений, после чего их обитателям нужно было перемещаться на новое место. Поэтому у жителей германской Европы не было желания – либо необходимости – поддерживать плодородие своих полей, чтобы каждый год получать обильные урожаи и возделывать одно и то же поле постоянно, а не в течение столь малого срока. Начав получать урожай меньше необходимого, они просто переходили на новое место. Доказательства этого утверждения представлены в многочисленных видах и формах.

В больших регионах на севере Центральной Европы до сих пор различимы границы широко распространенных в тот период «кельтских полей» – стены, сложенные из камней, найденных в земле при возделывании. Поля эти очень велики, что наглядно показывает, сколько требовалось земли, чтобы прокормить одну-единственную семью. Известные нам типы поселений подтверждают это заключение. До 1945 года германские поселения, принадлежащие I–II векам, встречались крайне редко, и мир ранних германцев изучался археологами преимущественно по кладбищам. Теперь сложилась обратная ситуация –
Страница 23 из 74

соотношение поселений и кладбищ составляет приблизительно 7:1, причем количество первых быстро увеличивается. Причины существовавшего ранее дисбаланса сейчас также вполне очевидны. Все известные нам теперь поселения тех времен были маленькими, и век их был короток. Зная, что на новом месте им жить не так уж и долго, поселенцы не стремились сделать постройки прочными и долговечными и не прилагали к их возведению чрезмерных усилий. Следовательно, таких деревень было много, однако их следы сложно обнаружить. Те немногочисленные свидетельства древнегерманских методов ведения сельского хозяйства, которые сохранились до наших дней, подтверждают это предположение. Хорошо изученное кладбище раннегерманского периода близ Одри на территории современной Польши, к примеру, было устроено прямо поверх старого «кельтского поля». Под одним из курганов обнаружили признаки того, что эту землю некогда разрабатывали и удобряли. Методы и того и другого были примитивными. Вспахивали землю узкими, соединенными крест-накрест тяпками. Это означало, что землю на поле не переворачивали и, следовательно, сорняки и ботва не сгнивали в ней, насыщая ее питательными веществами – прежде всего азотом – и возвращая ей плодородность. Единственным удобрением, которое здесь применялось, была зола. При таких методах возделывания земля не могла долго оставаться достаточно плодородной[53 - Об Одри см.: Kmiecinski (1968). В восточных областях обитания германцев кладбища были куда более постоянными, чем поселения в два первых столетия н. э., они обозначены большими каменными кругами, и здесь проводилась большая часть погребений (если не все). Можно предположить, что именно кладбища, а не сами поселения были местом проведения племенных собраний.].

Убедительное доказательство того, что в германских сельскохозяйственных практиках в римский период произошли разительные перемены, было получено лишь в 1950-х годах, на глиняных полях в приморских районах современной Голландии и Германии. К этому времени уже было обнаружено и хорошо изучено захоронение предметов близ Эйсбёл-Моор, а потому интерес археологов постепенно смещался в сторону поселений, и быстрое развитие методов ведения раскопок привело к тому, что теперь можно было получить куда более полные и ценные сведения. Первые крупные раскопки на месте раннегерманских поселений были сосредоточены на характерных искусственных холмах, часто встречающихся в прибрежных районах этих стран, – холмы эти называются terpen по-голландски и Wierde по-немецки. Они появились в результате многолетних, последовательно появлявшихся поселений на одном и том же месте, изначально – не на возвышенности. С годами сгнившие отбросы, древесина, из которой строили дома, и другие следы человеческой жизнедеятельности постепенно повышали уровень почвы. Это обстоятельство и сделало такие холмы предметом археологических изысканий, однако местные фермеры тоже приметили, что почва на таких возвышенностях весьма плодородна, поэтому некоторые из них были полностью либо частично срыты до того, как до них добрались ученые.

Однако самая плодотворная и кропотливая работа проводилась в месте, получившем большую известность среди специалистов, пусть даже о том, что было за его пределами, почти ничего не известно, – в Феддерсен-Вирде. Тщательные стратиграфические раскопки велись здесь почти десять лет, с 1955 по 1963 год, и позволили проследить весь путь развития поселения. Оно появилось в I веке н. э., когда на этом месте поселились первые пять семейств. Тогда здесь проживало максимум пятьдесят человек, и они практиковали смешанное земледелие, вкладывая много сил в разведение скота. Судя по числу стойл, построенных в первую фазу заселения, основавшие поселок пять семей держали около ста коров. Но это было только началом. Поселение процветало на протяжении трех веков, достигнув максимального размера во второй половине III века н. э.; к этому времени численность его обитателей доходила до трехсот человек, державших в общем счете четыреста пятьдесят коров. Проводились также кропотливые исследования их повседневной жизни, обычных занятий и обязанностей, но нас интересует прежде всего размер поселения и срок его существования. Они позволяют судить о том, что в сельском хозяйстве германцев произошла революция. При старых методах возделывания почвы, для которых основным условием являлись весьма протяженные поля, столько людей не сумело бы жить бок о бок друг с другом на протяжении трехсот лет, это немыслимо. Очень скоро они перестали бы получать достаточно богатые урожаи, да и производство не могло бы вестись с необходимой эффективностью. Феддерсен-Вирде мог появиться лишь потому, что его жители усвоили новые, куда более эффективные методы земледелия, позволившие им значительно повысить и успешно поддерживать плодородность почвы на полях, вследствие чего концентрация населения увеличивалась на протяжении многих поколений. Точный ход этой революции уже не подлежит восстановлению, однако как минимум требовалось регулярно и тщательно перепахивать землю, добавляя в нее навоз скота, чтобы поддерживать плодородность возделываемых полей[54 - Полную дискуссию см.: Haarnagel (1979).].

С нашей стороны было бы чересчур поспешным по одному образцу судить о других местах, к тому же нет причин полагать, что Феддерсен-Вирде, в основе которого лежала существенная интеграция пахотного и пастбищного хозяйства, представляет собой пример единственной модели развития германского сельского хозяйства. Однако значительное число иных поселений римского периода, в которых велись раскопки, подтверждает, что это далеко не единственный пример успешного развития фермерства. Вийстер почти так же знаменит, как и Феддерсен-Вирде, – и тоже находится на северо-западе Древней Германии. Первой там поселилась большая семья и начала обрабатывать землю в середине I века до н. э. Много слоев почвы было выбрано современными фермерами, поэтому обширные участки поселения получили слишком большие повреждения, чтобы можно было вести раскопки с помощью стандартных процедур. Однако к IV веку семейное хозяйство выросло в крупное поселение, вмещающее по меньшей мере пятьдесят – шестьдесят семей, которые возделывали рыхлую, богатую песком почву близ устья реки Дренте. Другие крупные поселения римского периода, обнаруженные в этом районе за Рейном, включают в себя Ходдер, Форбассе, Гиндрап, Мариенсмайнде и Норре-Фианд.

В других регионах картина менее ясна, да и точный путь развития сельского хозяйства гораздо сложнее проследить, однако нам известно достаточно, чтобы установить следующее: во времена Римской империи развитие сельского хозяйства в Древней Германии шло довольно активно. На территории современной Центральной Германии (на восточных и юго-восточных рубежах Древней Германии за Карпатами) модель развития поселений не так хорошо изучена, и, разумеется, у нас нет причин считать, что методы ведения сельского хозяйства развивались и менялись повсюду в одно и то же время. Тем не менее во всех этих регионах встречаются крупные поселения – к примеру, Бархорст в 50 километрах к западу от Берлина, где проживало тридцать семей, или многочисленные большие
Страница 24 из 74

готские деревни на юго-востоке, где жили носители черняховской культуры IV века. Это показывает, что за время существования Римской империи во всей Древней Германии в обиход вошли более развитые методы земледелия. Иногда сельскохозяйственные орудия находят отдельно, и даже они свидетельствуют ровно о том же: железные лемеха и сошники явно были способны куда эффективнее переворачивать землю, чем примитивные плуги. Рост и долгий срок существования поселений, в сочетании с имеющимися доказательствами появления эффективных пахотных орудий, указывают на важные изменения в сельском хозяйстве германской Европы в первые века н. э., пусть даже применяемые здесь методы и технологии по-прежнему были менее совершенными, нежели по другую, римскую сторону границы[55 - О Вийстере см.: Van Es (1967). Более современные исследования, относящиеся к данному вопросу: Kruger (1976–1983); Myhre (1978); Steuer (1982), 258 и далее; Hedeager (1988), (1992), 193 и далее; Todd (1992), глава 4. Интересная дискуссия о том, что происходило с римской стороны границы: Carroll (2001), глава 4.].

Из этого следуют два вывода. Во-первых, появление излишков продовольствия в результате революции в сельском хозяйстве, объясняет то, каким образом новые военные цари содержали свои войска. До обнаружения поселений и орудий труда ученые сомневались в том, что неразвитая германская сельскохозяйственная экономика в IV веке была способна поддерживать постоянное войско, состоявшее из профессиональных воинов. Во-вторых – и это уже более смелое утверждение, – наличие огромных запасов пищи заставляет нас предположить, что население германской Европы значительно выросло в этот же период. Назвать точную цифру прироста невозможно, однако, как говорят демографы, одно из главных ограничений роста человеческого населения – доступность пищевых продуктов. О демографическом росте говорит и другое явление – на германских кладбищах, появившихся в римский период и тщательно изученных в наши дни, в III и IV веках стало гораздо больше захоронений по сравнению с первыми двумя столетиями н. э. Палинология также предоставляет данные, подтверждающие это положение. В течение первых четырех веков н. э. пропорции пыльцы, производимой зерновыми посевами, возрастают при уменьшении количества пыльцы трав и деревьев, что также свидетельствует о развитии и расширении сельского хозяйства[56 - Гоффарт (Goffart (2006), 26–32) возражает против укоренившейся точки зрения, основанной на работе известного историка Иордана (Гетика. 4.25) о том, что Скандинавия в частности и Германия в целом были прародиной наций, наводнявших Римскую империю до тех пор, пока она наконец не пала. Этот комментарий к старомодной историографии вполне применим, хотя Гоффарт в своей работе не оперирует конкретными археологическими свидетельствами.].

Заметный прирост сельскохозяйственной продукции не только объясняет существование регулярного войска, но и, вероятно, является основным источником обогащения в германском обществе данного периода, о чем как раз и говорит наличие дорогого военного снаряжения для воинских отрядов. Запасы продовольствия можно было обменивать на необходимые элементы экипировки. Однако сельское хозяйство, при всей его значимости, было не единственным источником дохода для германских царей. В последние годы появились доказательства того, что в течение первых четырех веков н. э. общий уровень материального благосостояния германской Европы заметно возрос благодаря выраженному разделению производства и, соответственно, системе обмена самых разных товаров, помимо запасов пищи.

Свидетельства развития металлопродукции и связанных с ней ремесел заставляют нас сделать вывод о соответственном расширении и этого сектора экономики. В особенности выделяются два основных центра производства металлов на территории современной Польши – в Свентокшиских горах и в Южной Мазовии, где, по приблизительным подсчетам, в эпоху Римской империи было получено свыше 8 миллионов килограммов железной руды, причем разработка месторождений стала вестись гораздо активнее в последние века этого периода. Данные о металлообработке более разрозненные, однако столь же убедительные. Когда из земли близ Эйсбёл-Моор извлекли первые шестьдесят мечей, ученые было решили, что обнаружили самое крупное из всех захоронений римского оружия. Однако более глубокий анализ показал, что, пусть и основанные на римских образцах, эти мечи были выкованы в кузницах германской Европы. К 300 году н. э. по меньшей мере в одном центре выпускалось стандартное военное снаряжение, причем довольно крупными партиями; более ранние германские мечи все изготавливались индивидуально[57 - См.: Urbanczyk (1997b).].

Находки, относящиеся к сфере обработки драгоценных металлов, не менее поразительны. Целое собрание изысканных золотых и серебряных сосудов было обнаружено в Пьетроассе в Румынии во второй половине XIX века. Большинство датированы V столетием, но по меньшей мере одно серебряное блюдо было изготовлено в IV веке и за пределами Римской империи, в германской Европе. Формы для создания подобных предметов были обнаружены в слоях, характерных для Древней Германии IV века, и общее качество и количество личных украшений, изготовленных из драгоценных металлов, возрастает в позднеримский период. К IV веку изысканные фибулы – броши или же просто булавки, – которыми германцы традиционно скрепляли одежды, были распространены почти повсеместно, и остатки мастерских, производящих подобные изделия, были найдены во владениях по крайней мере одного алеманнского царя. В первые два века н. э. фибулы делали обычно из бронзы либо железа. С середины III века меняются способы изготовления германской глиняной посуды. В III и IV веках германские горшечники впервые – пусть не повсеместно и не все сразу – начинают применять гончарный круг. Это достижение в сочетании с улучшенной технологией обжига приводит к тому, что в германской Европе появляется качественная керамика. Переход к производству с помощью гончарного круга не только предоставляет германцам более качественные продукты, но и тесно связан с более крупным, коммерческим производством посуды. В некоторых регионах эта экономическая трансформация оказалась всеобъемлющей. В преимущественно готских причерноморских поселениях (центрах черняховской культуры) в IV веке посуда, изготовленная на гончарном круге, становится нормой (хотя большие горшки по-прежнему делали вручную). Однако на территории алеманнов того же периода немногочисленные эксперименты с гончарным кругом закончились неудачей, и такая посуда не получила всеобщего распространения – возможно, не выдержав конкуренции с более прочными и качественными римскими изделиями, заполучить которые им было куда проще, чем готам. Однако к началу позднеримского периода все качественные товары, изготовленные на гончарных кругах и найденные в германских поселениях, без исключения были римского производства, поэтому даже с виду незначительное экономическое развитие свидетельствует о серьезных изменениях[58 - О кладе в Пьетроассе см.: Harhoiu (1977). О производстве фибул в Рундер-Берг (см. примечание на с. 93) см.: Christlein (1978), 43–47, 171. О гончарном деле см.: Heather и Matthews (1991), глава 3; Drinkwater (2007), 89–93; ср.
Страница 25 из 74

с общей работой: Kruger (1976–1983), т. 2, 123 и далее.].

Металлообработка и гончарное дело являются важными сферами экономики, поскольку производят более дорогие или дешевые товары широкого потребления. Методы производства становятся все более профессиональными и в иных секторах позднегерманской экономики, появляются даже совершенно новые технологии. Самым заметным и важным достижением является производство стекла. До IV века все стеклянные товары, находимые на территории германской Европы, были римского производства и импортировались из империи. Однако после 300 года н. э. появился центр изготовления стекла в городе Комаров неподалеку от Карпат. Его продукция была широко распространена в Центральной и Восточной Европе (см. карту 3). Слои, в которых были обнаружены стеклянные предметы, и их непосредственное окружение указывают на то, что они принадлежали элите и свидетельствовали о высоком статусе владельцев. Вряд ли производство было массовым, однако оно, вне всякого сомнения, приносило ремесленникам немалый доход. В той же степени интересный, хотя и совершенно иной пример был найден в поселении на территории, на которой в IV веке жили готы. В Бырлад-Валя-Сяке в современной Румынии исследователям удалось обнаружить целых шестнадцать хижин, построенных для производства предмета, который почти всегда находят в могилах этого периода, – гребней, сделанных из оленьих рогов. Во многих германских племенах политическая верность тому или иному царю выражалась с помощью причесок, которые также говорили о социальном статусе человека. Самый знаменитый тому пример – так называемый свебский узел, описанный Тацитом и прекрасно сохранившийся на черепе древнего германца. В этом контексте вряд ли следует удивляться тому, что гребни были весьма ценными личными вещами. Внутри хижин были обнаружены части гребней разной степени законченности, что позволило пролить свет на процесс их изготовления. В этом случае, похоже, целое поселение занималось одним и тем же – производством основного продукта[59 - О стекле: Rau (1972). О гребнях: Palade (1966).].

Следовательно, не только сельское хозяйство, но и иные сферы экономики германской Европы начали процветать (в определенном смысле) к позднеримскому периоду. По всей ее территории на протяжении первых веков н. э. происходит быстрое развитие и накопление материальных благ. Как и современная глобализация, которая является как минимум столь же важным историческим явлением, процесс протекал неравномерно, новое богатство не разделялось поровну между всеми жителями Древней Германии. В результате развития экономики в германском мире появились явные победители и побежденные, и именно в этот момент военные короли и их непосредственные слуги стали играть важную роль в экономическом развитии. Многие из производимых предметов – не только еда, но и иные товары – отходили к новым военным королям и их вооруженным отрядам. Железо было необходимо для стального оружия, это очевидно, однако они получали не только его, но и различные изделия из стекла и драгоценных металлов. Все эти предметы встречались в могилах, которые, как становится ясно из тщательного анализа, принадлежали элите германского общества позднеримского периода[60 - Основа этих исследований была заложена в следующей работе: Steuer (1982).]. Но насколько велик был масштаб начавшейся социальной и политической революции?

Воины, цари и экономика

Романтические концепции древнегерманского общества, появлявшиеся в XIX веке на пике популярности националистических идей, выдвигали понятие раннегерманской Freiheit (свобода) – идею о том, что Германия до рождения Христа была миром вольных и благородных дикарей, в котором не было знати, а правители напрямую отвечали за свои действия перед собранием свободных людей. Это было ошибкой. Даже во времена Тацита германцы держали рабов, хотя у тех и имелись собственные хозяйства и они всего лишь отдавали хозяину часть продукции, а не находились непосредственно в его распоряжении, исполняя роли беспрекословных слуг в чужих владениях. И хотя материальные остатки германского мира в последние несколько веков до н. э. не предоставили нам никаких явных сведений о социальной дифференциации, это еще не означает, что различий в статусе не было вовсе. Даже в материально простой культуре – а в III веке до н. э. самым заметным признаком неравенства среди германцев Северной и Центральной Европы были чуть более изысканные фибулы, которыми скреплялись одежды, – различия в социальном положении могли оказывать огромное влияние на качество жизни. Если более высокий статус означал, что человек получал больше еды, выполнял меньше тяжелой работы и обладал всеми возможностями для продолжения своего рода, эта разница уже была бы весьма весомой, несмотря на то что она не выражалась в обладании материальными ценностями. Более того, я всерьез сомневаюсь в том, что различия в социальном положении, описанные Тацитом, были новыми для германского мира I века н. э., даже если их следы нельзя обнаружить в археологических материалах, относящихся к предыдущим столетиям[61 - Для знакомства с историографией см.: Thompson (1965). Я имею серьезные основания считать, что определение социального статуса через обладание различными предметами лежит в обычном человеческом стремлении к неравенству, которое в том или ином виде существовало всегда, начиная с появления Homo sapiens sapiens.].

Таким образом, исторические свидетельства не противоречат тому, что зародившееся ранее социальное неравенство стало еще заметнее во времена Римской империи. Мы уже с этим сталкивались. Новые военные цари и их приближенные – по крайней мере, те, кто был достаточно богат и влиятелен, – являлись одними из тех, кто получал свою долю от новых богатств. Археологически их приход к власти проявляется в двух типах памятников – по практике захоронений и в остатках поселений. Между богатством загробных даров и прижизненным статусом покойного нет прямой связи. Самые богатые могилы (в германской традиции они называются Furstengraber, или княжеские захоронения) бывает не так легко датировать – скажем, одна группа могил конца I века может располагаться рядом с захоронениями конца III века, это так называемые типы «Любсов» и «Лёйна-Хасслебен» соответственно. Однако нельзя считать, будто элита существовала только в эти сравнительно небольшие периоды; а ведь озвучивались предположения о том, что появление подобных могил отмечает времена социальной нестабильности, когда выдвигались новые претензии на социальное господство – теми, кто руководил похоронами, разумеется, а не теми, кого закапывали в землю. Тем не менее в перспективе изменения в ритуале захоронения, вне всякого сомнения, говорят о возросшей роли обретенного этими людьми богатства. Вплоть до последних нескольких веков до н. э. германские похоронные обычаи выглядят практически идентичными, общими для всех: немного глиняной посуды ручной работы и немногочисленные личные вещи покойного – вот все, что в тот период отправлялось на погребальный огонь вместе с телом. Однако во времена Римской империи не только появляются скопления богатых княжеских захоронений, но и в отдельных, более скромных могилах встречаются
Страница 26 из 74

ценные загробные дары, которые нередко включают в себя оружие для мужчин и драгоценности для женщин. Установление могильных камней – еще один способ заявить о высоком статусе усопшего в некоторых регионах германской Европы, в особенности в Польше, где группы захоронений отмечались грудами камней, образовавшими курганы, а отдельные могилы – возведением вертикальных камней – стел. Кладбище Вельбарк близ Одри, к примеру, состоит из пятисот индивидуальных захоронений и двадцати девяти курганов[62 - Полезные исследования см.: Thompson (1965), главы 1–2; Todd (1992), глава 2; более детальную дискуссию см.: Geb?hr (1974); Hedeager (1987), (1988), (1992), главы 2–3; Hedeager и Kristiansen (1981); Steuer (1982), 212 и далее; Pearson (1989). Об Одри см. примечание на с. 83.].

Найденные археологами поселения тоже в целом отражают происходившие в обществе германцев перемены. Самая верхушка общества – цари и царевичи алеманнов – получали лучшие жилища, которые подверглись тщательному исследованию. Одно из самых известных таких поселений – Рундер-Берг в Урахе, на территории, некогда принадлежавшей алеманнам. Здесь в конце III века или начале IV на возвышенности прочным деревянным частоколом была обнесена территория 70 х 50 метров. Внутри располагались деревянные же строения, включая и помещение, подозрительно напоминающее большой зал, где устраивались пиры для воинов, слуг или других царей. На склонах холма располагались другие здания, включая мастерские ремесленников и, возможно, дома для других слуг. Здесь обнаружилось куда больше римской посуды и прочих дорогих и качественных предметов, нежели при раскопках древних ферм. Таких крупных жилых комплексов на территории Древней Германии в доримский период не существовало вовсе, однако в первые века н. э. они стали встречаться довольно часто. Разумеется, не все поместья были такими роскошными, однако даже в фермерских поселениях, в том же Феддерсен-Вирде, во II веке имелся дом, выделявшийся на фоне других. Он превосходил их размером и был обнесен деревянным частоколом. Археологи сделали вывод, что в нем жил глава поселения. Похожие крупные постройки были обнаружены и в некоторых других местах, например в Хальдерне (неподалеку от Везеля) и Каблове (в 30 километрах к юго-востоку от Берлина), и все они датируются римским периодом. Лучше всего изучены поселения на территориях алеманнов, и в них были обнаружены шестьдесят две элитные постройки того или иного плана, датируемые IV и V веками. В десяти из них проводились раскопки. Схожие постройки встречаются на всей территории германской Европы, в том числе и в восточных ее регионах, вплоть до владений готов к северу от Черного моря, хотя большинство этих поселений изучено куда хуже[63 - О Рундер-Берг см.: Christlein (1978); Siegmund (1998); Brachmann (1993), 29–42; Drinkwater (2007), 93–106. В этих работах указывается, что в низинах должны существовать строения, принадлежавшие алеманнской знати, однако они пока не обнаружены. О Феддерсен-Вирде см.: Haarnagel (1979). О готских территориях см.: Heather (1996), 70 и далее (с примечаниями). Более общие обзоры: Kruger (1976–1983), т. 2, 81–90; Hedeager (1988), (1992), глава 4; Todd (1992), глава 6; Pohl (2000).].

Таким образом, общая картина вполне ясна. Поселения и извлеченные из могил предметы демонстрируют очевидное, нарастающее социальное неравенство, и не нужно долго думать, чтобы понять, что возможность распоряжаться собственным войском позволила царям и их слугам получить доступ к большей части новых источников обогащения. В результате к IV веку н. э. мы получаем мир древних германцев, для которого характерна более развитая социальная стратификация по сравнению с таковой в I веке; к тому же, по крайней мере в отдельных регионах, отмечается более структурированная и стабильная политическая организация общества. На самом деле вполне естественно, что эти два феномена появляются одновременно. Уже давно, когда закономерности развития организации человеческого общества стали изучаться в компаративном ключе, было установлено, что разделение общества на классы и появление государственности всегда идут рука об руку. Однако как далеко зашло это неравенство к IV веку и как следует оценивать новые политические образования, преобладающие в этом регионе? Были ли они «государствами» в полном смысле этого слова?

У изучения и категоризации человеческих обществ и их политических систем давняя история, которая уходит корнями еще во времена Аристотеля. В современную эпоху это направление получило новый импульс к развитию благодаря значимости, которую Маркс и Энгельс приписывали государству и его эволюции. В классической марксистской теории государство, с одной стороны, является совокупностью социальных, политических и законодательных структур, с другой – выступает в роли их «защитника». Оно предоставляет доминирующему классу контроль над основными способами обогащения в ту или иную эпоху, и не важно, говорим ли мы о земле в Древнем мире, о тяжелой промышленности в недавнем прошлом или компьютерных разработках в современности. Эта суровая реальность всегда скрывается под тем или иным идеологическим занавесом, ведь элита, разумеется, утверждает, будто государство несет благо всем без исключения. Однако, если присмотреться к его деятельности, по теории марксистов станет ясно, что оно неизменно поддерживает статус и положение привилегированного меньшинства. Последние работы в этой области наконец вышли за рамки упрощенных марксистских построений; они опираются на более комплексные исследования, посвященные анализу ранних форм государственности с точки зрения размера и сложности встречающихся в нем структур, которые обозначаются такими понятиями, как «племя», «простое вождество» и «раннее государство». Однако мы не станем пытаться здесь как можно точнее определить положение алеманнов и готских союзов IV века на этой шкале. Будет лучше, заимствовав из этих трудов общую концепцию, обозначить четыре ключевых параметра, призванные охарактеризовать работу любой политической системы[64 - Два классических и очень влиятельных подхода, один из которых является полностью марксистской интерпретацией Фрида (Fried (1967), а второй – более оптимистичной точкой зрения Сервиса (Service (1975). Эти исследования установили цель для последующих, более тщательных исследований небольших обществ. Четыре проблемы, которые я выделил, являются выдержкой из очень полезных работ: Claessen и Skalnik (1978), (1981); Claessen и van de Velde (1987); Skalnik (1989); Earle (1991); Claessen и Oosten (1996).].

Первым параметром, разумеется, является масштаб. Какова численность населения, объединившегося в пределах рассматриваемой политической системы? Во-вторых, какого рода правительственные структуры в ней функционируют? Есть ли бюрократы или государственные чиновники и какого рода властью они наделены, какие технологии используют? Третий параметр – уровень экономического развития и соответствующая ему социальная стратификация. Принимаете вы марксистские объяснения тех или иных положений или нет, в любом случае определенные типы политических систем ассоциируются с определенными типами экономической организации. Крупные, централизованные государственные системы не могут существовать при экономике, не производящей избытков продукции, которые могли бы пойти на оплату деятельности чиновников, не
Страница 27 из 74

принимающих непосредственного участия в сельскохозяйственном производстве[65 - Это справедливо независимо от того (см. предыдущее примечание), придерживаетесь ли вы точки зрения Сервиса на происходящее (в соответствии с коей функций становится больше и реализуются они успешнее) или склоняетесь к менее оптимистичному марксистскому подходу Фрида (который подразумевает, что рост бюрократии ведет к дальнейшему усилению властных структур).]. И наконец, в-четвертых, необходимо внимательно изучить политические отношения в обществе. Каким образом избираются правители и легитимируется их власть? С помощью каких механизмов они создают и поддерживают свой авторитет? Прежде всего нас интересует соотношение между силой и согласием, до какой степени правители обязаны своим подданным, что именно они должны дать им в обмен на экономическую и иную поддержку, которую сами получают от народа[66 - Ключевым понятием здесь будет «взаимовыгодный обмен», означающий, что правитель и подданные обменивались чем-либо ценным. Обмен, разумеется, не был (и не должен был быть) равноценным, но сам по себе акт обмена является весьма почетным. Односторонний обмен, напротив, унизителен.].

Изучать Древнюю Германию IV–V веков в соответствии с этими критериями отнюдь не просто, учитывая природу имеющихся у нас свидетельств. Как правило, их немного, да и те относятся преимущественно к обществам алеманнов и готовтервингов, тем самым еще больше усложняя исследовательские процедуры – не вполне ясно, до какой степени эти данные применимы к другим случаям. Однако по крайней мере эти политические образования предоставляют нам точные пределы возможного развития германских обществ IV века, и между ними имеется известное сходство, поэтому (с учетом имеющихся обрывочных сведений о других группах) будет вполне разумно строить более общие заключения, основываясь на их достижениях и способах функционирования.

Власть и царь

Сведения о масштабе новых образований оставляют желать лучшего. Однако и алеманны, и готы обладали военным потенциалом – количество молодых людей, способных сражаться, превышало 10 тысяч человек. Аммиан пишет, что перед битвой при Страсбурге Хнодомар собрал армию из 35 тысяч человек. Не все из них были алеманнами, к тому же к сообщениям римлян о численности варварских войск следует относиться с осторожностью, даже если они, как в данном случае, не кажутся преувеличением. Но римское войско насчитывало 12 тысяч человек, и эта цифра, вызывающая меньше сомнений, подтверждает, что армия Хнодомара превосходила вражескую больше чем на 10 тысяч воинов. Римляне в IV веке по-прежнему превосходили германцев в тактике, не в последнюю очередь потому, что, как мы видели, лишь очень немногие варвары носили броню, так что Хнодомар вряд ли бы принял бой, не имея перевеса хотя бы в численности. Данные о численности готов более туманны, однако по крайней мере в трех случаях союз племен направлял отряды из 3 тысяч человек для участия в войне Рима с Персией, и, скорее всего, это количество не составляло даже трети от общего числа их воинов. Военная мощь тервингов была столь велика, что они три года уклонялись от агрессивных притязаний императора Валента, с 367 по 369 год, и я склонен считать, что Аммиан полагает, что даже после раскола союза большая его часть по-прежнему могла выставить по меньшей мере 10 тысяч воинов на поле боя. Все это заставляет нас предположить, что как алеманны, так и тервинги могли с легкостью собрать свыше 10 тысяч воинов или, что также вполне вероятно, даже больше, вплоть до 20. Оценки общей численности этих союзов зависят, разумеется, от того, сколько процентов входящих в них людей могли бы носить оружие. Минимальное соотношение, которое обычно применяется при подсчетах, – примерно четыре или пять к одному, и тогда общее число представителей каждого из данных народов составляет от 50 до 100 тысяч человек. Однако я считаю, что такой метод подсчета существенно занижает реальную численность групп, входивших в эти племенные союзы[67 - Алеманны: Аммиан Марцеллин. Деяния. 16.12. Тервинги: Heather (1991), 109 (о событиях до 376 года н. э., основываясь на текстах Аммиана Марцеллина (Деяния. 20.8.1, 23.2.7, 26.10.3). Дринкуотер (Drinkwater (2007), 142–144) предполагал, что при Страсбурге было более 15 тысяч алеманнов и их союзников. Он постоянно занижает данные о численности алеманнов, основываясь на своем предположении, что они не представляли реальной угрозы безопасности римской границе. По моему мнению, это ошибочный и неубедительный подход, см.: Heather (2008а). Свидетельства позволяют сделать четкие выводы о том, что в этих обществах было распространено рабство, а рабы, как правило, не могли стать воинами. Мы не знаем, сколько именно было рабов, но, скорее всего, они составляли немалую часть населения. Следовательно, нельзя недооценивать количество молодых мужчин в этих сообществах.].

К тому же авторы дошедших до нас римских источников не потрудились составить описание государственных структур, благодаря которым функционировали варварские союзы. Поэтому в данном исследовании нам приходится судить о правоспособности правительства древних германцев преимущественно по административным актам, появлявшимся в рамках соответствующей политической системы. В отдельных сферах цари алеманнов и тервингов демонстрируют удивительную правоспособность. Нам точно известно, что, по крайней мере, перед столкновением с военной мощью Рима и те и другие обладали понятием «своей земли». Когда появлялась возможность избежать интервенции римлян на свои территории, цари алеманнов и тервингов встречались с императорами на судах в середине Рейна и Дуная соответственно; это говорит о том, что реки были вполне четкой границей между ними и империей. Имелись ли столь же ясные границы между ними и другими германскими племенами – как в их собственном восприятии, так и на деле, – доподлинно неизвестно, однако вполне вероятно. К примеру, река Днестр, похоже, служила границей между тервингами и соседним племенем готов, грейтунгами, а между алеманнами и их соседями, бургундами, царила вражда, поэтому разумно будет предположить, что обе стороны (об этом же пишет и Аммиан) установили четкую границу между своей землей и чужой. По его словам, они использовали весьма удобные римские межевые знаки, установленные ранее, чтобы определять пределы собственных территорий[68 - О встречах на воде: Аммиан Марцеллин. Деяния. 27.5.9 (также: Фемистий. Речи. 10), 30.3.4–6. О бургундско-алеманнской границе: Аммиан Марцеллин. Деяния. 28.5.11.].

В этих пределах – по крайней мере, в ответ на давление со стороны Рима – германские предводители иногда действовали весьма смело и предприимчиво, вплоть до попыток установить культурное единообразие на своей территории, тем самым объединив население. Культурная гегемония Рима на Дунае в IV веке, к примеру, постепенно приняла новую форму, выражавшуюся в распространении христианства на соседние земли. Известны по меньшей мере два случая, когда правители тервингов, имея возможность противодействовать новой вере, с решимостью брались за дело. В 348 году римские миссионеры были изгнаны с их земель, а во второй раз, уже после 369 года, христиане из числа самих готов подвергались гонениям и
Страница 28 из 74

преследованиям, вплоть до казни, в результате чего появилось немало мучеников. Из этого следует вывод, что по крайней мере у готских тервингов понятие собственных земель имело и культурный контекст, а не только экономический и военный[69 - Общий обзор этих свидетельств см.: Heather & Matthews (1991), глава 5.].

Более того, действия различных царей и вождей показывают, что у германцев имелись и отдельные институты власти. На мой взгляд, особенно впечатляют доказательства введения понятия воинской повинности у тервингов. Как мы видели, трижды союз посылал военные отряды на войну Персии с Римом. Составлявшие их мужчины получали определенную компенсацию со стороны Римской империи, однако в общем и целом получается, что подобного рода служба – на чужой границе в полутора тысячах километров от родины, стоит отметить, – была навязана Римом и вызывала всеобщее недовольство. Оказание военной помощи, несомненно, было одним из условий статуса клиента (то есть свободного государства, находящегося под покровительством Римской империи), которым предводители готов тяготились и от которого стремились избавиться при первой же возможности. Алеманны также время от времени присылали людей на военную службу в Римской империи, однако об этом нам мало что известно, к тому же им не приходилось передвигаться на такие огромные расстояния. Что интересно, слово, употребляющееся в германских языках в значении «нести военную службу», было заимствовано из латинского языка, что, возможно, означает, что выдвинутое империей требование по необходимости предоставлять боеспособные отряды в итоге способствовало появлению понятия обязательной воинской службы в тех германских племенах, которые отправляли солдат в Рим[70 - О готских отрядах см. Heather (1991), 107 и далее. Военная служба была навязана готам Римом, когда им удалось одержать дипломатическую победу. О войсках алеманнов: Heather (2001). О заимствованных словах: Green (1998), глава 11.].

Помимо этого, предводители алеманнов и тервингов также обладали определенными правами на экономическую поддержку – предположительно, в форме налогообложения сельскохозяйственного производства. Это было необходимо для содержания военных отрядов. К IV веку ни один царь с постоянным войском, состоявшим из профессиональных солдат, не мог позволить себе полагаться на добровольные пожертвования запасов продовольствия на их содержание, как, по всей видимости, было в I веке. Количество импортируемых из Римской империи товаров, и в первую очередь амфоры с вином, обнаруженные при раскопках элитных поместий IV века, также говорит о том, что цари удерживали часть продукции для того, чтобы обменять ее на римскую для собственного потребления. Однако вполне вероятно, что у германских предводителей был как минимум еще один способ обогащения. Как мы видели, торговля с Римской империей стала более оживленной в IV веке и превратилась в важную часть германской экономики. Властители Римской империи устанавливали таможенные взносы на ввозимые товары, и вполне вероятно, что схожим образом поступали и предводители германцев. У нас нет прямых доказательств того, что такие обычаи имелись у алеманнов и тервингов; однако прочие германские цари, чьи земли располагались близ римских границ, ввели пошлины уже в I веке, и богатство царя маркоманов Ванния напрямую связывали с присутствием при его дворе римских купцов, поэтому вряд ли правители IV века упустили бы такую возможность. В противном случае было бы сложно объяснить, почему торговля и ее регулирование заняли столь важное место в числе обсуждаемых вопросов на дипломатических переговорах вождей тервингов и представителей Восточной Римской империи. К тому же уже упоминавшийся Хнодомар откуда-то взял средства на то, чтобы помимо своих войск, собранных близ Страсбурга, оплатить еще и услуги наемников[71 - Ванний: Тацит. Анналы. 12.25. О римском импорте в знатные готские поместья см.: Heather (1996), 70–72. О торговле и дипломатии см.: Heather (1991), 109. Разумеется, Хнодомар мог просто пообещать часть военной добычи, а не давать деньги вперед.].

В обоих этих союзах также правитель обладал правом обязать хотя бы часть населения трудиться. Цари алеманнов могли силой собрать рабочих для строительства укрепленных поместий вроде Рундер-Берг, и иногда были вынуждены поставлять их римлянам в соответствии с заключенными соглашениями, как, например, в мирном договоре, навязанном им императором Юлианом после битвы при Страсбурге. Те же обычаи были в ходу у тервингов – тогдашний правитель попытался остановить нападение гуннов, возведя ряд укреплений (которые Аммиан называет «стеной» Атанариха). Скорее всего, это была попытка обновить старые римские укрепления вдоль реки Олт, которая закончилась ничем. Однако сам факт, что такой проект имел шансы воплотиться в жизнь, показывает, что царь имел право собрать рабочих для строительства, и о том же свидетельствуют результаты раскопок в домах знати, похожих на Рундер-Берг, в различных готских царствах[72 - О «стене» Атанариха см.: Аммиан Марцеллин. Деяния. 31.3.8; Heather (1996), 100, где дается определение. О Рундер-Берг и прочих раскопах см. примечание на с. 93.]. На территории Рима (и позже в западных землях бывшей империи, оказавшихся под властью германцев) трудовой повинностью, как правило, облагались только низшие слои населения – то есть те, кто не был занят на военной службе. У нас нет сведений о том, что таким же был обычай и среди алеманнов и вестготов, однако это более чем вероятно.

Получается, что в отдельных сферах предводители германцев обладали хорошо развитой системой прав. Они могли обязать – возможно, определенные категории жителей своих земель – нести военную службу, выполнять различные работы и отдавать часть сельскохозяйственной продукции. Не приходится сомневаться (хоть ни один из источников не сообщает об этом напрямую, поскольку их авторы не уделяли внимания данному вопросу) также и в том, что они обладали правом улаживать споры юридического характера – по крайней мере, если таковые случались между более-менее влиятельными их подданными. Все вожди в различных исторических контекстах наделялись такой властью, поэтому смело можно предположить, что предводители тервингов и алеманнов также ею пользовались[73 - Основываясь на литературе, упомянутой в комментарии на с. 86. Даже прославившиеся своей инертностью средневековые ирландские короли (которым дал чудесное прозвище Патрик Вормальд – «царственные овощи») не отказывались разрешать споры в подвластных поселениях. В известном трактате об ирландских королях «Разветвленная покупка» (Crith Gablach) упоминается, что для этого был специально выделен один день, см.: Binchy (1970b); cp.: Wormald (1986).]. Что же до того, как именно эти права осуществлялись… Следует сказать, что ни у одного из союзов – по крайней мере, насколько нам известно – не было развитой бюрократии. Источники не упоминают о бюрократах в германском мире IV века, хотя у царей, несомненно, были чиновники, и права, вероятно, осуществлялись практически без посредничества грамотных людей. Средневековым германцам были знакомы различные виды письменности. Употреблялись руны, отдельные представители племен могли объясниться на латыни; к тому же в середине IV века
Страница 29 из 74

активно развивалась письменная разновидность готского языка (первая из всех германских) – для нужд христианских проповедников. Однако нет свидетельств тому, что хотя бы один из этих алфавитов использовался для учета доходов, получаемых путем сельскохозяйственного производства.

Необходимо подчеркнуть: далеко не обязательно это все означает, что подсчеты велись от случая к случаю и не слишком тщательно. О том, что они вполне могли осуществляться регулярно, но бесписьменно, свидетельствуют ранние источники из англосаксонской Англии. Здесь в VII веке сельскохозяйственная экономика управлялась с помощью разделения того или иного района на два крупных преуспевающих региона, каждый из которых должен был ежегодно отдавать определенную часть своей продукции в виде излишков продовольствия. Такая система требовала немалых усилий в первой стадии, при разделе земли; нужно было выбрать места для хранения товаров и ввести систему учета поставок, однако она не требовала постоянного присутствия многочисленных чиновников – как и письменных форм регистрации поступлений. Это прямой способ сбора налогов, используемый при сельскохозяйственной экономике, который встречается в самых разных исторических контекстах, и нет никаких причин полагать, что он был недоступен вестготам и алеманнам[74 - Исследования о ранней англосаксонской системе налогообложения: Campbell (2000); Blair (1994). Следы аналогичной системы были обнаружены даже в тех частях Британии, которые никогда не находились под властью римлян, см.: Barrow (1973).]. Земли алеманнов, как мы уже видели, были разделены на округа (нем. Gaue), которые могли выполнять в том числе фискальные функции. В случае с алеманнами, разумеется, мы имеем дело не с одним царем, а с несколькими, многие из которых управляли собственными кантонами. Система сбора налогов в таких условиях, вероятно, устанавливалась в первую очередь менее влиятельными правителями, поскольку они, скорее всего, часть доходов должны были отдавать верховному правителю.

В период раннего Средневековья в англосаксонской Англии и многих других регионах система налогообложения была нацелена прежде всего на получение продуктов питания, а не иных объектов товарооборота, и явление, получившее название «объезд королевских территорий», стало в те времена ключевым условием ее работы. Это означало, что, вместо того чтобы управлять двором, состоявшим из круга приближенных, царь, его советники и войско почти постоянно путешествовали по стране, останавливаясь в тех или иных резиденциях. Эти же поместья были центрами сбора налогов, и таким образом решались самые серьезные проблемы, связанные с логистикой, ведь еду и зерно перевозить куда сложнее, чем, скажем, легкие и занимающие мало места монеты. Не горы продуктов ехали к царю – царь ехал к ним сам. У нас нет доказательств того, что подобные объезды были в ходу в германском обществе IV века, однако, поскольку сбор налогов в виде продуктов питания куда легче осуществлять именно таким образом, подобная вероятность существует априори. Вероятно, в результате «кочевого» образа жизни варварских правителей римляне просто не могли знать заранее, в каком месте и в какое время будет находиться нужный им алеманнский царь. К тому же при такой системе, несомненно, по всему региону должны были появиться многочисленные царские резиденции, и это, в свою очередь, объясняет, почему в землях алеманнов найдено так много элитных построек. Их территории делились на двадцать пять кантонов, что подразумевает наличие двадцати пяти царей, однако археологи уже обнаружили шестьдесят два элитных поместья, и все они построены на холмах и снабжены необходимыми укреплениями, а в письменных источниках упоминаются и другие (пока не найденные), в низинах[75 - О такой мобильности алеманнских царей можно сделать вывод на основании сложностей, с которыми столкнулись римляне при попытке похитить одного из них, см.: Аммиан Марцеллин. Деяния. 29.4.2 и далее. Отличный обзор обширной библиографии, посвященной их передвижениям: Charles-Edwards (1989).].

Государство и общество

Последствия экономического развития для укрепления и расширения власти царя в обществе германцев трудно оценить во всей их полноте, однако два основных заключения можно легко вывести. Общее население германской Европы существенно выросло в римский период, когда сельскохозяйственное производство стало более интенсивным и эффективным и появилось, или как минимум наметилось, разделение труда. Однако новые доходы распределялись между царями и воинами неравномерно. Сложности начинаются при попытках определить, как именно распределялась власть в обществе. Более того, из источников следует, что не стоит преувеличивать масштаб этих изменений. Как литературные, так и археологические свидетельства указывают на то, что все остальные, кроме царя и его приближенных, по-прежнему играли свою привычную роль в германском обществе IV века.

Более или менее надежные источники – это рассказы о германской политике в действии. Как заметил видный медиевист, специализирующийся на захвате Рима варварами, из описаний Аммиана следует, что цари не могли так просто раздавать воинам приказы, но были вынуждены «просить» и «убеждать» их следовать им. К тому же мы уже рассматривали случай, когда алеманнский царь был свергнут собственными последователями за то, что не выступил под знаменами Хнодомара. Аммиан открыто утверждает, что это произошло в результате действий жителей (лат. plebs, populus) его собственного кантона. Возможно, это указание на особый политический мир, существующий вокруг дружины царя. Хотя Аммиан не говорит об этом прямо, но в Страсбурге существовало военно-политическое сообщество, власть которого простиралась далеко за пределы своих социальных кругов. Алеманнская армия, собравшаяся там, насчитывала, по сообщениям современников, 35 тысяч воинов. Отряды даже верховных царей состояли из нескольких сотен человек. Аммиан упоминает о 16 царях и королях, собравшихся под Страсбургом, и даже если чисто теоретически мы предположим, что у каждого было свое войско, состоявшее из 200 воинов (хотя большинство из них, разумеется, были не столь многочисленны, ведь Хнодомар был самым влиятельным из правителей), то всего мы получим 3200 бойцов. Участие в войнах, таким образом, было обязательным не только для королей и их личных небольших дружин. Да и обладать высоким статусом могли не только они. Имеются археологические свидетельства того, что количество вещей, которые клали в могилу вместе с покойным, возросло за время существования Римской империи, и этот обычай касался не только небольшого числа богатых княжеских захоронений. Возле этих исключительных захоронений, как правило, имеются многочисленные могилы, в которых нет вообще ничего, немного реже попадаются те, в которых содержится несколько вещей усопшего – обычно глиняная посуда и, как уже упоминалось, оружие для мужчин и украшения для женщин. Однако в позднеримский период количество оружия, находимого в могилах, резко возрастает, хотя и не во всех регионах Древней Германии, что косвенно подтверждает предположение о том, что в жизни мужчин военная служба начинает играть важную роль. О том же говорит и
Страница 30 из 74

увеличение численности и влияния профессиональных отрядов. Однако общее количество таких захоронений указывает, что не только цари и воины ступили на военный путь к обретению веса в обществе[76 - См.: Thompson (1966); ср.: Heather (1991), 177 и далее (и все примечания). Даже если согласиться с предположением Дринкуотера (Drinkwater (2007), 142–144) о том, что было 24 алеманнских правителя кантонов, они не смогли бы собрать более 4800 воинов. О разнообразии материалов в погребениях см.: Steuer (1982); Weski (1982); Harke (1992). О полностью пустых могилах см., например: Heather and Matthews (1991), 62 (о примерах территорий, населенных готами).].

Многочисленные законодательные источники VI и VII веков дают нам ответ на вопрос, кем были эти люди. Тексты кодексов, написанных в государствах, ставших преемниками Западной Римской империи, обеспечивают нас первым в истории полным описанием социальных групп, имеющихся в обществе германцев. Учитывая дату их составления, все эти документы описывают германские общества, в течение некоторого времени тесно взаимодействовавшие с тем, что осталось от экономических, государственных и социальных институтов Западной Римской империи после ее распада, поэтому с их помощью не так легко установить, какие категории населения имелись в германском обществе IV века. Но по крайней мере – и это общее мнение ученых, а не только мое, – эти более поздние взаимодействия усугубили уже существующее неравенство среди германцев, основанное на уровне дохода или социальном статусе, поскольку завоевание территорий бывшей империи привело к дальнейшему неравномерному разделению приобретенных богатств между будущими королями и их приближенными. И поэтому авторы этих более поздних источников имеют склонность недооценивать социальную и политическую важность социальных групп, не находящихся непосредственно на королевской службе. Соответственно, с их помощью можно установить максимальный уровень неравенства, наличествовавшего в IV веке.

Описания общественных статусов, обнаруженные в этих законодательных материалах, поразительно единообразны. Короли обладали особым статусом, разумеется, и пребывание на королевской службе также обеспечивало человеку более высокое положение. К тому же в кодексах часто упоминается знать. Все эти группы не без оснований можно счесть принадлежащими к миру, схожему с миром царей и их приближенных в IV веке. Однако все кодексы (а мы располагаем судебниками многочисленных королевств-правопреемников) также упоминают класс, стоящий ниже знати, класс свободных людей, обладавших значительными правами и определенными обязанностями. Эти свободные люди стояли над двумя низшими классами: вольноотпущенниками и рабами. Как правило, свободные граждане поступали на военную службу (порой так же делали вольноотпущенники и никогда – рабы), они могли давать свидетельские показания в случае какого-либо разбирательства, и их статус оберегался определенными гарантиями, не позволявшими рабам и вольноотпущенникам пересечь эту грань[77 - Беглый обзор законодательных источников вестготских, франкских, лангобардских и англосаксонских королевств указывает на важность этого социального класса; о нем также упоминается в источниках, касающихся более мелких политических образований, например Тюрингии, Баварии и Алеманнии.].

Значение этого класса свободных граждан постоянно переоценивалось в проникнутых романтическими настроениями исследованиях XIX века, посвященных германскому обществу. Ничто не указывает, к примеру, на то, что они представляли собой несомненное большинство мужского населения, а учитывая их привилегированное положение, я готов поспорить на крупную сумму, что все было с точностью до наоборот. Привилегиями наслаждается меньшинство, а не большинство. По сведениям из отдельных (и не слишком надежных) остготских и лангобардских источников можно предположить, что свободные составляли примерно одну четвертую или пятую долю мужчин, носивших оружие в VI веке (рабы из расчетов исключаются, поскольку у них такой привилегии не было). Соответственно, это означает, что свободные граждане составляли скорее меньшую часть населения. Однако не были они и плодом воображения авторов кодексов. Свободные люди действительно существовали – на западных территориях послеримского периода они играли важную роль в местных сообществах (прежде всего выступая в качестве свидетелей на судебных разбирательствах). Они также упоминаются в письменных источниках, рассказывающих о военных действиях между германскими союзами и Восточной Римской империей[78 - О противопоставлении свободных и рабов см.: Heather (1996), 324–325; Прокопий. История войн. 3.8.12 (один элитный воин к четырем подчиненным в готских войсках), 8.26.12 (почти один к одному в лангобардских войсках). Об этих войнах см.: Heather (1996), особенно приложение 1 (обзор данных о двух классах воинов, которые упоминались в римских письменных источниках). О кодексах: Wickham (1992), (2005), часть 3. Послеримское общество не сразу оказалось под властью небольших групп землевладельческих элит, которые господствовали в каролингский период (с IX века и далее): см., например, главу 6 про рост поместий, которые были основой для правящей аристократии в англосаксонской Англии и Северной Франкии. Более общие комментарии: Wickham (2005), часть 2.]. Если этот класс оставался значимым и в государствах – преемниках Рима, когда дальнейший приток римских богатств усугубил социальное неравенство, то в обществе германцев IV века свободные граждане, по всей вероятности, пользовались куда большим влиянием – до того как процесс социальной дифференциации поднялся на новую ступень. Другими словами, не следует считать, будто социальная стратификация, усилившаяся в римский период, уменьшила социально и политически важный слой германского общества до крошечной группы правителей и их приближенных. В изменяющихся экономических условиях более широкий социальный слой свободных граждан сохранил – или даже приобрел новые – социальные и экономические привилегии. Возможно, именно его представители были владельцами больших и богатых длинных домов, найденных в деревнях III и IV веков на территории Древней Германии, и это их останки обнаружены в не самых богатых, но содержащих личные вещи захоронениях.

Этот довольно сложный вариант социальной стратификации в германском обществе IV века неизбежно приводит нас к последнему и ключевому параметру анализа – балансу между принуждением и согласием в германской политике.

Свидетельства наличия определенной доли принуждения очевидны. У царей имелись собственные дружины. С их помощью они утвердили традицию передачи своей власти по наследству. Эти войска могли также использоваться в качестве силы социального принуждения, что и происходило, как мы видели, в обществе тервингов, когда короли стали преследовать христиан. В упомянутом нами инциденте политика преследования расходилась с интересами деревенского сообщества[79 - В деревнях нередко пытались защитить местных жителей-христиан: Страсти св. Саввы Готского. 4.4; Heather и Matthews (1991), глава 4.]. Предводители тервингов также могли, как мы видели, отправить военные отряды в долгий и опасный поход, чтобы сражаться на стороне Рима в войне с Персией. И что может
Страница 31 из 74

яснее говорить о том, что не все были согласны с приходом к власти тех или иных военных царей, чем оружие, найденное близ Эйсбёл-Моор?

Однако как цари и их дружины не вытеснили более широкий и имеющий определенные привилегии класс (свободных граждан?), так и политический процесс не мог развертываться без согласия и одобрения тех или иных решений со стороны представителей более многочисленного привилегированного, элитарного класса населения. Как мы видели, царей свергали, если их политика оказывалась непопулярной. Алеманнский царь, отказавшийся примкнуть к Хнодомару, возможно, действительно был устранен собственными воинами, но, скорее всего, об этом позаботились свободные граждане его собственного кантона. Схожим образом последний представитель старой правящей династии из числа тервингов, Атанарих, был свергнут в процессе возведения оборонительных сооружений, когда неприятие его представлений о способах предотвращения угрозы со стороны гуннов переросло в политическое разногласие[80 - См.: Аммиан Марцеллин. Деяния. 31.3.8.]. Оба этих происшествия подчеркивают, что у власти новых военных царей имелись четко очерченные границы.

Более подробно изучить этот вопрос невозможно, однако из имеющихся у нас источников следует, что существовали определенные механизмы, обозначавшие и определявшие эти границы. Для начала, наверное, не следует проводить слишком четкую грань между свободными жителями и воинами царя. Имеются свидетельства того, что в германском обществе важную роль играли возрастные рамки, обозначавшие вполне определенные фазы жизни индивидуума, в соответствии с которыми он получал те или иные права и обязанности. К примеру, пожилых людей, даже обладавших высоким статусом, никогда не хоронили с оружием, и это позволяет нам предположить, что, по всей видимости, для военной службы имелись возрастные ограничения. Что касается женщин, из кодексов следует, что в каждой страте самую важную роль они играли на протяжении детородного периода. Детей, не достигших подросткового возраста, почти никогда не хоронили на кладбищах рядом со взрослыми, из чего опять-таки можно сделать вывод, что возраст и статус шли рука об руку[81 - Своды законов вновь демонстрируют нам, как социальная значимость человека менялась на протяжении его жизни. Так, например, больше всего прав у женщины было в детородном возрасте. Возраст много значил и для мужчин: старики могли быть похоронены со шпорами, но никогда с оружием, что дает основание предположить, что у военной службы имелись возрастные ограничения: см.: Hedeager (1988). Детей, как правило, не хоронили на кладбищах, см., например: Siegmund (1998), 179 и далее.]. Доступных нам исторических источников недостаточно для того, чтобы более детально исследовать этот вопрос, однако весьма вероятно, что по крайней мере некоторые мужчины из числа свободных граждан в молодости традиционно поступали на военную службу в царские дружины.

Возможно, имелись и иные связи между мирами свободных фермеров и царских воинов, о которых нам почти ничего не известно. Деревни, вне всякого сомнения, осуществляли экономическую поддержку правителей и их приближенных; однако, вероятно, ожидалось, что те будут регулярно устраивать пиры не только для своих воинов, но и для более влиятельных свободных граждан, представителей более широкого класса. Если такого рода празднества были обычным делом, значит, между царем и свободными людьми сохранялись связи и взаимные обязательства вплоть до IV века. Опять-таки, в некоторых регионах такие обычаи сохранялись куда дольше, они были в ходу даже в германских государствах – преемниках Римской империи, что подтверждает вероятность их существования в позднеримский период. В ранней англосаксонской Англии ожидалось, что короли, объезжающие свои земли, снизойдут до присутствия на общинных пирах – в обмен на предлагаемые им запасы продовольствия, и такого рода мероприятия нередко закладывали основы для более важных социальных и политических процессов. Достаточно взглянуть на размер, например, алеманнских кантонов – они были слишком малы для того, чтобы их правители оказывались изолированными от остального населения, и я бы предположил, что пиры и прочие формы взаимодействия были неизбежны и, вероятно, очень долго оставались неизменной чертой германского общества, как и прочих потенциально схожих с ними исторических контекстов[82 - Об общей значимости совместных застолий для «принципа взаимной выгоды» (см. примеч. 2 на с. 95) см.: Earle (1984), (1991). Свидетельства I века рассматриваются в: Thompson (1965). Об англосаксонской идеологии и реальности см.: Charles-Edwards (1989); Campbell (2000), глава 8.].

Собрания также играли важную роль в обществе, ограничивая власть царей. Германские политические институты раннеримского периода, как правило, были представлены советами, на которых обсуждалась и определялась политика всей группы (племени). Тацит в своих работах говорит о важности этого института, и очевидно, что это не просто плод его богатого воображения. На мой взгляд, наиболее поразительны доказательства (несколько отдельных случаев, описанных в немногочисленных и крайне обрывочных источниках, относящихся к I и II векам) того, что в качестве наказания за мятеж или для его предотвращения правители империи запрещали германцам проводить собрания племени или же разрешали устраивать их только в присутствии римских наблюдателей. Источники и археологические свидетельства IV века почти не проливают свет на роль собраний в жизни общества, однако по меньшей мере в деревнях собрания по-прежнему проводились, да и решение вестготов искать убежище в Римской империи в 376 году было принято после долгих споров – по всей вероятности, на всеобщем собрании влиятельных членов союза. Процедуры улаживания раздоров, описанные в судебниках возникших позднее государств – преемников Римской империи, также указывают на то, что собрания проводились регулярно и были необходимы для разрешения правовых конфликтов. Учитывая все это, я бы предположил, что традиция проведения собраний не прерывалась и в племенных союзах IV века и они являлись сдерживающим фактором судебной власти царей[83 - О раннеримском периоде см.: Thompson (1965), 37 и далее. О римском контроле над собраниями см.: Дион Кассий. 72.19.2, 73.2.1–4. О деревенских собраниях см.: Страсти св. Саввы Готского; Heather и Matthews (1991), глава 4. Решение вестготов см.: Аммиан Марцеллин. Деяния. 31.3.8 (diuque deliberans), также главу 4. Томпсон (Thompson (1965), (1966) делает упор на отсутствие отсылок в источниках VI века (то есть в сочинениях Аммиана) к регулярному проведению советов у готов и других германцев. Замечание верное, но это не доказывает, что они действительно не проводились.].

Нет доказательств и тому, что германские цари могли развернуть в обществе не требующую ни оправдания, ни подтверждения идеологию, в соответствии с которой они могли бы получить почти неограниченную власть. К примеру, иногда выдвигались предположения, что они наделяли себя сакральным значением, выделяя отдельные кланы, представляя их избранными богами, и все это затрудняло сопротивление их притязаниям. Но прямых доказательств тому почти нет. Ни одно из трех основных слов в германских языках, обозначающих «правителя», не имеет
Страница 32 из 74

религиозных или культовых коннотаций. Они все, как мы уже видели, сугубо практичны: «предводитель народа», «предводитель войска», «предводитель союза». Германские цари, вне всякого сомнения, прибегали к концепции божественного благоволения – таковое обозначалось словом heilag и его производными в соответствующих ответвлениях германского языка, – однако она появилась позднее и закреплялась с годами. Если правитель выигрывал сражения и получал власть, значит, он наделен благословением богов (heilag). Однако ничто не говорит о том, что власть автоматически передавалась любому, кто объявлял себя «божественным», или мешала кому-то другому подняться на ту же ступень и бросить вызов уже имеющемуся правителю – что нередко приводило к разрушительным последствиям, как утверждают письменные источники. И если узурпатору повезло, значит, он доказал, что теперь благословен он.

Есть лишь один пример того, что исключительности и избранности династии придавалось большое значение, так как ее представители якобы были наделены властью свыше. Такого рода пропаганда умело разворачивалась в начале VI века в Италии при дворе Теодориха, предводителя остготов из династии Амалов. Он был правителем одного из первых государств – наследников Западной Римской империи. Объяснения тому, почему эта династия считалась священной, предложены в «Вариях» Кассиодора и нашли косвенное отражение в «Гетике» Иордана. Однако, если сопоставить эти притязания с настоящей историей династии Амалов, результаты будут весьма поучительны. Эта династия смогла получить немалую власть над готами только за поколение до самого Теодориха или около того (мы рассмотрим этот вопрос подробнее в главе 5), и, когда после его смерти не обнаружилось подходящих наследников мужского пола, от династии быстро избавились. Теодорих доказал, что он heilag благодаря серии блистательных завоеваний, и не в последнюю очередь самой Италии, однако этого было недостаточно для того, чтобы уберечь династию от крайне некомпетентных наследников. Все, что говорилось о роде Амал в тот период, когда Теодорих пытался закрепить власть за своим наследником, которым был его на тот момент несовершеннолетний внук[84 - Исследований о сакральности королевской власти много, см., например: Wenskus (1961) и Wolfram (1994). Терминология и концепция понятия heilag достаточно ясна, см., например: Green (1998), глава 7 (лингвистические свидетельства), Pohl (2000) и Moisi (1981) (практическая реализация). О настоящей (а не придуманной) истории рода Амалов см.: Heather (1991), главы 1–2 и часть 3; Heather (1996), главы 6, 8 и 9.], являлось на самом деле обычной пропагандой.

Доказательства важности разделения на возрастные группы, обязанности присутствовать на пирах, проведения советов и попыток утверждения своеобразных идеологий, методы насаждения которых были довольно ограниченными, лишь в самых общих чертах обрисовывают реалии политической жизни германцев. Однако основная идея ясна. Новая элита эксплуатировала экономическое развитие германских стран римского периода, укрепляя свое социальное влияние, позволив создать в IV веке, по крайней мере в некоторых регионах германской Европы, более крупные и стабильные политические институты; однако мы не должны переоценивать ее возможности. Более широкий социальный класс за пределами круга приближенных царя или короля и его дружинников сохранял свою значимость, как социальную, так и экономическую, и не мог не оказаться вовлеченным в политический процесс. Более того, он по-прежнему превосходил численностью королевских воинов и приближенных, поэтому поддержка этого класса была необходима для проведения масштабных военных кампаний. И в любом случае, как мы видели, между свободными гражданами и представителями царской дружины так или иначе могла существовать связь.

В более широком плане эта социальная группа также должна была в той или иной форме дать свое согласие на создание новых и куда более крупных союзов в позднеримский период. Аммиан приводит такой пример, рассказывая о попытке одного из алеманнских вождей выйти из союза незадолго до битвы при Страсбурге, что привело его к свержению и смерти. О том же говорит и тот факт, что не все старые политические объединения I столетия были уничтожены при создании новых в III и IV веках. У нас есть тому неопровержимые доказательства – касающиеся, правда, только племени франков: римские источники сообщают, что в этот союз вступили некоторые из уже имевшихся объединений, а именно: хатты, батавы, бруктеры и ампсивары. Процесс консолидации, по всей видимости, никогда не был простым; сомнительно, что уже образовавшиеся союзы просто решали вопрос о присоединении к новому голосованием, к тому же постоянно появлялись другие объединения. Аммиан уже упоминает о саллиях. Однако полного разрушения старых союзов для создания новых тоже не требовалось[85 - См.: Григорий Турский. История франков. 2.9; о хатах также упоминает Аммиан Марцеллин. Деяния. 20.10. Саллии: Аммиан Марцеллин. Деяния. 17.8; среди большого количества исследований см.: James (1988), глава 1, и относящиеся к проблеме статьи в сборнике Wieczorek et al. (1997). Политические процессы у разных поколений алеманнов не могли быть совершенно разными. Названия старых объединений не сохранились к IV веку, но союз племен не был образован в одночасье, а формировался постепенно. Например, лютинги (племя, чье самоназвание было новым) являлись отдельной независимой группой, которая к IV веку действовала как часть союза племен, см.: Drinkwater (2007), 63 и далее.].

В череде политических образований, выделяемых в компаративных исследованиях, племенные союзы IV века, скорее всего, были бы связующим звеном между «ранними государствами» и «сложными вождествами». По обычно применяемым для анализа критериям, союзы эти были слишком крупными и стабильными и обладали слишком явственной социальной дифференциацией, чтобы считаться «племенами» или «простыми вождествами». И если присмотреться, станет ясно, что различия между ранними государствами и сложными вождествами заключаются в основном в степени организованности, стабильности, правоспособности и прочих аспектах. Нехватка надежных сведений о германских союзах IV века значительно усложняет попытки более точного их описания, к тому же те данные, которыми мы располагаем, порой приводят исследователя к противоречивым выводам. Масштаб полномочий формировавшихся правительств и, особенно в обществе тервингов, появление правящей династии, – это признаки государства, однако отсутствие придворных, каждый из которых выполнял бы свою функцию, и наличие признаков того, что уцелел более широкий класс элиты общества, скорее указывают на сложное вождество. Однако мы не ставим своей целью непременно найти ответ на этот вопрос. Для нас важен тот факт, что экономическая и социальная трансформации породили новый связующий элемент в германском обществе – по крайней мере, в некоторых регионах близ римской границы, – который был способен консолидироваться для решения определенных задач и даже собрать при необходимости десятки тысяч человек. В политическом плане эти новые структуры (союзы) основывались на уже имеющихся, в том числе существующих ранее социальных институтов, но их возможности и
Страница 33 из 74

прочность свидетельствовали о том, что к прошлому древней Германии возврата уже нет.

Однако остался незаданным еще один важный вопрос. Что повлекло за собой экономический сдвиг, стоявший за появлением крупных союзов, и как именно экономическое развитие продолжалось при новых политических структурах?

Связи с римлянами

Приблизительно в 30 году н. э. римский купец по имени Гаргилий Секунд приобрел корову у человека по имени Стелий, не римлянина, жившего близ современного голландского города Франекер на Рейне. Запись об этой сделке, стоившей купцу 115 серебряных монет и засвидетельствованной двумя римскими центурионами, уцелела. Один современный исследователь назвал ее «банальной», и таковой она и была – незначительной и ничем не примечательной. Если что-то хоть раз случилось на границе Рима с германской Европой – считай, это происходило тысячу раз. И так полагают не без причины. Особенно в ранний период (но и позже тоже) большие отряды римских солдат размещались прямо на границе империи. В экономическом плане они представляли собой неизменный источник спроса. В I веке н. э. 22 тысячи римских солдат – легионеров и наемников – были расквартированы на территории, на которой проживало всего 14 тысяч или около того местных жителей, канифатов – и это только на севере Рейна. Последние никак не смогли бы обеспечить солдат необходимыми запасами продовольствия, кормом для лошадей и материалами вроде кожи или древесины для возведения построек и приготовления пищи. Легиону из 5 тысяч человек требовалось приблизительно 7,5 тонны зерна и 450 килограммов фуража в день, или 225 и 13,5 тонны того и другого соответственно – в месяц. Часть необходимых солдатам запасов поставляли непосредственно из столицы империи, но это было обременительно и проблематично в плане логистики. Поэтому имперские власти предпочитали передавать деньги поставщикам на местах, чтобы те уже заботились об удовлетворении нужд войска[86 - О корове Гаргилия см.: Boeles (1951), 130, рис. 16, цит. в: Geary (1988), 3. Расчет потребностей легионеров: Elton (1996).].

Торговля и контроль

Следовательно, на протяжении всего римского периода приграничье стало главным источником спроса на основные продукты сельского хозяйства, и есть все причины полагать, что заботы по удовлетворению потребностей войска ложились преимущественно на местных, а не римских поставщиков. Этот порядок сохранился и в IV веке, и страницы, на которых Аммиан рассказывает об алеманнах, вновь предоставляют нам интересные сведения. После победы при Страсбурге император Юлиан был властен навязать какие угодно условия побежденным царям алеманнов. Условия заключенных тогда мирных договоров варьировались, но в целом сводились к тому, что германцы должны были поставлять римлянам продукты питания и необработанные материалы вроде древесины для строительства жилых помещений и изготовления повозок, а также предоставить им рабочих для выполнения соответствующих задач. Одержав победу, Юлиан мог бы попросту забрать у германцев все необходимое, но обстоятельства не всегда бывали столь же благоприятными, а римская армия нуждалась в продовольствии постоянно, поэтому за него приходилось платить. Однако вне зависимости от того, предлагалась местным плата или нет, римские легионы были постоянным источником спроса для приграничных германских земель.

Никакие товары, упомянутые в мирных договорах Юлиана, не оставили следа в археологии. Невозможно отыскать остатки германской пшеницы, древесины, срубленной в германской Европе, кожи, выделанной германцами, выполненных ими простых построек, потому что они и не могли сохраниться до наших дней. Однако все это действительно имело место, и тому имеются косвенные подтверждения – прежде всего быстрое расширение сельскохозяйственного производства, наблюдавшееся в германской Европе в римский период. Часть появившихся избытков продовольствия отходила новым королям и их дружинам, часть шла на нужды возросшего населения Древней Германии, но дальнейший – а может, и изначальный – стимул к повышению производительности был получен от римской армии. Во-первых, появление спроса на германские товары со стороны Римской империи и активное развитие сельского хозяйства совпадают хронологически. Самые первые из новых деревень вроде Феддерсен-Вирде или Вийстера также возникали в регионах, из которых проще всего поставлять продукцию к устью Рейна, а оттуда – вверх по течению к военным лагерям. Как совершенно правильно подчеркивается в современных исследованиях – и о чем свидетельствуют находки вдоль границ Римской империи, – эта самая граница служила скорее линией связи, нежели рубежом, отделяющим империю от ее ближайших соседей[87 - Мирные соглашения Юлиана детально разбираются в Heather (2001). О границе и ее функционировании см.: Whittaker (1994); Elton (1996); Wells (1999), глава 6; Carroll (2001). В двух последних работах внимание сосредоточено больше на римском берегу Рейна.].

В случае с германцами Рим мог сыграть роль источника не только дополнительного экономического спроса, но и отдельных технологий, сделавших возможным резкий скачок в развитии сельского хозяйства. Близ Вийстера и Феддерсен-Вирде более высокие урожаи, скорее всего, стали результатом более систематической интеграции пахотного и пастбищного сельского хозяйства; для поддержания плодородности полей под пшеницу в качестве удобрения использовался навоз. В более общем смысле это включало в себя освоение более сложных методов и орудий возделывания почвы. Где и как именно эти идеи получили распространение, пока неясно, однако и более эффективные плуги, и более грамотные методы земледелия были хорошо известны в римской и латенской (кельтской) Европе, большую часть которой империя поглотила еще в I веке до н. э. (см. главу 1) – задолго до появления римлян на землях германцев, – и эти регионы, возможно, как раз и начали сельскохозяйственную революцию в Древней Германии.

Другие товары, производимые на территориях германских племен, также были востребованы в Римской империи. Отдельные лингвистические заимствования и упоминания в письменных источниках указывают на некоторые такие продукты. Одними из них были гусиный пух для подушек и рыжая краска для волос. Однако куда более важным был спрос на два – или, возможно, три – вида материалов. Спорным остается вопрос о поставках железа. Нет очевидных доказательств того, что на юг и запад в больших количествах привозили заготовки, переправляя их через границу между Римской империей и германской Европой. Однако железо производилось в двух местах на территории современной Польши в количествах, значительно превышающих местные потребности. Возможно, его поставки осуществлялись исключительно по Древней Германии, однако вполне вероятно, что железо шло и на нужды Рима. Относительно двух других материалов никаких сомнений нет. Первый – это янтарь, застывшая смола оказавшихся в воде деревьев, которую вымывало на побережье Балтийского моря. «Янтарь» – одно из редких заимствований, проникших в латинский из германских языков, и мы знаем, что римлянам был нужен этот материал для ювелирных украшений. Во времена Нерона миссия сенаторов даже отправилась на север, чтобы узнать о его
Страница 34 из 74

происхождении, и Янтарный путь из Балтики (обе его ветви: одна, ведущая на юг к центральному течению Дуная и легендарной крепости Карнунт, вторая, тянущаяся к востоку от Карпат и заканчивающаяся у портов Черного моря (см. карту 2) был хорошо известен римским авторам[88 - О заимствованных словах и торговле см.: Green (1998), 186–187 и глава 12. О добыче железа см.: Urbanczyk (1997b); ср. с более общей работой: Kruger (1976–1983), т. 2, 157 и далее.].

По меньшей мере столь же важной, хотя и реже обсуждаемой в известных нам источниках была потребность в людях. Она принимала две основные формы. Во-первых, римским войскам всегда были нужны рекруты. Так называемая варваризация римской армии и стала впоследствии одной из причин, повлекших за собой падение империи. Последнее утверждение в лучшем случае частично ошибочно. Со времен Августа по меньшей мере половина всей армии – дополнительные отряды, состоявшие из наемников, – всегда включала в себя неримлян. В ней было немало выходцев с германских земель. Во времена поздней империи произошла перестройка военных институтов, в результате чего различия между легионерами – гражданами Рима и обитателями других стран отчасти стерлись. Ничто не говорит о том, что в IV веке в римской армии процент солдат-германцев вдруг существенно возрос или что из-за них войска стали менее надежны. Но считается правдоподобным предположение, что вербовщики солдат в легионы на практике уже какое-то время «забывали» о требовании, согласно которому призывать в постоянные войска можно только граждан империи. Таким образом, на протяжении всего римского периода был спрос на рекрутов-германцев, и многие из них упоминаются в письменных источниках. В частности, из них мы знаем, что набор этих людей осуществлялся двумя способами. Иногда приходили добровольцы, решившие пойти на прибыльную службу в римской армии. У других не было выбора. Аммиан весьма недвусмысленно говорит об этом. Принудительный призыв на службу был частью большинства мирных договоров между империей и варварскими племенами, условия которых он приводит в своем труде. Для того чтобы вновь заручиться расположением империи после поражения, нужно было не только поставлять ей рабочих и продукты, но и отдавать отряды молодых людей на службу в римской армии[89 - О принудительном призыве см.: Heather (2001).].

Но империи была необходима и рабочая сила иного вида. Рабы. У нас нет подробных сведений о том, как именно осуществлялась работорговля в римскую эпоху, вроде тех, которые оставили арабские авторы IX и X веков (глава 10). Поэтому мы ничего не знаем о личности торговцев, регионах, в которых они захватывали своих жертв, и даже о том, имелись ли невольничьи рынки в Древней Германии, на которых могли продавать рабов либо посредникам, либо непосредственно римским торговцам. Однако работорговля продолжалась на протяжении всей римской эпохи, и есть одно убедительное доказательство ее важности: германские языки для обозначения торговли и купцов заимствовали основу латинского слова mango, которое обозначало не купца вообще, но именно работорговца. Следовательно, римские купцы, появлявшиеся на территории Древней Германии, торговали по большей части именно живым товаром[90 - См.: Green (1998), глава 12.].

В общем и целом можно смело утверждать, что новые возможности торговли с куда более богатой Римской империей, которые внезапно появились на рубеже двух эр с расширением европейских границ Рима к северу, сыграли важную роль в экономическом развитии Древней Германии в течение первых веков н. э. По словам Цезаря, в середине I века до н. э. германцы не были заинтересованы в торговле с римскими купцами и пускали их на свои земли, только если был шанс продать свои военные трофеи. Но даже если в I веке до н. э. дела обстояли именно так, то затем ситуация резко изменилась. К концу I века н. э. торговля через границу вдоль Рейна стала обычным делом, и римские серебряные денарии стали использоваться для обмена германскими племенами, жившими на восточных берегах реки. И действительно, вполне вероятно, что большая часть серебряных изделий, найденных на территории Древней Германии и относящихся к римским временам – к примеру, затейливых фибул, – были изготовлены из переплавленных римских монет, многие из которых оставались в ходу вплоть до IV века. И хотя (по причинам, к которым мы скоро вернемся) далеко не каждое приграничное племя торговало с империей так активно, чтобы начать использовать римские монеты, время от времени подобное все же случалось. Это проявляется в наличии довольно больших скоплений мелких разменных римских монет определенных периодов на приграничных территориях. К примеру, монеты IV века были найдены неподалеку от старых римских дорог к востоку от Рейна, которые по-прежнему существовали на Декуматских полях (треугольник земли между верхним Рейном и верхним Дунаем), принадлежавших тогда алеманнам, и дальше к востоку по Дунаю, в районах, граничащих с римской провинцией Мёзией[91 - Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. 4.2; Тацит. Германия. 5 (где отмечается, что некоторые германские племена не ценили римскую монету); Green (1998), глава 12. О концентрации монет IV века см.: Drinkwater (2007), 128–135; Heather и Matthews (1991), 91–93.].

Столь же поразителен тот факт, что на протяжении всего существования Римской империи ее непосредственные соседи были заинтересованы в том, чтобы получить привилегии для торговли с римскими купцами – привилегии, которые Рим держал под строгим контролем. Даже когда племя вестготов в IV веке попыталось обрубить большую часть связей с империей, частью последующего соглашения было продолжение торговли в двух выбранных центрах. Впечатление, складывающееся при изучении письменных источников, подтверждается большим количеством археологических свидетельств. Немалые скопления самых разных римских товаров были обнаружены при проведении крупномасштабных раскопок древнегерманских поселений, датированных первыми четырьмя веками н. э.

У этих находок есть определенные хронологические и географические закономерности. В первые два века н. э., к примеру, наблюдалось резкое увеличение количества римских товаров в Древней Германии во многих приграничных областях, до 100 километров к северу от охраняемых рубежей, и встречались они как в поселениях, так и в могилах. Качественная глиняная посуда (лат. terra sigillata), бронзовые украшения и стекло встречаются там в больших количествах – вместе с римскими монетами, о которых мы уже упоминали. В слоях, соответствующих I и II векам в Вестрихе, к примеру, римские изделия составляют приблизительно треть найденных глиняных и металлических предметов, и это отнюдь не редкое явление. В одних регионах такая закономерность существует, в других – нет, как, например, в северных землях вдоль Рейна, между реками Рейном и Везером, где римские товары встречаются гораздо реже. Если отойти от границы и углубиться в германские земли близ Эльбы, нам вновь откроется иная картина. Здесь римские изделия присутствуют в изобилии, однако лишь в определенных районах. В регионе близ реки Зале в современной Тюрингии, к примеру, обнаружилось одно такое скопление. Позже были найдены и другие близ притоков Эльбы в верхнем течении в Богемии (сердце Чешской Республики) и к
Страница 35 из 74

югу от Эльбы в нижнем течении, а также в среднем и нижнем течении реки Везер (в Нижней Саксонии). Вторая зона изобилия товаров римского производства обнаружена близ побережья Северного моря. Чем дальше мы отходим от границы на север, тем реже и в меньших количествах встречаются римские товары, однако даже там было найдено несколько значимых скоплений вроде Якузовице на юге Польши, в комплексе Гудме-Люденбург в Скандинавии, в Восточной Дании[92 - О тервингах и торговле см.: Фемистий. Речи. 10 (с комментариями Heather (1991), 107 и далее). Об общей направленности римского импорта и его путях см.: Eggers (1951); Hedeager (1988); von Schnurbein (1995); Wells (1999), глава 10; Drinkwater (2007), 34 и далее.]. В целом у нас предостаточно свидетельств того, что быстрое развитие германской экономики в первые века н. э. отчасти было обусловлено необходимостью платить за большое количество привлекательных римских товаров. Однако как объяснить наличие этих скоплений?

Часть ответа заключается в логистике. Тот факт, что цена телеги пшеницы удваивалась каждые 80 километров пути, подчеркивает, насколько сложной и дорогой была транспортировка товаров в Древнем мире. Поэтому сравнительно недорогие изделия вроде глиняной посуды, бронзы и стекла, вероятнее всего, перевозили на сравнительно короткие расстояния, если только не было возможности переправить их по реке или еще каким-либо незатратным способом. В этом случае не приходится удивляться тому, что римские товары обнаруживаются в больших количествах только непосредственно в приграничной зоне. Сложностями транспортировки можно объяснить и еще одно своеобразное явление. Возможность перевозки товаров по воде, вероятно, позволяла и сравнительно отдаленным уголкам вроде Феддерсен-Вирде участвовать в снабжении римской армии, стоящей на границе. И, как можно предположить по найденным монетам, система старых римских дорог на Декуматских полях и в IV веке по-прежнему способствовала развитию торговли, даже после того как хозяевами этих земель стали алеманны. Однако логистикой можно объяснить далеко не все.

Далее, чтобы увидеть всю картину, нам необходимо внимательнее изучить механику торговли в германском мире и роль, которую в германском обществе играли римские товары. Если верить Цезарю, то изначально германцы не желали торговать с империей. Однако это чувство очень быстро исчезло, и в конечном итоге дошло до того, что обладание римскими товарами стало ассоциироваться с высоким социальным статусом. Анализ видов изделий, которые встречаются в богатых захоронениях, показал, что с конца I века н. э. прослеживается четкое соотношение между большим количеством предметов повседневного использования местного производства, явно дорогими изделиями местного производства (вроде оружия или украшений) и римскими товарами. Импортируемые из империи предметы быстро стали общепринятым способом демонстрации социального превосходства. Повторюсь, это неудивительно. Римские товары были довольно экзотическими, к тому же за них нужно было платить, отдавая что-то римскому купцу взамен. Таким образом, они не могли не стать показателем определенного статуса. Это еще одно проявление феномена, который мы уже наблюдали. Как и в условиях современной глобализации, доходы, появлявшиеся в процессе экономического развития Древней Германии, распределялись неравномерно – они оказывались под контролем царей и королей, а также их приближенных. Как и следовало ожидать, римские товары в конечном итоге также попадали к ним в руки.

На этом стоит заострить внимание, поскольку, пусть с современной точки зрения такое положение дел кажется совершенно естественным, оно может сообщить нам нечто важное о том, как именно функционировали новые способы обмена. Если вдуматься, это обстоятельство может говорить только об одном: цари и их приближенные распоряжались доходами, полученными в условиях развивающейся экономики, по своему усмотрению. С одной стороны, получив в свое распоряжение личное войско, короли обрели возможность требовать оговоренный процент избытков продукции сельского хозяйства, который теперь имелся в их землях. Затем они могли использовать его не только для того, чтобы кормить воинов, но и для того, чтобы торговать с Римской империей, получая взамен монеты из драгоценных металлов, вино и оливковое масло – словом, все, чего они могли пожелать.

Однако благодаря дружинам короли смогли закрепить за собой еще и право на львиную долю прибыли, получаемой от иных видов торговли. Вспомните о работорговле. Рабы не служат в армии. Кто-то должен был набирать их в германских землях и перепродавать римским торговцам; вряд ли этот процесс был мирным и безболезненным. Это заключение также наводит нас на иное объяснение захоронению оружия, обнаруженному близ Эйсбёл-Моор. Если оно, к примеру, принадлежало работорговцам, тем более не приходится удивляться тому, что неизвестные выместили на нем ярость. И даже торговля янтарем вовсе не была мирной процедурой, начинавшейся с того, что кто-то лениво гулял по берегу, собирая все, что за ночь принесло волнами. Одна из самых поразительных находок была обнаружена не так давно в Северной Польше – это остатки деревянных настилов, тянущихся многие километры и обозначавших сеть дорог, ведущих через болотистые земли близ Балтийского моря. С помощью углеродного анализа и дендрохронологии было установлено, что их проложили в начале I века и поддерживали в хорошем состоянии почти двести лет. Причина тому была обозначена вполне верно – они отмечали северную ветвь Янтарного пути. Однако все это требовало колоссальных усилий. Другими словами, прибыль должна была быть баснословной, чтобы кто-то стал тратить силы на такое предприятие. В обмен эти люди, скорее всего, получали существенную часть доходов от торговли, возможно в виде пошлины или платы. Что интересно, слово, обозначающее «пошлину» в германских языках, также заимствовано из латинского – видимо, это понятие не существовало в германском обществе до появления непосредственной границы с империей. И разумеется, раз доля доходов от торговли янтарем приносила такую прибыль, другие лица со временем тоже должны были ею заинтересоваться. И здесь важную роль играли отряды. С помощью войска можно было вынудить людей, не обладавших высоким статусом, выполнять физический труд по созданию этих дорог и настилов и поддержанию их в надлежащем состоянии, а также не дать другому вооруженному отряду отобрать столь приятный источник дохода[93 - О римских товарах и социальном статусе см.: Steuer (1982). О янтарных путях см.: Urbanczyk (1997b). О пошлинах см.: Green (1998).].

Однако, несмотря на банальные утверждения появившейся в 80-х годах теории «просачивания благ сверху вниз», экономическое развитие – не всегда положительное явление. Обогащение населения в германском обществе в римский период стало причиной крупномасштабной и порой жестокой борьбы за контроль над разделением доходов. В развивающихся областях экономики неблагоприятные последствия были, возможно, не такими серьезными. Нам известно, что собирать налог с сельскохозяйственного производства было не так легко, и повышение производительности в любом случае зависело от числа работников, по крайней мере в пахотном
Страница 36 из 74

хозяйстве, поэтому потребности царей и дружинников (некоторые из которых к тому же нередко набирались из числа богатых фермеров) вряд ли были чрезмерными. А вот другие аспекты экономического развития куда больнее били по тем, кто оказывался в роли источника дохода. В первую очередь это касается рабов, но мне на ум приходит еще и добыча железной руды – в той же Римской империи работа в шахтах являлась одной из высших мер наказания. И даже в элите общества борьба за право контролировать новые источники обогащения могла иметь серьезные последствия. Скопление оружия близ Эйсбёл-Моор – лишь одно из тридцати с лишним таких захоронений, обнаруженных в болотах Северной Европы, большинство из которых были сделаны между 200 и 400 годами н. э., что явно свидетельствует о росте насилия в германском мире, вызванном борьбой за право управлять быстро растущими притоками доходов. Более того, нет причин полагать, будто эта борьба шла исключительно в тех областях, где имелись удобные болота и озера, в которых можно было тихо избавиться от побежденных соперников. Тацит упоминает о ритуале исполнения обета, бывшем в ходу в I веке, который заключался в повешении мертвецов и их оружия на деревьях. Такого рода «захоронения» не смогли бы сохраниться до наших дней, и я лично склонен считать, что причина, по которой прямые доказательства борьбы за власть и богатство преимущественно обнаруживаются в землях близ Северного моря, – случайность, обусловленная особенностями региона. Германцы воевали и соперничали друг с другом повсюду, а не только в приморских регионах[94 - См.: Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. 6.17; Тацит. Анналы. 13.57. О захоронениях на болотах см.: Orsnes (1963), (1968); Ilkjaer и Lonstmp (1983); Ilkjaer (1995); и более общие работы: Hedeager (1987); Steuer (1998); Muller-Wille (1999), 41–63.].

Идея рассматривать торговлю с Римской империей как одно из возможных объяснений трансформаций, происходивших в германском обществе в первых веках н. э., не нова. Однако, как уже было указано, торговля сама по себе никогда не являлась достаточно мощным стимулом к развитию, да и римские товары не везде встречаются в больших количествах. Впрочем, предположение о важности таких торговых связей становится куда более убедительным, если учесть не только новые притоки богатств сами по себе, но и неизбежную борьбу за власть, начавшуюся в результате их появления. Другими словами, не само по себе существование новых источников обогащения, но последствия их обнаружения дали толчок к бурному развитию. Различные германские племена оперативно отреагировали на появление новых доходов, поспешив прибрать к рукам основные источники прибыли, и таким образом способствовали преображению социальных и политических структур своего мира.

Этот новый предмет споров примыкает к тем явлениям, которые в исследованиях в русле постколониальной науки получили общее название «фактор». Дело в том, что в ранних работах («колониальных», а не «постколониальных») влияние более развитых обществ на менее развитые изучалось слишком уж пассивно и вяло. С помощью термина «фактор» (хотя ушло немало чернил на обоснование более точных дефиниций) подчеркивается, что исконные народы в ответ на внешние стимулы реагируют захватом конкретных возможностей (и никаких иных) по собственным причинам и в соответствии со своими приоритетами. В данном случае экономические перспективы, открывшиеся благодаря контакту с Римом, приняли ряд вполне определенных форм, и разные племена воспользовались ими по-разному, выбрав те или иные способы. Некоторые научились производить излишки продовольствия, другие принялись экспортировать железо или янтарь, третьи взялись за работорговлю. Да, последующий рост неравенства обеспечил подходящие экономические условия для создания более крупных политических образований IV века, но ход этого процесса отчасти отражен в неравномерных скоплениях римских товаров, обнаруженных археологами. Концентрации римских изделий в приграничной зоне от границы до Эльбы, вероятно, были созданы германскими племенами, получившими право контролировать специфический источник дохода, берущий начало в Римской империи, и на получаемую с него прибыль они покупали товары, найденные в итоге археологами. К примеру, прибыль от работорговли IX и X веков наблюдается археологически благодаря результатам этой деятельности, а также обозначена в исторических источниках (чего нельзя сказать о римской эпохе), поэтому будет вполне разумно применить тот же принцип к германскому обществу римского периода[95 - Глубокая работа о важности торговли: Fulford (1985). О бенефициарах IX и X веков см. главу 10. Об источниках обогащения и связанных с ними проблемах см.: Wilson (2008).]. Однако даже этот важный аспект имперского влияния и соответствующая реакция на него германцев не полностью отражает, на мой взгляд, истинную роль Рима в преображении германского мира. Для этого нам нужно узнать, какими способами империя создавала условия политической стабильности близ своих границ.

Искусство работы с клиентами

В 1967 году при добыче гравия из русла Рейна вблизи старого римского города Цивитас-Неметум (современный Шпайер) было обнаружено захоронение награбленного добра из римской виллы. Раскопки велись очень осторожно и тщательно целых шестнадцать лет, и в итоге археологам удалось восстановить полную картину происшедшего. Найденные предметы оказались там потому, что в конце III века алеманны после набега пытались переправиться с награбленным добром через Рейн, когда их суда угодили в засаду и были потоплены римскими речными патрульными кораблями. Последние, называемые «лузориями», были легкими весельными боевыми кораблями, оснащенными таранами; плавали на них хорошо вооруженные воины. Обычная приграничная история, если не упоминать о грузе, который грабители пытались увезти домой. Трофеи общим весом около 700 килограммов были сложены в три или четыре телеги, которые алеманны переплавляли на плотах на восточный берег Рейна. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что у них при себе было почти все имущество с одной римской виллы – захватчики забрали все металлические изделия, которые только смогли отыскать. Единственное, чего недоставало среди награбленного, – это изысканных изделий из серебра и дорогих украшений. Либо хозяин и хозяйка поместья сумели бежать до нападения, либо самые ценные трофеи переправляли отдельно. Тем не менее в телегах обнаружилась груда серебряных тарелок из столовой, кухонная утварь (включая 51 котелок, 25 мисок и тазов и 20 железных черпаков) и достаточно орудий и инструментов (всех подряд, от садовых кривых ножей до наковален), чтобы управлять немаленькой фермой, а также несколько сакральных предметов из святилища при вилле и 39 серебряных монет хорошего качества[96 - Подробный обзор находки: Kunzl (1993); на английском языке см.: Painter (1994).].

Природа этого необычного клада проясняет всю глубину проблемы, с которой столкнулась империя после установления торговых отношений с приграничными племенами. Мы привыкли считать, что варварских грабителей интересовало в первую очередь золото и серебро, – и действительно, в различных кладах и захоронениях нередко встречаются ценные предметы из этих металлов.
Страница 37 из 74

Однако ассортимент востребованных товаров был куда шире. Поскольку экономика германских племен была менее развита, чем экономика империи, все эти товары грабители могли использовать сами или же перепродать их кому-то еще – алеманнским фермерам или хозяйкам, или даже кузнецам – на переделку. Это, пожалуй, самая яркая иллюстрация того, какого рода добыча была нужна среднестатистическому германскому налетчику. Однако исторические источники ясно указывают на то, что грабежи, возможно меньшего масштаба, чем описанная нами очистка целого поместья от всего мало-мальски ценного, происходили повсеместно вдоль северных границ Римской империи.

Тот факт, что продвижение легионов в I веке постепенно остановилось – в основном у русел рек Рейна и Дуная, – еще не означал, что римские земли по другую сторону границы жили в мире и покое. Напротив, у варваров появилась прекрасная возможность совершать регулярные набеги на империю, что вполне естественно, когда сосуществуют два общества, находящиеся на разных уровнях экономического развития. К тому же Рим, вопреки утверждениям отдельных исследователей, вовсе не перешел ни с того ни с сего от нападения к защите. Для сохранности границ требовалась куда более активная, упреждающая оборонительная стратегия, и на протяжении большей части своей истории Рим сохранял военное превосходство над соседними землями вдоль всей своей европейской границы, которое поддерживалось в том числе и довольно агрессивной дипломатией. Такая политика весьма эффективно способствовала превращению ближайших соседей в клиентов империи[97 - Более детальный обзор и все свидетельства: Heather (2001).].

Используемые Римом методы практически не менялись на протяжении всего существования империи и оказывали серьезное воздействие на социально-политическое развитие германского мира. За примером можно обратиться к Аммиану, который рассказывает о действиях императора Константина II в ответ на беспорядки в землях у срединного течения Дуная в 358–359 годах. В первую очередь Константин, как и все императоры до него, установил здесь военное главенство Рима. Он начал действовать сразу после весеннего равноденствия, когда враги считали, что им пока ничто не угрожает. Император приказал поставить на Дунае понтонный мост, и римская армия обрушилась на ни о чем не подозревавших сарматов. Итоги этого нападения были печальны: «Большинство однако было перебито, так как страх сковывал их движения; а те, кого спасла от смерти быстрота, спрятались в уединенных горных долинах и смотрели оттуда, как гибла от меча их родина».

За несколько недель военная кампания успешно перешла на соседние земли квадов и остальных приграничных племен в этом регионе. В дальнейшем император с помощью военного превосходства Римской империи навязал германцам условия мира, которые, как он надеялся, станут долгосрочным мирным договором. Один за другим племена и их предводители представали перед императором, дабы услышать его решение.

Не все они удостаивались одинакового обращения. К некоторым Константин благоволил. Один царевич сарматов, Зизаис, прекрасно знал свою роль: «Увидев императора, он бросил оружие и пал всем телом, как мертвый, на землю. От страха он потерял голос в тот самый момент, когда должен был изложить свою просьбу. Несколько раз пытался он заговорить, но рыдания мешали ему, и он не мог объяснить, чего он хочет. Это обстоятельство вызвало к нему особое сострадание».

Варварам полагалось демонстрировать подобострастие и раболепие перед божественным могуществом Рима, о чем Зизаис был прекрасно осведомлен, – о том же говорят изображения варваров на римских монетах и памятниках. Варвары всегда представлены лежащими ниц в самом низу изображения, порой в буквальном смысле слова под стопой императора. Вполне вероятно, что сармат хорошо просчитал свое поведение и добился желаемого результата. Константин решил вернуть политическую независимость народу Зизаиса, который существовал на правах клиента после заключения не самого выгодного для него соглашения, а самому царевичу даровал титул независимого царя. Реорганизация политической системы объединений народностей этих приграничных земель происходила именно в том ключе, в каком она наиболее соответствовала интересам Рима, и являлась одной из главных забот Константина. Это означало, что было необходимо разрушить слишком крупные и, следовательно (с точки зрения Римской империи), потенциально опасные союзы. Там, где победил Зизаис, проиграли остальные. Арахарий, царь квадов, несмотря на все возражения, был лишен власти над своим сарматским подданным, королем Юзафером, которому, как и Зизаису, император вернул независимость. Иногда вмешательство правителя Рима принимало куда более жестокие формы. Другая тактика, которая использовалась три раза за двадцать четыре года, описанные в повествовании Аммиана, заключалась в том, чтобы пригласить на ужин представителей потенциально опасных династий и либо захватить их в заложники, либо убить[98 - Аммиан Марцеллин. Деяния. 17.12–13, а также Heather (2001). Об устранении потенциально опасных вождей: Аммиан Марцеллин. Деяния. 21.4.1–5, 27.10.3; 29.4.2 и далее; 29.6.5, 30.1.18–21.].

Помимо политического переустройства принимались и прочие меры – взыскание компенсации за затраты империи на ведение военных действий и наложение ограничений, для того чтобы новый порядок сохранялся и после того, как легионы уйдут из этих земель. Некоторые меры были стандартными, например набор молодых мужчин из разных племен для службы в римской армии в качестве добровольцев. Как мы уже видели, за века существования империи это был не единственный способ для молодых германцев оказаться в Риме на военной службе. К тому же римляне брали заложников в каждом племени, как правило высокородных молодых людей. В империи с ними обращались не совсем как с пленниками, однако иногда могли и казнить – при нарушении их соплеменниками соглашения. Все римские воины, попавшие в плен, возвращались на родину. В остальном детали договоров варьировались. В соответствии со степенью вины, которую император присуждал тому или иному племени за участие в противостоянии, германцев могли обязать поставлять рабочую силу, материалы и продукты питания – или же, напротив, даровать им привилегии в торговле. Субсидии различного характера также были оружием, служившим римской дипломатии. В прошлом некоторые историки сомневались в этом, считая, что плата царям варваров – признак военной слабости Рима в поздний период. Это мнение ошибочно. Мы бы назвали эти выплаты не данью, а «помощью иностранным государствам», этот прием был в ходу на протяжении всей истории Рима, даже после важных военных побед. Сокрушив алеманнов при Страсбурге, к примеру, Юлиан даровал побежденным царям право на ежегодные выплаты со стороны Рима. Причина проста: с их помощью цари, с которыми Рим заключал соглашения, могли сохранить власть. В этом плане субсидии были отличным капиталовложением[99 - О рациональном подходе к заложникам: Braund (1984). О выплатах: в работе Клозе (Klose (1934) собраны свидетельства о раннем периоде, у Хезера (Heather (2001) – данные о позднем периоде империи.].

Помимо всей этой дипломатической активности, в
Страница 38 из 74

результате интервенции Константин получил еще одну проблему. Империи было ни к чему чрезмерное скопление германцев непосредственно у ее границ – по двум причинам. Во-первых, это означало бы, что рядом слишком много племен, у которых есть возможность совершать набеги на римские земли. Во-вторых, как показывает реорганизация и учреждение варварских вождеств и царств, между приграничными племенами всегда существовало соперничество, и их борьба за наиболее выгодное положение могла вылиться в волны насилия на римских землях, если бы в игру вступило еще больше племен. Поэтому Константин и его советники в конечном итоге решили, что при установлении нового порядка на германских землях нужно заставить группу сарматов – лимигантов (еще один племенной союз) – уйти от римских границ. Лимиганты, естественно, остались не в восторге от такой перспективы, поэтому пришлось продолжить военные действия с целью устрашения. После истребления двух подгрупп, амиценсов и пиценсов, остальные сдались и согласились переселиться. Казалось, в приграничных районах наконец наступил мир и покой – но это ожидание не вполне оправдалось. Год спустя, в 359 году, некоторые из лимигантов вернулись, сказав, что предпочли бы переехать в саму империю в качестве платящих данников, нежели и дальше жить на выделенных им землях так далеко от границы.

События, происшедшие вслед за этим, довольно таинственны. Аммиан возлагает всю вину на вероломных лимигантов, но от него другого ожидать и не приходится. Похоже, что между представителями племени и Римом был заключен договор. Сарматам было даровано разрешение переправиться через реку и ступить на римскую почву. Константин вновь вернулся в этот регион со своей армией. И в ключевой момент что-то пошло не так. Вместо того чтобы подчиниться, сарматы атаковали императора – по крайней мере, так утверждает Аммиан, – и римляне вступили в бой. «И так как наши ринулись с тем, чтобы смыть позор своей храбростью, и пылали гневом на вероломного врага, то без всякой пощады убивали всех, кто попадался навстречу, топтали ногами живых, умирающих, убитых; прежде чем насытилась их ярость кровью варваров, воздвиглись целые груды мертвых тел».

Возможно, лимиганты действительно поступили вероломно. Или же Константин хотел этим подчеркнуть, что его приказам должно следовать беспрекословно. Или же, что не менее вероятно, трагедия произошла в результате недоверия и непонимания. Но за время своего существования империя иногда принимала в свой состав представителей иных народностей, обитавших за ее пределами, чтобы иметь возможность контролировать приграничные территории. С одной стороны, римляне получали новых налогоплательщиков и, возможно, будущих солдат; с другой – было необходимо предотвратить потенциально опасное перенаселение близ границы[100 - «И так как наши ринулись…»: Аммиан Марцеллин. Деяния. 19.11. Последующие рассуждения о балансе переселений и приеме в состав империи см. главу 3 и Heather (1991), глава 4 (о стандартной римской миграционной политике). Об организованной перегруппировке племен, которые обитали на границе с Римской империей: Carroll (2001), 29 и далее.].

Все эти методы использовались довольно часто. Периодические военные вторжения привели к заключению мирных договоров со всеми племенами, населяющими тот или иной приграничный регион, при этом нередко разрушались уже существующие опасные крупные союзы, друзья вознаграждались, враги наказывались. Так с помощью кнута и пряника – страха, порожденного карательными военными кампаниями и взятием заложников, в сочетании с оказанием финансовой поддержки отдельным племенам и даровании им торговых привилегий – римляне заботились о том, чтобы установленный ими порядок не рухнул сразу же, а просуществовал как можно дольше. Эти методы были вполне эффективны, но, разумеется, не идеальны. С точки зрения империи их успешность можно определить по долгосрочности соглашений и договоров. По моим подсчетам, в среднем дипломатические соглашения, заключаемые между империей и племенами, жившими на берегах Рейна и Дуная, действовали на протяжении двадцати – двадцати пяти лет, то есть в пределах одного поколения – благодаря военной интервенции. Вполне вероятно, что игра стоила свеч (мир в обмен на военные потери) и римляне устанавливали вполне разумные условия. Однако необходимо помнить, что вся эта система держалась на редких, но решительных военных кампаниях империи. Приграничные племена были частью римского мира, однако они входили туда отнюдь не по доброй воле и на взаимовыгодных условиях. Рим регулярно прибегал к военной силе, подтверждая свое превосходство.

Методы римской дипломатии сами по себе весьма интересны и описаны в соответствующих научных трудах. Они также способствовали развитию и трансформации германского общества. Чтобы понять, почему все обстояло именно так, нам вновь придется вернуться к народам, населяющим земли вдали от римской границы, рассматривая их в качестве активных участников событий. Римская дипломатия, разумеется, оказывала на них определенное прямое воздействие, но это лишь часть истории. Племена и отдельные индивидуумы на землях Древней Германии по-разному реагировали на стимулы, применяемые во внешней политике Рима на протяжении четырех веков, и эта реакция не менее важна, чем вмешательство империи в их развитие.

Трансформационный потенциал одного аспекта римской дипломатии давно привлек внимание исследователей – речь идет о ежегодных выплатах (или субсидиях). Они выдавались не только деньгами или золотыми и серебряными слитками, но и в виде ценных римских товаров, таких как изысканные ювелирные изделия или дорогие, богатые ткани. В эпоху Византии римляне иногда снабжали германцев продуктами питания, недоступными для них, и, возможно, точно так же они поступали и в первые века н. э. Цель этих субсидий, как мы уже видели, заключалась в том, чтобы укрепить власть более уступчивых приграничных царей, ведь если те сохранят свое влияние, то смогут поддерживать мир в приграничных землях. Получаемые средства укрепляли позиции уже правящих властителей. Однако важно понимать, что, как и в торговле янтарем или рабами, дипломатические выплаты представляли собой новый источник обогащения в германских землях, и, как и в случае с торговыми прибылями, его появление породило соперничество между потенциальными получателями. Утрата потенциального источника дохода в виде таких выплат отчасти объясняет нежелание лимигантов поселиться вдали от границы, помимо понижения статуса (в глазах Рима) с независимого царства на зависимое. И конечно, даже незначительное снижение в количестве или качестве ежегодных даров могло вызвать кризис, как в 364 году, когда Валентиниан урезал выплаты алеманнам. У нас есть свидетельства того, что отдельные племена специально переселялись ближе к границе в надежде потеснить нынешних счастливчиков и занять их место. Соперничество за контроль над притоком доходов в виде субсидий таким образом ускоряло трансформационные процессы в обществе и говорило о том, что Рим порой награждал победителей в борьбе между племенами, находившимися за пределами его влияния[101 - Сокращение количества даров
Страница 39 из 74

Валентинианом: Аммиан Марцеллин. Деяния. 26.5; 27.1. Дополнительные комментарии: Heather (2001); Drinkwater (2007), глава 8 (где автор, на мой взгляд, придерживается, в ущерб всему остальному, мнения, что алеманны не могли представлять угрозу для Рима).].

Но субсидии были лишь частью римской дипломатической стратегии, прочие аспекты которой также оказывали свое воздействие. Возьмем, к примеру, периодические военные интервенции, которые в IV веке стали обычным явлением; в среднем насчитывается одна кампания в поколение в каждом приграничном секторе. В ходе этих интервенций, как правило, римляне сжигали все, что попадалось им на пути, до тех пор пока местный царь или король не появлялся перед императором, чтобы заверить его в своей преданности. Тогда вновь начинались переговоры и в конечном итоге возобновлялись выплаты. Экономические последствия таких интервенций требуют тщательного осмысления. У нас нет точных сведений об этой стороне из источников IV века, однако довольно интересная аналогия встречается в хозяйственных записях средневековых поместий, находившихся в районах, подвергавшихся схожим нападениям. К примеру, земли епископа Йоркского, на которые в XIV веке нередко совершали набеги шотландцы, показывают, что на восстановление после таких грабежей уходили доходы, производимые на протяжении целого поколения. Это происходило потому, что налетчики, помимо похищения движимого имущества, которое не так сложно заменить, также нацеливались на такие важные элементы сельского хозяйства, как пахотные животные (которые в средневековых условиях были по стоимости сродни трактору). Они были очень дорогими сами по себе, не говоря уже об упряжи и прочих необходимых вещах. Все это нужно было заменить, следовательно, доходы резко падали на двадцать и более лет.

Если такого рода экономические последствия вписать в картину жизни германских племен у римской границы, то (в особенности в те времена и в тех регионах, где конфликты с римлянами происходили регулярно) станет ясно, что тесное соседство с Римской империей значительно сдерживало темп экономического развития, и это, опять-таки, подтверждается археологическими свидетельствами. Из числа приграничных районов, где римские товары стали весьма многочисленны в раннеримский период, выделяются, к примеру, побережья Рейна и Везера. Римские изделия там представлены в незначительном количестве, и поселения остаются не слишком многочисленными вплоть до второй половины II века. Это следствие вражды, существовавшей между многими племенами этого региона и Римской империей, ведь здесь обитали в том числе херуски. Здесь же при восстании Арминия были разбиты легионы Вара в Тевтобургском лесу в I веке н. э. Далее, единственный регион, который в V веке на протяжении некоторого времени, похоже, переживал период расцвета и экономического роста, принадлежал алеманнам. Там есть явные признаки вырубки лесов и расширения поселений и пахотных земель, а отсюда можно сделать вывод и о росте населения. На мой взгляд, это неудивительно, поскольку одновременное ослабление власти Западной Римской империи означало, что никто уже не сжигал поля и деревни раз в поколение и не забирал излишки продовольствия. В V веке достигла пика и явная тенденция к объединению, имевшаяся в племенах алеманнов, и в результате у них появился единственный полноправный правитель. И опять-таки это неудивительно, поскольку постоянное вмешательство Рима во внутреннюю политику племен, которое строилось, как мы уже видели, на устранении периодически появлявшихся сильных лидеров, наконец утратило свою эффективность[102 - О Рейне и Везере см.: Drinkwater (2007), 38–39. О расширении экономики алеманнов в V веке: Ibid. Р. 355–344.].

Стоит оценить также и прочие аспекты римской дипломатической стратегии с точки зрения алеманнов – или даже в целом племен, живших близ границ империи. Регулярное уничтожение деревень могло возыметь лишь один эффект – вызвать еще большее негодование народа, и Аммиан нередко упоминает о неприязни к Риму по другую сторону границы. Но на деле даже менее насильственные методы вмешательства империи в политику и жизнь германских племен, в том числе разделение царей на победителей и проигравших, не могли не вызывать острого недовольства последних. Пресмыкательство, ожидаемое при открытых церемониях и мастерски продемонстрированное Зизаисом, не могло приветствоваться теми, от кого оно требовалось. Возможно, Зизаис искренне радовался установлению политической независимости своего народа, но его бывший властелин, внезапно потерявший контроль над многочисленными подданными, вряд ли чувствовал что-то помимо раздражения и злобы. Аммиан также пишет, что другой бывший верховный правитель, Арахарий, пришел в ярость, когда его лишили подчиненного народа. К тому же империя порой решала – как в случае с лимигантами, – что некоторые варварские племена больше не должны жить на своих землях, и, как мы видели, без раздумий прибегали к насильственной политике, чтобы навязать им свою волю. И это лишь один пример деспотизма Рима из тех, что встречаются в повествовании Аммиана. Валентиниан I, к примеру, в одностороннем порядке изменял условия действующих договоров: по своему усмотрению и без предупреждения снижал стоимость ежегодных даров, вручаемых предводителям алеманнов, или же сооружал укрепления, несмотря на уже имеющееся соглашение о том, что их в том или ином регионе не будет. В источниках есть также намеки на то, что отдельные императоры периодически передавали гордый статус «ценный союзник» от одних народов в подвластных Риму регионах другим – чтобы поддерживать в германских правителях должное подобострастие. Говоря о более жестких мерах, можно вновь вспомнить, что императоры без колебаний отдавали приказы об устранении приграничных царей, представлявших слишком серьезную угрозу. Представление о политике Рима в приграничных районах, таким образом, создается вполне отчетливое. Регулярное сожжение соседствующих с империей деревень шло рука об руку с определенным набором дипломатических приемов, вплоть до заказных убийств.

Если рассматривать все это с точки зрения не римлян, а варваров, становится очевидно, что в наше уравнение необходимо включить еще и тяготы, вызванные римским господством. Неприязнь к Риму, испытываемая германцами, попавшими под его власть, выглядит в исторических источниках по-разному. В самой простой форме она проявляется в готовности, с которой приграничные племена организовывали набеги на римские владения. Налеты на земли близ границы были обычным делом и, разумеется, представляли собой еще один источник обогащения за счет Рима, за который стоило побороться. Контроль над ним мог оказать определенное политическое воздействие на трансформацию германского мира. Что еще более поразительно, неприязнь к Риму выражалась также в готовности будущих представителей правящих династий организовывать масштабные восстания, будь то бунт Арминия в I веке (очевидной причиной которого были требуемые империей налоги) или восстание Хнодомара в IV веке, когда накал страстей достиг такого пика, что отказавшегося участвовать в нем царя Гундомада просто-напросто устранили.

Следовательно,
Страница 40 из 74

основным фактором, который стоит учитывать при описании характера трансформации германских сообществ в этот период, является острая враждебность племен по отношению к Риму, вызванная военной жестокостью и агрессивной дипломатией последнего.

Не так давно были предложены два объяснения милитаризации германцев в римский период, выразившейся археологически в увеличении количества найденного оружия. Одно гласит, что все больше германцев отправлялись на военную службу в римской армии в качестве наемников, второе – что римские набеги и военные кампании к востоку от Рейна значительно повысили социальный статус воинов. Как было верно подмечено, оба этих мнения, пусть и кажущиеся противоположными, на деле отнюдь не несовместимы. Различные представители германского общества могли по-разному реагировать на давление со стороны Рима, и наверняка имело место и первое и второе явление, причем в жизни одних и тех же народов в разные периоды[103 - См.: Wells (1999), главы 10–11, а также von Schnurbein (1995), где делается упор на увеличение импорта римского оружия в германские земли после середины II века.]. Я лишь подчеркиваю, что негативную реакцию на укрепление римской власти следует воспринимать всерьез, как и ее роль в политическом объединении разрозненных народов.

Ведь милитаризация, как мы уже видели, ушла далеко вперед – это уже не просто обычай хоронить воина с оружием. В римский период появляется новый язык политического лидерства, подчеркивающий возросшую важность войны. Верховные правители в буквальном смысле слова получали титул военного предводителя, и такого рода метаморфозу насильно вызвать нельзя. Германское политическое сообщество в позднеримский период по-прежнему включало в себя немало важных фигур, помимо королей, царей и их приближенных, и было необходимо согласие еще одного слоя общества (свободных людей?) на политическое объединение различных народов путем повышения статуса военных царей. Здесь вновь слились воедино позитивные и негативные факторы. Успешный в военном плане правитель, как верно подмечали многие, непременно привлек бы внимание Рима как возможный партнер для ведения приграничных дел и, следовательно, получал бы дары и субсидии. Однако при этом он оставался человеком – вроде Атанариха или Макриана, – способным воспротивиться наиболее грабительским требованиям империи и регулярным вторжениям легионов на его земли. Две вышеупомянутые личности, как мне представляется, демонстрируют важность антиримских настроений и пределов их выражения, имевших место к IV веку. Оба предводителя обрели почет и власть среди собственных народов благодаря своей ненависти к римским захватчикам и оказанием упорного сопротивления, однако при этом они же были готовы заключать с империей разного рода договоры, когда римляне по каким-либо причинам уступали и предлагали более приемлемые условия[104 - Атанарих: Аммиан Марцеллин. Деяния. 27.5; Макриан: Аммиан Марцеллин. Деяния. 30.3. В обоих случаях у соответствующих императоров были большие сложности в других регионах – у Валентиниана на Дунае, а у Валента в Персии, см.: Heather и Matthews (1991), глава 2.]. Это яркая иллюстрация того, по какой тонкой грани шел процесс политической централизации в германском обществе с самого начала.

Глобализация

Связи с Римом, существовавшие одновременно на разных уровнях и нередко накладывавшиеся друг на друга, ускорили трансформацию германского мира. Экономические потребности приграничья – возможно, в сочетании с передачей методов и технологий производства – стимулировали развитие сельскохозяйственного производства, которое, в свою очередь, вызывало другие изменения. Многие отправлялись на военную службу в римскую армию в качестве наемников и приносили домой либо деньги, либо ценности, полученные по окончании военной карьеры. К тому же (по крайней мере, в некоторых регионах, где имелись постоянные поселения, состоявшие в тесной связи с империей) в определенные периоды были в ходу римские монеты, ставшие элементом эффективного и простого механизма обмена. Появлялись новые торговые сети, возможно для продажи железной руды и куда более ценных товаров – рабов и янтаря. И не менее важным, чем новые источники обогащения, открывшиеся для германского мира, было то обстоятельство, что торговля рабами и янтарем требовала более сложных форм организации. Тут уже не просто римский покупатель подходил к германскому производителю. Северный янтарный путь и разросшиеся сети работорговли подчеркивают, что доходы вовсе не накатывали плавной волной на весь германский мир, разделяясь в равной степени между племенами. Появлялись отдельные группы, которые закрепляли за собой, нередко с помощью силы, право извлекать большую выгоду из новых возможностей, предоставляемых продвижением римских легионов к Рейну и Дунаю. Дипломатические и политические контакты также приводили к появлению новых источников обогащения; к тому же цари обладали, помимо всего прочего, военной силой в виде их личных дружин, а значит, могли требовать больших доходов и прав в торговле, а также забирать немалую часть ежегодных субсидий, поступавших в их земли.

И в то же время перемены в германском обществе форсировались иными контактами с Римской империей. Ежегодные выплаты не предоставлялись просто так, их нужно было заслужить – ведь экономическая поддержка была лишь одним из многочисленных приемов римской дипломатии для сохранения мира вдоль границы. Иногда приграничные германские племена подвергались военным налетам со стороны Рима. Влияние империи на них было столь велико, что ее правитель даже имел право решать, где им жить, с кем заключать союз, под чьей властью находиться. К тому же Рим нередко требовал с вынужденных союзников товары, услуги и даже людей. Их общественная жизнь должна была укладываться в жесткие рамки открытого, унизительного преклонения перед властью империи. Недовольство, вызванное этими обстоятельствами в большинстве народов-клиентов, выражалось в настоящей эпидемии мелких набегов на римские земли. На мой взгляд, оно также сыграло важную роль в процессе легитимации нового типа военных королевств, которые появились в германских землях в этот период и стали основанием более прочной политической консолидации, наблюдаемой в новых союзах. В распоряжении военных предводителей были реальные силы, позволяющие им требовать больше ресурсов у своих подданных и получать больше прибыли из новых источников обогащения, но при этом они также были способны защитить своих сторонников от имперского произвола.

Другими словами, «позитивные» и «негативные» аспекты связей, появившихся между германскими племенами и Римской империей (хотя, опять же, такого рода термины неизбежно порождают вопрос: для кого они были положительными или отрицательными?), возымели в общем и целом тот же эффект. По мере укрепления этих отношений и первые и вторые ускоряли процесс политического объединения. То, что мы наблюдаем, по своей сути, – это ранний пример глобализации. Плохо развитая экономика, построенная преимущественно на натуральном хозяйстве с невысокой диверсификацией производства, а также слабой торговой и социальной стратификацией,
Страница 41 из 74

внезапно оказывается бок о бок с высокоразвитой экономикой и мощным государственным аппаратом Римской империи. Новые источники обогащения и усилия, прилагаемые для установления контроля над ними, а также для ограничения агрессии Рима, в конечном итоге вызвали к жизни новые, более развитые социальные структуры, на основе которых появились новые политические образования. Близкое соседство и действия империи и соответствующая реакция на них местного населения и создали новую Германию позднеримского периода.

Разумеется, нельзя сказать, что доримское германское общество наслаждалось процветанием и покоем. Как мы видели, существенная разница в развитии между германскими носителями ясторфской культуры в Северной и Центральной Европе и западноевропейскими кельтами, носителями латенской культуры, наблюдалась задолго до того, как римские легионы покинули средиземноморское побережье. И, как мы уже видели, в отсталых обществах, населявших регионы с остатками ясторфской культуры, уже начинался процесс реорганизации – им была нужна возможность пользоваться достижениями своих более развитых соседей, носителей латенской культуры, а ведь дело было задолго до того, как в этом регионе появились римские войска. Очень показательна в этом плане личность Ариовиста – идеальный пример трансформации, которая неизбежно происходит, когда рядом сосуществуют два общества с разным уровнем благосостояния. Преображение местных германских племен началось еще до того, как в игру вступил Рим. Но в начале н. э. Европа образца латенской культуры сменилась еще более богатой, монолитной и куда более успешной в военном плане Римской империей. В результате сила воздействия мощных внешних стимулов и реакция на них германского общества возросли многократно.

Возможно, неравенство среди самих германцев в конце концов стало бы причиной появления более крупных и прочных политических образований, даже без вмешательства Рима. Однако постоянное и динамичное взаимодействие с империей ускорило этот процесс на много веков. Однако даже это не открывает нам полной картины того, как контакты с империей преобразили Древнюю Германию. Нам необходимо еще изучить миграционные феномены, развернувшиеся одновременно в разных регионах Германии, вкупе с социальной и политической трансформацией существовавших в ней сообществ.

Глава 3

Все дороги ведут в Рим?

Летом 172 года император Марк Аврелий оказался в отчаянном положении. Вдоль всех европейских границ Рима по-прежнему полыхало пламя войны, с 166 года, в особенности в регионе среднего течения Дуная, где теперь увяз сам император. Один из его главных командиров, преторианский префект Виндекс, был убит к северу от Дуная в битве с германским племенем маркоманов в Богемии. Марк Аврелий возглавил второй поход римлян против квадов в Словакии. Лето выдалось на редкость жарким, а римляне, продвигаясь по чужой территории, были вынуждены идти строем в полном вооружении и доспехах. Квады знали местность – и были осведомлены о приближении римлян. Вместо того чтобы встретиться с ними в битве, они отступали, заманивая их в глубь страны, все дальше и дальше от подводов с провизией. И наконец ловушка захлопнулась. Римляне были захвачены врасплох, без продовольствия и даже без воды, квады окружили их, сражаться не было нужды.

«Тогда варвары приостановили сражение, полагая, что легко добьются победы благодаря жаре и отсутствию [у римлян] воды, и, заняв все [высоты], заперли их со всех сторон, чтобы им неоткуда было взять воды: варвары ведь имели многократный численный перевес. И вот… римляне оказались в исключительно скверном положении, страдая от усталости, ран, солнца и жажды, уже не могли из-за этого ни продолжать битву, ни отступить, но продолжали стоять в строю на своих позициях, палимые зноем».

Их положение казалось критическим.

«Неожиданно собрались большие тучи и – не без воли божества – разразился мощный ливень… Когда ливень хлынул, сначала все поднимали головы и ловили его ртом, а затем одни подставляли под него щиты, другие шлемы и жадно тянули воду сами и давали пить коням. А затем, когда варвары на них напали, они одновременно пили и сражались».

Вода дала римлянам новые силы и вынудила квадов вступить в бой, поскольку теперь надеяться на капитуляцию римлян от жажды и изнеможения от зноя не приходилось. Гром и молнии – по словам очевидцев, разившие варваров – довершили начатое, и Марк Аврелий вырвался из ловушки, сохранив свою армию и пополнив список своих военных успехов блистательной победой.

Дождь, разумеется, был объявлен чудом Марка Аврелия, и о спасении римской армии говорили повсюду, его сочли еще одним доказательством того, что высшие силы поддерживают Римскую империю. Вызвал он и немало споров. Дион Кассий, на чьи труды мы в основном опираемся, приписывает божественное вмешательство заслугам Арнуфия, египетского мага, христианские же авторы утверждают, что молитвы христианского легиона из Сирии были услышаны. Какие бы высшие силы ни решили вмешаться, гроза спасла императора от плена, и он был очень им благодарен. Он выиграл войну и восстановил мир на европейской границе империи, хотя на это ушло почти целое десятилетие. Чудодейственный дождь, наравне с прочими событиями войны, был увековечен в резьбе на триумфальной колонне, которую император приказал возвести в честь победы в столице[105 - Дион Кассий. Римская история. 32.8–10.]. Но почему Марк Аврелий вообще оказался в такой опасности?

От Балтийского до Черного моря

Экспансия Рима в северные, преимущественно германские регионы Европы приостановилась в I веке н. э., и приблизительные границы империи проходили по рекам Рейн и Дунай, но это не означало того, что позиция ее стала сугубо оборонительной. Как мы уже видели в прошлой главе, военное превосходство Рима шло рука об руку с агрессивной дипломатией, и благодаря этому племенные союзы, непосредственно граничащие с ним, становились государствами – клиентами империи. Набеги, угрозы, военные демонстрации и подчинение варваров были стандартными методами, но открытые столкновения происходили крайне редко. Наученные горьким опытом, германцы быстро усваивали, что открытый конфликт с римскими легионами обычно заканчивался катастрофой. К середине II века маркоманы и квады уже больше века являлись клиентами империи, что делает войну, в которой едва не погиб Марк Аврелий, еще более странным явлением. Почему союз, давно бывший клиентом Рима, после ста лет мирного сосуществования, изредка прерываемого мелкими конфликтами, попытался уничтожить императора и его армию в полномасштабном военном противостоянии?

Чудо с дождем произошло в период бунтов и волнений, которые в совокупности называются Маркоманской войной. Но в ней участвовали и другие племена, не только богемские маркоманы, хотя именно последние принимали участие в самых ярких ее эпизодах. Воссоздать ход этой войны – задача не из легких. Историк Дион Кассий полностью описал все ее этапы – включив в повествование множество довольно важных подробностей, – однако его труд сохранился лишь фрагментарно, а прочие источники весьма ограниченны. В результате мы располагаем сведениями лишь об
Страница 42 из 74

отдельных эпизодах, связь между которыми нередко остается неясной. И главное, вопросы о масштабе этой войны и ее подлинных причинах по-прежнему вызывают недоумение. Римские источники, разумеется, твердят лишь о вспышках недовольства в приграничном регионе и о том, как именно вооруженный конфликт постепенно перешел на земли самой империи. Однако исторические и археологические источники ясно показывают, что одним из факторов, дестабилизировавших ситуацию в приграничных землях, стало прибытие новых германских племен.

Маркоманская война

Марк Аврелий пришел к власти в 161 году и в самом начале своего правления был вынужден заниматься урегулированием конфликта с парфянами на месопотамской границе империи. Среди прочих мер он перевел на восток три легиона – 18 тысяч человек – из приграничных районов близ Рейна и Дуная, однако к середине десятилетия неприятности начали назревать уже на западе. Зимой 166/167 г. 6 тысяч лангобардов и убиев вторглись в римскую провинцию Паннония – современная Венгрия, к югу от Дуная, к юго-западу от Карпатских гор. Они потерпели поражение, однако на этом проблемы в данном регионе не закончились. В 168 году маркоманы и виктуалы, давние клиенты Рима в этих землях, потребовали разрешения войти на территорию империи. Как было указано в прошлой главе, случай не был беспрецедентным, племена иногда обращались к императору с подобными просьбами и порой даже получали желаемое разрешение. Однако на сей раз Марк Аврелий ответил отказом. Возможно, для того, чтобы адекватно контролировать ситуацию, в тот период ему не хватало военной мощи. Однако он был решительно намерен изменить это обстоятельство.

В 170 году император собрал свои войска в Паннонии. Некоторые источники намекают, что он планировал аннексировать территории, занимаемые маркоманами и квадами. Но последующая кампания оказалась крайне неудачной. Маркоманы обошли римскую армию с флангов, и, поскольку со многих опорных пунктов войска были выведены, неистовые варвары сумели добраться до самой Италии. Одерцо был разграблен, Аквилея – осаждена. Таких бед римская Италия не знала с III века до н. э., и захватчиков прогнали только к концу 171 года. Тем временем начались волнения по всему течению Дуная. Языги – одно из кочевых племен сарматов – и германские квады досаждали империи на Среднедунайской низменности к западу от Карпат, а два племени вандалов – астинги и лакринги – подобрались вплотную к северным границам Трансильванской Дакии (см. карту 4). Костобоки с северо-востока Дакии нападали на Фракию, Македонию и Грецию, предположительно двинувшись на юг вдоль восточных, а не западных склонов Карпат. В то же время серьезные набеги начались на северной границе вдоль Рейна. Всем этим угрозам приходилось противостоять, и это вынуждало императора отложить возмездие, а потому лишь в 172 году Марк Аврелий смог вернуться к непосредственным зачинщикам. Два года напряженных военных действий на среднем течении Дуная, во время которых и произошло чудо с дождем, заставили маркоманов, квадов и языгов покориться. Волнения в Богемии, Словакии и на Среднедунайской низменности были подавлены, но до конца десятилетия император был поглощен принятием комплексных военных и дипломатических контрмер, направленных на то, чтобы, как всегда, превратить победу в долгосрочный мир[106 - Хорошее исследование по теме: Birley (1966), главы 6–8 и приложение ni; см. также: Bohme (1975).].

Уцелевшие фрагменты труда Диона могут дать некоторое представление о них, но, увы, далеко не полное. Тем не менее сходство их с дальнейшими уловками, которые в том же регионе применял император Констанций II два века спустя, поразительно. Цари-бунтовщики были заменены более сговорчивыми, особенно среди квадов и сарматов, – и устранение предыдущих ставленников императора (Фуртия и Занктия) вызвало неприкрытую враждебность по отношению к Римской империи. Маркоманы и квады были вынуждены согласиться на размещение 20 тысяч римских солдат в ряде укреплений на их землях. Все это, разумеется, служило напоминанием о том, что, несмотря на выплаты и прочие знаки благоволения, иногда клиентами Римской империи становились не по доброй воле. Отдельным племенам было дозволено перебраться на новые земли (асдингам, в частности), другим ответили отказом (квады), а третьи получили разрешение поселиться на территории империи (наристы, общей численностью 3 тысячи). Все это было сделано в соответствии с пожеланиями императора и его представлениями о том, что наилучшим образом послужит интересам империи. Наристы были куда малочисленнее маркоманов, и теперь уже Марк Аврелий диктовал условия как победитель, поэтому на сей раз он дал свое согласие. Торговые привилегии даровались либо отзывались в соответствии с представлениями императора о верности того или иного племени, вновь были утверждены нейтральные территории различных размеров. Опасное сарматское племя языгов, как и лимиганты в 358 году, было вынуждено поселиться в два раза дальше от реки. В землях народностей, вызывавших у императора особые подозрения, были размещены римские гарнизоны и отменены всеобщие собрания, на которых определялась политика племени. Когда порядок был восстановлен и власть лояльных царей укрепилась, условия стали менее жесткими. Языгам было позволено вернуться в свои прежние земли и пройти по римской провинции Дакии, чтобы возобновить связи с другим сарматским племенем, роксоланами. Таким образом, масштабные военные кампании Марка Аврелия укрепили сложное переплетение дипломатических договоров и союзов, которое соответствовало давно установившимся методам взаимодействия с клиентами Рима. Однако на сей раз, как отмечал Дион, масштабы проблемы – куда более серьезной, нежели та, с которой столкнулся в 358 году Констанций, были таковы, что даже по смерти императора в 181 году работа его еще не была закончена[107 - См.: Дион Кассий. Римская история. 72.20.1–2 (о размещении войск); 72.11–12, 72.20.2, 72.21 (о перемещениях асдингов, квадов и наристов соответственно); 72.15, 72.16.1–2, 72.19.2, 73.3.1–2 (о торговых привилегиях и нейтральных территориях); 72.19.2, 73.2.1–4 (о собраниях).].

Но главный вопрос так и остался без ответа. Что все-таки послужило причиной войны?

По сведениям одного из главных наших источников, истинная причина – всплеск захватнической деятельности, включавшей и миграцию, со стороны нескольких германских племен из Северо-Центральной Европы: «В то время как виктуалы и маркоманы производили повсюду смятение, а другие племена, теснимые с севера варварами, начинали военные действия, если их не впускали в римские пределы».

В соответствии с «великим нарративом» этот абзац, разумеется, считался доказательством того, что Маркоманская война стала первой фазой крупномасштабной миграции из германских земель, которая в конечном счете и уничтожила Римскую империю. Однако выдержка взята из «Истории Августов», свидетельства которой всегда спорны. В ней содержится немало исторических сведений, в особенности касающихся более отдаленного прошлого, II века, однако рукопись считается фальшивкой – вероятно, она была написана в Риме приблизительно в 400 году одним из сенаторов, который сознательно сделал ее похожей на источник III века.
Страница 43 из 74

Невозможно определить, насколько можно доверять излагаемым в ней сведениям по каким-либо вопросам, поскольку нам неизвестно, что основано на подлинных данных, а что автор просто выдумал. К тому же любой писатель того времени, как мы увидим в следующей главе, прекрасно знал бы, к примеру, готских мигрантов-варваров, которые в больших количествах наводнили Европу, спасаясь «от других варваров», гуннов. Следовательно, будет вполне логично подвергнуть сомнению версию «Истории Августов» о том, что на самом деле вызвало беспокойство Марка Аврелия, и один из современных ученых не так давно высказал мнение, что представленный в книге взгляд на масштабные причины и более серьезные последствия войны не следует учитывать вовсе. В этом случае все рассуждения о IV веке лучше отложить на потом. Маркоманскую войну нельзя считать первым предвестником волны германских переселенцев, которая в конечном счете захлестнет Римскую империю. Напротив, едва закончив войну с парфянами, Марк Аврелий решил восстановить власть Рима на европейских границах, где из-за перевода войск на восток участились набеги и налеты, но ничего слишком уж необычного там не происходило. В этом свете именно жесткий отпор и подавление беспорядков со стороны императора – другими словами, агрессия Рима – воспламенили границу. Паника вынудила маркоманов и квадов начать действовать – попытаться отомстить[108 - История Августов: Марк Аврелий. 14.1; об особенностях этого источника: Syme (1968), (1971а), (197lb). О римской агрессии: Drinkwater (2007), 28–32. Дринкуотер также рассуждает о возможной роли болезней и о важности чувства долга для Марка Аврелия.].

Некоторые аспекты такой реконструкции событий вполне справедливы. Необходимо помнить о возможных хронологических ошибках, однако в любом случае страх перед агрессией со стороны Рима, несомненно, присутствовал бы в расчетах варваров. Рим считал, что всегда будет диктовать свою волю на границах, опираясь на военное превосходство, и варварские союзы – клиенты империи – вряд ли питали иллюзии относительно того, что империя назначит «справедливое» или «соответствующее проступку» наказание. Императорам надлежало проявлять суровость по отношению к варварам и их делам. Однако, невзирая на все вышеизложенное, мне не представляется убедительным предположение о том, что в 60–70-х годах II века не происходило ничего из ряда вон выходящего. Здесь очень важно не перейти от одной упрощенной точки зрения (в соответствии с которой эта война рассматривалась как начало великого противостояния германцев и Римской империи) к другой (войны не было вовсе, это обычные приграничные стычки). Даже если отбросить, возможно, не вполне верные параллели с событиями, имевшими место в IV веке, война приобрела слишком большой размах для обычного приграничного конфликта, и те ее причины, которые подлежат восстановлению, говорят о том, что в игру вступили серьезные силы.

Прежде всего: масштаб. Географическая протяженность нападений была исключительной. В самом начале 70-х годов II века начались серьезные конфликты в римских землях вдоль северной границы по Рейну, на Среднедунайской низменности и на северных и восточных границах Дакии – то есть практически по всей границе Рима с Европой. Даже самые серьезные бунты I века никогда не выходили одновременно за Рейн и пределы Среднедунайской равнины – здесь мы явно имеем дело с кризисом совершенно иного рода, нежели даже тот, который был вызван амбициями Хнодомара в IV веке (он, как мы видели в прошлой главе, коснулся только одного приграничного сектора). К тому же военные действия продолжались с перерывами целых пятнадцать лет. В IV веке приграничные конфликты, хорошо описанные в хрониках, длились не больше двух или трех, и даже поднятый Хнодомаром бунт затих через пять лет. Географии и хронологии вполне достаточно для того, чтобы сделать вывод о том, что во II столетии происходило нечто куда более серьезное.

Тяжелее всего судить о количественном аспекте этой войны. Сколько людей приняли в ней участие за эти пятнадцать лет? Конкретных сведений ничтожно мало. Единственные цифры, которые у нас есть, дает Дион, рассказывая о том, что в первом нападении на Паннонию участвовали 6 тысяч лангобардов и убиев. Если эта цифра верна, то перед нами серьезная, но отнюдь не грозная сила (особенно в сравнении с той, которая была в распоряжении алеманнов в битве при Страсбурге). Прочие данные имплицитны и/или субъективны. Численность римских войск, вовлеченных в конфликты на Среднедунайской низменности, была, несомненно, значительной; к началу контрнаступления, к примеру, Марк Аврелий набрал два новых легиона (12 тысяч человек).

Последствия войны также были довольно суровыми – не только в Италии, но и к западу от границы вдоль нижнего течения Рейна, от бельгийского побережья до Соммы, где были сровнены с землей такие города, как Тарвенна (Теруан), Багакум (Баве) и Самаробрива (Амьен). В конфликте участвовало столько маркоманов и квадов, что германцы даже сумели убить префекта и угрожать жизни императора, что, в свою очередь, указывает на крупный военный конфликт – как и тот факт, что Марк Аврелий в дальнейшем решил поставить огромный памятник самому себе в Риме в честь своей победы. Пропагандистское и хвалебное предназначение колонны не вызывает сомнений, однако более ранние колонны, к примеру императора Траяна, ставились для того, чтобы возвестить о победе в полномасштабной войне (в его случае – завоевание Дакии). Тот факт, что Марк Аврелий воздвиг подобный памятник самому себе, не став предметом осмеяния, говорит о многом. Если вы всерьез намерены уменьшить масштаб и серьезность конфликта, каждый из этих фактов можно попытаться объяснить по отдельности, но вместе они приводят нас к неизбежному выводу о том, что Маркоманская война представляла собой нечто необычное в отношениях между Римом и его варварами-соседями[109 - О последствиях войны на Рейне см.: Carroll (2001), 138; о легионах и памятнике, который Марк Аврелий воздвиг в свою честь, см.: Birley.].

О том же говорят и географические перемещения – иногда явно принимающие форму миграции, – которые формируют весьма интересный фон для войны. И здесь опять-таки становятся очевидными различия между этим конфликтом и волнениями I века. Лангобарды и убии, нападение которых на Паннонию открывает череду набегов схожего рода, к примеру, прошли приблизительно 800 километров к югу от нижнего течения Эльбы (если верить Тациту, именно эти земли они населяли в конце I века – и, по свидетельству Птолемея, в середине II века) всего за десять лет до начала войны. Никаких письменных свидетельств их продвижения на юг нет, однако проще всего было бы направиться вниз по течению Эльбы, одной из основных водных артерий, прорезающих Европу с юга на север, далее – в Богемию через долину реки Моравы и оттуда уже на Среднедунайскую низменность (см. карту 4). Если так, то они прошли по одному из главных путей Центральной Европы, по нему же двести пятьдесят лет спустя прошествуют кимвры и тевтоны. Мы не знаем, были ли эти лангобарды и убии налетчиками, которые впоследствии планировали вернуться домой с награбленным, или же они намеревались поселиться в приграничном регионе. У некоторых групп желание
Страница 44 из 74

обрести новый дом прослеживается более отчетливо. Оно явно двигало вандалами, которые во время войны также двинулись на юг, но их путь оказался немного короче – их племена вышли из Средней Польши; они предприняли, очевидно сговорившись с римлянами, попытку захватить земли костобоков в приграничных регионах Дакии. Чтобы нейтрализовать кризис, как мы уже видели, римляне разрешили наристам поселиться в империи, и маркоманы и виктуалы раньше просили о том же. Однако далеко не все стремились обосноваться в приграничье. Один раз Марку Аврелию пришлось вмешаться, чтобы не дать квадам всем племенем двинуться на север в земли семнонов в среднем течении Эльбы[110 - О родине лангобардов в I веке см.: Тацит. Германия. 40. Группа численностью 6 тысяч человек представляет собой лишь небольшое образование, за ними в V веке последует еще больше лангобардов (см. главу 5). Позже лангобарды наводнили земли в среднем течении Дуная и образовали поселения в Богемии, но неизвестно, было ли происходившее характерно и для племен II века.].

Но здесь главное – не увлекаться. Все это вовсе не свидетельствует о том, что с севера хлынула волна мигрирующих варваров, а маркоманы, квады и языги воспользовались случаем и беспокойными временами, чтобы обогатиться. Некоторые из чужаков, приходивших в приграничные земли, также имели только одну цель – грабежи. Но, несмотря на это, многие обстоятельства указывают на то, что германские племена, жившие близ границы с Римом и по большей части являвшиеся полузависимыми клиентами империи, а не ее заклятыми врагами, приняли участие в войне в том числе и из-за того, что появились новые племена, и им, как они и утверждали, действительно требовалась помощь Рима. Балломарий, царь маркоманов, в свое время предстал перед императором Марком Аврелием в качестве представителя делегаций одиннадцати приграничных племен, в земли которых могли вторгнуться пришельцы с севера[111 - См.: Дион Кассий. Римская история. 72.3.1а.]. Если бы у нас не было больше никаких сведений о Маркоманской войне, то вплоть до 1970 года ситуация выглядела бы крайне интригующе, но вместе с тем и весьма досадно. Сами по себе исторические источники не способны дать нам более или менее реальных представлений о масштабе конфликта, ведь споры Марка Аврелия с маркоманами и квадами были лишь его частью. Однако за последние двадцать лет были обнаружены обширные археологические свидетельства, которые коренным образом изменили наши представления о том, что происходило на севере Древней Германии во II веке.

Обнаружение этих свидетельств – очень интересный побочный эффект холодной войны. Многочисленные раскопки проводились в Центральной и Восточной Европе до 1939 года, однако большая часть находок затерялась в ходе разрушительной Второй мировой войны, и после ее окончания ученые были вынуждены фактически начинать с нуля. Стимул, финансирование и кадры поступали преимущественно из одного источника – объединения восточных государств, появившихся под влиянием Советского Союза. Эти государства преследовали две цели, которые на первый взгляд кажутся несочетаемыми. С одной стороны, в них были очень сильны националистические тенденции. Археологически они выражались в желании доказать, что нынешние обитатели этих земель – далекие потомки коренного населения, которое на протяжении длительного периода занимало одну и ту же территорию, и историю его можно проследить до самого глубокого прошлого. Желание это сочеталось со здоровым интересом и стремлением продемонстрировать на практике процессы исторического развития, описанные в XIX веке господами Марксом и Энгельсом, несмотря на то что, как мы уже видели, для марксистов национальная идентичность любого рода могла быть лишь ложным сознанием. По двум этим причинам изучение далекого прошлого за «железным занавесом» рассматривалось как весьма похвальное стремление, а в результате появилась целая индустрия, спонсируемая государством. Если взять на себя труд сейчас ознакомиться с выпущенными тогда работами, то от идеологического подтекста отдельных публикаций, в особенности времен 60-х и 70-х годов, волосы встают дыбом. Однако многие ученые упорно не желали работать под гнетом официальной марксистско-националистской идеологии и ее видения прошлого и, либо поддерживая эти идеи на словах, либо просто их игнорируя, занимались исследованиями честно и беспристрастно. Даже в сталинскую эпоху на основе новых находок проводилась колоссальная и очень важная работа, а к концу 70-х и 80-х годов многие научные сообщества Восточной Европы обрели почти полную интеллектуальную свободу[112 - См., например: Barford (2001), введение и главу 1.].

В результате мы получили прежде всего куда более полную и ясную картину основных материальных культурных систем германской Европы в римский период, в частности, была выявлена вельбарская культура Северной Польши, заметно отличающаяся от своего ближайшего соседа, пшеворской культуры, которая была довольно полно изучена и описана между Первой и Второй мировыми войнами. Между ними немало сходств, но различия, как незначительные – к примеру, в росписи посуды, изготовлении оружия, – так и куда более весомые и значимые, заставляют разделить их. Вельбарских мужчин никогда не хоронили с оружием, но такой обычай имелся у носителей пшеворской культуры. Вельбарские кладбища указывают на то, что в ходу были обряды как кремации, так и предания земле, в то время как их соседи всегда сжигали мертвецов. Такие несоответствия свидетельствуют о существенных различиях в религиозных верованиях, касающихся посмертия.

Обнаружение различий между этими культурами для нас важно потому, что изобилие новых находок привело к дальнейшему развитию более надежных способов определения возраста археологических находок. Коссинна – автор теории «археологии поселений» – стал основоположником этого процесса, используя одновременно два элемента. Во-первых, он и его соратники установили принцип использования стилистического развития с целью определения относительных дат в рамках определенной «культуры». Появление более изысканных вариантов того или иного предмета или более сложных форм в рамках одного типа украшений заставило их предположить – и вполне разумно, как показывает практика, – что более простые варианты предшествуют им и являются более ранними. В общем и целом этот подход можно перенести на любые типы объектов, однако метод изначально применялся преимущественно к керамике. Первые исследователи затем стали в своих построениях опираться на предметы, датировка которых не вызывает затруднений, чтобы выстроить временную шкалу стилистических изменений в рамках общей хронологии. Скажем, если монета 169 года н. э. была найдена вместе с керамикой определенного вида, значит, посуда была произведена после ее выпуска. Этот метод в целом неплох, однако о временных промежутках между производством и захоронением датируемых объектов оставалось только догадываться, и ошибки случались достаточно часто – поскольку, как мы теперь знаем, римские монеты хорошего качества, изготовленные в I и II веках, по-прежнему широко использовались в варварской Европе даже в IV столетии.

Применяя этот подход к
Страница 45 из 74

куда большему числу остатков культур, которые были обнаружены к 1970 году, ученые сумели установить последовательность эволюции стилей для оружия, пряжек, украшений и гребней, помимо всего остального. Это дало датировке находок куда более прочное и серьезное основание, поскольку можно было отталкиваться от целого ряда предметов, обнаруженных в том или ином скоплении, а не судить по какой-то одной вещи. В результате хронология основных германских культурных систем теперь может быть разделена на вполне отчетливые фазы, каждая из которых определяется по типу вооружения, определенным формам брошей, пряжек, горшков и гребней. В частности, благодаря этому стало гораздо легче выделять «нестандартные» предметы из предыдущего периода, оставшиеся в использовании. Ранее их обнаружение в захоронении, скорее всего, сделало бы правильную датировку сложной, если не невозможной[113 - Фундаментальное значение здесь имеет работа недавно скончавшегося Казимира Годловского, особенно общие ее положения относительно севера Центральной Европы в римский период: Godlowski (1970). Щукин (Shchukin (1990) опубликовал хорошее обзорное исследование, опиравшееся на работу Годловского. Спор о частностях, обсуждение «культур» и фаз их развития теперь ведется в куда более определенных хронологических границах. Ранее точно датировать можно было только римские монеты. Начиная с 1945 года получило развитие изучение римской керамики с позиции хронологии, это касается как обеденной посуды, так и амфор для хранения оливкового масла и вина. Два наиболее современных метода предоставляют нам максимально точные даты: углеродный анализ (дает возможность уточнить хронологический диапазон) и дендрохронология, которая опирается на годовые кольца деревьев (то есть можно узнать, когда конкретно было срублено дерево). Совмещая это с подходом Годловского, эти научные методы позволили получить обширную хронологическую базу, которая бы поразила ученых предыдущих поколений.].

Все это имеет большое значение для изучения Маркоманской войны, поскольку именно благодаря новым сведениям стало ясно, что приблизительно в середине II века начали происходить серьезные изменения в сложившейся структуре германских (или преимущественно германских) систем материальных культур на территории нынешней Польши. В частности, вельбарская культура начала распространяться к югу от Померании на север Великой Польши (между реками Нотець и Варта) и на юго-восток через Вислу в Мазовию (см. карту 4). В прошлом идентичность племен, населявших эти территории, вызывала яростные споры из-за их потенциальной значимости в вопросе происхождения славян, однако теперь в основном принимается следующая точка зрения: носители вельбарской культуры проникли в регионы, в которых в первых двух веках н. э. господствовали готы, руги и другие германцы, даже несмотря на то, что остальная часть населения изначально не была (или так и не стала) германоязычной. На новых территориях, по которым с 150 года начинают распространяться археологические остатки вельбарской культуры, прежде обитали носители пшеворской культуры. Их традиционно ассоциировали с вандалами, однако, вне всякого сомнения, здесь проживали и иные племена. Как и большинство таких культурных ареалов, этот был достаточно велик, чтобы здесь сосуществовали несколько небольших германских племен, упомянутых Тацитом и Птолемеем.

Первостепенное значение имеет даже не идентификация культур, а сам факт экспансии вельбарской культуры. Хронологическое совпадение слишком поразительно, чтобы можно было его проигнорировать. Экспансия вельбарской культуры, указывающая на серьезные проблемы в Северной Польше, произошла приблизительно в то же время, что и Маркоманская война. Скорее всего, эти два явления связаны, а значит, приграничные волнения, упоминаемые в римских источниках, совпали с более широкими потрясениями, происходившими на территории германской Европы. Однако археологические свидетельства не могут объяснить, была эта связь причинной или следственной. Даже с помощью подробной системы хронологии использования различных стилей остатки можно датировать в лучшем случае с погрешностью в четверть века, к тому же следует учитывать, что смежные этапы могут в рамках временной шкалы накладываться друг на друга. В этом случае двадцати пяти лет было бы вполне достаточно для того, чтобы экспансия вельбарской культуры послужила либо причиной, либо следствием Маркоманской войны. Более точные методы датировки вроде радиоуглеродного анализа и дендрохронологии смогут дать ответ на этот вопрос, однако пока мы вынуждены оставить его открытым[114 - Если определять периоды, то расширение приходится на римский железный век, фазы В2, В2/С1а. Два последних абзаца опираются на важные сборники статей: Peregrinatio Gothica 1 и 2; Shchukin (2005).].

Остается также неясным ход развития событий после экспансии вельбарской культуры. Археологические зоны – это материальные остатки культур, не вещей, поэтому экспансию в географическом регионе одной системы за счет другой не следует трактовать как акт завоевания, как сразу же предположил бы Коссинна. По большому счету, такого рода экспансия культуры может быть следствием развития любого рода – разумеется, в том числе завоевания или аннексии, но также и расширения торговых связей, изменения системы верований и т. д. В нашем случае вполне очевидно, что экспансия вельбарской культуры до определенного предела представляла собой слияние разных культур; пшеворское население приспосабливалось к нормам вельбарской культуры, а вовсе не заменялись полностью ее носителями. Как видно на карте 4, на некоторых кладбищах захоронения вельбарского типа заменили своих пшеворских предшественников сразу же, нет никаких признаков того, что какое-то время кладбище не использовалось. Возможно, мы имеем дело со следующим явлением – пшеворское население усвоило новые ритуалы погребения, принесенные носителями вельбарской культуры в том, что касается захоронения с оружием, и, возможно, также верования, которые их определяли. Однако даже перемены такого рода не происходят в вакууме. Что-то должно было заставить носителей пшеворской культуры изменить давно сложившиеся устои жизни, точнее, смерти. Что именно? Об этом археологические свидетельства умалчивают. На мой взгляд, самый правдоподобный ответ – новый уровень политического влияния, поскольку даже культурная ассимиляция обычно следует за установлением политического господства.

Столь же важно отметить, что помимо слияния культур экспансия вельбарской культуры также включала в себя переселение жителей северной Великой Польши на юг. Это отражено в исторических источниках. К примеру, к 200 году н. э. римская армия смогла завербовать в свои ряды готов – принадлежавших как раз к одному из старых вельбарских племен и живших близ границ Дакии. Еще сто лет назад готы находились слишком далеко от границ Римской империи, чтобы подобное могло произойти. Однако археологические данные сами по себе весьма показательны. Общая плотность населения в вельбарских становищах быстро росла с начала тысячелетия. Отдельные поселения существовали недолго, сравнительно быстро выходя из
Страница 46 из 74

использования на протяжении I и II веков, отражая неспособность жителей поддерживать плодородность полей в течение длительного срока. Однако есть и другой аспект этого процесса. Каждые двадцать пять лет после рождения Христа появлялось все больше жилых поселений в землях носителей вельбарской культуры. Это заставляет сделать вывод о росте населения, который мог бы объяснить и постепенное перемещение этих народов на юг, ближе к Карпатам – что, в свою очередь, и позволило римлянам набрать рекрутов из числа готов. Это также говорит о вероятном давлении со стороны носителей вельбарской культуры на своих непосредственных соседей пшеворского происхождения в Центральной Польше. Как мы видели, свидетельства сельскохозяйственного производства в германской Европе и впрямь говорят о существенном росте населения в римский период, поэтому открывающаяся картина вполне правдоподобна. Если так, растущее вельбарское население, по всей вероятности, поставило своих пшеворских соседей перед нелегким выбором – принять вельбарскую культуру либо пуститься на поиски новых земель[115 - Более полный обзор см.: Heather (1996), 35–38. Существует большое количество обрывочных свидетельств в античных источниках, в которых упоминаются группы готов, перемещавшиеся на юг и восток, см.: Batty (2007), 384–387.].

Разумеется, хотелось бы знать гораздо больше подробностей – и очень жаль, что мы не можем установить, действительно ли экспансия вельбарской культуры предшествовала беспорядкам близ границ империи, которые Марк Аврелий упорно подавлял, или же стала одним из их последствий. Тем не менее вместе история и археология ясно показывают, что война была весьма необычна по своему масштабу и продолжительности, и позволяют предположить, что одной из причин тому стала роль, сыгранная агрессивно настроенными группами населения, пришедшими в приграничные регионы издалека. Не только ненадежные свидетельства «Истории Августов» являются основанием для утверждения, что одной из черт Маркоманской войны было появление большого количества переселенцев. Некоторые фрагменты куда более надежного источника, «Истории» Диона Кассия, указывают на то же самое, и это в сочетании с экспансией вельбарской культуры добавляет новое измерение к нашему пониманию происходивших тогда событий. Всего этого вместе достаточно, чтобы показать: Маркоманскую войну нельзя трактовать как типичный приграничный конфликт, разве что чуть более ожесточенный. И у нас появляется еще больше причин считать ее переломным моментом, если речь идет о III веке, когда размах экспансии вельбарской культуры возрос и продолжающаяся миграция германцев полностью перестроила мир близ границ Рима.

К Черному морю и дальше

Предпринятые Марком Аврелием контрмеры вполне эффективно нейтрализовали острый кризис, начавшийся в 160-х годах, и в европейском приграничье Рима воцарился мир, который продлился почти два поколения. В III веке, однако, снова назрела проблема – и еще более серьезная, чем раньше. Положение ухудшилось еще и из-за того, что в этот же период стала укрепляться власть династии Сасанидов, которая превратила Ближний Восток (преимущественно территорию современных Ирака и Ирана) в сверхдержаву, способную потягаться с Римом. Сасаниды стали куда более серьезной угрозой, уничтожив армии трех римских императоров – и даже захватив в плен последнего из них, Валериана, проведя его в цепях за шахиншахом (царем царей) Шапуром I Сасанидом. После смерти Валериана с его тела содрали кожу и сделали чучело – военный трофей. Эта новая угроза, естественно, вынудила Рим сосредоточить военные ресурсы на востоке, и события на Рейне и Дунае необходимо рассматривать именно в этом контексте. Если бы Сасаниды столь стремительно не ворвались в историю, противники империи в Европе ни за что бы не получили такой свободы действий[116 - Исследований по данной теме очень много. Краткое введение и все необходимые источники см.: Heather (2005), глава 2.].

В Западной Европе, на Рейне и в верхнем течении Дуная, кризис III века включал в себя умеренную миграцию и значительную политическую реорганизацию. В этот период начинают формироваться новые племенные союзы германцев, о которых мы говорили в прошлой главе. Алеманны впервые становятся врагами Рима в 213 году, когда император Каракалла выступил против них с упреждающим ударом, начав военную кампанию. Предположительно, алеманны уже тогда представляли собой угрозу, однако наши источники, и без того немногочисленные, указывают на то, что она стала гораздо серьезнее в 230-х годах. Алеманны совершили серьезное нападение на Рим в 242 году, и подобные налеты были более или менее регулярными на протяжении 40-х и 50-х годов, хотя такая картина складывается на основании ряда фрагментарных исторических данных и археологических свидетельств, прежде всего монетных кладов, – серьезных источников, повествующих о событиях тех лет, к сожалению, не сохранилось. Однако самое позднее к 260 году алеманны и другие племена, жившие в этом регионе, стали источником серьезных проблем для Рима. Некоторые из них уже получали субсидии, и в надписях на алтаре-жертвеннике, обнаруженном в Майнце, увековечено ответное нападение римлян, в ходе которого были освобождены тысячи пленников, захваченных в Италии. Но самым поразительным было то, что примерно в 261 году (римляне никогда не трубили направо-налево о своих поражениях) так называемые Декуматские поля, земли, находившиеся под властью римлян с начала I века (см. карту 5), были потеряны для империи.

Насколько нам известно, это нельзя назвать алеманнским завоеванием. Просто тогдашний правитель Галльской империи, Постум, отозвал войска из этого региона для защиты стратегически более важных земель. Тем не менее это решение свидетельствует о серьезности обстановки, сложившейся в приграничной зоне, и переводом войск решить проблему не удалось. В конце 60-х годов и до середины 70-х последовали новые набеги со стороны алеманнов, ярким свидетельством которых послужили тринадцать тел – несчастных жестоко убили, расчленили, частично оскальпировали, а затем бросили в колодец на ферме в Регенсбурге-Хартинге. Ситуация на новой границе стабилизировалась в результате более поздней римской кампании в конце III – начале IV века, под командованием тетрархов и императора Константина. Ими было положено начало восстановления привычных отношений с германцами как с клиентами империи, которые мы наблюдали в главе 2[117 - Современный подход к описываемым событиям: Drinkwater (2007), глава 2 (особенно обратите внимание на его замечания на с. 43–45 о том, что народность под названием алеманны в 210-х годах уже существовала, к этому мы еще вернемся). Об учиненном насилии см.: Там же, с. 78–79 (и последующие примеры); Carroll (2001), глава 9.].

Хотя во многом этот кризис был вызван ростом военной мощи, ставшим одним из результатов развития племен и новых политических образований, а также двумя волнами миграции, которые, несомненно, сыграли немаловажную роль в происходящем. Сначала, сразу после перевода галльских войск, алеманны двинулись в Декуматские поля, где они обустроились в IV веке. Они прошли не такой уж долгий путь. Что значило быть алеманном в III веке? Это спорный вопрос, и мы
Страница 47 из 74

вернемся к нему далее в этой главе. Однако материальные остатки, обнаруженные в Декуматских полях, – украшения, керамика и захоронения, – указывают на то, что новые германские хозяева этих территорий жили ранее не так далеко к востоку от них, на так называемом Эльбском треугольнике между побережьем Северного моря и реками Эльбой и Везером, к западу от Эльбы, от Богемии на юге к Мекленбургу на севере (см. карту 5).

Во-вторых, сразу за территорией алеманнов в IV веке располагались земли бургундов, также периодически испытывавших на себе влияние римской дипломатии. В отличие от алеманнов, нового политического образования, появившегося в позднеримский период, бургунды уже были известны Тациту и Птолемею в I и II веках н. э. На том этапе они занимали земли куда дальше к востоку (на территории современной Польши). Некогда они жили бок о бок с вандалами, где-то между Одером и Вислой. Таким образом, к IV веку некоторые группы бургундов в общем счете прошли на запад около 500 километров. Исторические свидетельства указывают на то, что к этому моменту они обитали в землях близ среднего течения реки Майн, и тому есть археологические подтверждения. Свидетельств не так много, однако в этом регионе были найдены захоронения с оружием. Материалы, обнаруженные в могилах, напоминают остатки, ранее находимые в восточных германских землях, и существенно отличаются от предметов, которые традиционно ассоциируются с племенами из Эльбского треугольника. Однако нельзя забывать о том, что эти свидетельства имеют ряд ограничений. Вплоть до III века и даже позже восточногерманские племена, как правило, сжигали мертвецов, а мечи в Майне были найдены именно в захоронениях. Исторические свидетельства также указывают на то, что в IV веке бургунды обитали в долине реки Кохер, однако там не обнаружено никаких остатков, характерных для восточных германцев. Очевидно, что имела место миграция – среди как алеманнов, так и бургундов, однако ее природу, масштаб и причины следует изучать с осторожностью и тщательностью[118 - О происхождении алеманнов см.: Drinkwater (2007), 48–49, 108–116 (и все комментарии).].

Если на Рейне в III веке разразился серьезный кризис, то дальше к востоку ситуация обострилась еще сильнее. Маркоманская война преимущественно разворачивалась на Среднедунайской низменности, однако на сей раз самые суровые бои шли к востоку от Карпат, на обширных территориях, граничащих с северными берегами Черного моря. Конфликт начался в 238 году с описанного в источниках нападения готов на город Гистрия, расположенный неподалеку от устья Дуная, впадающего в Черное море (см. карту 6). Это событие положило начало набегам германцев (преимущественно готов) на Римскую империю, происходившим вдоль границы по нижнему течению Дуная, между Карпатами и Черным морем. Воссоздать даже относительно полную картину этих нападений невозможно, однако ясно, что кризис достиг своего пика приблизительно в 250 году. В 249 году город Маркианополь на востоке Балканского полуострова был разграблен войском готов под предводительством двух вождей – Аргаиха и Гунтериха, и конфликт начал быстро набирать обороты.

Весной 250 года другой готский предводитель по имени Книва прорвался через римскую границу и пересек Дунай близ старого легионерского форта Эскус, защищавшего одну из самых удобных переправ. Затем он двинулся в самое сердце Балканского полуострова, захватив город Филиппополь (современный Пловдив в Болгарии) к югу от Гемских гор, где остался на зиму. В следующем году император Деций Траян попытался перехватить отступающих готов, но потерпел поражение и в конечном итоге был убит в битве при Абритте[119 - Аргаих и Гунтерих: Иордан. Гетика. 16.91 (ср.: История Августов: Гордиан. 31.1 об «Аргунте», чье имя, возможно, было производным от тех двух). Книва: Зосим. Новая история. 1.23; Иордан. Гетика. 18.101–103; Иоанн Зонара. Хроника. 12.20.]. Это стало катастрофой. В каком-то смысле происшедшее было даже хуже, чем знаменитое поражение римлян в битве в Тевтобургском лесу. Впервые правящий император пал в бою с варварами. С другой стороны, ситуация здесь была не настолько серьезной, как может показаться. Когда погиб Деций, империю разрывали на части внутренние беспорядки, вызванные эффектом домино – последствие серьезного кризиса, порожденного в рамках римской политической системы появлением сверхдержавы Сасанидов. Деций правил лишь частью римской Европы и Северной Африкой и повел в битву сравнительно небольшую часть имперской армии. Римляне потерпели сокрушительное поражение, но потери в численности войска были не столь высоки, чтобы представлять собой серьезную угрозу безопасности империи. Это становится очевидным в ходе последующих событий. В 253 и 254 годах состоялись новые набеги, но они почти ничего не дали, и готы покинули земли близ Дуная. Преемники Деция, разумеется, успешно укрепили позиции Рима в этих землях.

Вскоре после этого смешанные отряды грабителей появились в другом регионе – они пересекали Черное море на кораблях и высаживались в Малой Азии на протяжении трех лет подряд, с 255 по 257 год[120 - Основной источник – Зосим. Новая история. 1.31–35. Дополнительные источники и комментарии см.: Paschoud (1971–1989), т. 1, с. 159 и далее, примеч. 70 и далее.]. Первая экспедиция была неудачной – германцы направились к Пицунде на юго-восточном побережье Черного моря и потерпели поражение. Второй их поход принес плоды – варвары разграбили и предыдущую цель, и город Трапезунд (современный Трабзон). Эти первые набеги были предприняты отрядами, которые, в соответствии с нашим основным источником, назывались «бораны» (скорее всего, это наименование обозначает просто «северяне»). Третий и, похоже, более серьезный поход состоялся в 257 году, в нем совершенно точно участвовали готы; они учинили страшные разрушения в Вифинии и на побережье Пропонтиды, в результате нападений пострадали города Халкидон, Никомедия, Никея, Арамея и Пруса. Затем наши источники вновь умолкают – что, по всей вероятности, свидетельствует о прекращении или снижении яростности нападений – до 268 года, когда огромная армия покинула северные берега Черного моря. Она вновь состояла частично из готов, но в походе приняли участие и другие германцы, прежде всего герулы. На сей раз они не стали пересекать Черное море, а двинулись вдоль его северных и восточных побережий, не отплывая далеко от земли и совершая по пути налеты на прибрежные города вроде Анхиалия. Нападения на Томис, Маркианополь, Кизик и Византий были отбиты. Налетчики затем пересекли Дарданеллы и вышли в Эгейское море. Впервые варвары с северных земель проникли в воды Средиземного моря близ Рима. Там армия разделилась на три группы. Они напали, соответственно, на Северные Балканы (Фессалоники), Аттику и побережье Малой Азии. Император Галлиен начал сопротивление захватчикам на Балканах, но серьезное поражение им нанес следующий император, Клавдий, в 269 году, получив прозвание Готикус – «Победитель готов» – за свои заслуги. Борьбу с герулами близ Афин вел, помимо прочих, историк Дексипп, а третий отряд, под предводительством Респа, Ведука и Туруара, в конечном итоге в 269 году был отброшен к Черному морю – однако к тому времени германцы успели причинить значительный ущерб.
Страница 48 из 74

Острова Родос и Кипр был опустошены, как и города Сиде и Илиум на материке. Самой печальной случайностью, происшедшей в результате этого набега, было разрушение легендарного храма Дианы в Эфесе[121 - Зосим. Новая история. 1.42–43, 46; Paschoud (1971–1989), т. 1, с. 159 и далее, примеч. 70 и далее.].

Ответ римлян был яростен и жесток. Они не просто разбили все эти отряды – крупных военных походов за пределы Дарданелл варвары больше не совершали. Что же до Дуная… После поражения Деция можно только предположить, что были предприняты самые эффективные контрмеры, чтобы оградить границу от дальнейших посягательств. Разумеется, это не решило до конца проблему с готами. Новое нападение варваров из-за Дуная произошло в 270 году, когда были разграблены Анхиалий и Никополь, однако новый император Аврелиан в 271 году повел свои войска через реку, на север, и нанес сокрушительное поражение предводителю готов Каннабаду, который, предположительно, был ответствен за недавние беспорядки. Контратака Аврелиана задушила новую опасность в зародыше. В середине 70-х годов III века начались морские рейды, основной целью которых был прежде всего Понт, однако новых нападений из-за Дуная на Балканский полуостров, принадлежащий римлянам, не последовало. Император не только нанес готам поражение, облегчив положение империи, но и распорядился более или менее одновременно с этим об освобождении трансильванской Дакии[122 - История Августов: Аврелиан. 22.2. Нет доказательств того, что он был родственником Книвы, который действовал в том же регионе поколением ранее (см. примеч. 15). Обо всех нападениях III века см.: Batty (2007), 387–395.].

Как и в случае с уходом римлян из Декуматских полей на западе, сведения об оставлении ими Дакии весьма ограниченны. Но и письменные источники, и монетные клады указывают на то, что по большей части грабители, нападавшие на Рим в III веке, огибали ее границы и проникали непосредственно на Балканский полуостров – или же пересекали Черное море и входили в Малую Азию, не трогая саму провинцию. Вывод войск из этого региона опять-таки скорее просто стратегический маневр, чем боязнь разгрома. Возможно, Аврелиан планировал несколько уменьшить границы империи. Дакия – выступающий далеко вперед участок к северу от Дуная, который нужно было защищать с трех сторон. Освободив ее, Рим мог значительно сократить свою границу – на 800 километров.

К тому же это успешно отвлекло внимание германских налетчиков – теперь у них появился спорный трофей, и они на время оставили империю в покое. В IV веке историк Евтропий отмечает, что Дакия «теперь» (в 369 году) поделена между таифалами, виктуалами и тервингами. Политика Аврелиана, умело сочетавшая в себе военные победы и своевременный уход войск, разрядила обстановку, однако пройдет еще целое поколение до того, как в приграничных регионах близ Дуная наконец вновь воцарится мир[123 - Евтропий. Бревиарий от основания Города. 8.2.]. Что же до Рейна, то дальнейшие кампании тетрархов и Константина вынудили готов и другие германские племена вернуться к прежнему статусу полуклиентов империи, в котором мы их застали в предыдущей главе.

Однако кто эти готы, принявшие такое заметное участие в событиях III века, и что именно скрывается за волнениями на восточноевропейских границах Римской империи, продлившимися два-три поколения?

Не приходится сомневаться в том, что внезапное господство готов знаменовало собой настоящую революцию в самой природе угрозы, с которой столкнулась Римская империя на границе, проходящей по нижнему течению Дуная. В I и II веках Рим преимущественно имел дело в этом регионе с ираноязычными сарматами и осевшими там носителями дакийского языка. К IV веку племя, называвшееся готы, стало главной целью римских военных и дипломатических кампаний. Готские тервинги, как мы уже видели в главе 2, стали главным клиентом империи за Дунаем в его нижнем течении, и, как показывают события, которые мы только что обрисовали, период военных походов германцев продемонстрировал опасность силы, угрожавшей Риму вдоль не только наземных, но и морских границ. В I и II веках варвары не вторгались на территорию империи через Дакию, Черное море или пролив Дарданеллы – и тем более их нападения не принимали такого размаха.

Традиционным ответом на эти замечания всегда было предположение, что миграция германцев была ключевым элементом этой внезапной революции в стратегии. Готы не появлялись на северном побережье Черного моря в I и II веках, когда единственными племенами, обитавшими в здесь, были сарматы и даки. Единственные готы, о которых нам что-то известно, в то время жили в северной части Польши. И что получается? На старт, внимание – марш мигрировать? Не совсем. Не так давно Майкл Куликовски оспорил эту точку зрения, сказав, что традиционное представление о развитии племен к северу от Черного моря – «текстуальная фантазия». Этот термин взят из жаргона археологов (хотя сам Куликовски к их числу не принадлежит) и используется для обозначения ситуации, когда интерпретация археологических свидетельств искажается, чтобы подогнать их под имеющиеся письменные исторические источники. В данном случае среди прочих не слишком надежных исторических материалов, касающихся III века, представлена история готов, написанная в VI столетии Иорданом, в которой рассказывается о миграции готов на побережье Черного моря под руководством некоего короля Филимера. Куликовски утверждает, что этот рассказ не просто неправдоподобен, но к тому же слишком сильно влияет на истолкование историками и археологами материальных свидетельств. По его мнению, без этого источника прочие археологические и исторические материалы никого бы не заставили говорить о миграции. На самом деле за проблемами Рима в III веке и за господством готов в IV-M стоит вовсе не миграция, но социально-политическая реорганизация уже обитающего в регионе населения – приблизительно такая же, как та, в результате которой появились новые германские союзы на западе империи[124 - Свидетельства I и II веков о готах см.: Тацит. Германия. 43–44; Страбон. География. 7.1.3 (бутоны); Птолемей. География. 3.5.8. Kulikowski (2007), главы 3–4; ср.: Иордан. Гетика. 4.25–28 (о Филимере см. далее в этой главе).]. Прав ли он?

Два довода в его заключении весьма убедительны. Во-первых, нет ни малейшего сомнения в том, что социально-экономическая и политическая реорганизация – развитие – были важным элементом в истории германцев. Готские тервинги IV века обладали сложной конфедеративной политической системой, развитой структурой социальной иерархии и экономическим профилем, направленным как на производство, так и на обмен, которые выходили далеко за рамки германских обществ I века. Их политическая система была основана на наследовании власти и была достаточно прочна, чтобы пережить серьезные поражения и развить вполне последовательную стратегию по преодолению их самых серьезных последствий. Во-вторых, Куликовски совершенно верно полагает, что на Иордана полагаться не стоит. Иордан писал об этих событиях три века спустя, и можно доказать, что он воспроизвел лишь анахроническую картину готского мира IV века, но об этом подробнее чуть дальше[125 - Больше подробностей о тервингах в главе 2. О том, что представления
Страница 49 из 74

Иордана ошибочны, впервые было указано: Heather (1991), главы 1–2 (где я указывал свое мнение о труде Иордана еще до Куликовски).]. Если он мог так ошибиться, описывая историю готов IV века, это не может не поставить под сомнение сведения, сообщаемые им о событиях III столетия, даже несмотря на то, что у нас слишком мало источников того периода, чтобы систематически проверять истинность его утверждений. Даже учитывая эти доводы, однако, остается достаточно убедительных доказательств того, что миграция германцев с севера на юг сыграла очень важную роль в стратегической революции III века.

Прежде всего нужно подчеркнуть, что перемена в природе сил, которые противостояли Риму в приграничных землях близ нижнего течения Дуная, заключалась не только в названии племен. В первых двух веках н. э. восточные предгорья Карпат – современные Молдавия и Валахия – были заняты несколькими дакийскими племенами, которые так и не оказались под властью римлян, когда Траян завоевал Трансильванию. В III веке они создали политическое образование новой ступени и стали известны как одна народность – карпы. Крупное племя сарматов, известное как роксоланы, жило к северу от Черного моря, и они вместе с языгами лишили германоязычных бастарнов господства в этом регионе в начале I века н. э. Языги в конечном счете перебрались на равнину Альфёльд (часть современной Венгрии к западу от Карпат), а роксоланы остались на востоке, получив власть над древнегреческими городами Понта, которые еще сохраняли определенную независимость в III веке. И сарматы, и даки стали в некоторой степени клиентами Рима, покорившись империи после завоевания Траяном трансильванской Дакии, несмотря на то что официально они в империю не вошли. Внезапное господство появившихся здесь готов и других германоязычных племен, таким образом, вызвало значительный сдвиг культур. А в том, что новые хозяева этих земель, готы, говорили на одном из германских языков, нет никаких сомнений. Перевод Готской Библии был выполнен для одной из их групп Ульфилой, потомком римских пленников, захваченных готами в Малой Азии, и его принадлежность к семье германских языков неоспорима. Появление готов, таким образом, привело к серьезным изменениям в характере и идентичности сил, сформировавшихся на северо-восточной границе Римской империи[126 - О I и II веках см.: Shchukin (1990); и ср.: Batty (2007), 353 и далее о различных племенах бастарнов, сарматов и даков (необходимо обратить внимание на все источники и учитывать, что к ним зачастую подходили с политизированной позиции). Об Ульфиле и его Библии см.: Heather и Matthews (1991), главы 5–7.].

Разумеется, не впервые германоязычные захватчики стали господствующим народом в этом регионе. Бастарны, вытесненные сарматами в начале 1-го тысячелетия, также были германцами. Так что теоретически можно было бы объяснить доминирование готов во всем Северном Причерноморье в III веке возрождением тех племен, которые были покорены в I веке. Однако довольно многочисленные археологические остатки заставляют нас предположить, что, напротив, важнейшую роль в происходящем сыграла иммиграция новых германоязычных народов.

В период дакийского и сарматского господства племена, известные как готы – или, возможно, «готоны» или «гутоны», – населяли земли далеко отсюда к северо-западу, у Балтики. Тацит помещает их там в конце I века н. э., как и Птолемей в середине II века, причем последний поселил их там среди нескольких других народностей, обитавших близ устья реки Вислы. Несмотря на различные транслитерации на греческий и латинский языки, у филологов нет сомнений, что это название одного и того же народа, который внезапно сменил свой основной ареал обитания и в III веке с севера Польши двинулся к Черному морю. И так в этот период поступило не одно племя. Готы получили почетное центральное место в наших источниках и научных дискуссиях, однако в этом процессе участвовали и другие германские племена. Мы уже упоминали о герулах, к тому же источники конца III – начала IV века говорят о присутствии вблизи и непосредственно в регионе Карпатских гор германоязычных гепидов, вандалов, таифалов и ругов. Руги, как и готы, занимали во времена Тацита часть побережья Балтийского моря, а наиболее вероятное место обитания вандалов в тот период – север и центр Польши, к югу от готов и ругов. Появление вандалов и ругов в Карпатском регионе вместе с готами может говорить только о намеренном и масштабном переселении – они все двинулись на юго-восток от Польши по направлению к Понту. Тацит о герулах не упоминает, однако в IV и V веках вторая группа герулов проживала далеко отсюда к северо-западу, так что, возможно, наши герулы оказались на Дунае в ходе миграции. Гепиды и таифалы, как и герулы, впервые упоминаются в конце III века, и мы вернемся к роли этих «новых» германоязычных племен далее.

Разумеется, нам бы хотелось знать больше, однако, несмотря на очевидные недостатки и пробелы, исторические свидетельства в целом указывают на то, что волна экспансии германцев, движущихся с северо-запада на юго-восток, в конечном итоге и вынудила Аврелиана изменить стратегию и покинуть горные регионы Трансильвании. С этим необходимо разобраться. В римских источниках того периода нет точного описания миграции германцев, они ограничиваются преимущественно ее последствиями – нападением этих новых племен на земли империи. Если бы «готы» были единственным племенем с севера Центральной Европы, сменившим в этот период место обитания, можно было бы предположить, что это лишь случайное совпадение, однако, как мы видим, это сделали не только «готы». А потому нет причин подвергать сомнению факты, о которых нам прямым текстом сообщают имеющиеся исторические свидетельства. К востоку от Карпатских гор владычество германоязычных варваров, утерянное бастарнами и их союзниками после появления здесь сарматских кочевников в I веке н. э., было восстановлено в III столетии с приходом готов, ругов, герулов и других германских племен[127 - О размещении готов в I–II веках см. примечание на с. 167. Руги: Тацит. Германия. 44. Вандалы: Courtois (1955), глава 1. (Куликовски описывает не так много свидетельств.)].

Это промежуточное заключение подкрепляется двумя более широкими аспектами, почерпнутыми из письменных свидетельств. Во-первых, рост влияния готов к северу от Черного моря в конечном счете вынудил отдельные местные племена покинуть этот регион. Как мы скоро рассмотрим подробнее, множество карпов, говорящих на дакийском языке (но не все), были допущены на территорию Римской империи в конце III – начале IV века. Набиравшее обороты соперничество между племенами, уже обитавшими в этом регионе, возможно, могло в конечном счете заставить их покинуть свои земли, однако уход карпов куда лучше согласуется с последствиями массовой миграции германцев. Во-вторых, новые жители региона, готы, по-прежнему оставались весьма мобильными, даже после того, как они перебрались на равнины к югу и востоку от Карпат, оставленные карпами. В 330-х годах готское племя тервингов собиралось двинуться со всеми пожитками в Среднедунайский регион, а с 70-х годов, как мы узнаем в следующей главе, они и вовсе обосновались вместе с готами-грейтунгами на территории Римской империи. Сохранение этой
Страница 50 из 74

мобильности – важный фактор, поскольку, как мы видели, компаративные исследования показали, что миграция – своего рода привычка, сохраняющаяся в культуре, формирующаяся у определенных групп населения. Тот факт, что готы сохраняли свободу передвижения в IV веке, дает нам новые доказательства того, что они – или же их предки – не были оседлым народом и в III веке. Сами по себе эти доводы не были бы достаточно убедительными, однако археологические свидетельства подтверждают, что миграция готов сыграла важную роль в изменении ситуации к северу от Черного моря в III столетии[128 - О 230-х годах см.: Аноним Валезия. 1.6.30.376, глава 4. О миграционных привычках см. главу 1.].

Археологическое наследие холодной войны, более того, позволяет нам вывести дискуссию за рамки исторических источников. Между 150 и 220–230 годами н. э. продолжилась обширная экспансия вельбарской культуры на юго-восток, прежде всего в Полесье и Подляшье, а затем в Волынь и Северную Украину. Этот процесс по географическому масштабу в разы превосходил раннюю экспансию вельбарской культуры, происходившую во времена Маркоманской войны. В то же время вельбарские поселения и кладбища в Западной Померании выходили из употребления, поэтому сдвиг вельбарского центра притяжения был огромен (см. карту 6). Учитывая, что культура готов и, возможно, также ругов (племен, недавно утвердивших свое господство в Причерноморском регионе) зародилась в рамках вельбарской системы в I и II веках, эти находки весьма красноречивы и проливают свет в том числе на маршрут, по которому продвигались отдельные германоязычные племена, оказавшиеся в конечном счете у Черного моря. Череда вельбарских кладбищ, более или менее точно датированных, тянется на юг вдоль верхних притоков реки Вислы, а оттуда – к верхнему течению Днепра (см. карту 6). Это, вне всякого сомнения, хронологически связано с внезапным появлением готских захватчиков под стенами Гистрии в 238 году[129 - Если говорить об этих переменах, то они произошли в период В2–С1а/b. Более полный анализ см.: Heather (1996), 43–50, он опирается на источники, упоминавшиеся в примечании на с. 153, сейчас дополнен Shchukin (2005). Куликовски (Kulikowski (2007), 60 и далее) преуменьшает важность археологических свидетельств в целом и не затрагивает феномен расширения вельбарской культуры.].

Однако поразительным открытием в археологии Северного Понта этого периода было даже не дальнейшее распространение вельбарской культуры само по себе, но порождение ею ряда новых культурных систем, вобравших в себя отдельные ее черты. Самой важной из них была черняховская, которая к середине IV века распространилась по обширной территории между Дунаем и Доном (см. карту 6). Вот еще один случай, в котором датировка и идентичность культуры долгое время служили предметом споров, однако сейчас основные ее характеристики уже установлены. Было обнаружено больше 5 тысяч поселений и многочисленные крупные биритуальные кладбища, и найденные в них остатки не оставляют сомнений в том, что культура эта процветала со второй половины III века по 400 год или чуть дольше. Хронологически, как и географически, остатки ее совпадают с установлением и сохранением готского господства в позднеримский период, которое было зафиксировано в надежных источниках соответствующей эпохи, и теперь считается признанным тот факт, что на основе этой системы можно реконструировать мир, созданный готами – и, возможно, другими германоязычными племенами – к северу от Черного моря[130 - Обсуждение этих материалов см.: Kazanski (1991); Shchukin (2005) и более подробный список исследований, упомянутый в: Heather (1996), 47–50.].

Отдельные черты новой системы сильно напоминают элементы вельбарской культуры, процветавшей на северо-западе (или и вовсе ничем не отличаются от них), однако необходимо признать, что последняя продолжала развиваться по своим законам; вовсе не все ее носители покинули Северную Польшу. Часть посуды полностью идентична – вручную изготовленная вельбарская керамика (по форме напоминающая миски) была особенно распространена на ранних стадиях развития черняховской культуры. Кроме того, многие броши вроде фибул и покрой женской одежды (броши носили парами, на каждое плечо) совпадают с теми, которые встречаются в областях, некогда населенных носителями вельбарской культуры. Отдельные типы домов, в особенности длинные, в которых жили одновременно и люди, и животные (нем. Wohnstallhauser), весьма распространены по крайней мере в отдельных районах в обеих культурах. Особенно поражает – хотя на данный момент полного сравнительного анализа их не проводилось – тот факт, что обе разновидности похоронных обычаев, отличающих вельбарские кладбища от обнаруженных в соседних областях севера Центральной Европы, также встречаются в землях носителей черняховской культуры. На кладбищах представителей обеих этих систем сосуществовали два типа погребений – захоронение и кремация. Население вельбарских регионов, как правило, не хоронило покойников мужского пола с оружием (и вообще с железными предметами), и отсутствие этого обычая являлось также отличительной чертой черняховских ритуалов.

У прочих черт черняховской культурной системы разное происхождение. Вельбарская керамика ручной работы была представлена только на ранних стадиях, затем очень быстро для этой системы стала характерной более сложная посуда, изготовленная на гончарном круге, в общих чертах напоминающая ту, которая использовалась в провинциях Римской империи. Длинные дома, разумеется, пришли к ним из преимущественно германских культур севера Центральной Европы, однако еще одним характерным типом построек во многих черняховских районах были землянки и полуземлянки (нем. Gr?benhaus). Они были широко распространены на восточных предгорьях Карпат и далее и не встречались в вельбарской культуре или в северных германских поселениях I и II веков. Археологи также обнаружили на черняховских кладбищах редкие случаи захоронения по сарматским обычаям – вещи покойника складывались на полке, вырезанной в могиле. Таким образом, одно из сарматских племен внесло свой вклад в смесь культур, порожденной иммиграцией северных германцев в земли близ Черного моря.

Интерпретация этих остатков долгое время оставалась спорной. Когда в 1906 году были извлечены первые остатки, отмечалось явное их сходство (в особенности это касалось металлических изделий) с типично германскими, обнаруженными на севере Центральной Европы; об этом заговорили задолго до того, как была изучена и описана вельбарская культура. Эти находки быстро связали с миграцией готов, известной по историческим источникам, и в эпоху нацизма они нередко приводились в качестве нелепых оправданий территориальных запросов Германии в Восточной Европе. Нацистские бюрократы зашли так далеко, что предлагали переименовать отдельные города на побережье Черного моря в честь героев из числа готов, к примеру, название Теодорихшафен – «гавань Теодориха» (великий правитель готов V и VI веков, см. главу 7) предлагалось для Севастополя в Крыму. В общем, «гипотеза вторжения» применялась к археологическим остаткам с большим энтузиазмом. Металлические изделия такого же типа были обнаружены на побережьях Балтийского и Черного морей,
Страница 51 из 74

следовательно, одно из племен, живших близ первого, захватило затем южные территории, вытеснив оттуда местное население. Если говорить честно, это объяснение получило подтверждение в записях, касающихся ухода карпов.

Однако, даже если забыть о политике, миграция – это слишком простой ответ на загадки, предлагаемые археологическими находками. Влияние вельбарской культуры на черняховскую очевидно, но вместе с тем в ней много элементов совершенно иного происхождения, а предметы и обычаи можно перенести из одного региона в другой без массового оттока населения в качестве основной движущей силы. Вещи можно продавать, а технологии и привычки – перенимать или даже развивать. Появление черняховской культурной системы, несмотря на очевидное сходство ее с вельбарской, не может, таким образом, само по себе служить доказательством миграции. И как мы видели, это ключевой аргумент противников теории о миграции варваров – они утверждают, что обнаруженных параллелей, существовавших между вельбарскими и черняховскими археологическими остатками, недостаточно для того, чтобы кому-то в голову могла прийти мысль о миграции, в особенности если бы рассказа Иордана о маршруте готов не существовало.

Однако, на мой взгляд, уже одних исторических источников – даже если не брать в расчет Иордана – более чем достаточно, чтобы согласиться с тем, что миграция была ключевым фактором в переустройстве понтийского побережья. К тому же археологические свидетельства куда более убедительны, чем утверждают противники теории миграции. Прежде чем приступить непосредственно к изучению источников, необходимо вспомнить, чего именно мы можем ожидать. Если перед вами не один из тех редких случаев, когда пришлые захватчики практически полностью вытесняют или истребляют местное население или являются первыми поселенцами на нетронутой пока земле, то археологические следы, оставленные миграцией, и не будут многочисленными или значительными. Если мигранты смешиваются с коренным населением, сохранятся лишь некоторые, возможно, очень немногочисленные элементы их материальной культуры – лишь те, которые осознанно или подсознательно связывались с глубоко укоренившимися верованиями или поведением. Они, разумеется, никуда не исчезнут. В прочих же сферах жизни мигранты, скорее всего, переймут приемлемые для них элементы местной культуры (как поступают и современные переселенцы) или же их обычаи станут незначительным и ничем не выделяющимся компонентом в новых культурных сочетаниях, созданных соприкосновением исконной и чуждой культур. Другими словами, вряд ли в археологических свидетельствах вы обнаружите нечто большее, чем спорные подтверждения миграции, поэтому неоднозначность находок сама по себе не может служить доказательством того, что миграции не было вовсе.

Однако в нашем случае археологические остатки, подтверждающие наличие миграционных процессов, отнюдь не спорны или недостаточны. И это не только мое мнение, спешу уточнить, но и единодушный вердикт экспертов, кропотливо работавших с найденными материалами на протяжении последнего поколения. Следует также подчеркнуть, что эти эксперты не подвержены влиянию какой-либо идеологии. Два самых авторитетных ученых среди них – это Казимир Годловский и Марк Борисович Щукин, первый поляк, второй русский. Им обоим в ранние годы своей научной деятельности пришлось бороться с однобокими интеллектуальными установками, которые основывались на взглядах, резко расходившихся с их собственными. Работа Годловского продемонстрировала несостоятельность старой догматики (к которой мы вернемся в главе 8), в соответствии с которой «побежденные» славяне всегда занимали территорию Польши. И именно Щукин впоследствии скорректировал время расцвета черняховской культуры, отнеся его к концу III–IV веку, и установил ее связь с готами, вопреки глубоко укоренившейся в советское время «официальной науке», стремившейся приписать археологические свидетельства, говорящие о довольно развитой цивилизации, первым славянам. Более того, после Второй мировой войны ни у поляков, ни у русских не было ни малейшего желания преувеличивать роль, которую сыграли германоязычные племена в Центральной и Юго-Восточной Европе, поэтому этих ученых нельзя обвинить в вовлеченности в интеллектуальные игры с целью продвижения своей карьеры. Причины, по которым они единодушно пришли к выводу о наличии глубинных связей между вельбарской и черняховской культурными системами, не так сложно отыскать.

Если сравнить развивающуюся вельбарскую культуру I и II веков с новыми системами, появившимися к востоку от Карпат и к северу от Черного моря в III веке, обнаруживаются поразительные сходства. Мы имеем здесь дело не с передачей отдельных предметов или технологий, но с куда более яркими культурными чертами, представляющими характерные обычаи и традиции, социальные нормы (женская одежда), социально-экономические установки и стратегии (длинные дома) и даже глубоко укоренившиеся системы верований (обряды захоронения). Интересен также и тот факт, что вельбарская керамика преобладает на ранних стадиях развития черняховской культуры и что вельбарская система за предыдущие поколения распространилась далеко на юго-восток, до самых границ региона, где в конечном итоге и появится черняховская[131 - См.: Kazanski (1991); Heather (1996), 47–50; Shchukin (2005).].

Но все это вовсе не означает, что больше здесь нечего сказать. Было бы неплохо получить монографию, в которой сравнивалось бы соотношение захоронений и случаев кремации на кладбищах этих двух культур с учетом региональных вариаций обрядов, не говоря уже о подробном обсуждении и описании различных методик и стратегий ведения сельского хозяйства в зависимости от конкретного региона огромной территории распространения черняховской системы; которая указала бы, где именно встречаются длинные дома, где преобладают землянки. Если исходить из того, что миграция, как правило, осуществляется по известным маршрутам до тех пор, пока у мигрантов не накопится достаточно информации, то можно определить, где сосредоточилась наибольшая концентрация мигрантов, а где преобладало местное население. Даже с нашими нынешними знаниями по этим вопросам прослеживаются вполне четкие параллели, достаточно глубокие для того, чтобы прийти к следующему выводу: археологические находки действительно подтверждают сведения, имеющиеся в исторических источниках, о том, что миграция варваров с северо-запада сыграла важную роль в революции III века близ северного побережья Черного моря.

Однако, как и в случае с Маркоманской войной, свидетельства о миграционных потоках III века не так полны, как хотелось бы, и достоверность отдельных находок можно, вне всякого сомнения, поставить под вопрос. Тем не менее позиция ярых противников теории о миграции отдает желанием закрыть глаза на очевидное, особенно с учетом того, что и исторические источники, и археологические остатки указывают на ключевую роль миграции в происходящих событиях. В общем и целом у нас предостаточно данных для того, чтобы установить: переселение германцев к речным границам Рима начало постепенно изменять обстановку в варварской Европе
Страница 52 из 74

с середины II века и обрело еще больший размах в Ш-м. Миграция имела место и на западе, и (в еще больших масштабах) на востоке, и в обоих случаях миграционные феномены происходили наряду с другими политическими и социально-экономическими трансформациями, которые и стали причиной появления новых союзов в Древней Германии IV века. Но признание этого факта – лишь начало. Миграция может принимать самые разные формы и иметь многочисленные и взаимосвязанные причины. Каковы были природа и подлинный масштаб этой миграции германцев III века, как именно осуществлялись сопутствующие ей процессы и, наконец, что именно ее вызвало?

Миграция и германцы

Ни в одном из уцелевших источников начала н. э. не приводятся подробности переселений, ассоциируемых с Маркоманской войной, но есть один рассказ о миграции готов в III веке, сохранившийся в написанной в VI столетии истории готов авторства Иордана, который и сам был отчасти готского происхождения. Он описывает переход готов к Черному морю: «Когда там выросло великое множество люда, а правил всего только пятый после Берига король Филимер, сын Гадарига, то он постановил, чтобы войско готов вместе с семьями двинулось оттуда. В поисках удобнейших областей и подходящих мест [для поселения] он пришел в земли Скифии, которые на их языке назывались Ойум. Филимер, восхитившись великим обилием тех краев, перекинул туда половину войска, после чего, как рассказывают, мост, переброшенный через реку, непоправимо сломался, так что никому больше не осталось возможности ни прийти, ни вернуться. Говорят, что та местность замкнута, окруженная зыбкими болотами и омутами; таким образом сама природа сделала ее недосягаемой, соединив вместе и то и другое. Можно поверить свидетельству путников, что до сего дня там раздаются голоса скота и уловимы признаки человеческого [пребывания], хотя слышно это издалека. Та же часть готов, которая была при Филимере, перейдя реку, оказалась, говорят, перемещенной в области Ойум и завладела желанной землей. Тотчас же без замедления подступают они к племени спалов и, завязав сражение, добиваются победы. Отсюда уже, как победители, движутся они в крайнюю часть Скифии, соседствующую с Понтийским морем»[132 - Иордан. Гетика. 4.25–28.].

Иордан в этом отрывке приводит практически идеальный пример гипотезы вторжения в действии. Один король и один народ все вместе отправляются на поиски нового дома, побеждают народ, уже занимающий желаемые территории, и селятся на них сами. Какая часть этого рассказа, записанного почти через три столетия после описываемых событий, имеет хоть какое-то отношение к реалиям III века?

Миграционный поток

В источниках, более близких по времени написания к изучаемому периоду, уцелело достаточно сведений, чтобы стало ясно: миграционные процессы того времени были куда более сложными, чем представлял Иордан. Прежде всего, в процессе участвовало несколько племен, а вовсе не одни готы. Что еще интереснее – и это куда более существенное отклонение от его видения проблемы – готы и другие народности, двинувшиеся в новые земли, вовсе не действовали как единые, цельные объединения, как предполагает модель Иордана «один король – один народ». Лучше всего это утверждение можно проиллюстрировать на примере готов, поскольку в их случае мы обладаем наибольшим количеством источников, современных событиям. Готские племена действовали в весьма обширном географическом регионе, и действовали они по-разному – шли по земле и морю, встречаются всюду, от устья Дуная, где был убит император Деций, до Крыма (расстояние между ними составляет почти тысячу километров) и далее. В соответствии с протяженностью и разнообразием их передвижений выдвигается целый ряд независимых предводителей, включающий в себя Книву, Аргаита, Гунтериха, Респу, Ведука, Тарвара и Каннабада. Некоторые из них были союзниками, однако в надежных источниках III века нет никаких упоминаний о некоем одном короле, который правил бы всеми готами, – и в особенности так не называют Филимера, о котором писал Иордан[133 - Иордан (Гетика. 16–17.90–100) здесь описывает триумф короля Острогота из рода Амалов в III веке. Скорее всего, это выдуманный персонаж, который был изобретен, чтобы объяснить, откуда остроготы (остготы) получили свое название, и затем уже его имя было вплетено в реальные исторические события, см.: Heather (1991), 22–23, 368.].

Итогом всей этой разрозненной активности в III веке стало создание не одного готского королевства в IV столетии (что было бы естественным следствием хорошо организованного захвата новых земель под командованием общего короля), а нескольких. Нередко выдвигаются предположения, опять-таки с опорой на Иордана, что события, которые мы сейчас анализируем, создали два основных готских политических образования к северу от Черного моря – вестготов и остготов. Однако Иордан переносил принципы политической организации современных ему готов VI века на общество готов IV века. Вестготы и остготы, племена, которые в дальнейшем создали государства, ставшие преемниками Западной Римской империи, были новыми порождениями того века, сформировавшимися фактически на глазах у римлян и на римской почве, как мы вскоре увидим. Ни один из источников того периода не дает нам полного описания мира, сложившегося на понтийском побережье IV века, это было бы слишком просто. Однако через пятьдесят лет или около того, после 375 года, появляется по меньшей мере шесть крупных племен готов, которые в исторических источниках того времени выступают как не связанные друг с другом. Каждая из них, по всей вероятности, появилась из той или иной независимой группы IV века, что предполагает наличие полудюжины или даже сверх того политических образований готов, но никак не всего двух. Этого и следует ожидать, учитывая крайне разнообразную активность готов в III веке. Больше всего достоверных сведений сохранилось именно о готах, однако этот принцип применим и к другим племенам. Участвовавшие в серьезном морском походе 268–269 годов герулы разделились на две отдельные группы – одни отправились с готами в Африку, другие осадили Фессалоники в Македонии. Поэтому миграция в III веке попросту не могла быть такой простой, как предполагает модель Иордана «один король, один народ, одно переселение»[134 - Больше деталей: Heather (1991), глава 1 и 84–89.].

Происходившее в III веке не совпадает с гипотезой вторжения еще в одном аспекте – в наших источниках впервые появляются неизвестные ранее германские племена. Первые упоминания о герулах, гепидах и таифалах встречаются именно в III веке или в самом начале IV-ro. Возможно, что они существовали и ранее, но не привлекали к себе внимания, однако хотя бы на простейшем уровне перечней племен источники I и II веков авторства Тацита и Птолемея кажутся довольно полными, а значит, можно считать отсутствие в них этих названий показательным. Хотя появление новых германских племен в ходе этих бурных событий вовсе не удивительно. Новые группы – алеманны и ютунги – формировались на западе ровно в это же время, и мы точно знаем, что германские племена периодически появлялись и исчезали. Как и любое объединение, их можно было создать и уничтожить, и сведения, которые у нас имеются, похоже, говорят о том,
Страница 53 из 74

что политическое устройство Германии римского периода было довольно нестабильным. К примеру, в I веке Тацит рассказывает о появлении батавов. Изначально они принадлежали к племени хаттов, однако затем отделились от остальных, получили собственное название и пошли собственным путем в истории. В его труде также подробно описывается уничтожение трех других племен в разные периоды – ампсиваров, хаттов (что показывает, как умно поступили батавы, вовремя отколовшись от них) и бруктеров. Все это делает вполне вероятным вывод о том, что гепиды, герулы и таифалы были действительно новыми племенами, образовавшимися в III веке[135 - Батавы: Тацит. История. 4.12; Он же. Германия. 29. Хатты, бруктеры и ампсивары: Он же. Анналы. 58; Он же. Германия. 33.].

По большому счету, даже у Иордана сохраняется отголосок этих перипетий. Все его рассказы о миграции готов содержат выраженный мотив социально-политической фрагментации. К примеру, в повествовании о странствии Филимера упоминается рухнувший мост, отделивший часть готов от основной группы. В другом разделе он рассказывает о более раннем переселении готов на трех кораблях из Скандинавии. Один из кораблей отстает, и, как утверждает Иордан, в результате этого разделения и появляются в дальнейшем гепиды. Несмотря на крайний скептицизм, который теперь принято проявлять в некоторых кругах по отношению к данному труду, есть вероятность того, что оба эпизода берут начало (хоть и весьма условно) в устных готских преданиях. Если так, то эти рассказы, пусть и описывающие миграцию в терминах «короли и народы», тем не менее доносят до нас куда более важные сведения – главной чертой миграционных процессов в тот период была политическая разобщенность, неоднородность групп, а вовсе не незамысловатое передвижение уже существующих социальных объединений из пункта А в пункт Б[136 - О разделении при Филимере см. выше. Бериг: Иордан. Гетика. 4.25–26, 17.94–95. Гоффарт (Goffart (1988), 84 и далее) разумно полагает, что готская устная история стала основой для «Гетики», что умаляет для нас ее значимость, см.: Heather (1991), 5–6, 57–58, 61–62.].

Археологические свидетельства также отражают этот факт. Заметные сходства между вельбарской и черняховской культурными системами можно вполне закономерно счесть следствием перемещения населения между соответствующими регионами, однако вельбарская система сама по себе не исчезла, а продолжила существовать вплоть до V века приблизительно на тех же землях к северо-западу от региона, впоследствии ставшего территорией черняховской культуры. Археологи также начали выделять ряд промежуточных систем материальной культуры, географически располагавшихся между ними. Продолжаются споры о том, стоит ли рассматривать их как отдельные явления, никак не связанные с двумя основными системами, или же просто как их местные разновидности. Здесь необходимо удержаться от искушения сразу же приписать ту или иную культуру одному из племен, упоминаемых в источниках III–IV веков. Границы распределения материальной культуры могут совпадать с политическими, однако, как мы видели, это нельзя считать истиной априори. Какую бы мы ни интерпретировали материальные остатки – возможно, при ближайшем рассмотрении вся черняховская культурная система в конечном счете может быть реорганизована в объединение нескольких взаимосвязанных региональных групп – благодаря масломецкой (появившейся в 180–220-х годах) и ружиканской и волхнянской группам (220–260-е годы), – несомненным остается одно: материальная культура, порожденная мигрантами и соответствующая новому политическому устройству общества, определенно не была монолитной. Не все вельбарские племена, двинувшиеся на юг, закончили миграцию одинаково. Некоторые пошли по одному историческому пути и в конечном счете создали черняховскую культурную систему и прочие новые политические образования, другие продолжили жить, как жили прежде, но на новых землях, а третьи вообще остались на месте[137 - См., например: Borodzej et al. (1989); Kokowski (1995); Shchukin (2005).].

Таким образом, в III веке мигрировали не целые народы, а несколько меньших групп, каждая из которых до определенного предела действовала независимо от другой, что во многом совпадает с общими характеристиками современных миграционных потоков (см. главу 1). Отдельные перемещения населения, ассоциируемые с Маркоманской войной, вероятно, происходили по тому же принципу. В нападении на Паннонию, послужившем началом войны, определенно участвовали не все лангобарды. Массовая миграция лангобардов в Среднедунайский регион началась только через триста пятьдесят лет, приблизительно в 500 году, а большинство их, вероятно, так и осталось жить на севере близ Эльбы, не отправившись на юг. То же самое верно для продвижения германцев на запад в III веке. Здесь у нас еще меньше письменных исторических источников, однако археологические свидетельства ясно показывают, что Декуматские поля вовсе не были заселены сразу и полностью. Как мы видели в прошлой главе, политическая власть еще не была закреплена в обществе алеманнов IV века, и это, возможно, напоминание о более раннем периоде, когда племена переселялись в новые земли по частям. Некоторые, похоже, двинулись туда вскоре после того, как римляне освободили этот регион в 260 году, однако в прочих местах процесс заселения шел куда медленнее. Материалы, характерные для германских племен на Эльбе, сменились остатками, характерными для региона рек Рейна и Везера, только в самом начале IV века, спустя почти два поколения[138 - См.: Drinkwater (2007), главы 2 и 85–89 (и комментарии).]. Как на востоке, так и на западе, таким образом, имели место несколько миграционных потоков, разрозненных и разнородных, а вовсе не происходил захват огромных территорий «целыми» народами. Но какие именно группы населения отваживались на переселение?

Некоторые из мигрирующих подгрупп были военными отрядами – сравнительно небольшими, состоявшими из нескольких сотен молодых мужчин под предводительством именитого воина, ищущих богатств или славы. Создание небольших, хорошо организованных вооруженных дружин (таких, как та, что была увековечена близ Эйсбёл-Моор), стало характерной чертой германского общества в римский период; часть из них возглавляли цари и короли, в других воины были приблизительно равны. Поэтому вряд ли следует удивляться тому, что отдельные археологические остатки указывают на участие этих воинских объединений в событиях III века. К востоку от Карпат были обнаружены несколько кладбищ ранней черняховской эпохи – Козия-Ясси, Тодирени и Браниште, – где, в отличие от ритуалов, характерных для черняховской и вельбарской культур, мертвецов захоронили с оружием. Остальные предметы, найденные там, приводят нас к выводу о том, что многие из погребенных здесь были германскими захватчиками с севера. Наличие оружия, однако, предполагает, что они пришли из земель, в которых вельбарская система не была распространена, возможно с пшеворских территорий дальше к югу. Кладбища невелики и вполне вписываются в нарисованную нами картину того, как небольшой вооруженный пшеворский отряд направился на поиски богатства[139 - См.: Ionita (1976).]. Было бы очень интересно получить подробное исследование возраста и пола людей, чьи
Страница 54 из 74

останки были найдены на вельбарских кладбищах, тянущихся вдоль верхнего течения Вислы и Днестра. Возможно, это тоже следы небольших миграционных групп и там захоронены воины примерно одного возраста, что в значительной степени отличалось бы от привычного нам профиля населения. Происходившие на западе события также не противоречат описанной нами картине, особенно учитывая, что Декуматские поля были захвачены не в один заход.

Но не всю миграционную активность в III веке можно объяснить передвижением нескольких групп по несколько сотен человек в каждой. Готский предводитель Книва не смог бы нанести поражение императору Дацию, пусть даже тот правил сравнительно небольшой территорией, если бы за ним не следовало несколько тысяч воинов, а не сотен. Готам и герулам нанес поражение Клавдий близ Фессалоник, и, по имеющимся у нас сведениям, они потеряли в бою несколько тысяч человек. Разумеется, мы вправе проявить недоверие к этим цифрам, однако Клавдий, судя по всему, действительно одержал победу в весьма значимой битве. Да и масштабный морской поход 268–271 годов, частью которого было только что упомянутое столкновение, не мог бы стать причиной стольких проблем и разрушений, если бы участвовавшие в нем силы были значительно меньше, чем можно предположить по возможным потерям в битве с Клавдием[140 - О поражении герулов см.: Георгий Синкелл. Хроника. 1.717. О других цифрах, касающихся эгейской экспедиции (2 тысячи судов и 320 тысяч человек) см.: История Августов: Клавдий Готский. 8.1. Поражение Каннабада обернулось гибелью 5 тысяч готов: История Августов: Марк Аврелий. 22.2. Большая часть сведений стала известна благодаря историку Дексиппу. Если в качестве основы для сравнения брать параллель с викингами, то можно считать, что начинали процесс очень небольшие группы и только в случае их успеха в дело вступали куда более крупные миграционные единицы. Но свидетельства III века не позволяют нам утверждать, что такой порядок вещей всегда имел место. Более подробные комментарии по данному вопросу см.: Batty (2007), 390 и далее.]. Свидетельства, оставшиеся со времен Маркоманской войны, говорят о том же. Часть происходивших событий можно объяснить небольшими столкновениями, в которых участвовали небольшие отряды, но далеко не все. К примеру, до нас дошел рассказ Диона о том, что лангобарды и убии собрали 6 тысяч человек для нападения на Паннонию, и однажды квады, стремившиеся избежать суровых послевоенных ограничений, налагаемых Марком Аврелием, готовились «все вместе переселиться в земли семнонов», лежавшие дальше к северу между Эльбой и Одером[141 - Лангобарды: Дион Кассий. Римская история. 72.1.9. Там же. 72.20.2.]. Римляне не дали предполагаемому переселению состояться, приняв соответствующие контрмеры, и мы не можем знать наверняка, действительно ли все члены племени собирались двинуться на север, однако имеющиеся у нас сведения подтверждают, что германские племена, насчитывающие несколько тысяч человек, вполне могли решиться на переселение.

На то, что по меньшей мере некоторые мигрирующие племена германцев могли быть весьма многочисленными, указывают также и события, развернувшиеся в дальнейшем в тех землях, куда они направлялись. Готы и прочие германцы, добравшиеся до Черного моря, к примеру, пришли вовсе не в пустоту. В 238 году после нападения готов на Гистрию римляне пообещали налетчикам ежегодные выплаты при условии, что те отойдут от города и вернут пленных. Это вызвало яростный протест местных карпов, которые считали себя могущественнее готов. Карпы, как мы видели, принадлежали к так называемым свободным дакам, населявшим молдавские территории неподалеку от Карпат, – они принадлежали к числу тех самых полуклиентов Рима, которые не попали под прямую власть империи. Экспансия в пограничные регионы готов и других германоязычных народов сделала пришельцев соперниками даков. И со временем господство готов в этих землях возросло за счет этих самых карпов. В конечном итоге карпы остались ни с чем. Их политическая независимость была подорвана, и они большими группами – сотнями тысяч, если верить римским источникам, – переселялись на территорию империи в 300 году[142 - О недовольствах карпов см.: Петр Патрикий. Фр. 8. О приходе на Римскую землю см.: Аврелий Виктор. О цезарях. 39.43; Consularia Constantinopolitana. 295. См. более общую работу: Bichir (1976), глава 14. Всего против карпов во времена правления императора Галерия (293–311) было проведено шесть кампаний.]. Опять-таки, можно поставить под вопрос их точную численность, но не общую картину. Карпы как независимая политическая сила окончательно исчезли с карты в начале IV века, и у нас есть точные сведения о том, что они поселились к югу от Дуная. Точно так же не приходится сомневаться в том, что германоязычные готы заменили обитавших ранее на этих территориях даков и стали доминирующей силой близ Карпат.

Как мы видим, Рим отреагировал на конфликты в приграничной зоне вполне здраво – было принято решение разрядить обстановку и разрешить наиболее пострадавшим народам иммигрировать в империю. Во времена Маркоманской войны этот прием уже был опробован, когда в империю были приняты наристы. Констанций был готов даровать то же разрешение лимигантам в 359 году, и нет причин сомневаться в источниках, сообщающих, что вывод карпов из приграничных территорий приблизительно в 300 году был частью решения проблем, возникших в III веке. К тому же карпы были не единственными из проигравших. Дальше к востоку германские иммигранты захватили сарматские царства и древние греческие города понтийского побережья. Помимо всего прочего, они вынудили империю освободить горы Трансильвании[143 - Наристы и лимиганты см.: глава 2. О греческих городах см. классические работы, которые и сейчас являются основополагающими: Minns (1913) и Rostovzeff (1922). Обзор археологических свидетельств приводится в работе: Batty (2007), 284–289 (с комментариями).]. Не все карпы переселились на юг Дуная, и немалая часть населения Трансильвании и понтийского побережья осталась на своих землях. Тем не менее масштабные переселения и полная перестройка стратегической ситуации в регионе – явные признаки того, что уже принятых Римом мер по обеспечению мира в этих землях было недостаточно после массового вторжения в них германцев. Учитывая все сказанное выше, речь явно идет о германоязычных племенах, способных в любой момент собрать армию в несколько тысяч человек. Малые группы в несколько сотен не смогли бы достичь такого результата.

Ситуация на западе складывалась несколько иначе. Ничто не говорит о столь же масштабных конфликтах, и, поскольку алеманны заняли опустевшие территории на Декуматских полях, им не пришлось выживать уже обитающие там народы. Однако это вовсе не означает, что миграция не была масштабной. За пределами Декуматских полей алеманны вступали в противостояние с другими германскими племенами, уже обитавшими на тех или иных землях (например, близ Рейна и Везера), которые в конечном итоге потерпели поражение в районе среднего течения Майна. Вполне вероятно, что эта борьба потребовала сплоченных действий. Бургунды (как мы скоро рассмотрим подробнее), переселившись на новые территории, были достаточно многочисленны для того, чтобы сохранить собственный
Страница 55 из 74

восточногерманский диалект. К тому же бургунды и алеманны периодически выступали друг против друга в IV веке, и эти конфликты могли быть продолжением соперничества, зародившегося еще в предыдущем столетии. Если так, то этот фактор мог способствовать дальнейшему объединению, сплачиванию алеманнов – и это полностью согласуется с историческими источниками, которые рассказывают нам об их развитии.

С одной стороны, союз алеманнов стал результатом долгого политического процесса. Когда мы впервые встречаем упоминания о них в источниках III века, ютунги, к примеру, еще не входили в его состав. Однако к середине IV века это обстоятельство изменилось – они стали одним из нескольких племен, с которым, судя по всему, периодически заключались соглашения о подчинении и господстве (см. главу 2). Этот процесс начался в начале III века. Одно время было модно утверждать, что первое убедительное упоминание о союзе алеманнов не могло появиться раньше 290-х годов. Тогда было вполне естественным утверждать, что все набеги и завоевания в землях близ Рейна в III веке осуществлялись независимыми отрядами, которые начали объединяться в более крупные структуры только после захвата Декуматских полей. Но это слишком поздняя дата. Император Каракалла уже сражался с алеманнами в 213 году. И пусть союз их в то время еще не включал в себя всех племен, которые войдут в него в начале IV века, один этот факт показывает, что в первые годы III столетия уже имела место значительная политическая реорганизация их общества, что, в свою очередь, заставляет нас рассматривать алеманнов уже не просто как набор военных отрядов[144 - Дринкуотер (Drinkwater (2007), 43–45) правильно отрицает тенденцию утверждать, что алеманнов не существовало до 290 года, но в то же время считает все события III века, в том числе и полное заселение Декуматских полей, результатом активности кочевых военных отрядов. Эта аргументация не выдерживает никакой критики.]. И тогда их действия на западе, вероятно, были во многом схожи с тем, что происходило в это время к востоку от Карпат, – в конфликтах участвовали как крупные группы, так и малые военные отряды.

Возможно, есть и более общая логика, определенные закономерности, в соответствии с которыми происходят любые завоевания такого рода, поскольку археологические свидетельства, найденные на востоке и относящиеся к III веку, в некоторых ключевых аспектах напоминают вторжение скандинавов в Западную Европу в IX веке, которое описано в источниках куда лучше. Здесь тоже все началось с малого. В самом первом набеге участвовали всего три ладьи северян, напавших на южное побережье Англии примерно в 790 году. Еще примерно полтора поколения масштаб происходящего не менялся, однако затем он начал увеличиваться – более крупные объединенные отряды начали действовать в западных водах с 830-х годов, некоторые из них – под предводительством «королей», или ярлов, людей, уже имевших вес в скандинавском обществе. Тенденция к объединению сил достигла своего пика в 860-х годах – несколько крупных отрядов объединились в большую армию, чтобы достичь целей, требовавших более серьезных военных сил. В случае с викингами таковыми целями являлись победа над англосаксами и завоевание франкских королевств. Все это очень напоминает закономерности, выявленные нами в германской экспансии III века. Возможно, и здесь все началось с мелких нападений, однако для того, чтобы разграблять римские города, побеждать римских императоров и отбирать привилегии у государств-клиентов Рима, нужен куда более серьезный уровень политической и военной мощи, приведшей, как и в случае с викингами, к развитию новых союзов среди мигрантов с целью создать силы, достаточные для последующих рискованных предприятий[145 - См. главу 9.].

Степень вовлеченности женщин и детей германских иммигрантов на разных этапах экспансии по-прежнему требует более серьезного изучения. Однако одно из наиболее поразительных изменений, которые произошли в черняховской культуре под влиянием вельбарской, касалось именно женского платья (по крайней мере, женского погребального облачения). Как уже отмечалось ранее, в обеих культурах женское платье удерживалось на двух брошах (фибулах) похожего стиля на плечах; ожерелья и пояса также мало чем отличались друг от друга. Но до III века такой костюм не встречался среди носителей дакийского языка и культуры, обитающих близ Карпатских гор. Сложно поверить, что столь важное культурное заимствование могло произойти без участия большого количества женщин – а следовательно, и детей, – отправившихся вместе с мужчинами на юг. Этот довод подтверждается и тем фактом, что готы, по крайней мере, принадлежали к тем племенам, которые на протяжении нескольких поколений сохраняли свой германский язык, с середины III до конца IV века. Если бы, как в случае с вторжением скандинавов в Россию в IX и особенно X веках, мы бы наблюдали феномен проникновения на чуждые земли малых отрядов, то последствия были бы такими же, как в Древней Руси, – иммигранты быстро бы переняли язык местного населения. Однако, как наглядно демонстрирует Готская Библия Ульфилы, в III веке ничего подобного не происходило. Ульфила жил и работал среди готов-тервингов в середине IV века, через сто лет после того, как началось их переселение к Черному морю, и язык племени оставался все это время бесспорно германским[146 - О женском погребальном костюме см. примеч. 2 на с. 172. О Готской Библии см.: Heather и Matthews (1991), главы 5–7. В качестве противоположности можно привести в пример династию Рюриковичей, представители которой быстро взяли себе славянские имена (см. главу 10); этот случай является одним из наиболее удивительных. См. также главу 6, в которой приведены сведения о лингвистических данных, позволяющих получить представление о ходе завоевания англосаксами Нижней Британии.]. А это было бы невозможно, если бы матери не обучали своих детей родному языку.

Сведения о других случаях миграции куда более скудны. Однако даже для эпохи Маркоманской войны имеются некоторые свидетельства тому, что в отдельные группы мигрантов входили женщины и дети. К счастью, сведения об этом мы находим у Диона, а не в «Истории Августов», следовательно, они куда более надежны. К примеру, попытка маркоманов и квадов переселиться в земли семнонов, так и не осуществленная благодаря усилиям римлян, касалась народа в целом, а не малой группы (гр. pandemei). И есть еще более точные сведения о том, что хасдинги (одна из групп вандалов) вели переговоры о том, чтобы оставить своих женщин и детей под защитой местного римского командующего, пока сами они попытаются захватить земли, ранее принадлежавшие свободному дакийскому племени костобоков. Последнее утверждение делает крайне неправдоподобным предположение о том, что в Маркоманской войне участвовали исключительно молодые мужчины в поисках приключений и богатства[147 - Квады: Дион Кассий. Римская история. 72.20.2. Хасдинги: Дион Кассий. Римская история. 72.12.1.].

Однако исторические источники и свидетельства, касающиеся запада III века, к сожалению, ничего не говорят на этот счет, что и привело одного современного исследователя к «разумному» выводу о том, что военные действия вели небольшие отряды воинов. Однако ранние
Страница 56 из 74

женские и детские могилы, обнаруженные в Декуматских полях, содержали материалы германского происхождения, характерные для региона близ Эльбы, а потому я бы не стал делать столь смелых предположений. Нам неизвестно, были ли способны такие отряды стать достаточно грозной силой, и мы не можем быть уверенными в том, что название алеманны даже в более ранние годы не относилось к крупному политическому объединению. Зато мы знаем, что бургунды, как и готы, довольно долго сохраняли особенности своего языка. Есть неопровержимые доказательства того, что их диалект принадлежал к группе восточногерманских языков, однако считается, что он сформировался в конце V века – его появление датируют образованием независимого королевства бургундов в долине реки Роны в результате падения Западной Римской империи. Следовательно, бургунды сумели сохранить свой язык, несмотря на то что два века прожили на западе. Как и в случае с готами, это было бы невозможно без хотя бы нескольких «полноценных» социальных групп, включающих в себя женщин и детей, которые с востока Одера переселились в земли близ Майна[148 - Drinkwater (2007), 48. О лингвистических особенностях бургундов см.: Haubrichs (2003).]. Поэтому следует проявлять большую осторожность в выводах в условиях нехватки описаний процесса миграции на западе в III веке. Утверждение о том, что будет «разумно» говорить исключительно о маленьких отрядах, по сути, является голословным, как и вся гипотеза вторжения, особенно с учетом вполне внятных рассказов о событиях, происходивших в то же время на востоке, и убедительных доказательств того, что там были представлены куда более разнообразные варианты миграционной активности. И вандалы, и бургунды, и готы оставили достаточно свидетельств, чтобы у нас были веские причины утверждать, что в группы мигрантов-германцев II и III веков иногда входили женщины и дети. Поэтому я бы не спешил утверждать, что алеманны – совершенно иной случай.

Что же до общей численности мигрантов, участвовавших в процессе, установить ее невозможно. Точных цифр у нас практически нет, и можно только гадать о подлинных масштабах проблем, появившихся у местного населения после начала экспансии германцев в эпоху Маркоманской войны и позже в III веке. Но именно в тот момент, когда кажется, что ситуация зашла в тупик, на помощь приходит качественное определение массовой миграции, используемое в компаративистике. «Выраженное воздействие на политические системы», имевшиеся в конечных пунктах всех миграционных потоков, просто не могло бы быть более очевидным. Особенно в III веке – Рим отказался от трансильванской Дакии, многие карпы лишились своих земель и домов, переселившись в империю, и все, что от них осталось, вместе с независимыми сарматскими царствами и греческими городами северного понтийского побережья, в конечном итоге стало частью новой политической системы, созданной потоком германоязычных иммигрантов. Превосходство в этом регионе германцев, ярко выраженное с 300 года, было результатом военного миграционного потока, который исчислялся тысячами – а может, и десятками тысяч. Если мы обратимся к качественному, а не количественному определению, теперь признанному большинством исследователей, то перед нами, несомненно, «массовая» миграция. То же самое, разумеется, происходило и на западе. Прибытие алеманнов и бургундов, уход жителей с Декуматских полей, свержение установившегося господства народов с Рейна и Везера и даже более раннее переселение наристов нельзя не счесть серьезными потрясениями для затронутых миграцией регионов[149 - Качественное описание массовой миграции приведено в главе 1. Если слово «массовая» плохо сочетается с гипотезой вторжения, то можно попробовать подобрать альтернативный термин («значительная»?), но определенно имеет смысл использовать подход в изучении миграции 1-го тысячелетия н. э., который характерен для дисциплин, занимающихся современной миграцией населения.].

Они были не менее значительными и для самих мигрантов, среди которых в ходе переселения как зарождались новые политические союзы, так и появлялись совершенно новые племена. Римские источники, разумеется, в основном описывают жестокость и насилие, принесенные на римскую землю, – разграбление городов, набеги на них и на побережье Черного моря, выживание со своих территорий народов вроде карпов. Однако, даже когда местное население было покорено, начался новый, временами не менее жестокий процесс – пришельцы начали устанавливать новый политический порядок между собой. Римские источники, датируемые приблизительно 300 годом, в частности, рассказывают о соперничестве между группами иммигрантов, поселившихся в Дакии[150 - Латинские панегирики. 3 (11).16–18.]. Одним из результатов этого процесса, вероятно, стало объединение тервингов, в котором, как мы видели в прошлой главе, ряд королей подчинялся правящему «судье». У меня есть подозрение, что эти короли были потомками вождей изначально отдельных групп мигрантов, которые со временем (не важно, по каким причинам и какими путями) приняли главенство правящей династии тервингов. Упрощенное представление Иордана о переселении целого народа с побережья Балтийского моря к Черному не может передать всей сложности этого многоуровневого процесса.

Разумеется, многое о переселении народов во II и III веках н. э. так и останется неизвестным. Вне всякого сомнения, имели место полноценные потоки миграции, а не просто отдельные вспышки, представленные в модели «гипотеза вторжения», и военные действия, особенно на ранних стадиях, действительно велись в том числе небольшими отрядами. Однако для того, чтобы достичь куда более смелых целей, требовались куда более серьезные силы, которые также оставили след в письменных источниках, – например, масштабная аннексия земель и серьезные битвы с Римской империей. Тот факт, что миграционные потоки в некоторых случаях характеризовались сохранением и передачей новым поколениям лингвистических и культурных особенностей, указывает на то, что отдельные крупные группы состояли не только из мужчин, но и женщин и детей. Таким образом, этот процесс отдельными чертами напоминает старую гипотезу вторжения, особенно если учесть долгосрочное господство готов в Причерноморье. Их прибытие и агрессия повлекли за собой уход из этих земель местного населения – и таких переселенцев было далеко не мало. Процесс покорения германцами побережья Черного моря, таким образом, не так прост, как гипотеза вторжения, и не столь стерилен, как переселение элиты; скорее он балансирует между ними. Вероятно, его можно было бы рассматривать как модифицированную модель гипотезы вторжения, в соответствии с которой мигранты переселяются потоком, набирающим мощь со временем, а не сразу, и большая часть местного населения остается на своих землях, в то время как большие и смешанные группы мигрантов быстро утверждают политическое господство в регионе.

Однако это лишь промежуточное заключение. Нам нужно поставить перед собой новые вопросы, если мы хотим получить более-менее полную картину происходящего. Почему эти миграционные потоки начались именно в тот период, почему они все неизменно вели к римской границе? Вывод о том,
Страница 57 из 74

что в них нередко участвовали смешанные группы населения, приводит нас к еще одному вопросу чрезвычайной важности.

Некоторые современные миграционные потоки действительно состоят из больших смешанных групп – в особенности если преобладают политические мотивы. Однако они принимают форму неорганизованного притока беженцев, не имеющих ни политического лидера, ни точного направления. Прежде чем мы сможем наконец сделать вывод о том, что мигрировали крупные, смешанные и, главное, организованные группы, необходимо ответить на «разумное» утверждение о том, что экспансия в основном проводилась военными отрядами, состоявшими исключительно из мужчин. Была ли у германцев веская причина включать в состав миграционных групп женщин и детей, если речь шла об установлении господства в новых землях?

Внутренние и внешние периферии

Направление миграционного потока – в широком смысле к границе Римской империи, но с куда большим размахом на востоке, учитывая, сколько земель захватили мигранты, – начинает обретать смысл, когда мы рассматриваем его с точки зрения двух факторов, играющих главную роль в современных миграционных потоках: «информационные поля» и общий контекст, создаваемый политическими структурами. Информационное поле, оперирующее на западе, не требует дополнительных комментариев, поскольку алеманны прошли до Декуматских полей не такой уж большой путь. Мы можем принять на веру, что они знали заранее или смогли очень быстро определить точное место своего назначения. Однако куда более грандиозные расстояния, преодоленные восточными германцами, нуждаются в объяснении. Что мигранты на самом деле знали о Северном Понте?

Самый прямой путь от регионов распространения вельбарской и пшеворской культур в Центральной и Северной Польше к Черному морю идет по внешней стороне Карпат и долинам верхней Вислы и Днестра. Как мы видели, череда вельбарских кладбищ соответствующего периода указывает на то, что германцы выбрали именно его. Это не просто один из естественных путей в центре Восточной Европы – на протяжении нескольких веков до и после рождения Христа он был весьма популярен, и движение на нем не прекращалось. Это одна из двух центральных ветвей Янтарного пути, соединявшего Средиземноморье с богатыми янтарем побережьями Балтийского моря. Как уже упоминалось выше, затвердевшая смола затонувших деревьев ценилась весьма высоко в Средиземноморье и была одним из самых востребованных товаров на экспорт в Древней Германии. Следовательно, купцы регулярно проходили по будущему маршруту миграции готов, и отдельные носители вельбарской культуры активно участвовали в торговле, сооружая и поддерживая в должном состоянии сложные системы деревянных мостов, дамб и дорог близ Балтийского моря[151 - См. главу 2.]. Таким образом, германоязычные мигранты конца III–IV века с севера Центральной Европы могли получать необходимые сведения о землях к югу и западу от Карпат – и возможных путях, которыми можно до них добраться. Благодаря торговле янтарем они неплохо знали этот маршрут и представляли себе, что за культуры и народы могут их ждать по прибытии. Однако я подозреваю, что более пристальный анализ археологических свидетельств покажет, что восточный поток германских мигрантов изначально был узконаправленным – они собирались в сравнительно немногочисленных пунктах назначения в пределах северного понтийского побережья до тех пор, пока не получали возможность лучше познакомиться с положением дел в регионе.

Когда мигранты оказались в Причерноморском регионе, в игру быстро вступили информационные поля другого рода. Мигранты вскоре узнали о весьма заманчивых возможностях увеличить свое благосостояние путем набегов на куда более развитую в экономическом плане Римскую империю, а также разные маршруты, по которым их можно осуществить. Некоторые из них, возможно, были отчасти известны переселенцам, поскольку готы служили в имперской армии и воевали против Персии еще до нападения на Гистрию в 238 году. Надпись, сделанная примерно за тридцать лет до того, описывает пребывание, по всей вероятности, готских солдат в Римской армии в Аравии. Однако до прибытия в эти края мигранты не могли знать географию Восточного Средиземноморья и лежащих за ним земель – как и того, что богатое побережье Малой Азии располагается сразу за Черным морем. Но эта информация вскоре стала доступной для них. С середины 50-х годов III века они уже предпринимали походы через Черное море – и нет нужды гадать, откуда они получали новые сведения. Исторические источники ясно указывают, что опыт подобных плаваний, коим в избытке обладали жители греческих городов на северных берегах Черного моря, позволил пришельцам быстро найти матросов и корабли для своих экспедиций. И можно предположить, что те же люди послужили источником информации о соблазнительных возможностях, открывавшихся благодаря походам и набегам. Несметные богатства ожидали любого, кто сможет проплыть 200 километров по открытому морю, разделявшему северные и южные берега Понта[152 - О военных надписях см.: Speidel (1977), 716–718; ср.: Batty (2007), 384–387. О кораблестроении: Зосим. Новая история. 1.32.2–3.].

Однако если на выбор мигрантов III века влияли сведения, поступавшие к ним благодаря Янтарному пути, то не в меньшей степени – а возможно, даже в большей – на нем сказывались политические структуры окружавшего их мира. В современном мире в миграционные потоки активно вмешивается правительство, пытающееся направлять их, поощрять или ограничивать с помощью паспортов, пограничного контроля и иммиграционной политики. Древние государственные структуры были гораздо проще, однако в Римской империи существовала определенная система приема в империю новых народов, и ее общее воздействие на миграционные потоки из Древней Германии в III веке очевидно.

Экспансия с германского севера Центральной Европы, начавшаяся с середины II века, ограничивалась не только вельбарскими племенами. Лангобарды и убии, обитавшие дальше к западу, у устья Эльбы, стали первым тревожным звонком, что привело к началу Маркоманской войны. А не вельбарская Германия, как мы видели, оставалась вполне активной и в III веке. Миграция алеманнов из земель близ Эльбы и бургундов, обитавших дальше к востоку, сыграла серьезную роль в изменении политической географии в Рейнском приграничном регионе в то же время, как другие германские племена расширяли сферу своего влияния к востоку от Карпат. Следовательно, на протяжении III века стратегическая ситуация претерпела примерно одни и те же изменения вдоль всех границ Рима с германской Европой. И как на востоке, так и на западе положение империи изменилось в худшую сторону. В обоих случаях элемент миграции тесно переплетался с более глобальными политическими трансформациями. На западе верх взяла политическая реорганизация, что сразу бросается в глаза, поскольку ее результатом стали новые объединения франков и алеманнов. На востоке, напротив, возобладала миграция, и это видно по тому, как германская экспансия со временем охватила обширные территории, вызвав в них серьезные культурные изменения. В своем новом мире к северу от Черного моря мигранты создали более крупные и
Страница 58 из 74

сложные политические структуры, чем те, что существовали в их обществе на севере Центральной Европы.

Но, несмотря на то что компоненты этих процессов были схожими, последствия экспансии на западе и востоке оказались совершенно разными. К востоку от Карпат германцы захватили новые территории или, по меньшей мере, установили на них свое господство; появлялось много новых политических образований, по мере того как мигранты расселялись в новые земли. На западе географическое распространение влияния германцев ограничилось в основном Декуматскими полями, а политическая трансформация свелась преимущественно к образованию союза, нежели к разнообразным формам, которые принимало политическое развитие к северу от Черного моря. Почему мы наблюдаем такие различия? Ключ к разгадке кроется в том, что германская экспансия на западе столкнулась напрямую с военными и политическими структурами Римской империи. Периодически в III веке они приходили в полное расстройство – по большей части из-за быстро растущего могущества сасанидской Персии, война с которой требовала все большего количества ресурсов и перемещения основных сил на восток. В середине века эти обстоятельства предоставили германским племенам, нацеленным на захват новых территорий и обогащение, обширные возможности, однако со временем стало ясно, что устои и политическая организация Рима крепче, чем можно было бы предположить. После довольно долгого периода внутренних преобразований (не в последнюю очередь благодаря значительному повышению налогов) были получены средства для устранения угрозы со стороны Персии и ограничения дальнейшей агрессии германцев на запад. Проще говоря, из-за мощи римской армии и укреплений германская экспансия на западе ограничивалась небольшими участками новых земель, и большая часть сил теперь уходила на внутреннюю политическую реструктуризацию и кратковременные набеги на Рим. На западе попросту не могла сложиться та же ситуация, что и на черноморском побережье, – более раздробленная власть Рима над тамошними клиентами империи позволила германским мигрантам утвердить свое господство на огромных территориях. Пусть у империи еще не было бюрократических возможностей выпускать паспорта, однако ее приграничные политические структуры сыграли ключевую роль в формировании в Восточной и Западной Европе столь разных последствий одной и той же гремучей смеси из миграции и политической реорганизации[153 - Мне бы хотелось возразить авторам ряда современных работ (например: Whittaker (1994); Elton (1996), в которых основной функцией границы указывается «взаимодействие». Нельзя забывать о том, что одной из важнейших функций государственной границы была военная.].

При пристальном рассмотрении маршруты и разница в итогах миграции обретают смысл в свете современных исследований, посвященных этому процессу. Однако остаются две важные проблемы. Что заставило германоязычных жителей Европы двинуться в путь в таких количествах в одно и то же время? И как следует трактовать кажущуюся аномальной природу миграционного потока, включающего в себя, как подсказывают источники и археологические свидетельства, довольно крупные смешанные социальные группы?

Проникновению в суть миграционных мотиваций мешает прежде всего отсутствие соответствующих сведений в первоисточниках. Этот вопрос нельзя решить по аналогии с отдельными случаями, более современными и схожими с нашим, поскольку таковых попросту нет. Тем не менее, как мы видели, мотивация мигрантов в современном мире, как правило, выражается в матрице с экономическими и политическими мотивами на одной шкале и добровольным или недобровольным переселением на другой. Считается, что все эти четыре параметра в той или иной степени присутствуют во всех случаях миграции, пусть и в самых разных сочетаниях – для одних мигрантов превалировать будут добровольные и экономические мотивы, для других – недобровольные и политические. И даже если мы не можем проследить ход миграционного процесса так тщательно, как хотелось бы, этот подход все равно способен помочь нам существенно продвинуться вперед.

В общем и целом археологические свидетельства говорят о том, что в мотивации германцев имели место политические причины и элемент принуждения – по крайней мере, для части миграционного потока. Мы, разумеется, не имеем в виду сплошной отток беженцев или нечто, хоть отдаленно напоминающее масштаб трагедии в Руанде в начале 1990-х годов. Однако яркой чертой Древней Германии конца II – начала III века, как мы видели в прошлой главе, является явное возрастание острого политического соперничества, что отражается в довольно плотном скоплении захоронений оружия, обнаруженных, в частности, в болотах Дании. И нет причин полагать, что древние даны III века были более воинственны, чем все остальные. Дело, скорее всего, в том, что в болотистых регионах свидетельства агрессии и участившихся противостояний имели больше шансов сохраниться. По крайней мере, одновременное появление новых политических образований с развивающейся военной идеологией лидерства трудно представить без повышения уровня насилия и агрессии. На этом фоне было бы даже странно, если бы миграция в новые области не стала одним из возможных способов ускользнуть от новых превратностей жизни в Древней Германии. Набирающая обороты борьба за контроль над одними и теми же источниками обогащения всегда была основной причиной миграции[154 - Странно, но Дринкуотер (Drinkwater (2007), 48–50), принимая свидетельства о все возрастающей конкуренции в германском мире, отказывается признавать, что это одновременно увеличивало давление на римскую границу, поскольку, помимо всего прочего, многие племена стремились покинуть территорию, риск проживания на которой становился неоправданно велик. Уэллс (Wells (1999), глава 9) придерживается не менее странной позиции – он считает, что причины всех волнений на римской границе сосредоточены в приграничных территориях, причем преимущественно с римской стороны границы.]. И в то время как нарастающее политическое напряжение отчасти отвечает на вопрос, почему столько германцев решили сменить место жительства, то более позитивная экономическая мотивация может объяснить основное географическое направление миграции.

Если не считать отдельных импортируемых средиземноморских товаров, в ходе археологических изысканий, как мы выяснили в первой главе, было установлено, что германский мир на рассвете римской эпохи обладал лишь простейшей материальной культурой – изготовленная вручную керамика, фактическое отсутствие обработки драгоценных металлов и сравнительно мало способов материального подтверждения социального статуса. Ситуация во многом изменилась за следующие несколько веков, по мере того как германский мир развивал связи с более развитыми экономиками Средиземноморья. В результате появились новые источники богатства – в виде выгоды от новых торговых связей, дипломатических субсидий и периодических набегов. Однако ключевым оставался тот факт, что прибыль не распределялась равномерно по социальным слоям – разные классы получали разные доли. И в географическом плане ситуация была такой же. Контакты с
Страница 59 из 74

Римской империей (и, как следствие, обогащение) осуществлялись преимущественно через людей, отдававших явное предпочтение германским сообществам, населяющим приграничную зону.

Дипломатические субсидии выплачивались только племенам, обитавшим вблизи границы. Сложно сказать, к примеру, насколько далеко простиралось влияние Констанция на политику приграничных народов, рассмотренное нами в прошлой главе, – конечно, не на жалкие несколько километров, но вместе с тем вряд ли больше чем два или три дня пешего марша для его легионов, значит, приблизительно 100 километров. Набеги на империю, конечно, совершали не только те, кто жил в непосредственной близости от нее, но им было гораздо проще организовать и осуществить их. То же самое касается торговли сельскохозяйственной продукцией и сырьем. Из-за транспортной логистики жителям приграничной зоны было гораздо проще поставлять свои товары непосредственно римским солдатам – основному источнику спроса. Но этот момент не следует переоценивать. Деревни вроде Феддерсен-Вирде вполне могли процветать за счет торговли с римскими армиями благодаря недорогому и несложному способу доставки – по воде. Некоторые сети торговли и обмена тянулись далеко в земли германцев, в первую очередь это касалось работорговли и продажи янтаря. Рабов, вероятно, поставляли предположительно более агрессивные германские племена вдали от границы, а вельбарские дороги говорят о том, что кто-то в Северной Польше получал огромный доход от Янтарного пути. Тем не менее большая часть этих богатств оседала в приграничной зоне, и даже торговлю на более дальние расстояния приходилось осуществлять через посредников – в частности, налоги за проход по чужой территории и перевоз товаров собирались прямо на границе. Вряд ли один только Ванний, царь маркоманов, понял, какую выгоду сулит проход германских торговцев через его земли, – ведь тогда с них можно будет брать налоги. Монополия – очень привлекательный способ обогатиться, и, возможно, именно по этой причине торговые вопросы и соглашения всегда были важной частью дипломатических договоренностей между государствами-клиентами и Римской империей.

Как подчеркивают недавние исследования, посвященные границам государства вообще и Римской империи в частности, укрепления вроде вала Адриана следует рассматривать скорее как центр зоны межкультурных и экономических контактов, происходящих на некотором расстоянии по обе стороны от собственно границ, нежели как линии обороны на случай нападения. В результате не так давно появилась тенденция недооценивать напряженность ситуации и частоту столкновений в приграничном регионе. В этом есть зерно истины, однако это лишь одна сторона приграничной жизни. Вспомним: народы по обе стороны от границы постоянно контактировали друг с другом, а не просто сидели в своих маленьких мирках, под защитой укреплений, не испытывая ровным счетом никакого воздействия со стороны внешнего мира.

Ритм приграничного сосуществования племен мог быть нарушен в одностороннем порядке – к примеру, римским императором, желавшим снискать большую популярность. Ближе к 70-м годам IV века Валентиниану I захотелось показать своим подданным, владеющим землей и исправно платящим налоги, что он не собирается заискивать перед варварами. Он сократил количество ежегодных даров, посылаемых алеманнским царям, что имело катастрофические последствия. Они передавали часть этих даров своим последователям, чтобы поддерживать свой престиж, и решение Валентиниана стало угрожать их собственной власти над своим народом. Результатом была волна агрессии, дестабилизировавшая алеманнский сектор границы по Рейну[155 - Аммиан Марцеллин. Деяния. 26.5, 27.1; cp.: Drinkwater (2007), глава 8.]. Однако, на мой взгляд, куда более важной была постоянная тенденция, наблюдавшаяся в приграничном регионе, к нарушению мирной жизни, источником которой был не Рим. Причина тому вытекает из того, что мы только что наблюдали. Тесные контакты с более развитой Римской империей открыли для приграничных племен целый ряд новых источников обогащения. В итоге появилась «двухскоростная» Германия, экономика и общество которой развивались тем быстрее и интенсивнее, чем ближе племена находились к римской границе – и, соответственно, наоборот. В результате быстро наметились выраженные различия в уровне благосостояния населения в приграничной зоне и удаленных от нее регионах. На мой взгляд, это неравенство стало очень важным компонентом общей мотивации, спровоцировавшей возникновение миграционных потоков во II и III веках. Вполне логичное следствие более широкого феномена неравномерного развития. Вооруженные отряды из менее богатых внешних регионов стремились захватить силой хотя бы часть весьма привлекательных возможностей, доступных в землях близ Рейна и Дуная.

Эта тенденция начала проявляться еще в I веке. Мы уже рассматривали случай с Ваннием, царем маркоманов, бывших клиентами Рима в I веке н. э., который правил долго и успешно благодаря римским субсидиям и средствам, получаемым от римских купцов, проживающих в его царстве. Это приятное положение, однако, изменилось в 50 году, когда его земли были разграблены отрядом германцев, пришедших из дальних регионов, – они двинулись в поход, собрав достаточно большой отряд, чтобы присвоить его богатства[156 - Тацит. Анналы. 12.25.]. Все тот же мотив – захват богатств, имеющихся в приграничных землях, – очевиден или по меньшей мере вероятен в событиях III века. Причерноморский регион, к примеру, изобиловал весьма ценными трофеями. Роскошные захоронения, полные драгоценных металлов, были весьма характерными для сарматских царств северного понтийского побережья в ранние века н. э. Есть все причины полагать, что такое изобилие как магнитом притягивало готов, узнавших о нем от путешественников и торговцев, регулярно проходивших через их земли по Янтарному пути. И, наконец переселившись туда, германские иммигранты перешли к дальнейшим действиям, имеющим лишь одну цель – обеспечить себе максимальный доступ ко всем богатствам региона[157 - См., например: Anokhin (1980); Frolova (1983); Raev (1986).].

Первые вооруженные отряды готов, появившиеся в Причерноморском районе, не только разграбили один из его городов, Гистрию, в 238 году, но и пообещали в дальнейшем соблюдать мир, если им будут дарованы ежегодные римские субсидии[158 - Петр Патрикий. Фр. 8.]. Эта группа с готовностью ухватилась за возможность получать регулярный доход, который мог стать следствием более тесного контакта с римским миром. Мотив был ровно тем же, что и при набегах (что на Балканах, что на побережье Черного моря), – заполучить ценное движимое имущество во всех его возможных формах, в том числе в виде рабов. Следы новых королевств, образованных там, где господствовали германцы, хорошо заметны в черняховской культурной системе и служат наглядным подтверждением этого мотива, особенно по сравнению с вельбарскими остатками. Драгоценные металлы теперь попадаются гораздо чаще. В черняховских остатках конца III – начала IV века серебряные фибулы являются обычным явлением, в то время как в вельбарских захоронениях I и II веков они встречаются редко. Римская керамика также очень
Страница 60 из 74

распространена в черняховских поселениях и захоронениях – как столовая посуда, так и остатки амфор из-под вина или оливкового масла. У нас нет ни местных, ни готских письменных источников, в которых говорилось бы о мотивах иммигрантов, однако я уверен, что они организовывали вооруженные отряды именно для того, чтобы получить доступ к богатствам приграничного региона. Более тесные связи с римским миром не только сделали тамошние племена богаче, чем те, что обитали на периферии, но и в то же время превратили их в мишень для последних, которые объединялись в вооруженные отряды с целью получить свою долю.

Таким образом, в III веке основной мотив для добровольной миграции был преимущественно экономическим, однако в нем имелся и политический элемент. Это не негативная политическая мотивация, стоящая за современными потоками беженцев, но, скорее, хищническое стремление положительного (за неимением лучшего слова) свойства. Богатство, скапливавшееся среди преимущественно германских обществ на границах Римской империи, нельзя было запросто отнять или потребовать себе его долю, как, например, происходит в том случае, если современный мигрант находит работу в индустриальном секторе экономики или сфере услуг. Новое богатство не создавалось на заводах, которым требовалось большое количество рабочих. Напротив, оно оседало при дворах правителей государств-клиентов, и они сами перераспределяли прибыль, полученную в результате взаимодействия с Римской империей, которая всегда вела самые разные дела со своими сторонниками. Именно эти цари получали субсидии, доходы от налогов, оплату за военную службу и, вполне вероятно, долю от набегов на Рим. Несколько чужаков, возможно, сумели благодаря своим заслугам получить место в королевских войсках, но это не говорит о спросе на труд иммигрантов. Войска были не столь многочисленными, и в них требовались только профессиональные воины. Для более крупных групп иммигрантов единственным способом заполучить хотя бы долю чужих богатств были вооруженные нападения – причем достаточно большими отрядами, чтобы сместить царя-клиента и перехватить контроль над всеми его доходами. В III веке многие иммигранты ухватывались за эту возможность, и цари государств-клиентов так быстро и часто сменялись, что это полностью преобразило политическую географию граничащих с Римом земель.

Германские фуртреккеры?

Этот важный момент объясняет, почему, несмотря на преимущественно экономические мотивы, добровольные по своей природе, германское население во второй половине II и III веке нередко мигрировало большими группами. Это обстоятельство резко контрастирует со схожими потоками добровольных мигрантов в современном мире, где их группы, как правило, невелики – один человек либо с несколькими спутниками. Однако то, что кажется противоречием, объясняется фундаментальными различиями в экономических контекстах. Современные миграционные потоки, как правило, обусловлены экономической перспективой – потребностью в рабочих. Тот же принцип применялся и в римский период, однако природа тогдашней экономической перспективы была совсем иной. В современном мире иммигрант может получить доступ к части благ, порождаемых экономическим развитием, устроившись на завод или найдя работу в сфере услуг. Во II и III веках можно было преуспеть, либо став правителем, либо заполучив место в военной элите государства-клиента, занимающего выгодную позицию близ римской границы. Здесь та или иная миграционная группа – даже несмотря на то что переселенцы действовали добровольно, а их мотивы были преимущественно экономическими – должна была быть весьма многочисленной, чтобы преуспеть в своем начинании. Еще с тех времен, когда Рим только примеривался к землям близ Рейна и Дуная, свободным в этом регионе не был ни один мало-мальски привлекательный район. Если чужак хотел стать частью весьма прибыльной приграничной системы, у него был только один выход – прийти туда с достаточно крупным отрядом и вытеснить уже имеющихся жителей. Хищническая активность обитателей периферии, возможно, началась с незначительных налетов – вроде нападения на Ванния в I веке (хотя даже оно кажется довольно масштабным). Но для того чтобы поселиться в том или ином регионе, были необходимы войска численностью в несколько тысяч, а не сотен человек[159 - Принципы управления римской границей способствовали этому процессу. Римляне периодически прореживали приграничную территорию, чтобы избежать перенаселенности и вспышек насилия (см. главу 2), что давало удаленным группам возможность собрать достаточно мощное войско и вытеснить римских клиентов с их территории.].

Это объясняет, хоть и несколько парадоксальным образом, другую кажущуюся аномалию этих древних миграционных потоков – тот факт, что женщины и дети иногда также двигались по направлению к империи вместе с мужчинами-воинами. Объяснение этого феномена кроется в масштабе военной силы, необходимой для захвата выгодной позиции вблизи границы. В римскую эпоху в Древней Германии можно было с легкостью, как мы видели в прошлой главе, собрать отряды численностью в несколько сотен человек, но такие силы, вполне достаточные для мелких грабежей, не смогли бы вызвать таких серьезных структурных изменений, имевших место вдоль всей европейской границы Римской империи в III веке, – ведь новые клиенты Рима повсеместно заменяли прежних. Если мы рассмотрим эту проблему с учетом среднего уровня развития народов Германии, станет ясно: для того чтобы собрать войско, подходящее для широкомасштабных военных действий (вроде завоевания), королям нужно было убедить не только своих вассалов, но и большую часть свободных мужчин, носящих оружие, принять участие в походе. Как мы видели, власть королей и их приближенных в обществе отнюдь не была безграничной, и, только привлекая на свою сторону свободных, они могли собрать достаточно воинов, чтобы осуществить задуманное. Точно так же и у Хнодомара не было бы никаких шансов одержать победу в битве при Страсбурге, если бы его поддерживали только алеманнские цари и их вассалы.

Это наблюдение является ключевым для понимания миграции германцев в III веке, которая кажется такой странной. Размеры личного войска царя были ограничены объемом доступных экономических избытков. Поэтому приходилось привлекать на свою сторону большое число свободных граждан, и это сразу увеличивало вероятность того, что по крайней мере отдельные семьи примут участие в том или ином походе. Если же кампании были длительными или же возвращения вовсе не планировалось, как в случае с готами и другими германцами, обитавшими на территории современной Польши и пришедшими на побережье Черного моря, то переселение вместе с семьями было неизбежным. То же самое касается и для вандалов во времена Маркоманской войны[160 - Ср. главу 2. Я бы поспорил с утверждением, что свободные и военные классы общества были друг от друга независимы.]. Из-за слишком частого злоупотребления гипотезой вторжения в прошлом сейчас ученые, особенно археологи, стараются избегать даже упоминания о том, что смешанные группы населения могли намеренно двинуться в путь, чтобы захватить новые земли. Мнение
Страница 61 из 74

о том, что такое представление событий в прошлом – заведомо ложное, даже если о нем сообщают надежные источники того времени, настолько укоренилось, что здесь следует указать на то, что аналогичные явления имели место в более современных реалиях.

Приблизительно в 1800 году около 40 тысяч семей бурских поселенцев проживали на мысе Доброй Надежды вдали от побережья, в изначально датском поселении, основанном в 1652 году. Большинство из них были связаны брачными узами. Однако в начале XIX века, по мере того как экономическое и культурное давление британского империализма стало нарастать, они начали искать новые земли. Внутренняя организация буров не была непосредственно государственной, однако обладала четкой структурой. Комиссия (Commissie) направила разведывательные отряды в соседние территории, чтобы узнать об их сельскохозяйственном потенциале. Один отряд принес удручающие вести о землях, на которых располагается современная Намибия, а второй (состоявший из двадцати одного мужчины и одной женщины) пересек горный хребет Заутпансберг и обнаружил, что в Северном Трансваале и Натале открываются куда более приятные перспективы. В результате начали собираться отдельные группы, которые в итоге двинулись на север, проходя примерно по 10–15 километров в день. Сначала они состояли из пятидесяти – ста семей, каждая из которых забирала с собой скот и все пожитки, погрузив их в фургон, запряженный волами. В феврале 1836 года Хендрик Потгитер двинулся в путь во главе обоза из двухсот человек и шестидесяти кибиток. Тогда же выдвинулись группы схожей численности – под предводительством Йоханнеса ван Ренсбурга (девятнадцать семей), Луиса Трегардта (семь семей, включая восьмидесятисемилетнего Дэниела Пфеффера, обучавшего детей, которых было тридцать четыре), Андриса Преториуса (шестьдесят кибиток) и Герта Марица и Питера Ретифа (по сто человек в каждой). В состав всех этих групп входили мужчины, женщины и дети всех возрастов.

Помимо вести о хороших пастбищах буров привлекло в докладах разведчиков сообщение о том, что там много невостребованной земли. Оно оказалось ошибочным. В том регионе, куда они направлялись, уже существовали два королевства, обладавшие немалой военной мощью – племя матабеле под предводительством вождя Мзиликази и зулусы под предводительством Дингаана, и они отнюдь не собирались приветствовать буров с распростертыми объятиями. После первых попыток переговоров, одна из которых привела к смерти Питера Ретифа от руки Дингаана, было заключено предварительное соглашение о получении прав на землю – но в последующем ночном нападении погибли пятьсот фуртреккеров, из них пятьдесят семь женщин и сто восемьдесят пять детей. Тогда предводители буров решили, что с этими вождями необходимо бороться. Они объединились в крупные отряды, которые безжалостно сокрушили силы врагов. На стороне фуртреккеров было существенное технологическое преимущество – пятифутовые кремневые ружья, из которых можно было стрелять по несколько раз в минуту, сидя верхом на лошади. Вот почему сравнительно небольшие отряды буров нанесли противнику такой урон. Даже во время нападения на главный политический центр врагов всего несколько сотен человек убили 3 тысячи матабеле, не понеся никакого ущерба, и сожгли крааль вождя. Зулусы Дингаана также не смогли ничего противопоставить огнестрельному оружию. Эти военные успехи подтолкнули других фуртреккеров к переселению из земель, находившихся под властью Британии, и в конечном счете мыс Доброй Надежды покинули 12 тысяч человек.

Не считая технологического превосходства, которое означало, что даже немногочисленные отряды буров могли вести масштабные сражения, перед нами точно такой же случай, как те, что имели место, если верить источникам, в III веке на побережье Черного моря (и позже в IX веке при скандинавской экспансии на запад). Небольшие группы захватчиков, жаждущих обогащения, реорганизовывались в большие отряды и даже армии, когда стало ясно, что захват власти над землями (и источниками дохода) потребует устранения серьезных политических препятствий. То, как быстро изначально мирный поток мигрантов превратился в собранную, нацеленную на захват армию, – тоже полезное напоминание. Разумный гомо сапиенс прекрасно способен организовываться в вооруженные отряды с целью захватить чужое имущество и иногда поступает так, используя миграцию в качестве транспортного средства. Не менее важен тот факт, что (несмотря на несомненный военный аспект их действий) в миграционные группы буров всегда входили женщины и дети, а не только мужчины – и все имеющиеся у нас данные указывают на то, что данный феномен наблюдался и в III веке при переселении по крайней мере некоторых групп германцев. Случай с бурами не только подтверждает, что такая миграция более чем возможна (в чем – так сильно оказалось общее неприятие гипотезы вторжения – некоторые стали сомневаться), но и придает вес указанной выше причине, стоящей за подобным решением. Если военная мощь захватнического отряда зависит только частично от профессиональных воинов или и вовсе опирается не на них, а на землевладельцев, которые также владеют мечом, тогда те фермеры, которые присоединяются к отрядам, возьмут с собой и свои семьи. Молодые буры с юного возраста обучались верховой езде и стрельбе – как и женщины, которые были отнюдь не беспомощны в бою даже без мужчин, и военные силы мигрантов в конечном итоге одержали победу над матабеле и зулусами. Как мы знаем, у германцев II и III веков имелись дружины, состоящие из профессиональных воинов, но они были немногочисленны, и, поскольку у переселенцев не было такого серьезного преимущества над карпами или сарматами, как огнестрельное оружие, германским племенам, вторгшимся в Северный Понт, было необходимо численное превосходство – в отличие от буров. Следовательно, они склоняли к участию в походах свободных граждан – фермеров, владеющих оружием, которых в германском обществе было явное большинство, и эти люди, разумеется, пускались в путь вместе с семьями.

Для того чтобы обрести хотя бы шанс на успех, предполагаемым лидерам нужно было проводить вербовочные кампании на достаточно приемлемых условиях, чтобы привлечь свободных воинов. К сожалению, описание таковых не дошло до наших дней, однако следующие несколько слов, характеризующие готского предводителя Теодориха, готовящегося к своему первому крупному военному походу приблизительно в 470 году н. э., довольно внятно передают суть этого процесса: «Теодорих уже приблизился к годам юности, завершив отрочество; ему исполнилось восемнадцать лет. Пригласив некоторых из сателлитов отца и приняв к себе желающих из народа и клиентов, что составило почти шесть тысяч мужей, [он двинулся с ними в поход]»[161 - Иордан. Гетика. 55.282 («ascitis certis ex satellitibus patris et ex populo amatores sibi clientesque consocian»).].

Этот поход затевался с намерением вернуться домой, поэтому причин брать с собой семьи у воинов не было, однако он показывает, что даже в V веке для того, чтобы собрать серьезное войско, необходимо было, помимо регулярных отрядов, обратиться к более широкому слою германского общества. Однако для того, чтобы полностью постичь м