Режим чтения
Скачать книгу

Вернувшиеся читать онлайн - Джейсон Мотт

Вернувшиеся

Джейсон Мотт

Восьмилетний Джейкоб Харгрейв трагически погиб в 1966 году, прямо накануне своего дня рождения. Харольд и Люси, его родители, долго были безутешны, но со временем смирились со своей потерей… Пока в один прекрасный день Джейкоб, все такой же восьмилетний, не постучал в дверь родного дома.

Во всем мире умершие люди начали возвращаться. Никто не знает, откуда они пришли и надолго ли останутся. Никто не понимает, кто они – исчадия ада или божье благословение. Хаос охватил планету, ведь перед людьми встал вопрос: дать ли однажды умершим второй шанс на жизнь?

Впервые на русском языке!

Джейсон Мотт

Вернувшиеся

© Трофимов С., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Глава 1

В тот день Харольд открыл дверь и увидел улыбавшегося темнокожего мужчину в прекрасно скроенном костюме. Он потянулся за дробовиком, но затем вспомнил, что годы назад Люсиль заставила его продать оружие из-за инцидента, связанного со священником-пилигримом и претензиями по поводу охотничьих собак.

– Чем могу помочь? – спросил Харольд, прищурившись от солнечного света, на фоне которого мужчина в костюме выглядел еще темнее.

– Мистер Харгрейв? – спросил незнакомец.

– Похоже, что так.

– Кто там, Харольд? – крикнула Люсиль.

Она сидела на кушетке в гостиной и смотрела телевизионные новости. Ведущий программы говорил об Эдмунде Блите – первом из «вернувшихся» – и о том, как изменилась его жизнь после воскрешения из мертвых.

– Второй раз лучше получается? – спросил диктор, глядя прямо в камеру и тем самым возлагая бремя ответов на плечи самих телезрителей.

Неподалеку от дома возвышался дуб, в кроне которого шелестел игривый ветер. Солнце уже находилось достаточно низко, чтобы его свет, проходя под ветвями, слепил глаза Харольда. Старик приподнял ладонь к бровям, сложив ее как козырек. Однако темнокожий мужчина и мальчик, стоявший рядом с ним, по-прежнему оставались расплывчатыми силуэтами, наложенными на сине-зеленый фон безоблачного неба и сосен за передним двором. Мужчина выглядел худощавым, хотя дорогой костюм придавал ему квадратные формы. Мальчик был маленьким – по оценке Харольда, в возрасте восьми-девяти лет.

Харгрейв поморгал, привыкая к яркому освещению.

– Харольд, кто там? – вновь крикнула Люсиль, поняв, наконец, что ее первый вопрос остался без ответа.

Старик застыл на пороге. Его глаза мигали, словно аварийные огни. Он смотрел на мальчика, который все больше и больше привлекал его внимание. Когда синапсы мозга послали импульсы в тайные места, те, пробудившись к жизни, подсказали ему, кем был мальчик, стоявший рядом с темнокожим незнакомцем. Харольд был уверен, что его мозг ошибался. Он заставил свой ум повторить аналитический расчет, но результат остался прежним.

В гостиной на телевизионном экране видеокамера попеременно переходила на скопление махавших кулаков и оскаленных ртов, на вопящих людей, державших в руках плакаты, на солдат с оружием, стоявших, как статуи, – единственных персон, обремененных властью и амуницией. В центре толпы располагался небольшой дом, половина которого принадлежала Эдмунду Блиту. Занавески на окнах были задернуты, но все знали, что он прятался где-то внутри.

Люсиль покачала головой.

– Даже представить себе трудно, – прошептала она.

Затем она снова прокричала:

– Харольд, кто там пришел?

Старик стоял на пороге, осматривая мальчика – маленького, бледного, с веснушками и густыми космами волос. На нем была спортивная майка старого образца и потертые джинсы. Глаза ребенка сияли от радости и облегчения. Они не выглядели спокойными и безразличными – в них вибрировала жизнь и дрожали набежавшие слезы.

– Кто, с четырьмя ногами, произносит «Бу»? – спросил мальчик ломающимся голосом.

Харольд неуверенно прочистил горло.

– Я не знаю, – ответил он.

– Корова с насморком!

Прежде чем старик успел отреагировать на шутку – похвалить или опровергнуть ее, – ребенок обнял его за талию и, рыдая, закричал:

– Папа! Папочка!

Харольд едва не упал. Он прижался спиной к дверному косяку и, подчиняясь давно бездействующим отцовским инстинктам, погладил голову мальчика.

– Тише, – прошептал он. – Тише.

– Харольд? – позвала Люсиль.

Отвернувшись, наконец, от телевизора, она вдруг поняла, что на пороге ее дома происходят странные события.

– Харольд, что случилось? Кто там с тобой?

Ее муж облизал пересохшие губы.

– Это… Это…

Ему почему-то хотелось сказать «Джозеф».

– Это Джейкоб, – наконец произнес старик.

К счастью, Люсиль, потеряв сознание, упала прямо на кушетку.

Джейкоб Уильям Харгрейв умер 15 августа 1966 года – фактически в свой восьмой день рождения. В последующие годы горожане обычно говорили о его смерти в те поздние часы, когда их одолевала бессонница. Они ворочались в постели, будили своих суженых и начинали шепотом беседы о неопределенности мира и о важности своевременного благословения чад наших меньших. Иногда супружеские пары выбирались из постели и стояли в дверях детских комнат, наблюдая, как мирно спали их дети. В такие минуты люди безмолвно размышляли о природе Бога, который так рано забрал мальчика из этого мира. Они были южанами, жителями маленького города. Как такая трагедия могла не привести их мысли к Богу?

После смерти Джейкоба его мать Люсиль утверждала, что знала о предстоящем несчастье – что предыдущей ночью она получила знамение. Той ночью ей приснилось, что у нее выпал зуб. А ее мать давным-давно говорила ей, что подобный сон был предвестием смерти.

На протяжении всей вечеринки, посвященной Джейкобу, Люсиль присматривала не только за сыном и другими детьми, но даже и за взрослыми гостями. Она, как встревоженный воробей, порхала повсюду, задавая людям обычные вопросы: как они себя чувствовали, хватало ли им еды. Она восторгалась, как сильно они похудели с прошлой встречи и какими высокими стали их дети. И, естественно, их разговоры раз за разом сводились к хорошей погоде. А солнце действительно было везде, и день утопал в буйной зелени.

Нервозность делала ее чудесной хозяйкой. Ни один ребенок не вышел из-за стола ненакормленным. Ни один гость не остался обделенным беседой. Она даже умудрилась уговорить Мэри Грин спеть в тот вечер для собравшейся публики. Женщина обладала потрясающим голосом – слаще, чем сахар. И будь Джейкоб достаточно взрослым, чтобы влюбиться в нее, он подарил бы ей какую-нибудь магическую вещь типа той, из-за которой дядя Фред, муж Мэри Грин, подшучивал порой над парнем. Тот день был очень хорошим – до тех пор, пока не исчез Джейкоб.

Он незаметно ускользнул, как могут делать только дети и другие таинственные существа нашего мира. В период времени между трех и трех тридцати (как позже Харольд и Люсиль заявили полиции), по причинам, известным лишь ему и сырой земле, Джейкоб прокрался на южную сторону двора, прошел мимо ряда сосен и спустился через лес к реке, в которой нежданно-негаданно нашел свою смерть.

За несколько дней до того, как на пороге их дома появился человек из Бюро, Харольд и Люсиль обсуждали подобную возможность – что бы они делали, если бы Джейкоб оказался «вернувшимся».

– Это нелюди, – заламывая
Страница 2 из 18

руки, сказала Люсиль.

Они сидели на веранде. На юге все памятные события происходят только на верандах.

– Но мы не можем отказаться от него, – возразил ей Харольд.

На всякий случай он притопнул ногой. Спор быстро набирал обороты.

– Они нелюди, – повторила Люсиль.

– Если они не люди, то кто тогда? Растения? Минералы?

От желания закурить у Харольда зудели губы. Курение всегда помогало ему брать верх в аналогичных спорах с женой, которая, как он подозревал, и была реальной причиной его нынешнего раздражения.

– Не будь таким легкомысленным, Харольд Натаниэль Харгрейв. Это серьезная тема.

– Легкомысленным?

– Да, легкомысленным! Ты всегда паясничаешь! Ведешь себя легкомысленно!

– Клянусь, вчера ты называла меня… «болтливым»! А сегодня я, значит, «легкомысленный»?

– Иногда я корректирую свои суждения, и не нужно смеяться над этим. Мой ум по-прежнему остер, каким был всегда! Возможно, даже острее. Так что не пытайся спрыгнуть с темы.

– «Легкомысленный».

Харольд произнес это слово с таким пренебрежением, что из его рта вылетел блестящий комочек слюны, который, скользнув по перилам крыльца, оставил после себя влажный след.

– Кхе-кхе!

Люсиль сделала вид, что ничего не заметила.

– Я не знаю, кто они такие, – продолжила она.

Женщина нервозно встала и через секунду снова опустилась в кресло.

– Мне лишь известно, что они не похожи на нас с тобой. Они…

Она замолчала, собирая фразу во рту – осторожно, кирпичик к кирпичику.

– Они адские дьяволы! – наконец сказала она.

Люсиль отшатнулась назад, словно произнесенные слова могли вернуться и укусить ее за язык.

– Они хотят уничтожить нас. Или подвергнуть злому искушению! Это знак последних дней. Недаром в Библии говорится: «Когда мертвые пойдут по земле…»

Харольд фыркнул, все еще размышляя над словом «легкомысленный». Его рука потянулась к карману.

– Значит, они дьяволы? – уточнил он.

Когда старик нащупал зажигалку, его мысли перешли на нужную колею.

– Дьявол – элемент суеверия. Продукт скудных умов и мелкого воображения. Нужно выбросить из словаря это слово. «Дьяволы». Ха! А потом еще и «легкомысленный». Твои суждения вообще никак не связаны с реальностью. Они не имеют отношения к «вернувшимся». Ты ошибаешься, Люсиль Эбигейл Дэниелс Харгрейв! Это люди. Они могут подойти и поцеловать тебя в щеку. Я не встречал ни одного дьявола, который поступал бы так… Хотя одним субботним вечерком мне довелось познакомиться в Талсе с белокурой девушкой – естественно, до того, как мы поженились. Так вот она точно могла быть дьяволом или, по крайней мере, дьяволицей.

– Замолчи! – прикрикнула Люсиль (причем так громко, что, наверное, сама удивилась себе). – Я не собираюсь сидеть здесь и слушать такие фривольности!

– Какие «такие»?

– Он бы не был нашим мальчиком, – сказала она.

Ее речь замедлилась, когда серьезность вернулась к ней вместе с воспоминаниями о погибшем сыне.

– Джейкоб ушел к Богу, – прошептала женщина.

Ее сжатые кулаки безвольно опустились на подол платья.

Пришло молчание.

Затем оно прошло.

– А где это? – спросил Харольд.

– Что?

– Ну, в Библии… Где это?

– О чем ты спрашиваешь?

– Где там говорится про мертвых, которые пойдут по земле?

– В «Откровении»! – ответила Люсиль.

Она всплеснула руками, словно ни один другой вопрос не мог быть более бестолковым – словно ее только что спросили о невидимых узорах, которые оставляли на небе макушки качавшихся сосен.

– Это в «Откровении» написано! «Мертвые пойдут по земле!»

Заметив, что ее ладони снова сжались в кулаки, она помахала ими в той безадресной манере, которую иногда демонстрируют герои драматических фильмов.

Харольд рассмеялся.

– В какой части «Откровения»? Назови главу и стих.

– Заткнись! – ответила Люсиль. – Там все об этом. Так что просто заткнись.

– Слушаюсь, мэм, – сказал Харольд. – Не хочу быть легкомысленным.

* * *

Но когда дьявол появился у порога – их собственный дьявол, на удивление красивый и маленький, каким он был в те давние годы, – его карие глаза блестели от слез и радости, от внезапного облегчения ребенка, который слишком долго был вдали от родителей, в компании чужих людей. Естественно, Люсиль, придя в себя после обморока, размякла и расплавилась, как восковая свеча, – прямо перед мужчиной из Бюро, одетым в хороший костюм. Со своей стороны, агент действовал достаточно неплохо. Он лучился профессиональной улыбкой, хотя, без сомнения, видел за прошлые недели уже несколько подобных сцен.

– По всему миру созданы группы поддержки, – пояснил человек из Бюро. – Группы поддержки для «вернувшихся» и их семей.

Он успел представиться им, но Харольд и Люсиль почти разучились запоминать людские имена и фамилии. Воссоединение с мертвым сыном тоже не помогало данной задаче, поэтому они воспринимали агента просто как «человека из Бюро».

– Его нашли в небольшой рыбацкой деревушке неподалеку от Бейджинга, – с улыбкой продолжил мужчина. – Как мне сказали, он стоял на берегу реки. Возможно, пытался поймать рыбу. Местные люди не знали английского языка. Китайцы спросили его, откуда он родом. Затем последовали вопросы, которые обычно задают потерявшимся детям. Когда стало ясно, что мальчик не понимает их языка, несколько добрых женщин успокоили его. Он начал плакать. А кто бы не плакал в такой ситуации?

Мужчина снова улыбнулся.

– Он понимал, что больше не был в Канзасе. Жители деревни успокоили ребенка. Потом к нему привели чиновника, знавшего английский язык, и началось расследование…

Он пожал плечами, указывая на банальность остальной части истории.

– Подобные случаи происходят повсюду.

Агент замолчал, с неподдельным интересом наблюдая за тем, как Люсиль ласкала внезапно воскресшего сына. Она обнимала Джейкоба, целовала мальчика в макушку, а затем, сжав лицо ребенка дряблыми ладонями, орошала его слезами, поцелуями и смехом. Ее сын отвечал соответственно: он хихикал и смеялся, но не вытирал следы от поцелуев матери, хотя второй вариант поведения выглядел бы более подходящим в его нынешнем возрасте.

– Это уникальное время для каждого, – подытожил человек из Бюро.

Камуи Ямамото

Под звон медного колокольчика он вошел в магазин на заправочной станции. Парень снаружи, вытаскивавший «пистолет» из бензобака, не заметил его появления. Полный краснолицый мужчина, стоявший за прилавком, приостановил беседу с долговязым человеком, и они оба посмотрели на посетителя. Единственным звуком в помещении было тихое жужжание холодильников. Камуи низко поклонился. Медный колокольчик снова звякнул, когда дверь закрылась за его спиной.

Продавец за прилавком выжидающе молчал. Камуи улыбнулся и поклонился второй раз.

– Извините, – сказал он, заставив мужчин вздрогнуть от неожиданности. – Я сдаюсь.

Он поднял руки вверх.

Продавец произнес несколько сердитых слов, которые Камуи не понял. Толстяк вновь повернулся к долговязому человеку, и они продолжили беседу, время от времени посматривая на странного посетителя. Затем краснолицый указал рукой на дверь. Камуи обернулся, но позади него была только безлюдная улица, освещенная восходящим солнцем.

– Я сдаюсь, – повторил он еще раз.

Он закопал пистолет под деревом на
Страница 3 из 18

окраине леса, в котором вдруг оказался несколько часов назад вместе с другими солдатами. На рассвете он снял военный китель и фуражку, спрятал их в кустах и направился к небольшой заправочной станции – в одних лишь брюках, нижней рубашке и начищенных до блеска сапогах. Ему не хотелось умирать от пуль американцев.

– Ямамото десу, – произнес он. – Я сдаюсь.

Продавец заговорил гораздо громче. Второй мужчина присоединился к нему, и они оба начали кричать, махая руками в направлении двери.

– Я сдаюсь, – повторил Камуи, испугавшись их криков.

Долговязый человек схватил с прилавка банку с содовой водой и бросил ее в него. Она пролетела мимо. Мужчина снова закричал и, указав рукой на дверь, принялся искать что-нибудь пригодное для нового броска.

– Спасибо, – произнес Камуи, хотя он хотел сказать им нечто совершенное противоположное.

Его запас английских слов был ограничен только несколькими фразами. Он попятился к двери. Мужчина с красным лицом пошарил рукой под прилавком и нашел банку консервов. Прорычав какое-то ругательство, он швырнул ее в незнакомца. Та попала чуть выше левого виска Камуи. Он отшатнулся назад, налетев спиной на дверь. Медный колокольчик отозвался насмешливым звоном.

Пока краснолицый бросал консервные банки, а долговязый искал предметы, которые он мог бы швырнуть в беззащитного странника, Камуи, спотыкаясь, вышел из магазина и покинул заправочную станцию. Он поднял руки вверх, показывая, что у него не было оружия. Он не собирался делать ничего плохого и хотел лишь сдаться властям. Шум пульсировавшей крови заглушал все остальные звуки.

Солнце взошло, озаряя мирный город мягким оранжевым светом. С поднятыми вверх руками и со струйкой крови, стекавшей по его щеке, Камуи зашагал по улице.

– Я сдаюсь! – кричал он сонным домам, пробуждая город и надеясь, что люди, которые выйдут к нему навстречу, позволят бедному солдату жить вместе с ними.

Глава 2

Естественно, всех людей, вернувшихся из мертвых, подвергали строгому учету. Международное бюро «вернувшихся» получало фонды с такой быстротой, что не успевало тратить их. На планете не нашлось ни одной страны, которая не пожелала бы порыться в своих финансовых резервах (и даже влезть в долги) ради гарантированного обеспечения Бюро «всем, чем угодно», так как только эта организация могла координировать поступавшую информацию о живых и мертвых.

Ирония заключалась в том, что сотрудники Бюро разбирались в ситуации не больше остальных. На самом деле они лишь подсчитывали «вернувшихся» и отправляли их к родным и близким. Вот, пожалуй, и все.

Когда эмоции затихли и объятия на пороге маленького дома Харгрейвов закончились (на что ушло примерно полчаса), Джейкоба отвели на кухню, где он, сев за стол, попытался наверстать все упущенные за время своего отсутствия завтраки, обеды и ужины. Как только Харольд и Люсиль пригласили человека из Бюро в гостиную, тот вытащил из коричневого кожаного портфеля солидную стопку бумаг и приступил к опросу. Он еще раз представился им как Мартин Беллами.

– Скажите, когда «вернувшийся» первоначально умер? – спросил темнокожий мужчина.

– Неужели мы будем говорить об этом? – неодобрительным тоном произнесла Люсиль.

Она вздохнула и выпрямила спину, отчего стала выглядеть очень царственной и принципиальной. Ей, наконец, удалось пригладить длинные серебристые волосы, растрепавшиеся во время объятий с сыном.

– О чем «об этом»? – уточнил Харольд.

– Очевидно, она имела в виду смерть вашего сына, – предположил агент Беллами.

Люсиль кивнула головой.

– И почему же мы не можем рассказать, как он умер? – спросил Харольд.

Его голос прозвучал громче, чем ему хотелось бы. Джейкоб находился в пределах прямой видимости – возможно, и слышимости.

– Тише! – с упреком произнесла его супруга.

– Он утонул, – сказал Харольд. – Нет смысла притворяться, что он не умирал.

Старик неосознанно перешел на шепот.

– Мартин Беллами понимает, о чем я говорю, – ответила Люсиль.

Она смущенно теребила юбку на коленях и каждые несколько секунд поглядывала на Джейкоба, словно тот был свечой, оставленной на сквозняке.

– Все нормально, – с улыбкой сказал агент Беллами. – Это обычная беседа. Мне следует быть более деликатным. Давайте начнем сначала?

Он посмотрел на опросный лист.

– Когда вернувшаяся персона…

– А вы сами откуда?

– Что, сэр?

– Вы откуда родом?

Харольд, стоя у окна, смотрел на синее небо.

– У вас нью-йоркский акцент.

– Это хорошо или плохо? – спросил агент, притворяясь, что впервые слышит подобный вопрос.

На самом деле его спрашивали об акценте сотни раз с тех пор, как он был направлен в южный округ Северной Каролины.

– Это ужасно, – ответил Харольд. – Но я снисходительный человек.

– Мне не нравится такое обращение! – всплеснув руками, вмешалась Люсиль. – Пожалуйста, называйте его по имени! Он Джейкоб!

– Да, мэм, – сказал агент. – Извините. Я уже понял свою ошибку.

– Спасибо, Мартин Беллами.

Люсиль снова опустила руки на колени. Ее ладони сжались в кулаки. Она сделала несколько глубоких вздохов и усилием воли разжала свои пальцы.

– Спасибо, мистер Мартин Беллами, – повторила она.

– Когда Джейкоб оставил вас? – мягко спросил агент.

– 15 августа 1966 года, – сказал Харольд.

Он направился к двери, нервозно облизывая губы. Его руки поочередно ощупывали карманы поношенных старых штанов и переходили к сморщенным губам, не находя покоя… или сигарет.

Агент Беллами сделал запись в блокноте.

– Как это случилось?

В тот день имя Джейкоб стало заклинанием. Поисковые группы расходились во всех направлениях. Через равные промежутки времени громкий зов поднимался в воздух: «Джейкоб! Джейкоб Харгрейв!» И чуть позже другой голос выкрикивал это же имя. Так оно и передавалось по цепочке людей: «Джейкоб! Джейкоб!»

Вначале их голоса переплетались друг с другом в какофонии страха и отчаяния. Но затем, когда мальчика так и не нашли, мужчины и женщины в поисковых группах, боясь надорвать горловые связки, начали кричать по очереди. Постепенно солнце, окрасившись золотистыми тонами, опустилось к горизонту и зашло сначала за высокие деревья, а затем за низкие кусты.

Все уже едва двигались – обессилели от тревожного ожидания и от прыжков через густую куманику. Рядом с Харольдом шел Фред Грин. «Мы найдем его, – вновь и вновь повторял Фред. – Ты заметил блеск в его глазах, когда он развернул мой подарок? Там было пневматическое ружье. Ты когда-нибудь видел, чтобы он был таким возбужденным?» Фред морщился от боли. Его ноги ныли от усталости. «Мы найдем его, – заверял он Харольда. – Мы обязательно найдем его».

Затем наступила ночь. Поросший кустами и соснами ландшафт искрился от вспышек фонариков. Когда они подошли к реке, Харольд еще раз похвалил себя за то, что уговорил Люсиль остаться дома. «Джейкоб может вернуться, – сказал он жене. – Первым делом ему захочется увидеть маму». Он каким-то образом уже знал, что найдет сына ниже по течению.

Харольд шел по колено в грязи по заболоченному берегу. Он делал медленный шаг, выкрикивал имя мальчика, приостанавливался, прислушиваясь к возможному отклику, затем выдирал ногу из тины и делал новый шаг – снова и снова. Когда они,
Страница 4 из 18

наконец, увидели мальчика, лунный свет окрашивал его тело красивым призрачным цветом – таким же серебристым, как мерцавшая вода.

– О, Господи! – прошептал Харольд.

С того момента он больше никогда не говорил подобных фраз.

* * *

Рассказывая эту историю, Харольд вдруг почувствовал бремя своих лет. Его старческий голос звучал ожесточенно и грубо. Время от времени он приподнимал морщинистую руку, чтобы пригладить несколько тонких седых прядей, все еще цеплявшихся за облысевший череп. Кожа на его руках была покрыта старческими пятнами. Костяшки пальцев распухли от не дававшего ему покоя артрита. Хворь не тревожила его так сильно, как других пожилых людей, но при плохой погоде обязательно напоминала ему, что он уже не молод. Даже теперь он иногда подергивался от острых приступов боли.

Волос почти не осталось. Пятнистая кожа. Большая округлая голова со сморщенными широкими ушами. Одежда, которая, казалось, глотала его, несмотря на все усилия жены найти ему более подходящие вещи. Вне всяких сомнений, он был стариком. Очевидно, возвращение Джейкоба – по-прежнему юного и энергичного мальчика – заставило Харольда осознать свой возраст.

Люсиль, такая же старая и седая, как ее муж, постоянно отвлекалась и посматривала на восьмилетнего сына, который сидел за кухонным столом и расправлялся с куском орехового пирога. Наверное, ей казалось, что сейчас опять был 1966 год и ничего плохого не случилось. И не могло случиться вновь. Иногда она убирала с лица серебристые пряди волос, но даже если замечала старческие пятна на своих руках, не придавала им большого значения.

Они походили на пару жилистых птиц. В последние годы Люсиль стала выше супруга – он сжимался в объемах быстрее, чем она. Поэтому теперь, когда они спорили, Харольд смотрел на нее снизу вверх, и ей уже не нужно было выискивать аргументы, обвиняя его в беспрерывном курении сигарет. Ее одежда прекрасно сидела на ней, а длинные тонкие руки сохраняли проворство и точность. Его же рубашки, туго заправленные в брюки, выглядели слишком одутловатыми и придавали ему жалкий вид, что, в свою очередь, подчеркивало ее превосходство над ним. Люсиль нравилось это, и она не чувствовала никакой вины, хотя иногда думала, что могла бы испытывать какой-то стыд.

Агент Беллами записывал их ответы до тех пор, пока его руку не начало сводить судорогой. Он всегда протоколировал беседы, потому что считал это хорошей политикой. Люди часто обижались, если при встречах с правительственными чиновниками их слова не фиксировались на бумаге. К тому же такой подход соответствовал и самому Беллами. Его мозг предпочитал анализировать записанную, а не услышанную информацию. Если бы он не вел протокол во время беседы, ему пришлось бы составлять его позже.

Беллами интересовали события, случившиеся после той драматической вечеринки в 1966 году. Он записал печальный рассказ Люсиль, наполненный виной и плачем. Она была последней, кто видел Джейкоба живым. Ей запомнился лишь смутный образ его плеча, когда он, догоняя одного из приятелей, навеки скрылся за углом их дома. Беллами записал, что во время похорон людей было больше, чем могла вместить церковь. Некоторые части беседы он не стал протоколировать – те личные чувства, которые он, из уважения к старикам, не внес в бюрократические анкеты, а оставил только в своей памяти.

Харольд и Люсиль с трудом перенесли смерть мальчика. Следующие пятьдесят лет их жизни были омрачены особым видом тоски – неловким одиночеством, которое проявлялось в их воскресных разговорах за обеденным столом. Они редко говорили об этой безысходной печали, не имевшей для них названия. Однако изо дня в день они вращалась в своем одиночестве, словно в каком-то кармическом ускорителе атомных частиц, где все уменьшалось в масштабе событий, но не в сложности и яркости чувств. Тоска гнала их в гостиную, и там они снова и снова повторяли никчемный набор спекулятивных и притянутых за уши утверждений о зловещей и жестокой природе вселенной.

Впрочем, в этом была своя правда.

Через годы они не только привыкли скрывать свое одиночество, но и научились делать это мастерски. Такое поведение стало для них игрой. Они не говорили о Земляничном фестивале, потому что их мальчик любил участвовать в нем. Харгрейвы не смотрели слишком долго на красивые здания, потому что те напоминали им о времени, когда они пророчили своему сыну карьеру блестящего архитектора. Они не обращали внимания на детей, в чьих лицах видели его прекрасные черты. Ежегодно при наступлении даты, отмечавшей день рождения их сына, они впадали в мрачную тоску и почти не разговаривали друг с другом. Люсиль плакала без объяснений. Ее муж курил больше обычного.

Хотя это было только вначале – в первые печальные годы. А затем они стали старше. Двери в прошлое закрылись. Чета Харгрейвов настолько отдалилась от трагической смерти Джейкоба, что в тот момент, когда мальчик появился у их порога – улыбавшийся, отлично сложенный, ничуть не постаревший, восьмилетний, их блаженный сын, – он был так сильно вытеснен из памяти, что Харольд забыл его имя.

Когда они ответили на вопросы агента, в гостиной воцарилось неловкое молчание. Но эта пауза была тут же прервана звуками из кухни. Джейкоб, сидя за столом, царапал вилкой по тарелке. Затем, допив остатки лимонада, он громко отрыгнул, тем самым выражая свое удовольствие.

– Прошу прощения, – крикнул он родителям.

Люсиль улыбнулась.

– Извините меня за мои расспросы, – произнес агент Беллами. – И, пожалуйста, не воспринимайте мои слова как какой-то подвох. Мы интересуемся такими деталями только для того, чтобы лучше понять эти уникальные случаи.

– Опять начинается, – проворчал Харольд.

Он перестал мять в пальцах воображаемую сигарету и сунул руки в карманы. Люсиль дала гостю благосклонную отмашку.

– Какими раньше были ваши отношения с Джейкобом? – спросил агент.

Харольд фыркнул и переместил вес тела с правой ноги на левую. Он посмотрел на Люсиль.

– Наверное, в этой части интервью мы должны сказать, что прогоняли мальчика из дома. Во всяком случае, что-то подобное. Так всегда показывают в шоу. Нам полагается говорить, что мы наказывали его, лишали обеда и плохо обращались с ним. По-другому на телевидении не бывает.

Харольд направился к небольшому столику, который стоял в коридоре у передней двери. Там, в верхнем ящике, лежала нераспечатанная пачка сигарет. Прежде чем он вернулся в гостиную, Люсиль открыла огонь на поражение.

– Тебе нельзя!

Харольд с механической точностью бывалого курильщика вскрыл обертку. Казалось, что его руки действовали по собственной прихоти. Он зажал губами незажженную сигарету, почесал щетину на морщинистом подбородке и сделал долгий медленный вдох.

– Это все, что мне нужно, – сказал он.

– Поймите, – мягко произнес агент Беллами. – Я не говорю, что вы или кто-то другой заставляли вашего сына… Мне не хотелось бы прибегать к эвфемизмам.

Он улыбнулся.

– Я только провожу опрос. Наше Бюро, как и все остальные правительственные организации, старается понять феномен «вернувшихся». Нас считают главенствующей структурой, и мы помогаем людям объединяться друг с другом. Однако нам не хватает знаний. Мы до сих пор не выяснили, как
Страница 5 из 18

действует процесс воскрешения. И почему он вообще происходит.

Агент смущенно пожал плечами.

– Большие и важные вопросы по-прежнему остаются без ответов. Мы не теряем надежду и пытаемся что-то узнать, беседуя с людьми. Нам часто приходится поднимать тяжелые и неприятные темы, в которых мы можем приблизиться к большим вопросам. Найти к ним правильный подход, пока они еще не выскользнули из наших рук.

Люсиль, сидевшая на старой кушетке, склонилась вперед.

– Значит, они могут выскользнуть из рук? Ситуация становится неуправляемой?

– Она уже неуправляемая, – сказал Харольд. – Могу поставить на это твою Библию.

Агент Беллами покачал головой и в спокойной профессиональной манере вернулся к первоначальному вопросу.

– Какими были ваши отношения с Джейкобом перед тем, как он покинул вас?

Люсиль почувствовала, что Харольд был готов сказать какую-то глупость. Чтобы остановить его, она ответила первой:

– Все было прекрасно. Просто прекрасно. Ничего странного или особенного. Он был нашим мальчиком, и мы любили его, как, наверное, делают все родители. И он любил нас в ответ. Вот так это и было. Как и останется сейчас. Мы будем любить его, а он – нас, и теперь, по милости Божьей, наша семья снова воссоединится вместе.

Женщина потерла шею и приподняла вверх ладони.

– Это чудо! – воскликнула она.

Мартин Беллами сделал несколько записей.

– А вы что можете добавить? – спросил он у Харольда.

Тот вытащил изо рта незажженную сигарету, почесал затылок и кивнул головой.

– Она уже все сказала.

Агент написал что-то в блокноте.

– Я собираюсь задать вам глупый вопрос. Насколько вы оба религиозны?

– Я фанатка Иисуса! – внезапно выпрямившись, ответила Люсиль. – И, между прочим, горжусь этим фактом. Аминь!

Она кивнула в направлении Харольда.

– А вот он язычник, хотя целиком зависит от милости Божьей. Я все время предлагаю ему раскаяться, но он упрямый, как мул.

Хриплый смех Харольда напоминал жужжание старой газонокосилки.

– Мы становимся религиозными по очереди, – сказал он. – Примерно через пятьдесят лет. Слава Богу, мой черед еще не пришел.

Люсиль взмахнула руками.

– Ваше вероисповедание? – записывая, спросил Беллами.

– Баптистка, – ответила женщина.

– Как долго вы верите в Бога?

– Всю жизнь.

Снова записи.

– Хотя это не совсем верно, – добавила Люсиль.

Агент Беллами приподнял голову.

– Какое-то время я была методисткой, – пояснила женщина. – Однако у нас с пастором имелись разногласия по поводу некоторых моментов Писания. Я ушла от него и примкнула к евангелистам, но не ужилась с ними. Слишком много воплей, пения и танцев. Казалось, я сначала попадала на хмельную вечеринку и только потом уже в дом Господа. Христиане не должны быть такими.

Люсиль пригнулась в сторону и убедилась, что Джейкоб был по-прежнему на кухне. Он сонно кивал за столом.

– Еще я пыталась устроиться… – продолжила она.

– Человеку из Бюро не нужно знать всего этого, – прервал ее Харольд.

– Замолчи! Он задает вопросы мне, а не тебе. Не так ли, Мартин Беллами?

– Да, мэм, вы правы, – ответил агент. – Ваша информация может оказаться полезной. Мой опыт показывает, что маленькие подробности бывают очень важными. Особенно в связи с таким большим событием.

– Насколько большим? – быстро спросила Люсиль.

Похоже, ей не терпелось раскрыть государственную тайну.

– Вы хотите узнать, как много на планете «вернувшихся»? – спросил Беллами.

Люсиль кивнула головой.

– Не очень много, – спокойным тоном ответил агент. – Я не могу разглашать конкретные цифры, но на самом деле это небольшой феномен с умеренным количеством людей.

– А сколько их? – настойчиво поинтересовалась Люсиль. – Сотни? Тысячи? Что вы подразумеваете под словом «умеренно»?

– Это количество, о котором вам не нужно тревожиться, миссис Харгрейв, – ответил Беллами. – Вы можете удивляться, но беспокоиться тут не о чем.

– Одно из твоих чисел было верным, – с усмешкой сказал Харольд. – Он почти признался в этом.

Люсиль лишь улыбнулась в ответ.

К тому времени, когда агент Беллами составил детальный отчет, за окнами уже застрекотали сверчки и солнце погрузилось в темную землю. Джейкоб тихо спал на кровати родителей. Люсиль с огромным удовольствием подняла мальчика на руки и перенесла его из кухни в спальную. Раньше она никогда не поверила бы, что при таком возрасте и вывихнутом бедре ей хватит сил на подобный поступок. Но когда пришло время, она тихо пригнулась над Джейкобом, подхватила его тело на руки, и он прижался к ее груди – такой милый и почти невесомый. И казалось, что ей снова было чуть больше двадцати. Она чувствовала себя проворной и юной. Словно время и боль были только нелепыми слухами.

Неровно покачиваясь, Люсиль поднялась по лестнице, уложила сына в кровать и накрыла его одеялом. Она села рядом с ним и нежно спела колыбельную, как делала когда-то в прошлом. Джейкоб заснул не сразу. Но она чувствовала, что это было нормально.

Он проспал довольно долго.

Люсиль сидела, наблюдая за ним – глядя на его грудь, которая равномерно приподнималась и опускалась. Она боялась отвести взгляд, боялась, что магия или чудо могут внезапно закончиться. Но чудо продолжалось, и она благодарила Господа за это.

Когда Люсиль вернулась в гостиную, Харольд и агент Беллами были погружены в неловкое молчание. Ее муж курил около сетчатой двери, глубоко втягивая дым в легкие и выпуская его в ночную мглу. Агент Беллами стоял рядом с креслом, на котором сидел раньше. Он выглядел усталым и томимым жаждой. Люсиль вдруг вспомнила, что с момента его прибытия не предложила ему никакого напитка. Это заставило ее устыдиться. Однако, взглянув на мужчин, она поняла, что они сами были готовы пристыдить ее каким-то образом.

– Люсиль, – сказал Харольд, – он хочет спросить тебя кое о чем.

Его рука дрожала, когда он подносил сигарету ко рту. Заметив это, она решила не ругать его за курение.

– О чем именно?

– Может быть, вам лучше присесть? – предложил агент Беллами, сделав шаг, чтобы помочь ей дойти до кушетки.

Люсиль отступила назад.

– О чем вы хотели спросить?

– Это болезненный вопрос.

– Я переживу его. Он не может быть таким плохим, как все остальное.

Харольд повернулся к ней спиной и, опустив голову, запыхтел сигаретой.

– Для многих людей этот вопрос поначалу кажется простым, – произнес агент Беллами, – но, поверьте мне, он поднимает очень сложную и серьезную тему. Я надеюсь, вы тщательно обдумаете его перед тем, как ответить. Конечно, позже вы можете изменить свое мнение. Даже несколько раз. Но сейчас я прошу вас принять обдуманное решение. Поэтому уделите ему должное внимание. Как бы трудно это ни было, постарайтесь не поддаваться вашим эмоциям.

Люсиль покраснела.

– Что за намеки, мистер Мартин Беллами! Не ожидала, что вы окажетесь сексистом! Да, я женщина! Но это не означает, что я собираюсь закатывать истерику.

– Проклятье, Люсиль! – проворчал Харольд. – Просто прислушайся к его советам!

Ему явно не хватало воздуха. Он начал кашлять. Или, возможно, рыдать.

Люсиль села. Мартин Беллами последовал ее примеру. Он смахнул с брюк невидимую пушинку и перевел взгляд на руки.

– Ну? – произнесла Люсиль. – Начинайте! Такие долгие прелюдии
Страница 6 из 18

убивают меня.

– Это последний вопрос, который я задам вам нынешним вечером. Вам не обязательно отвечать на него прямо сейчас. Но чем раньше вы дадите ответ, тем будет лучше для каждого из нас. Когда решение принимается быстро, это очень упрощает ситуацию.

– Что за вопрос? – взмолилась Люсиль.

Мартин Беллами вздохнул.

– Вы хотите оставить у себя Джейкоба?

Это все произошло две недели назад.

Теперь Джейкоб был дома. Окончательно. Они вновь переделали комнату для гостей под его спальную, и мальчик начал выстраивать свою жизнь, словно та никогда не кончалась. Он был еще ребенком. У него были мать и отец. Этого вполне хватало для его вселенной.

* * *

После этого странного возвращения Харольд, по каким-то не вполне понятным причинам, мучился от странного беспокойства. Он дымил сигаретами, как пароходная труба, и большую часть времени проводил на веранде, скрываясь от ругани Люсиль и ее лекций о плохой привычке к курению.

Все так быстро поменялось. Как тут можно было сопротивляться одной или двум плохим привычкам? Внутри его головы звучал голос жены. «Они дьяволы!» – повторяла она снова и снова.

Дождь уныло лил с небес. Старый день подводил итоги. Прямо за деревьями сгущалась темнота. Дом затих. Сквозь шум дождя пробивалось лишь легкое ворчание старой женщины, намаявшейся за день в играх с маленьким ребенком. Она открыла сетчатую дверь, смахнула пот с бровей и опустилась в кресло-качалку.

– Господи! – прошептала Люсиль. – Этот мальчик доведет меня до смерти.

Харольд отбросил сигарету и прочистил горло. Он всегда делал так перед тем, как рассердить супругу.

– Ты имеешь в виду этого дьявола?

Люсиль устало отмахнулась рукой.

– Замолчи! Не называй его так!

– Ты сама назвала его так. Помнишь, как ты объясняла мне, кем являются «вернувшиеся»?

Она все еще задыхалась от беготни за мальчишкой и с трудом выговаривала слова.

– Это было раньше. Я ошибалась. Теперь я все поняла.

Она улыбнулась и выгнулась назад в попытке расслабить уставшую спину.

– Они блаженные. И благость их идет от Господа. Вот кто такие «вернувшиеся». Наш второй шанс!

Какое-то время они сидели в тишине, прислушиваясь к учащенному дыханию Люсиль, которое понемногу выравнивалось. Эта старая женщина внезапно стала матерью восьмилетнего мальчика. Она быстро уставала.

– Ты должен проводить с ним больше времени, – сказала Люсиль. – Он понимает, что ты держишь дистанцию. Он знает это, потому что прежде ты относился к нему по-другому. Когда он был здесь раньше.

Она улыбнулась, довольная сказанным. Харольд покачал головой.

– А что ты будешь делать, когда он уйдет?

Люсиль нахмурила брови.

– Замолчи! – сказала она. – «Удерживай язык свой от зла и уста свои от коварных слов». Псалом 33:14.

– Твой псалом не обо мне. Ты же знаешь, что говорят о «вернувшихся». Люсиль, ты знаешь это так же хорошо, как и я. Они сначала появляются, а затем исчезают, и никто потом не находит их, как будто другая сторона призывает свои порождения обратно.

Старуха покачала головой. Несмотря на тяжесть усталости, повисшую на руках и ногах, словно мешки с мукой, она вскочила с кресла.

– У меня нет времени на такую чушь! Дурацкие слухи и полная ерунда! Я пойду готовить ужин. Не сиди здесь, иначе подхватишь воспаление легких. Этот дождь убьет тебя.

– Я скоро приду, – ответил Харольд.

– Псалом 33:14!

Войдя в дом, она закрыла за собой сетчатую дверь.

Из кухни доносился звон горшков и кастрюль. Дверцы шкафов открывались и закрывались. Запахи мяса, муки и специй смешались с ароматами дождя и мая. Харольд уже засыпал, когда услышал голос мальчика.

– Папа, можно, я выйду наружу?

Он стряхнул с себя дремоту.

– Что?

А ведь он прекрасно расслышал вопрос.

– Разреши мне выйти наружу. Пожалуйста!

Из всех щелей старой памяти к нему пришли напоминания о том, каким мягкотелым и беззащитным он становился, когда ему говорили «пожалуйста».

– Твоя мать рухнет в обморок, – ответил он.

– Ну хотя бы чуть-чуть.

Харольд фыркнул, едва удержавшись от смеха. Он потянулся за сигаретой, но не нашел ее, хотя мог поклясться, что у него была еще одна. Он похлопал себя по груди и по бедрам. В нагрудном кармане, где не оказалось сигареты, старик вдруг обнаружил маленький серебряный крестик – наверное, чей-то подарок. Все воспоминания о нем почему-то стерлись из памяти. Харольд даже не помнил, что носил его. Но почему он тогда смотрел на него, как на орудие убийства?

На распятье когда-то были выгравированы слова: «Бог любит тебя». Теперь они стерлись. Остались только «о» и половина буквы «т». Глядя на крестик, он вдруг начал потирать его большим пальцем – как будто вся рука принадлежала не ему, а какому-то другому человеку.

Джейкоб стоял на кухне за сеточной дверью. Он прислонился к косяку, скрестив ноги и убрав руки за спину. С задумчивым видом мальчик рассматривал линию горизонта, затуманенную косым дождем. Затем его взгляд перешел на отца. Он печально вздохнул и прочистил горло.

– Как, наверное, было бы здорово выйти наружу, – драматичным тоном произнес ребенок.

Харольд рассмеялся.

На кухне что-то жарилось. Люсиль напевала веселую песню.

– Ладно, иди сюда, – сказал старик.

Джейкоб вышел и сел у ног Харольда. Словно в ответ, дождь превратился в ливень. Вместо того чтобы падать с небес, он буквально вонзался в землю. Его струи хлестали по ограде веранды, разбрасывая брызги во все стороны. Но отец и сын не замечали этого. Какое-то время старик и некогда мертвый мальчик смотрели друг на друга. Округлое и гладкое лицо ребенка было покрыто веснушками. Волосы песчаного цвета, немного длинноватые руки и юное тело, отрицавшее свои пятьдесят лет. Он выглядел крепким и здоровым.

Старик смущенно облизал губы. Его большой палец по-прежнему полировал серебряный крестик. Мальчик не двигался. Если бы время от времени он не моргал, его можно было бы спутать с мертвым.

– Вы хотите оставить его у себя?

Голос Мартина Беллами все еще звучал в голове Харольда.

– Не мне об этом говорить, – ответил старый Харгрейв. – Пусть Люсиль вам скажет. Спросите у нее. Я соглашусь с любым ее решением.

Агент кивнул головой.

– Я понимаю вас, мистер Харгрейв. Однако мне необходимо выслушать и ваше мнение. Все сказанные вами слова останутся между нами. Я даже не буду ничего записывать. Мне нужен ваш ответ. Я должен знать правду. Так вы хотите оставить Джейкоба в своей семье?

– Нет! Ни за что на свете! Но разве у меня есть выбор?

Льюис и Сюзанна Хоулт

Он очнулся в Онтарио; она на окраине Финикса. Он был бухгалтером. Она учила детей играть на фортепьяно.

Мир изменился, но все-таки остался прежним. Машины ездили тише. Здания вздымались выше и сияли по ночам гораздо ярче, чем они привыкли видеть. Люди казались более занятыми. Вот, в принципе, и все. Хотя это было не важно.

Он направлялся на юг, перемещаясь на товарных поездах, как это уже никто не делал годами. По воле судьбы или благодаря своей удаче он какое-то время уклонялся от сотрудников Бюро. Она двигалась на северо-восток, подчиняясь непонятному чутью или зову. Но это длилось недолго. Ее поймали и отвезли на окраину Солт-Лейк-Сити, где уже создавался главный центр содержания для всего региона. Вскоре на границе Небраски и Вайоминга
Страница 7 из 18

взяли и его.

Через девяносто лет после их смерти они снова были вместе.

Она вообще не изменилась. Из-за долгого путешествия он потерял лишний вес и стал стройнее. За колючей оградой их ждала все та же неопределенность, но они уже не так боялись будущего, как остальные «вернувшиеся».

Иногда союз двух людей рождает музыку – неизбежную каденцию, которая может длиться целую вечность.

Глава 3

Подобно другим небольшим городкам на юге Америки, Аркадия располагалась в сельской местности. Она начиналась с маленьких деревянных коттеджей, которые дремали на широких участках по обе стороны двухполосного шоссе, петлявшего среди сосен, кедров и белых дубов. Весной и летом здесь и там виднелись поля кукурузы и сои. Зимой тут оставалась только голая земля.

Через пару миль поля редели, а дома попадались все чаще. На территории города заезжие путники находили только два уличных фонаря, неуклюже спроектированную транспортную сеть и множество тупиков со старыми обветшалыми домами. Единственными новостройками были здания, восстановленные после мощных ураганов. Они блестели свежей краской и внушали людям мысль, что в этом старом городе можно было встретить нечто новое. Однако ничего нового в Аркадии не происходило – до тех пор, пока не появились «вернувшиеся».

Домов и улиц было немного. В центре города стояла школа: старое кирпичное здание с маленькими окнами и узкими дверьми. Установленная там система воздушного кондиционирования не работала. Чуть дальше на север – на вершине небольшого холма у самой границы города – располагалась церковь. Построенная из толстых бревен и обитая вагонкой, она походила на маяк, и этот духовный светоч напоминал горожанам о верховной власти, которая всегда была над ними.

Церковь никогда не посещало столько людей – по крайней мере, с 1972 года, когда в город приезжала «Соул Стиррерс» – та бродячая группа исполнителей спиричуэлс, в которой на басу играл еврей из Арканзаса. Посетители едва не стояли на головах друг у друга. Церковную лужайку заполнили автомобили и грузовики. Чей-то ржавый пикап, нагруженный поленьями, припарковался под распятием в центре газона. Казалось, что Иисус, спустившись с небес, решил сходить в скобяную лавку. Свет задних фар подсвечивал небольшую доску объявлений, которая гласила: «Бог любит вас! 31 мая состоится вечеринка с жареной рыбой». Машины стояли до самого изгиба шоссе, а такое было только в 63-м (или в 64-м году?), когда хоронили троих Бенсонов, погибших в ужасной аварии – в тот дождливый день весь город съехался, чтобы оплакать их гибель.

– Ты должен пойти с нами, – сказала Люсиль. – Что подумают люди, если не увидят тебя в церкви?

Харольд остановил грузовик на обочине дороги и похлопал рукой по нагрудному карману рубашки, в котором находились сигареты. Люсиль, расстегнув ремень безопасности, пригладила волосы Джейкоба.

– Они подумают так, – ответил ее муж. – «О, старый Харгрейв не пришел на вечернюю службу! Слава Богу! Хоть кто-то в эти времена безумия остается таким, каким был всегда!»

– Строптивый язычник! Сегодня здесь проводится не служба, а городское собрание. Так что мог бы и сходить для разнообразия.

Люсиль вышла из грузовика и поправила платье. Это была ее любимая вещь, которую она носила по особым случаям. Ткань собирала пыль с любой поверхности. Ее первоначально блестящий оттенок потускнел до пастельного зеленоватого тона. Небольшие кружевные цветочки, пришитые вдоль воротника, соответствовали узору по канту тонких рукавов.

– И что я о тебе так беспокоюсь? – сказала она, отряхивая от пыли подол платья. – Ненавижу этот грузовик!

– Ты ненавидела все грузовики, которыми я владел.

– Но ты все равно продолжал их покупать.

– А я могу остаться здесь? – спросил Джейкоб, вертя в пальцах пуговицу на воротнике рубашки.

Каким-то таинственным образом пуговицы всегда имели власть над ним.

– Я с папочкой мог бы…

– Мы с папой могли бы, – поправила его Люсиль.

– Нет, – едва не рассмеявшись, ответил Харольд. – Иди со своей мамой.

Он сунул сигарету в рот и почесал подбородок.

– Табачный дым вредит детям. У тебя появятся морщины и плохое дыхание. От дыма ты можешь стать волосатым.

– И упрямым, как твой папа, – добавила Люсиль, помогая мальчику выйти из машины.

– Мне кажется, они не захотят меня там видеть, – сказал Джейкоб.

– Иди со своей мамой, – командным тоном велел Харольд.

Он прикурил сигарету и втянул в себя столько никотина, сколько позволяли его старые изношенные легкие.

Когда его жена и существо, которое могло быть или не быть их сыном (он все еще не определился в этом вопросе) растворились в вечерней мгле, Харольд сделал еще одну затяжку и выпустил дым в открытое окно. Какое-то время он задумчиво смотрел на зажатую между пальцами сигарету, а затем, почесав подбородок, перевел взгляд на церковь. Та нуждалась в покраске. Глядя на шелушившиеся стены, трудно было сказать, в какой первоначальный цвет они были выкрашены. Но любой человек понимал, что раньше здание выглядело более величественным. Старик попытался вспомнить цвет церкви, когда краска была свежей. Он не сомневался, что находился где-то рядом во время ремонта. Харольд даже помнил, что работу проводила какая-то компания из Саутпорта. Но ее название забылось, как и первоначальный цвет краски. В памяти остался только нынешний поблекший вид.

Впрочем, память всегда функционировала так. С ходом времени она стиралась или покрывалась патиной тревог и упущений. Разве можно было доверять воспоминаниям?

Джейкоб казался живым фейерверком – быстрым и ярким огнем. Харольд помнил, как мальчишка попадал в неприятности, бегая по церкви или приходя домой после заката. Однажды он едва не довел Люсиль до истерики, забравшись на грушу Генриетты Уильямс. Они выкрикивали его имя и просили слезть с дерева, а он сидел наверху, затуманенный листьями, среди спелых груш и пестрых пятен солнечного света. Наверное, паренек неплохо посмеялся над напуганными женщинами.

В свете уличных огней Харольд заметил птицу, слетевшую с церковной колокольни – серия взмахов маленьких и сильных крыльев. Она поднялась вверх и пролетела мимо, словно снежинка в ночи, подсвеченная фарами машины. Одно мгновение, и она исчезла, чтобы никогда не возвратиться вновь.

– Это не он, – прошептал Харольд.

Старик бросил сигарету на землю и откинулся назад на старое заплесневевшее сиденье. Он опустил голову на подголовник и попросил свое тело дать ему покой без сновидений и воспоминаний.

– Это не он…

Крепко сжимая руку Джейкоба и морщась от боли в бедре, Люсиль с трудом протискивалась сквозь толпу, собравшуюся перед церковью.

– Прошу прощения. Эй, Мэкон, как поживаешь? Простите. Извините. О, Вэнис, привет! Я не видела тебя веками. Как твои детки? Хорошо? Приятно это слышать. Аминь. Береги себя. Извините. Простите. Эй, там, подвиньтесь. Я прошу прощения.

В ответ на ее просьбы толпа расступалась в стороны, озадачивая Люсиль такой снисходительностью. Неужели в мире еще оставались приличия и манеры или люди просто относились к ней как к немощной старухе? Или, возможно, они поступали так из-за мальчика, который шел рядом с ней. Предполагалось, что этим вечером здесь не будет никого из
Страница 8 из 18

«вернувшихся». Но Джейкоб был ее сыном, первым и последним. И ничто, и никто – даже смерть или ее внезапное отсутствие – не могли заставить Люсиль относиться к нему как-либо иначе.

Мать и сын нашли места на передней скамье рядом с Хелен Хейс. Посадив Джейкоба между ними, Люсиль настроилась на облако шепота, которое, будто утренний туман, накрывало собой все пространство.

– Как много людей, – сложив руки на груди и покачав головой, сказала она.

– Я давно уже не видела многих из них на воскресных службах, – ответила Хелен Хейс.

Почти все жители Аркадии и ближайших окрестностей были связаны друг с другом родственными отношениями. Например, Хелен и Люсиль являлись кузинами. Люсиль выделялась чертами, присущими семейству Дэниелсов: высокий рост, длинные руки и тонкие запястья, нос, создававший острую прямую линию под карими глазами. С другой стороны, Хелен состояла из округлостей, толстых запястий и широких скул на лунообразном лице. Только ее волосы, прямые и серебристые – хотя когда-то черные, как креозот, – доказывали, что обе женщины действительно имели родственные связи.

Хелен была пугающе бледной. Она говорила сквозь сжатые губы, что придавало ей серьезный и немного подавленный вид.

– Ты думаешь, что когда эти люди наконец пришли в церковь, они сделали это ради Господа? Нет! Иисус был первым, который вернулся из мертвых, но подобные факты не заботят язычников.

– Мама? – прошептал Джейкоб, все еще покручивая пуговицу, болтавшуюся на его рубашке.

– Они пришли сюда славить Христа? – продолжила Хелен. – Они решили помолиться? Но когда кто-то из них платил десятину? Когда они приходили сюда на Пасху? Скажи мне, Люсиль. Вон там стоит мальчик Томпсон…

Она указала пухлым пальцем на группу подростков, толкавшуюся в заднем углу церкви.

– Когда в последний раз ты видела его в церкви?

Она насмешливо хрюкнула.

– Его так долго не было, что я подумала, будто он умер.

– Он действительно умер, – тихо ответила Люсиль. – Ты знаешь это, как и все остальные, кто сейчас глазеет на него.

– Мне казалось, что это собрание замышлялось только для нас. Ну, ты меня понимаешь.

– Каждый здравый человек осознает, что такого не должно происходить, – ответила Люсиль. – И, честно говоря, они здесь чужие. Но это собрание затрагивает их интересы. Почему им здесь не место?

– Я слышала, Джим и Конни живут в церковном флигеле, – сказала Хелен. – Ты можешь в такое поверить?

– Правда? Я не знала. Но почему они не могут жить под сенью церкви? Они наши сограждане.

– Они были нашими согражданами, – поправила ее Хелен без какого-либо намека на симпатию.

– Мама? – прервал их Джейкоб.

– Да? – ответила Люсиль. – Что такое?

– Я голоден.

Люсиль засмеялась. Напоминание о том, что у нее был оживший сын, который вновь проголодался, принесло ей огромную радость.

– Ты только что ел!

В конце концов, Джейкобу удалось оторвать от рубашки висевшую пуговицу. Он держал ее в маленькой белой руке и внимательно изучал, словно задачу по арифметике.

– Я голоден.

– Аминь, – сказала Люсиль.

Она похлопала его по колену и поцеловала в лоб.

– Когда вернемся домой, я найду для тебя что-нибудь вкусненькое.

– Персики?

– Если ты так хочешь.

– Глазированные?

– Хорошо.

– Папа и я могли бы… – с улыбкой начал Джейкоб.

– Мы с папой, – поправила его Люсиль.

Несмотря на середину мая, старая церковь раскалилась до кипения. Она никогда не имела системы воздушного кондиционирования, и при таком количестве людей, спрессованных, как осадочные отложения, застоявшийся воздух вызывал у прихожан тревожное чувство, что в любой момент могло случиться нечто драматическое.

Это беспокойство передалось и Люсиль. Ей вспомнилось, что она читала в газете или видела по телевизору сюжет о какой-то ужасной трагедии, которая началась из-за большого количества людей, собравшихся в маленьком месте. Здесь и бежать-то было некуда, подумала она. Осматривая помещение – с учетом толпы, бурлившей перед ней, – Люсиль на всякий случай намечала путь отступления. Проход к главной двери был заполнен людьми. Казалось, что все население Аркадии пришло сюда – все шестьсот человек. Буквально стена из живых тел.

Она замечала, как потоки новых людей с упорством и силой вливались в толпу, подталкивая ее к передним рядам. Повсюду звучали приветствия и извинения: «Добрый вечер», «Здравствуйте», «Прошу прощения», «Я не нарочно». Это напоминало прелюдию к трагическим смертям во время паники и бегства. Хорошо, что все происходило вежливо, подумала Люсиль.

Она облизала губы и покачала головой. Воздух становился плотным и тяжелым. Прихожанам уже некуда было двигаться, но люди по-прежнему заходили в церковь. Она чувствовала это нараставшее давление. Наверное, на встречу приехали активисты из Бакхеда, Ваккамо и Ригельвуда. Бюро старалось проводить собрания во всех городах, и каждое из них подвергалось нашествию особых группировок. Они чем-то походили на фанатов известных рок-звезд, которые кочевали за своими кумирами с одного представления на другое. Но эти люди преследовали агентов Бюро. Приезжая на городские собрания, они выискивали повод для воинственных заявлений и будоражили народ призывами к восстанию.

Люсиль заметила в толпе мужчину и женщину, которые выглядели как репортер и фотограф. Она видела этого мужчину на снимках в нескольких журналах и даже читала о нем статью. Он запомнился ей всклокоченными волосами и щетиной на лице. Люсиль полагала, что от таких людей пахло океаном и обломками кораблекрушений. Женщина была вызывающе одетой. Безупречный макияж и волосы, стянутые в «конский хвост».

– Не удивлюсь, если где-то поблизости стоит фургон новостного канала, – сказала Люсиль.

Ее слова затерялись в шуме толпы.

Словно по подсказке режиссера, из арочной двери в углу кафедры вышел пастор Питерс. За ним семенила его миниатюрная и хрупкая жена. Она была одета в черное платье, в котором выглядела еще тоньше и меньше ростом. Женщина обильно потела, деликатно вытирая платком лоб и брови. Люсиль попыталась вспомнить ее имя. Оно было таким же маленьким и хрупким. Обычно люди стараются не замечать подобных имен, как, впрочем, и женщин, которым они принадлежат.

Демонстрируя пример библейского противопоставления, пастор Роберт Питерс был высоким и широкоплечим мужчиной. Многим прихожанкам нравились его темные волосы и неизменный загар. Он выглядел крепким и прочным, как камень. Такие люди рождаются, вскармливаются и культивируются особым образом жизни, который вращается вокруг зла и жестокости. Хотя за время его службы в местной церкви Люсиль ни разу не слышала, чтобы он повышал свой голос. Речь, конечно, не шла о голосовых модуляциях в кульминационные моменты некоторых проповедей, где вариации громкости выражали порывы души. Люсиль знала, что гром в голосе пастора был не гневом рассерженного Господа, а уловкой для привлечения людского внимания.

Когда священник и его жена приблизились, она с усмешкой сказала:

– В этой давке чувствуется вкус ада. Не так ли, преподобный?

– Да, миссис Харгрейв, – ответил пастор Питерс.

Его большая голова слегка качнулась на массивной шее.

– Наверное, мне придется попросить часть людей выйти наружу.
Страница 9 из 18

Я ни разу не видел, чтобы наша церковь была настолько заполненной. Хотя сначала нам стоило бы пустить чашу по кругу, а уже потом избавляться от лишней публики. Мне нужны новые шины.

– Тише, преподобный!

– Как поживаете, миссис Харгрейв? – спросила жена пастора.

Она прикрыла рот маленькой ладонью, приглушая тихий кашель.

– Хорошо выглядите, – печальным голосом добавила женщина.

– Ах, бедняжка! – произнесла Люсиль, поглаживая волосы Джейкоба. – Как вы себя чувствуете? У вас такой вид, будто вы вот-вот развалитесь на части.

– Я в порядке, – ответила жена пастора. – Это все из-за погоды. Здесь ужасно жарко.

– Нужно попросить прихожан, чтобы какая-то часть собравшихся вышла наружу, – повторил мистер Питерс.

Он приподнял ладонь к бровям, словно его слепило солнце.

– Для такого скопления людей у нас слишком мало выходов.

– В аду вообще нет выходов, – мрачно пошутила Хелен.

Пастор Питерс улыбнулся и пожал ей руку.

– А как поживает этот славный мальчик? – спросил он у Джейкоба.

– Нормально.

Люсиль похлопала ладонью по его колену.

– Нормально, сэр, – поправился он.

– Что бы ты сделал с этой толпой? – со смехом спросил пастор.

На его бровях блестели капли пота.

– Как, по-твоему, Джейкоб? Что мы должны сделать с этими людьми?

Мальчик пожал плечами, и Люсиль еще раз похлопала его по колену.

– Не знаю, сэр.

– Может, нам отправить их домой? Принести шланг и окатить всю публику водой?

Джейкоб улыбнулся.

– Священникам нельзя так поступать.

– Это где такое сказано?

– В Библии.

– В Библии? Ты уверен?

Мальчик кивнул головой.

– Сэр, хотите посмеяться? Папа учит меня разным шуткам.

– Правда?

– Угу.

К огромному смущению Люсиль, широкоплечий пастор опустился на колени перед Джейкобом. Ей не хотелось смотреть, как священник пачкал свои брюки из-за второсортных шуток, которым Харольд учил ее сына. Бог знает, какими они были. Возможно, они вообще не предназначались для святого места.

Она затаила дыхание.

– Что учебник математики сказал карандашу?

– Хм!

Пастор потер гладко выбритый подбородок и задумчиво нахмурил брови.

– Понятия не имею, – наконец признался он. – Что учебник математики мог сказать карандашу?

– Сейчас я озадачу тебя, – ответил Джейкоб.

Он весело рассмеялся. Для некоторых людей это был лишь детский смех. Но другие, кто знал, что хохотавший ребенок еще несколько недель назад считался мертвым, не могли решить, как реагировать на веселье мальчика.

Пастор засмеялся вместе с Джейкобом. Люсиль тоже присоединилась к ним, благодаря Господа, что ее сын не стал рассказывать шутку о карандаше и бороде. Священник сунул руку в нагрудный карман пиджака и с торжественным видом вытащил небольшой леденец, завернутый в фольгу.

– Тебе нравится корица?

– Да, сэр! Спасибо!

– У него хорошие манеры, – прокомментировала Хелен Хейс.

Она пригнулась вперед, чтобы лучше рассмотреть жену пастора. Ей тоже никак не удавалось вспомнить имя этой женщины.

– Каждый ребенок с такими хорошими манерами заслуживает какую-нибудь сладость, – сказала миссис Питерс.

Она стояла за спиной мужа и мягко похлопывала его по спине. Со стороны это выглядело великим подвигом: ведь он был такой большой, а она – худой и маленькой.

– В наши дни трудно найти благонравных детей – особенно при нынешних событиях.

Жена пастора замолчала и смахнула пот с бровей. Сложив носовой платок, она прикрыла им рот и тихо покашляла.

– О, Господи!

– Вы самая больная особа, которую я когда-либо видела, – сказала Хелен.

Миссис Питерс улыбнулась и вежливо ответила:

– Да, мэм. Наверное, вы правы.

Пастор погладил Джейкоба по голове и прошептал Люсиль:

– Что бы вам ни говорили, не позволяйте всему этому тревожить его… или вас. Договорились?

– Да, пастор, – ответила Люсиль.

– Да, сэр, – добавил Джейкоб.

– И помни, – сказал мальчику пастор, – ты чудо. Любая жизнь является чудом.

Анджела Джонсон

Полы в гостевой спальной, в которой ее держали запертой три прошлых дня, были красивыми и сделанными из твердой древесины. Когда ей приносили суп, она старалась не расплескать его. Девушка не хотела портить пол и подвергаться наказаниям. Иногда, ради собственного спокойствия, она ела пищу в душевой кабинке, подслушивая разговоры родителей, чья спальная находилась по другую сторону стены.

Вот и теперь они обсуждали ее.

– Почему никто не приезжает и не забирает ее? – спросил отец.

– Мы с самого начала должны были отказаться от «вернувшейся», – ответила мать. – Это была твоя идея. Представь, что случится, если соседи узнают?

– Мне кажется, Тим уже знает.

– Откуда он мог пронюхать о ней? Было уже за полночь, когда они привезли ее. Он должен был спать в такое время.

Они замолчали на несколько секунд.

– Подумай, что будет, если в твоей фирме узнают о ней. Это ты виноват!

– Я просто хотел убедиться, – извиняющимся тоном ответил отец. – Она так похожа на нашу девочку…

– Нет, Митчелл! Не начинай это снова! Я еще раз позвоню в Бюро. Они должны приехать и забрать эту тварь сегодня же вечером!

Анджела сидела в углу, прижав колени к груди. Она поплакала немного, сожалея о своем «плохом» поведении. Хотя она до сих пор не понимала, что в нем было плохого. Девушка гадала, куда они забрали ее туалетный столик, одежду и плакаты с кинозвездами, которыми она годами обклеивала свою комнату. Стены, некогда красные и розовые, теперь были выкрашены в мягкие пастельные тона. Дырки от кнопок и заколок, полоски липкой ленты, карандашные отметки на дверном косяке, отмечавшие ее ежегодные изменения в росте, – все это исчезло. Или просто было закрашено краской.

Глава 4

При таком количестве людей и малых объемах воздуха в помещении все понемногу начали осознавать возможность трагедии. Шум толпы затих, и молчание, сформировавшееся у дверей церкви, распространилось по проходам и рядам, словно вирус.

Пастор стоял перед кафедрой – высокий и массивный, как гора Синай, подумала Люсиль. Сложив руки в молитвенном жесте, он кротко ожидал прибытия официальных лиц. Миссис Питерс притаилась за его спиной. Люсиль привстала и выгнула шею, чтобы осмотреть людей, стоявших в задней части церкви. Там возникло небольшое волнение. Возможно, дьявол тоже устал ждать.

Послышались новые приветствия и извинения.

– Здравствуйте. Не могли бы вы подвинуться? Извините. Прошу прощения. Привет. Я бы вас попросил… Извините. Прошу прощения.

Эти слова напоминали заклинания, растворявшие плотность толпы. Поначалу они отвергались утрамбованными массами людей, но постепенно их воздействие начинало приносить плоды.

– Извините. Чуть-чуть в сторону. Я протиснусь между вами? Вы не против? Прошу прощения. Извините.

Это был приятный голос – многозначительный и вежливый. Он стал громче, или просто тишина в помещении усилилась. Ритм произносимых слов сдвигал людей с мест, словно магическая мантра.

– Простите. О, привет! Я пройду тут бочком? Спасибо. Прошу прощения.

Несомненно, это был хорошо поставленный голос правительственного чиновника.

– Добрый вечер, пастор, – сказал агент Беллами, пробив, наконец, брешь в океане людей.

Люсиль с облегчением вздохнула, возобновив нормальное дыхание, которое она неосознанно
Страница 10 из 18

сдерживала.

– Мое почтение, дамы.

Его прекрасно скроенный серый костюм почти не отличался от прежнего, в котором он был во время первого визита к Харгрейвам. Люсиль заметила, что эта вещь шилась на заказ – такую не увидишь у чиновников в обычных конторах. Она была достойна Голливуда, популярных ток-шоу и прочих светских представлений.

– Как поживает ваш мальчик? – спросил он, кивнув на Джейкоба.

Казалось, что его ровная рельефная улыбка была высечена из черного мрамора.

– Я в порядке, сэр, – сказал Джейкоб.

Леденец пощелкивал в его зубах.

– Приятно это слышать.

Беллами поправил галстук, хотя тот был в идеальном состоянии.

– Это очень приятно слышать.

В церковь вошли солдаты. Двое из них были так молоды, что выглядели подростками, игравшими в войну. Люсиль нисколько бы не удивилась, если бы они начали бегать друг за другом у кафедры, как это однажды делали Джейкоб и мальчик из семейства Томпсонов. Но пистолеты, дремавшие на их бедрах, не были игрушками.

– Спасибо, что пришли, – сказал пастор, пожимая руку Беллами.

– Не мог пропустить такого события. Спасибо, что подождали меня. У вас тут собралась целая толпа людей.

– Это из-за любопытства, – ответил пастор Питерс. – Мы все любопытствуем. Может быть, Бюро или правительство собираются сообщить нам какие-то новости?

– Правительство? – с улыбкой переспросил Беллами. – Вы переоцениваете меня. Я просто обычный гражданский служащий. Чернокожий парень…

Он нарочито понизил голос.

– …из Нью-Йорка.

Как будто все прихожане церкви, а также жители города уже не слышали это признание из его собственных уст. Но он не хотел держать в рукаве лишние козыри. Наверное, он знал, что Юг был странным местом.

Собрание началось.

– Как вы знаете, мы живем в удивительное время, – встав перед кафедрой, произнес пастор Питерс. – Бог даровал нам благость, и мы можем свидетельствовать невиданные чудеса и удивительные события. Не совершайте ошибку и не слушайте тех, кто отрицает эти чудеса и знамения.

Он расхаживал вдоль кафедры, как, впрочем, поступал всегда, когда чувствовал неуверенность в своих словах.

– Нынешние времена достойны эры Ветхого Завета. Но только наш Лазарь, выходя из могилы, взял с собой еще кое-кого!

Пастор сделал паузу и вытер пот с затылка. Его жена закашляла в платок.

– Все мы видим, что происходят необычные явления, – продолжил пастор так громко, что напугал немало прихожан. – На то была причина, которую мы еще не осознали.

Он раскинул руки в стороны.

– И что же нам теперь делать? Как реагировать? Бояться или радоваться? Наступил неопределенный период, а людям свойственно пугаться неоднозначных вещей. Что нам делать с этими страхами?

Он подошел к переднему ряду, где сидели Люсиль и Джейкоб. Его туфли с твердыми подошвами слегка скользили на старом красном ковре. Он вытащил из кармана носовой платок и, вытирая брови, улыбнулся мальчику.

– Мы одолеем наши страхи терпением, – сказал пастор. – Вот что мы сделаем!

Он считал своим долгом напомнить пастве о достоинствах терпения. Священник взял руку Джейкоба, зная, что об этом вскоре расскажут даже тем, кто толпился в задней части церкви. Произнося речь, он держал руку мальчика, который полвека был мертвым, а теперь сидел под сенью распятия и мирно сосал леденец. Взгляд пастора перемещался по помещению, и толпа, следившая за ним, понимала, что он выискивал других «вернувшихся». Прихожане могли оценить, насколько сложной стала ситуация. Хотя первоначально мертвым не полагалось приходить сюда, «вернувшиеся» были реальным фактом. Неоспоримым! И было важно, чтобы люди осознали это.

Пастор знал, что терпение являлось одной из труднейших аксиом для понимания. Еще труднее было использовать его на практике. Он сам с трудом практиковал терпение. Ни одно произнесенное им слово не казалось для него осмысленным, но он заботился о пастве и выполнял свою роль. К сожалению, он не мог забыть о той девушке, которую любил.

Выбросив ее образ из ума, он вновь обрел былую уверенность.

– В такие неопределенные времена у нас возникает много возможностей для опрометчивых мыслей и необдуманного поведения. Вам нужно лишь включить телевизор, и вы увидите, как сильно напуган каждый из нас. Вы увидите, как некоторые люди из-за необузданного страха совершают возмутительные вещи. Нам не хочется признавать, что мы боимся. Но мы боимся! Мне не хочется говорить, что мы можем быть опрометчивыми. Но иногда мы бываем такими. Мне не хочется говорить, что мы готовы к злым нечеловеческим поступкам, но это абсолютная правда.

Образ девушки снова возник в его уме. Она, словно дикая кошка, распростерлась на толстой нижней ветви дуба. Он, тогда еще подросток, стоял на земле и смотрел на ее руку, которую она протянула к нему. Он был напуган. Он боялся высоты. Боялся ее и тех чувств, которые она пробуждала в нем. Боялся самого себя, как это часто бывает у мальчиков. Боялся…

* * *

– Пастор?

Люсиль пыталась вывести его из краткого оцепенения.

Огромный дуб и пятна солнца, кипевшие в его кроне, влажная зеленая трава и юная девушка – все это исчезло. Пастер Питерс вздохнул и посмотрел на свои ладони.

– Что же нам делать с ними? – прокричал Фред Грин, стоявший в среднем проходе.

Все прихожане повернулись к нему. Он снял с головы потрепанную кепку и поправил рубашку цвета хаки.

– Они ненормальные! – продолжил Грин.

Его рот, растянутый в усмешке, походил на щель в почтовом ящике. Шишковатый череп, с которого давно сбежали волосы, большой нос и опустошенные глаза придавали его лицу пугающий и диковатый вид.

– Что нам делать с «вернувшимися»?

– Мы должны проявлять к ним терпение, – ответил пастор.

Он хотел упомянуть о семействе Уилсонов, которое стояло у входных дверей. Но их прошлая смерть обрела для жителей Аркадии суеверный смысл, и поэтому не стоило сейчас привлекать к ним всеобщее внимание.

– Терпение?

Глаза Фреда расширились. Его тело содрогнулось от возмущения.

– Вы хотите, чтобы мы ничего не делали, когда дьявол стоит у нашего порога? Какое может быть терпение в конце времен?

Фред не смотрел на пастора Питерса. Он медленно поворачивался по кругу, обращаясь ко всей аудитории. Он привлекал толпу к себе и давал каждому увидеть яростный гнев, который пылал в его глазах.

– Неужели церковь призывает нас к трусости?

– Ну-ну, успокойтесь, – примирительно сказал пастор. – Давайте не будем говорить о Конце времен. И давайте не будем называть этих бедолаг ужасными дьяволами. Пока они остаются загадкой для нас. Кто-то даже считает их чудом. Сейчас слишком рано делать выводы. Мы почти ничего не знаем о них, но нам не нужно паниковать из-за этого. Вы слышали о том, что случилось в Далласе, о тех пострадавших людях – «вернувшихся» и местных жителях. Они погибли. Мы не можем допустить, чтобы здесь произошли подобные события. Только не в Аркадии.

– А на мой взгляд, люди в Далласе поступили правильно, – ответил Грин.

Прихожане оживились. Все, кто сидел на церковных скамьях, стоял вдоль стен или толпился в задней части помещения, оспаривали Фреда или, наоборот, соглашались с его непримиримым мнением. Пастор Питерс поднял руки, призывая собравшихся людей к спокойствию. Толпа притихла на миг, но шум
Страница 11 из 18

тут же возобновился.

Люсиль обняла Джейкоба и притянула его к себе, содрогаясь от внезапного воспоминания тех сцен, которые показывали по телевизору; сцен, где окровавленные убитые «вернувшиеся» – взрослые и дети – лежали на солнечных улицах Далласа. Она пригладила волосы ребенка и напела ему мелодию, названия которой уже не помнила. Она чувствовала взгляды людей, направленные на ее сына. Чем дольше они смотрели на него, тем более грубыми становились их лица. Брови хмурились, губы растягивались в злой усмешке. А в это время мальчик находил покой под ее верной рукой и думал о таких пустяках, как глазированные персики.

Все было бы проще, размышляла Люсиль, если бы никто не знал, что он являлся одним из «вернувшихся». Если бы он мог сойти за другого ребенка. Но даже если бы весь город не знал ее личной истории – не знал о трагедии, случившейся с ней и Харольдом 15 августа 1966 года, – им не удалось бы скрыть того, кем был Джейкоб. Живые всегда узнавали «вернувшихся».

Фред Грин говорил об искушении человечества – о том, что людям нельзя было доверять ходячей нежити. Пастор перебирал в уме цитаты из Писания, различные притчи и канонические случаи, которые всегда служили ему весомыми контраргументами. Но это не был церковный сход. Это не было воскресной службой. Люди пришли на городское собрание. Их сбила с толку глобальная эпидемия, которая, будь в мире справедливость, могла бы миновать их маленький город. Она могла бы пронестись через цивилизованный мир по большим городам – через Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Токио, Лондон, Париж – по тем местам, где случались большие и важные события.

– Я думаю, что мы должны запереть их где-то, – сказал Фред, помахав квадратным морщинистым кулаком. – Возможно, в школе или в этой церкви. До тех пор, пока, как пастор говорит, Господь не разберется с ними.

Вокруг него уже роилась группа молодых парней, которые кивали головами и шумно похрюкивали, выражая согласие.

И тогда священник сделал нечто абсолютно несвойственное ему. Он закричал. Он закричал так громко, что все прихожане съежились в напуганном молчании, а его маленькая хрупкая жена отступила на несколько крохотных шажочков назад.

– И что тогда? – спросил он. – Что потом случится с ними? Допустим, мы запрем их в каком-нибудь здании, и что будет дальше? Как долго мы будем держать их взаперти? Пару дней? Неделю? Две недели? Месяц? Пока все не закончится? Но когда это закончится? Когда они перестанут возвращаться? Или когда Аркадия переполнится ими? А вдруг к нам вернутся все, кто когда-то жил в этом городе? Сейчас наша община состоит примерно из ста пятидесяти человек, не так ли? Город существует около сто семидесяти лет. Сколько мертвых может к нам вернуться? Скольких нам придется держать взаперти? Какое время мы сможем кормить их и поить?

Люди в церкви напряженно молчали.

– Причем многие «вернувшиеся» не будут прежними жителями нашего города, – продолжил пастор. – Вы знаете, как это происходит. Иногда им бывает трудно возвращаться в те места, где они жили прежде. Открывая двери, мы находим не только своих умерших родственников, но и совершенно незнакомых людей, которые просят нас указать им путь домой. Они одинокие. Неприкаянные – даже среди других «вернувшихся». Помните японца, появившегося в Блэдене? Где он теперь? Он не уехал в Японию. Он по-прежнему в Блэдене. Живет с семьей, которая, по доброте душевной, приютила его. А почему он не вернулся домой? Какой бы ни была его жизнь, когда он умер, ему всегда хотелось чего-то другого. И по милости людей, проявивших к нему доброту, он наконец исполнил свою заветную мечту.

Священник посмотрел на группу бунтарей.

– Фред Грин! Я заплатил бы хорошие деньги тому, кто объяснил бы вам это! Только не начинайте свою болтовню об «узкоглазых», чей разум отличается от нашего в худшую сторону. Нам и так известно, что вы расист и старый идиот!

Он видел в глазах прихожан не только одобрение, но и понимание – готовность проявлять терпение.

– Так что произойдет, когда им некуда будет идти? Что случится с нашим городом, когда количество мертвых превысит численность живых людей?

– Вот об этом я и говорю, – ответил Фред Грин. – Что случится, когда мертвых станет больше, чем живых? Что они сделают с нами? В кого мы превратимся, когда окажемся в их власти?

– Пока у нас нет повода говорить о такой возможности. Но если это произойдет, мы будем надеяться, что они последуют примеру милосердия, проявленному нами.

– Дурацкий ответ! Пусть Господь простит меня, что я говорю такие слова в церкви. Но это правда. Вы дали чертовски дурацкий ответ!

Люди в церкви снова зашумели. Негодуя, фыркая и слепо веря в свои доводы, пастор Питерс посмотрел на агента Беллами. Там, где Бог упустил поводья, правительство могло исправить ситуацию.

– Все нормально! – повернувшись лицом к толпе, прокричал Беллами. – Прошу вас успокоиться!

Агент провел рукой по лацкану безупречного костюма. Из всех людей, собравшихся в церкви, он единственный, казалось, не потел и не страдал от спертого воздуха. Это как-то успокаивало публику.

– Не сомневаюсь, что все началось по вине правительства! – сказал Фред Грин. – Я ничуть не удивлюсь, если «вернувшихся» создали спецслужбы. Очевидно, их проект пошел не так, и они умыли руки. Похоже, правительство уже не может вернуть все назад. Но парни в Пентагоне получили бы большую выгоду, клепая армии солдат из мертвецов.

Фред сжал губы в «трубочку», шлифуя языком аргументы. Мужчина раскинул руки в стороны, словно приглашал людей в поезд своих размышлений.

– Неужели вы не понимаете? Они посылают армию на войну. Тут, бац, один из солдат получает пулю в сердце. Вы нажимаете на кнопку или суете в него какую-то иглу, и он поднимается на ноги! Мертвый парень бежит с оружием в руках на того придурка, который убил его! Это чертовское оружие Судного дня!

Люди закивали головами, словно он убедил их или, по крайней мере, открыл путь к истине. Агент Беллами позволил его словам укорениться в толпе.

– Действительно, оружие Судного дня, мистер Грин, – сказал темнокожий мужчина. – Но оно создано вашими кошмарами. Сами подумайте! Человек был мертвым, потом ожил, через минуту получил в сердце пулю и умер. Кто из вас поверит в эту чушь? Лично я не буду в их числе. Нет, мистер Грин! Наше правительство, каким бы величественным и грозным оно ни казалось, не имеет отношения к «вернувшимся». Оно не контролирует их, как не контролирует луну и солнце. Мы просто стараемся оставаться на плаву, вот и все. Мы пытаемся наладить прогресс в работе с «вернувшимися».

Это было хорошее слово: «прогресс». Безопасное слово, к которому вы уютно прижимаетесь, когда вас что-то беспокоит. То слово, которое вы несете домой, чтобы поделиться с родственниками.

Прихожане снова посмотрели на Фреда Грина. Он не дал им такого комфортного слова, как «прогресс». Он стоял в центральном проходе и выглядел сердитым маленьким стариком.

Пастор Питерс находился рядом с Беллами. Его массивная фигура придала весомость всем словам государственного агента.

Беллами относился к худшей категории чиновников. Он был честным служащим. Представители правительства никогда не говорят народу, что они разбираются в ситуации примерно так же, как и
Страница 12 из 18

любой другой человек. Но если правительство не имеет нужных ответов, то кто тогда поможет людям? Поэтому чиновникам приходится лгать – по крайней мере, чтобы соблюсти какое-то приличие. Они притворяются, что у них все под контролем. Что в момент опасности они придут к нам с чудесным лекарством или нанесут решительный удар по врагу. А в случае с «вернувшимися» это будет просто телеобращение, где президент, одетый в свитер, присядет у камина, закурит трубку и скажет народу терпеливым мягким голосом: «У меня имеются необходимые ответы. Все будет хорошо».

Агент Беллами тоже знал не больше каждого, но он не стыдился этого.

– Чертов идиот, – проворчал Фред Грин.

Он повернулся на каблуках и направился к выходу. Толпа с трудом расступалась, пропуская его.

Когда Фред ушел, атмосфера собрания успокоилась – во всяком случае, по южным меркам. Люди по очереди задавали вопросы человеку из Бюро и пастору. Вопросы были ожидаемыми. Их задавали везде: в любой стране, в каждой церкви и городском зале, в аудиториях, на форумах и чатах. Одни и те же незамысловатые вопросы. Их задавали столько раз, что людям становилось скучно от этого бессмысленного повторения.

Ответы на вопросы были в равной степени скучными: мы не знаем; дайте нам время; пожалуйста, сохраняйте терпение. В своих усилиях священник и человек из Бюро создавали идеальную команду. Один призывал к гражданскому долгу, другой – к духовным устремлениям людей. Если бы они не проявили такую абсолютную слаженность, то трудно представить, что сделал бы город, когда в помещении появилось семейство Уилсонов.

Они вышли из трапезной, расположенной в задней части церкви. Их семья жила там около недели. Незаметные и отверженные. Те, о ком почти никто не говорил. Джим и Конни Уилсоны, а также их дети – Томми и Ханна – являлись величайшим стыдом и печалью Аркадии, потому что раньше здесь не было убийств.

И вот это случилось. Годы назад в одну жуткую ночь все семейство Уилсонов перестреляли в их собственном доме. Причем преступник не был найден. Тогда ходило много слухов. Больше всего говорили о бродяге по имени Бен Уотсон. Бездомный мужчина странствовал от города к городу, словно мигрирующая птица. Обычно он появлялся в Аркадии зимой – находил пустой амбар и жил там, сколько мог. Но никто не считал его преступником. К тому же, когда Уилсонов убили, Бен Уотсон находился за два штата к северу – сидел в тюрьме за пьянство в общественном месте.

Имелись и другие версии, но их правдоподобие оставляло желать лучшего. Например, распространялся слух о тайной любовной измене. Иногда обвиняли Джима, иногда – Конни. Но этому никто не верил, потому что для Джима существовали только работа, церковь и семья, а Конни выходила из дома только в церковь, да и то с детьми. Поговаривали, что Джим и Конни были влюблены друг в друга со школьных лет, и Бог связал их навеки семейными узами. Всякие интрижки и «прогулки налево» не имелись в ДНК их любви.

Люсиль часто заходила к ним в гости. Джим, не будучи любителем фамильных исследований, всецело полагался на ее слова, когда она говорила об их родстве через тетю (имя которой никогда не упоминалось). Уилсоны тоже навещали Харгрейвов, если Люсиль приглашала их на обед или ужин. Всем нравится общаться по-семейному.

Люсиль заботливо присматривала за жизнью Джима и Конни. Многие годы после их гибели она запрещала себе думать об этом, но на самом деле ей доставляло удовольствие следить за бытом скромной семьи, за ростом детей, за всем тем, что могло бы быть и у нее, если бы не смерть Джейкоба. Как она могла не считать их семьей, когда они были частью ее мира?

Через несколько лет после убийства Уилсонов многие люди постепенно сошлись в одном мнении – в той молчаливой невыразимой манере, в которой жители маленьких городов согласуют важные вопросы, – что преступник был не из Аркадии. Не местный. Казалось, что грубый мир, ответственный за это преступление, нашел на карте тайную область, где провинциалы наслаждались тихой жизнью, и, проникнув туда, разрушил их покой и счастье.

Когда прихожане заметили Уилсонов, церковь погрузилась в меланхоличную тишину. Сначала из трапезной вышли Джим и Конни. За ними последовали Томми и Ханна. Толпа раздвинулась перед их семейством, словно трещина, пробежавшая по высохшей глине.

Джиму Уилсону было около тридцати пяти лет – молодой, белокурый, с широкими плечами и квадратным подбородком. Он выглядел как человек, который всегда что-то строил. Всегда участвовал в каком-то производстве. Всегда способствовал настойчивому росту человеческого развития в противовес извечному голоду вселенской энтропии. Вот почему при жизни он был всеобщим любимцем. Джим воплощал в себе пример для жителей Аркадии: вежливый трудолюбивый южанин с хорошими манерами. Но теперь, став одним из «вернувшихся», он напоминал им о темной стороне их природы.

– Вы подошли к серьезному вопросу, – сказал Джим низким голосом. – К вопросу, который был поднят, но остался без ответа. О том, что делать с нами.

Пастор Питерс тут же перебил его:

– Ну-ну, не надо так драматизировать. Мы ничего не будем делать с вами. Вы такие же люди, как и мы. Вам нужно место для жизни. Поэтому всем вам дадут приют.

– Они не могут оставаться здесь вечно, – сказал кто-то в толпе.

Прихожане снова заспорили друг с другом.

– С ними нужно что-то делать.

– Я просто хотел поблагодарить вас за вашу доброту, – произнес Джим Уилсон.

Он планировал сказать нечто большее, но теперь это желание прошло. Жители Аркадии вдруг стали для него чужими. Они пугали его. Некоторые из них смотрели на Джима с неприкрытой злобой.

– Я просто… – повторился Уилсон. – Я хотел сказать вам «спасибо».

Он повернулся и, взяв детей за руки, увел свое семейство в церковную трапезную. После этого собравшиеся люди уже с трудом находили темы для споров и обсуждений. Они какое-то время перемалывали прежние вопросы, ворчали, ругались и обвиняли «вернувшихся». Но реальных выводов по-прежнему не было. Каждый чувствовал себя измотанным пустыми словами.

Когда прихожане начали выходить из церкви, агент Беллами переместился к двери. Пока жители Аркадии проходили мимо него, он давал им заверения, с улыбкой жал руки и, отвечая на вопросы, говорил, что сделает все возможное для понимания происходящего. Он обещал им, что останется в городе до улучшения ситуации.

«Улучшение ситуации» как раз и было тем, что люди ожидали от правительства. Поэтому они на время забывали о своих опасениях и подозрениях.

Вскоре в церкви остались только пастор с женой и семейство Уилсонов, которое, не желая привлекать к себе излишнее внимание, тихо сидело в маленьком флигеле – подальше от глаз и памяти горожан, словно каждый из них вообще не возвращался из чертогов мертвых.

– Я так понял, что Фред честно высказал вам свое мнение, – произнес Харольд, когда Люсиль устроилась в кабине грузовика.

Она, пыхтя и взмахивая руками, сражалась с ремнем безопасности Джейкоба.

– Эти люди… такие… такие непорядочные!

Пряжка ремня щелкнула, акцентируя ее слова. Люсиль нажала на кнопку стеклоподъемника. Механизм сработал только с третьей попытки. Старуха с недовольным видом сложила руки на груди. Харольд включил зажигание. Мотор
Страница 13 из 18

завелся с грозным ревом.

– Я смотрю, Джейкоб, твоя мама снова прикусила язык. Наверное, отсидела все собрание и рта не раскрыла, верно?

– Да, сэр, – ответил Джейкоб.

На лице мальчика засияла улыбка.

– Замолчите! – огрызнулась Люсиль. – Оба замолчите!

– Наверное, ей не дали возможность использовать ее забавные слова. А ведь ты знаешь, как это злит ее, верно?

– Да, сэр.

– Я не шучу! – сказала Люсиль, хотя ее уже распирало от смеха. – Вот сейчас выйду, и вы больше меня никогда не увидите.

– А кто-нибудь там использовал забавные слова?

– Да, Судный день, – ответил мальчик.

– О, действительно необычная фраза. Судный день! Это то, что случается, когда ты проводишь в церкви слишком много времени. Поэтому я туда не хожу.

– Харольд Харгрейв!

– Как поживает пастор? Он хороший парень, хотя и родился где-то в Миссисипи.

– Он дал мне леденец, – сказал Джейкоб.

– Как мило с его стороны, – фыркнул Харольд.

Грузовик, одолев подъем, помчался по темной дороге к дому.

– Он хороший человек.

Церковь затихла. Пастор Питерс вошел в небольшой кабинет и устроился за темным деревянным столом. Откуда-то издалека донесся приглушенный рев грузовика. Мир снова стал простым и знакомым. И это было хорошо.

Письмо лежало в ящике стола под стопкой документов, ожидавших его подписи. Рядом находились тексты проповедей на различных стадиях готовности. Бумаги и письменные принадлежности, разбросанные на столе, вполне соответствовали тому уровню общего беспорядка, который царил в кабинете. В дальнем углу комнаты стояла старая лампа. Ее тусклый янтарный свет подсвечивал шкафы, заполненные под завязку книгами. К сожалению, в эти дни литература не доставляла ему удовольствия. Одно письмо разрушило работу многих фолиантов, отняв комфорт, который предлагали книги.

Письмо гласило:

Уважаемый мистер Роберт Питерс.

Международное бюро «вернувшихся» информирует вас, что вами активно интересуется одна из наших подопечных. Ее зовут Элизабет Пинч. Обычно мы, руководствуясь нашей политикой, не предоставляем посторонним людям никакой информации о «вернувшихся». Во многих случаях эти персоны ищут свои семьи, в чем мы помогаем им. Но мисс Пинч пытается найти ваш адрес. Для детального ознакомления с нашей нормативной политикой в отношении подобных ситуаций мы просим вас ознакомиться с пунктом 17 статьи 21.

Пастор Питерс посмотрел на письмо и так же, как при первом прочтении, почувствовал глубокую неуверенность в правильности прожитой жизни.

Джин Ридо

– Ты должен развлекаться с молодыми поклонницами, – сказала она. – Хотя бы равными тебе по возрасту.

Она, пыхтя, развернулась на небольшой железной кровати.

– Ты теперь известная личность. А я просто старуха.

Молодой скульптор пересек комнату и опустился перед ней на колени. Он положил голову на бедра возлюбленной и поцеловал ее ладонь, что заставило женщину осознать морщинки и старческие пятна, появившиеся на этой руке в последние годы.

– Всеми достижениями я обязан тебе, – прошептал пылкий скульптор.

Он был ее кумиром тридцать лет. Она следила за его творчеством, сначала обучаясь в колледже, затем работая в музее. Однажды ароматным летним вечером в Париже – в 1921 году – он попал под колеса машины и умер. А теперь он снова был с ней. Она обладала им полностью – его любовью, чувствами и плотью. Это пугало ее.

Наконец, на улице стало тихо. Полицейские разогнали толпу зевак.

– Если бы такая слава пришла ко мне в прошлые годы, то, возможно, моя жизнь была бы другой, – сказал он.

– Великие скульпторы получают признание только после смерти.

Она улыбнулась и пригладила его волосы.

– Никто не ожидал, что вы начнете возвращаться и пользоваться своей известностью.

Она потратила годы, изучая его творения и биографические данные. Она представить себе не могла, что окажется с ним в одной постели, вдыхая его запах и чувствуя колючий подбородок. (Он всегда хотел вырастить бороду, но обстоятельства не позволяли этого.) Они сидели по ночам и говорили обо всем на свете – обо всем, кроме его искусства. Искусство в достатке освещалось прессой. Одним из самых популярных заголовков в газетах стал слоган: «Джин Ридо – «вернувшийся» великий скульптор».

В статьях говорилось, что он был первым из надвигавшейся лавины старых мастеров. «Вернулся гениальный скульптор! Вскоре мы встретим и других маститых корифеев искусства!»

Теперь он стал всемирно известным. Шедевры, созданные им почти столетие назад – работы, которые продавались лишь за несколько сотен франков, – сейчас расходились за миллионы долларов. У него появились фанаты. Но ему была нужна только Марисса.

– Ты сохранила меня для истории, – сказал он, словно кот, прижимаясь щекой к ее коленям. – Ты восхваляла мои скульптуры, когда никто другой не знал меня.

– Считай, что я твоя прислуга, – ответила женщина. – Хранительница твоего творчества.

Она запястьем убрала с лица длинные пряди волос – волос, которые ежедневно становились все более седыми и тонкими.

– Разве это не так?

Он смотрел на нее синими глазами. Даже разглядывая зернистые черно-белые фотографии, которые она собирала годами, Марисса знала, что его глаза были такими синими и прекрасными.

– Меня не волнует наш возраст, – сказал он. – Я всего лишь скульптор среднего уровня. Но теперь я знаю, что мое искусство вело меня к тебе.

Он вновь поцеловал ее.

Глава 5

Все начиналось с малого (хотя большие дела всегда так зарождаются): просто с одной правительственной машины марки «Краун Виктория», одного агента из Бюро, двух юных солдат и мобильного телефона. Затем потребовался только один звонок, и «карусель» завертелась. Беллами разместился в старой школе. Теперь там не было ни учеников, ни классов – практически ничего, кроме потока машин и грузовиков, а также мужчин и женщин из Бюро, которые за несколько дней организовали здесь лагерь временного содержания.

Бюро подготовило для Аркадии особый план развития. Та изоляция, которая все прошлые годы душила городскую экономику, теперь вдруг оказалась ценным плюсом для Бюро. Конечно, в Уайтвилле имелись рестораны и отели и даже фабрики, которые правительство могло использовать для своего замысла. Но там жило много людей. Почти пятнадцать тысяч. А сколько дорог и шоссе пришлось блокировать с обеих сторон? Причем очень быстро!

Тем временем Аркадия и без того уже являлась почти вымершим городом – все так, как хотелось Бюро. Осталась только горстка людей, и среди них не было известных персон. Просто фермеры и мельники, механики и слесари, машинисты и прочие образчики жалкого существования. «Никто о них не будет вспоминать». По крайней мере, так сказал полковник.

Полковник Уиллис. От одной лишь мысли о нем живот Беллами сжимался в тугой узел. Он мало знал о полковнике, и это вызывало у него тревогу. В век информации нельзя доверять людям, которых невозможно найти в «Гугле» или «Твиттере». Но о личных предпочтениях Беллами мог размышлять только в поздние вечерние часы, когда он приходил в свой гостиничный номер. Все его внимание было поглощено повседневными делами на службе, и в частности опросом населения.

Школьный класс был маленьким. Его стены пропахли плесенью, свинцовыми белилами и
Страница 14 из 18

запахом времени.

– Начнем с главного вопроса, – сказал Беллами, откинувшись на спинку стула и поместив блокнот на колено. – С вами случалось нечто необычное, о чем вы оба хотели бы рассказать?

– Нет, – ответила Люсиль. – Ничего того, что осталось бы в памяти.

Джейкоб кивнул головой, выражая согласие. Он был полностью сосредоточен на лоллипопе[1 - Вид сладости на палочке.].

– Но я полагаю, вы найдете в своем перечне такие вопросы, – продолжила Люсиль, – которые помогут мне понять, что со мной случались странные вещи. Вы же опытный следак.

– Мне кажется, вы немного грубовато определили мой статус.

– Возможно, – призналась Люсиль. – Прошу прощения.

Она облизала подушечку большого пальца и вытерла с лица Джейкоба липкое пятно от сладости. Для этой встречи она одела его в красивую одежду: новые черные штаны, ярко-белую рубашку с кружевным воротником, начищенные до блеска туфли и даже новые носки. Он был хорошим мальчиком и старался сохранять свой наряд в приличном состоянии.

– Мне просто нравятся своеобразные слова, – добавила Люсиль. – Иногда они звучат грубовато… Но поверьте, я только хочу разнообразить свою речь.

Закончив вытирать лицо Джейкоба, она быстро провела ревизию собственной внешности. Люсиль пригладила длинные серебристые волосы, проверила ладони на наличие грязи и, не найдя таковой, взглянула на подол платья. Она пригнулась, незаметно опуская локтем край кремового платья еще ниже – не потому, что он был расположен высоко; помилуй Боже, нет! Она просто вела себя как приличная женщина. Люсиль нарочито соблюдала все манеры, поскольку находилась в компании мужчины, а в подобных ситуациях дамам полагалось проявлять пристойность и умеренную скромность. Кстати, пристойность было еще одним словом, которое Люсиль хотела бы использовать в беседе.

– Пристойность, – чуть слышно прошептала она, поправляя свой воротник.

– Люди часто сообщают нам о том, что «вернувшиеся» имеют затруднения со сном, – произнес Беллами.

Агент поднял блокнот с колена и переместил его на стол. Он не переставал удивляться тому, что школьный учитель маленького городка имел такое большое рабочее место – хотя, если немного подумать, подобное отношение к вещам было здесь вполне уместным. Беллами придвинулся к столу и убедился, что устройство звукозаписи работало. Он сделал пометку в блокноте и посмотрел на Люсиль, ожидая, когда она отреагирует на его заявление. Вскоре стало ясно, что без уточнений она не даст ему ни одного ответа. Первым, что он записал в блокноте, было слово яйца. Со стороны это выглядело бы занятно.

– Точнее, речь идет не о затруднениях, – продолжил Беллами, пытаясь говорить сонно и медленно, как южане, а не как янки. – Просто «вернувшиеся» мало спят. Они не жалуются на усталость и недомогание, но, по словам родственников, проводят без сна по нескольку дней и отдыхают всего два-три часа.

Он откинулся на спинку, оценивая удобство деревянного кресла. Качество мебели было отменным.

– Возможно, мы хватаемся за соломинку, – сказал агент. – Благодаря таким опросам населения мы пытаемся найти какие-то аномалии. Нам интересны странности не только в жизни «вернувшихся», но и… обычных людей.

– Значит, вы спрашиваете обо мне и Джейкобе? – ответила Люсиль, осматривая комнату.

– Да, о вас обоих. Миссис Харгрейв, расскажите пока о себе. Вы имеете какие-то расстройства сна? Вам не докучают кошмары? Или бессонница?

Люсиль поерзала на стуле и посмотрела в окно. День был ярким и солнечным. Все сияло и пахло весной – и даже запахом приближавшегося лета. Женщина вздохнула и потерла ладони. Затем она сложила руки на коленях. Но те не хотели оставаться там, поэтому Люсиль потеребила платье и обняла сына, как делают многие матери в моменты смущения и неловкости.

– Нет, – ответила она. – Я полвека плохо спала. Каждую ночь меня терзала бессонница. Каждый день я ходила, не смыкая глаз. Казалось, что даже дремота сторонилась меня. Я болела от непрерывного бодрствования.

Она улыбнулась.

– Теперь я сплю каждую ночь. Мирно, глубоко и с благозвучным храпом. Я уже и не припомню, когда так спала хорошо.

Люсиль снова переместила руки на колени. На этот раз они остались там.

– Теперь у меня здоровый сон, – продолжила она. – Все, как полагается людям. Я закрываю глаза вечером, а когда они открываются, в окне уже светит солнце. Мне кажется, что именно так и должно быть.

– А что насчет Харольда? Он нормально спит?

– Как убитый. У него со сном никогда особых трудностей не было.

Беллами сделал запись в блокноте. Апельсиновый сок. Мясо (лучше стейк). Затем он вычеркнул слово «стейк» и заменил его жареной говядиной. Через несколько секунд он повернулся к Джейкобу.

– Как ты относишься к нашей беседе?

– Прекрасно, сэр. Я в полном порядке.

– Но ведь все это выглядит странным, не так ли? Вопросы, медицинские анализы, люди, которые суетятся вокруг тебя.

Мальчик пожал плечами.

– О чем ты хотел бы поговорить?

Джейкоб вновь пожал плечами. Его плечи, огибая детское лицо, приподнялись почти до ушей. Он выглядел как милая карикатура, талантливо нарисованная масляными красками. Рубашка рельефно собралась в складки около ушей. Брови опустились вниз, почти закрывая глаза. Он будто ожидал тычок от матери.

– Я в порядке, сэр, – повторил мальчик.

– Я могу задать тебе другой вопрос? Крутой вопрос?

– Лучше говорить «серьезный», а не «крутой». Так учит меня мама.

Джейкоб посмотрел на Люсиль. Та застыла на месте, застигнутая врасплох где-то между удивлением и одобрением.

Беллами усмехнулся.

– Наверное, ты прав, – сказал он. – Так я могу задать тебе сложный вопрос?

– Не знаю, – ответил Джейкоб. – Может, вместо этого послушаете мою шутку?

В его глазах вдруг вспыхнули веселые искорки.

– Я знаю много хороших шуток!

Агент сложил ладони в «ковшик» и пригнулся к столу.

– Ладно. Давай послушаем одну из них.

Люсиль безмолвно взмолилась: О, Господи! Только не ту, что про бобра.

– Как вы назвали бы цыпленка, перебегающего дорогу?

Женщина затаила дыхание. Любая шутка, вовлекавшая цыпленка, могла оказаться вульгарной.

– Отбивная в движении! – выпалил Джейкоб еще до того, как Беллами успел подумать над ответом.

Мальчик хлопнул себя по бедрам и засмеялся старческим смехом.

– Забавно, – сказал Беллами. – Это тебя папа учит шуткам?

– Вы хотели задать мне сложный вопрос, – отвернувшись, ответил Джейкоб.

Он смотрел в окно, как будто ждал кого-то.

– Хорошо. Мне известно, что тебя уже спрашивали об этом. Я знаю, что ты отвечал на такие вопросы сотни раз. Возможно, я сам задавал их тебе. Но сейчас я должен спросить тебя снова. Что первое ты запомнил, когда «вернулся»?

Джейкоб хранил молчание.

– Ты помнишь, как вдруг очутился в Китае?

Джейкоб кивнул, и Люсиль, на удивление, не прикрикнула на сына. Очевидно, она тоже заинтересовалась воспоминаниями «вернувшегося». По привычке ее ладонь приподнялась для нежного подзатыльника, но женщина быстро опомнилась и опустила руку на колени.

– Я помню, что стоял у воды, – сказал мальчик. – Потом шел вдоль реки. Я знал, что у меня будут неприятности.

– Почему ты ожидал неприятностей?

– Я понимал, что мама и папа не знали, где меня искать. Когда наступил
Страница 15 из 18

вечер, я испугался еще больше. Не из-за того, что ждал неприятностей, а потому что родителей не было. Папа обязательно нашел бы меня. Но он не приходил…

– Что случилось потом?

– Прибежали какие-то люди. Китайцы. Они говорили по-своему.

– Что дальше?

– Меня начали успокаивать две женщины. Их речь была забавной, но слова звучали красиво. Я не знаю, о чем они говорили. И они почему-то понравились мне.

– Да, – произнес Беллами. – Я понимаю, о чем ты говоришь. Недавно мне довелось беседовать с врачами на медицинские темы – с доктором и медсестрой. Большую часть времени они осыпали меня незнакомыми словами. Но они произносили их очень красиво. Джейкоб, а ведь это просто удивительно, как много разного можно рассказать о людях по манере их речи. Верно?

– Да, сэр.

Затем они поговорили о событиях, которые случились с Джейкобом после того, как его нашли у реки рядом с маленькой рыбацкой деревушкой неподалеку от Бейдоинга. Мальчик с восторгом рассказывал о своих приключениях. Он чувствовал себя великим путешественником – героическим исследователем неведомой страны. Да, вначале он был сильно напуган. Но потом все стало интересным и забавным. Его окружали странные люди. Ему давали странную пищу, к которой он быстро привык. И даже теперь, пока Джейкоб сидел в комнате вместе с агентом Бюро и любимой мамочкой, его живот урчал от теплых воспоминаний о китайской еде. Он не знал названия блюд, но помнил их вкус и запахи.

Джейкоб долго говорил о пище и отзывчивых китайцах. Даже когда приехали городские чиновники, которых сопровождали солдаты, с ним по-прежнему обращались по-доброму, как будто он был одним из них. Его кормили до отвала – пока еда уже не лезла в горло, – и пока он ел, они смотрели на него, как на чудо и непостижимую загадку. Затем был долгий полет на самолете, который оказался совершенно не страшным. Джейкоб вообще не боялся. Раньше он всегда хотел слетать куда-нибудь, и вот теперь провел на борту самолета почти восемнадцать часов. Стюардессы вели себя вежливо, но они не были такими приятными, как агент Беллами, который встретил его в аэропорту.

– Хотя они всегда улыбались, – сказал Джейкоб, имея в виду стюардесс.

Он охотно рассказывал это матери и человеку из Бюро – конечно, не в такой красноречивой форме, но суть была ясна.

– Я нравился им. И они нравились мне.

– Похоже, ты провел в Китае хорошее время.

– Да, сэр, – ответил мальчик. – Было забавно.

– Отлично. Просто отлично.

Агент Беллами перестал делать записи. Он завершил свой список покупок.

– Ты еще не устал от нашей беседы, Джейкоб?

– Нет, сэр. Все нормально.

– Я собираюсь задать тебе последний вопрос. И мне хотелось бы, чтобы ты реально подумал над ним. Ради меня, хорошо?

Джейкоб вынул лоллипоп изо рта. Он сел прямо. Его бледное лицо стало очень серьезным. В своих черных штанах и белой рубашке со стоячим воротником он выглядел как маленький, аккуратно одетый политик.

– Ты хороший мальчик, Джейкоб. Я знаю, что ты постараешься.

– Постарайся, милый, – добавила Люсиль, погладив сына по голове.

– Ты помнишь что-нибудь до твоего появления в Китае?

Наступило молчание. Люсиль приобняла Джейкоба рукой и притянула его к себе.

– Мистер Мартин Беллами не предлагает тебе ничего трудного, но если хочешь, можешь не отвечать. Ему просто интересно слушать твои истории. И твоей маме это тоже интересно. Ты же знаешь, какая я любопытная. Люблю совать нос в чужие дела.

Она улыбнулась и пощекотала его пальцами. Джейкоб захихикал.

Люсиль и агент Баллами выжидающе посмотрели на него. Женщина погладила спину мальчика, словно ее прикосновения могли вызвать какого-то джинна памяти, заточенного в теле Джейкоба. Жаль, что здесь не было Харольда, подумала она. Если бы он погладил спину сына, демонстрируя свою поддержку, это очень помогло бы. Но ее муж отделался обычной демагогией о «чертовом правительстве». Он начал вредничать, словно Люсиль пыталась затащить его в церковь на праздничную службу, поэтому ей пришлось оставить мужа в грузовике и одной сопровождать Джейкоба на беседу с человеком из Бюро.

Агент Беллами положил блокнот на стол, показывая мальчику, что это не просто желание правительства вытянуть из него дополнительную информацию. Он хотел показать, что искренне заинтересован в переживаниях ребенка. С самой первой встречи в аэропорту между ними возникла обоюдная симпатия. Он чувствовал, что нравился Джейкобу.

Когда молчание слишком затянулось, агент Беллами кивнул головой.

– Ладно, Джейкоб. Ты действительно не обязан…

– Я делаю, как мне говорят, – прошептал мальчик. – Я послушный.

– Конечно, ты послушный, – заверил его Беллами.

– Я не хотел неприятностей. В тот день у реки.

– В Китае? Где тебя нашли?

– Нет.

Джейкоб приподнял ноги и прижал колени к груди.

– Что ты помнишь о том моменте?

– Я не хотел вести себя плохо.

– Конечно, ты не хотел.

– Я не заслуживал наказания, – сказал Джейкоб.

Люсиль плакала. Ее тело дрожало, покачиваясь взад и вперед, словно ива под мартовским ветром. Она ощупала карман, нашла платок и промокнула глаза.

– Продолжай, – произнесла она сдавленным голосом.

– Я помню воду, – сказал Джейкоб. – Это была просто вода. Сначала я видел реку, а потом она перестала быть ею. Я даже не помню, как это случилось. И потом уже был Китай.

– А между этими моментами ничего не было?

Мальчик пожал плечами.

Люсиль еще раз промокнула глаза. Что-то тяжелое опустилось на ее сердце, и она едва не потеряла сознание. Женщина не знала, что делать. Было бы очень некультурно свалиться на пол со стула. Мартину Беллами пришлось бы помогать упавшей старухе. Стремление соблюсти этикет укрепило ее. Она задала вопрос – таким жалобным голосом, словно от ответа зависела вся ее жизнь.

– Вспомни, милый, что случилось с тобой перед тем, как ты очнулся? В промежутке, когда ты… заснул и когда проснулся? Там был яркий свет? Теплый воздух? Голос? Хотя бы что-нибудь?

– Какой любимый предмет у совы? – внезапно спросил Джейкоб.

Взрослые погрузились в молчание. Они понимали, что мальчик разрывался между желанием ответить на вопросы матери и невозможностью выразить в словах свои чувства.

– Филосовия, – сказал он, когда никто из них не отгадал его загадку.

– У вас замечательный мальчик, – сказал агент Беллами.

Джейкоб находился в смежной комнате – в компании молодого солдата, призванного откуда-то со Среднего Запада. Люсиль могла видеть их через стеклянную дверь, соединявшую два класса. Она ни на секунду не хотела терять сына из виду.

– Он благословленный Господом, – сказала женщина после недолгой паузы.

Она перевела взгляд с Джейкоба на агента Беллами, а затем – на свои тонкие руки.

– Я рад, что у вас все сложилось удачно.

– Да, сложилось, – ответила Люсиль.

Она улыбнулась, по-прежнему глядя на руки. Затем, словно шутка сына наконец улеглась в ее голове, она гордо выпрямилась. Ее улыбка стала шире, и Беллами вдруг заметил, какой тонкой и хрупкой была эта старая женщина.

– Вы впервые в наших краях, агент Мартин Беллами? Я имею в виду юг.

– Аэропорты считаются?

Темнокожий мужчина пригнулся вперед и сложил руки на большом столе. Он чувствовал, что Люсиль собиралась рассказать ему что-то
Страница 16 из 18

интересное.

– Нет, они в счет не идут.

– Вы уверены? Потому что я даже не могу сосчитать, сколько раз бывал в аэропорту Атланты. Иногда мне казалось, что каждый полет, который я совершал в своей жизни, по какой-то причине проходил через Атланту. Клянусь, однажды мы с коллегой летели из Нью-Йорка в Бостон, и у нас была трехчасовая остановка в Атланте. Не понимаю, как это случилось.

Люсиль ответила вежливым смехом.

– Почему вы не женаты, Мартин Беллами? Как получилось, что вы не обзавелись своей семьей?

– Просто дело до этого не доходило, – пожав плечами, ответил агент.

– Вы должны постараться и довести это дело до конца, – сказала Люсиль.

Она приподнялась, намереваясь встать, затем передумала.

– Вы хороший человек, а мир нуждается в таких людях. Вам нужно найти молодую женщину, которая осчастливит вас своей любовью. Вы будете растить детей.

Агент Беллами не мог не заметить, что после этих слов ее улыбка немного потускнела. Люсиль со стоном встала, подошла к двери и убедилась, что Джейкоб по-прежнему находится в смежной комнате.

– Знали бы вы, как мы скучаем по Клубничному фестивалю, – сказала она.

Ее голос был тихим и ровным.

– Он ежегодно проводился в конце мая – так давно, как я помню. Все жители края собирались в Уайтвилле. Возможно, для вас, мужчин из больших городов, наш фестиваль не выглядел бы впечатляющим, но нам нравилось участвовать в нем. Нам нравилось, что там все было посвящено клубнике. Сейчас многие люди не задумываются об этом, однако в прошлые времена каждый фермер имел клубничные грядки. В наши дни такого не увидишь. Почти все фермы, которые я знала в детстве, исчезли с годами. Только одна или две остались в округе. Кажется, ферма Скидмора около Ламбертона все еще держится… Но я не могу утверждать этого наверняка.

Она отошла от двери и, встав позади своего стула, посмотрела на агента Беллами. К тому времени он поднялся с кресла, и вид его фигуры заставил женщину отступить на пару шагов. Пока Беллами сидел за столом, он казался почти юношей – наверное, из-за мирной позы. Теперь он снова выглядел взрослым мужчиной – мужчиной из большого далекого города. Взрослым мужчиной, который давно уже не был ребенком.

– Фестиваль длился все выходные, – продолжила Люсиль. – С годами он становился все больше и больше, хотя и в прошлом считался заметным событием. За день до его начала Джейкоб места себе не находил – так ему не терпелось оказаться там. А вы думали, мы не брали его с собой никуда? И даже Харольд не мог скрыть своего возбуждения. Он тогда еще не умел вести себя как упрямый старый дурень. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Видели бы вы, каким счастливым он выглядел! А знаете, в чем была причина его счастья? Наш Клубничный фестиваль считался самым лучшим в округе Колумбус, и Харольд привозил туда своего первенца – своего единственного сына.

Она печально вздохнула.

– Это было что-то! Они веселились, как дети. Там устраивали собачьи выставки. А больше всего на свете Джейкоб и Харольд любили собак. В наши дни по телевизору тоже показывают подобные шоу, но только уровень не тот. А там были отличные сельские выставки. Великолепные породы! Голубые кунхаунды, уолкеры, бигли! Господи! Какие красивые! Харольд и Джейкоб бегали от одного загона к другому. Они все время говорили, какая собака лучше, чем все остальные, и обсуждали их характеристики. Та годилась для охоты в заболоченных местах, а эта была хороша при дождливой погоде на такого-то зверя.

На лице Люсиль засияла улыбка. В своей памяти она вновь была в чудесном 1966 году. Она снова чувствовала себя молодой и гордой матерью.

– Все было залито солнечным светом! Небо казалось невероятно ярким и синим. В наши дни такое трудно себе представить.

Она покачала головой.

– Теперь везде слишком много загрязнений. Не могу даже сказать, что осталось привычным и прежним.

Она внезапно замолчала и, быстро повернувшись, посмотрела через стеклянную дверь. Ее сын по-прежнему находился в смежной комнате. Он все еще был жив. В таком же восьмилетнем возрасте. Такой же красивый и милый.

– Все поменялось, – продолжила она через секунду. – Жаль, что вы там не были, Мартин Беллами. Джейкоб и его папочка буквально лучились от счастья. Харольд полдня носил мальчишку на плечах. Я думала, он рухнет в обморок от усталости. Тот день мы провели на ногах: ходили, ходили и ходили. Иногда ребенок даже засыпал на его плече – висел, будто мешок картошки. А еще они придумали игру. Заходили в какой-нибудь павильон, осматривались, говорили друг с другом как ни в чем не бывало. Затем Джейкоб срывался в бег, и Харольд начинал преследовать его. Они бежали через толпу людей, едва не сбивая с ног прохожих. А я кричала им вслед: «Немедленно прекратите! Вы оба! Перестаньте вести себя, как животные!»

Она еще раз взглянула на Джейкоба. Казалось, что ее лицо не знало, какое выражение принять. Поэтому оно стало нейтрально выжидающим.

– Это было реальное счастье, Мартин Беллами, – сказала она, растягивая каждое слово. – Благословение от Бога. И если порою человек не понимает смысла Божьих деяний, это не лишает его благословения. Верно?

Элизабет Пинч

Девушка знала, что он приедет за ней, поэтому она ждала и верила. Он всегда был лучше, чем казался, – такой умный, дисциплинированный. У него было много достоинств, хотя он мало рассказывал ей о себе.

Она почти добралась до него. Путь на восток оказался неблизким. Элизабет поймали в Колорадо. Местный шериф заметил ее на стоянке для отдыха дальнобойщиков. Один из парней согласился подвезти молодую девушку. Он интересовался «вернувшимися» и все время задавал ей вопросы о смерти. Когда она отказалась разговаривать на эту тему, он высадил ее на стоянке для отдыха, где каждый встречный относился к ней с заметной антипатией.

Сначала ее отвезли в Техас. На допросах она постоянно умоляла следователей из Бюро помочь ей найти Роберта Питерса. Затем ее отправили в Миссисипи и поместили в лагерь временного содержания. Там находились другие «вернувшиеся», которых охраняли мужчины с оружием.

При любой возможности она подходила к охранникам и просила их:

– Помогите, пожалуйста. Мне нужно найти Роберта Питерса.

В лучшем случае она получала насмешливый ответ:

– Его здесь нет.

Но он должен был приехать за ней. Она не сомневалась в этом. Элизабет знала, что он найдет ее и все снова станет на свои места.

Глава 6

Пастор Питерс сердито ворчал, ударяя пальцами по клавишам компьютера. Только Богу было известно, как он не любил это делать.

Несмотря на средний возраст – хотя в свои сорок три года пастор выглядел довольно моложаво, – он плохо владел навыком мануального набора текстов. Ему не повезло родиться в те времена, столь удаленные от эпохи компьютеров, когда люди спокойно обходились без клавиш, панелей и кейбордов. Однако техническая революция оказалась такой стремительной и неизбежной, что заставила все его поколение страдать от плохого знакомства с размещением букв на клавиатурах современных машин. Он мог печатать только двумя пальцами, поэтому походил сейчас на огромного кибернетического богомола.

Тук. Тук-тук. Тук, тук, тук, тук-тук, тук.

Питерс начинал письмо четыре раза и удалял его пять раз – в последнем случае он так
Страница 17 из 18

расстроился, что даже выключил компьютер.

Главный недостаток его двупалого набора текста заключался в том, что слова в голове убегали далеко вперед, в то время как его указательным пальцам требовалась целая вечность для нахождения нужных клавиш на кейборде. Будь пастор более суеверным человеком, он мог бы поклясться на стопке священных книг, что буквы на клавиатуре меняли свои позиции через каждые несколько минут, вводя его в ярость и замешательство. Конечно, он мог бы написать письмо от руки, а затем перепечатать его на компьютере, но это вряд ли бы упростило задачу.

Пару раз его жена входила в кабинет и предлагала ему напечатать письмо, как она это часто делала. Но он вежливо отказывался от ее помощи, что прежде никогда не случалось.

– Я никогда не улучшу свой навык, если буду перекладывать работу на тебя, – сказал он супруге.

– Мудрый человек знает свои ограничения, – ответила женщина.

Она не хотела обидеть его – просто пыталась начать диалог. Провести обсуждение вопроса, как он сам недавно говорил жителям Аркадии. Он уже несколько недель сторонился ее, а пару прошлых дней вообще почти не разговаривал. Она желала выяснить причину.

– Я считаю это слабой тренировкой, а не ограничением, – возразил пастор. – Возможно, мне удастся использовать все остальные пальцы, и тогда… Давай подождем, и ты увидишь. Клянусь, я научусь. Я покажу тебе чудо.

Когда супруга начала обходить стол, решив посмотреть, над каким текстом он работал, пастор тут же удалил ту дюжину драгоценных слов, которые отняли у него столько времени.

– Это просто вздор, который мне нужно выбросить из головы, – сказал он. – Ничего важного.

– Значит, ты не хочешь посвятить меня в свои дела?

– Какие дела? Это пустяк. На самом деле.

– Хорошо, – произнесла его жена, подняв руки в жесте покорности.

Затем она улыбнулась, показывая, что не сердится на него.

– Храни свои секреты, – сказала она, покидая комнату. – Я полностью доверяю тебе.

Ее слова о доверии еще больше замедлили работу над текстом. Она намекнула ему, что содержание его письма не только требовало ее покорности, но и, хуже того, напоминания о супружеском доверии. Она была умной женой. Той, которая заботилась о сохранении семьи.

Вот как далеко он зашел, зарываясь в свои воспоминания. Проходя весь путь к началу. Разозлившись на себя, пастор вытер брови тыльной стороной ладони и продолжил составление письма.

Тук. Тук. Тук. Тук-тук. Тук…

Я пишу вам, чтобы выяснить…

Питерс задумался. Он вдруг понял, что не знал, о чем хотел спросить.

Тук-тук-тук…

Я пишу вам, чтобы выяснить статус мисс Элизабет Пинч. Вы прислали мне письмо, в котором говорится, что мисс Пинч пытается найти меня.

Удалить, удалить, удалить.

Я пишу вам, чтобы выяснить статус мисс Элизабет Пинч.

Это было ближе к правде. В своем уме он уже представлял, как подписывает письмо и бросает его в почтовый ящик. Пастор решительно распечатал страницу, но затем, вернувшись в кресло, снова посмотрел на текст.

Я пишу вам, чтобы выяснить статус мисс Элизабет Пинч.

Он поместил лист на стол, взял карандаш и вычеркнул несколько слов.

Я пишу, чтобы выяснить статус мисс Элизабет Пинч.

Хотя ум был неуверен, его рука знала, что он пытался сказать. Пастор взял карандаш и внес новые поправки. Он несколько минут записывал и зачеркивал слова, пока в тексте не осталась только правда.

Я пишу об Элизабет.

Что еще он мог сделать? Смяв лист бумаги, пастор швырнул его в мусорную корзину. Он включил Интернет и ввел имя Элизабет Пинч в окно поиска. Все ссылки относились к женщинам с такой же фамилией. Ни одна из них не имела отношения к той пятнадцатилетней девушке из Миссисипи, которая однажды завладела его сердцем. Он настроил поиск на отображение образов.

Экран заполнился снимками женщин. Пастор внимательно просматривал их один за другим. Некоторые дамы улыбались, глядя в объектив фотокамеры. Другие даже не осознавали, что их фотографируют. Часть образов вообще не являлась снимками людей. На них отображались кадры из фильмов и телесериалов. (Очевидно, какая-то Элизабет Пинч работала в Голливуде. Она была сценаристом телевизионных детективных драм с высоким рейтингом. На многих страницах имелись ссылки на криминальные сериалы.)

Продолжая поиск, пастор все дальше удалялся в прошлое. Солнце за окном меняло оттенки – от золотистого к каштановому и снова к золотистому – пока, в конце концов, оно не скрылось за горизонтом. Хотя Питерс ни о чем не просил, его жена принесла ему чашку кофе. Он поблагодарил ее и с поцелуем мягко вытолкал из комнаты, не дав ей посмотреть на экран компьютера. Он не хотел, чтобы она увидела фамилию и имя, набранные в поисковой строке. Но если бы даже ей удалось увидеть их, то что бы она сделала? Какую пользу это принесло бы ей? Конечно, фамилия и имя вызвали бы у нее подозрения. Но она и без того уже ревновала его. Конкретная информация не улучшила бы ситуацию.

Он никогда не рассказывал ей об Элизабет.

Перед тем как пойти спать, Питерс нашел небольшую вырезку из «Уотер Мейн» – жалкой газетенки маленького городка, в котором он провел свое детство. Пастор и подумать не мог, что современная технология зашла так далеко, найдя в сыром углу штата Миссисипи захудалый городишко Поданк, где величайшей индустрией края была всеобщая нищета. Заголовок, с зернистой, но разборчивой текстурой, гласил: «В аварии погибла местная девушка».

Пастор нахмурился. К горлу подступила волна гнева – в основном нацеленного на невежество людей и нехватку слов. Читая статью, он жаждал большей детализации. Он хотел понять, как именно Элизабет Пинч погибла в хаосе металла и инерции. Но в газетах не стоило искать истину. В лучшем случае там излагались голые факты.

Несмотря на отсутствие конкретных подробностей, Питерс перечитывал вырезку снова и снова. В принципе он и так знал всю правду. Газетные факты лишь оживляли его воспоминания.

Впервые за этот день слова печатались легко и быстро.

Я пишу вам об Элизабет. Мы любили друг друга. Но она умерла. Теперь она вернулась. Как мне вести себя с ней?

Харольд и Люсиль сидели в гостиной, смотрели новости по телевизору и безмолвно переживали личные тревоги. Джейкоб был наверху – играл или спал. Харольд ворочался в любимом кресле, облизывал губы, потирал рот ладонью и думал о сигаретах. Иногда он делал вдох, задерживал дыхание, а затем с шумом выпускал воздух, имитируя процесс курения. Люсиль теребила пальцами подол старенького халата. Новости были просто безумными.

Седовласый телеведущий, с идеальным и красивым лицом, «вываливал» на зрителей трагические сообщения – такие же мрачные и темные, как его костюм.

– Во Франции убиты трое «вернувшихся», – произнес он жизнерадостным тоном.

Люсиль неодобрительно покачала головой.

– Количество жертв наверняка возрастет, потому что полиция уже не может сдерживать людей, недовольных возвращением мертвых. Порою кажется, что митингующие толпы давно забыли о пропозиции своих первоначальных протестов.

– И что тут необычного? – проворчал Харольд.

– Забыли о пропозиции? – переспросила Люсиль. – Почему он так говорит? У меня сложилось впечатление, что ему хочется выглядеть англичанином.

– Наверное, он думает, что так звучит
Страница 18 из 18

лучше, – ответил Харольд.

– Значит, если французы выражаются иначе, он все равно будет перевирать английские слова?

Седовласый мужчина исчез с экрана, и вместо него появились полицейские со щитами и дубинками. Они начали огибать бунтовщиков широкой дугой и накатываться на них безжалостными волнами. Под ярким безоблачным небом разворачивалась жестокая драма. Сначала сотни протестующих отхлынули назад. Люди в форме бросились вдогонку. Но затем полицейские поняли, что их ряды растянулись. Они попытались отойти назад, однако мятежники уже заполнили образовавшиеся бреши. Завязалось сражение. Некоторые полицейские убегали, других били по каскам металлическими прутьями, и они падали, как пластмассовые куклы. Бунтовщики наступали, как стаи животных. Они нападали группами и хлестали представителей власти бейсбольными битами и кусками арматуры. Вновь и вновь небольшие огоньки возникали в руках митингующих. Бутылки с горючей смесью взлетали в воздух и падали в гуще полицейских. Через миг там вспыхивали косматые столбы огня.

На экране снова появилась голова телеведущего.

– Пугающе, не так ли? – спросил он.

Его голос подрагивал от возбуждения и удовольствия.

– Нет, ты только подумай! – возмутилась Люсиль, отмахиваясь от диктора, словно тот был нашкодившим котенком. – Люди сами виноваты, что везде возникают такие бунты. Они забыли о морали и приличиях. Но хуже всего, что это происходит во Франции. Я не ожидала такого от французов! Ведь наш народ славится не только изяществом, но и мудростью.

– Твоя прабабка не была француженкой, Люсиль, – заметил вскользь Харольд.

Ему хотелось отвлечься от мыслей, навеянных телевизионным сообщением.

– Наполовину, но была! – возразила его жена. – По всем документам ее считали креолкой.

– Никто в твоей семье не смог привести никаких доказательств. Я думаю, ты выставляешься француженкой, потому что всем женщинам нравятся эти чертовы лягушатники. Кто бы только знал почему.

Репортаж о Париже закончился, и новостная программа перенеслась на широкие просторы Монтаны. На экране показывали учебный лагерь с большими квадратными зданиями, которые напоминали амбары.

– А теперь вернемся в родные места, – произнес седовласый диктор. – Похоже, движение против «вернувшихся» перекинулось и на американскую почву.

Сюжет демонстрировал людей, которые выглядели солдатами, но не были ими. Они носили форму американских рейнджеров.

– Между прочим, французы – это эмоционально чувственный цивилизованный народ, – сказала Люсиль, наблюдая и за экраном телевизора, и за Харольдом. – Поэтому перестань ругаться. Тебя может услышать Джейкоб!

– Разве я ругался?

– Ты сказал «чертовы лягушатники»!

Харольд вскинул руки в жесте шутливого негодования.

На экране показывали мужчин Монтаны, хотя там было и много женщин – бегавших куда-то, прыгавших через что-то, пролазивших под чем-то, и у каждого из них имелось боевое оружие. Они выглядели очень серьезно и сурово. Иногда им не удавалось брать высокие барьеры, но они все равно походили на настоящих солдат.

– Что ты думаешь об этом? – спросила Люсиль.

– Сумасшедшие люди.

Люсиль фыркнула.

– Откуда ты знаешь? Вдруг у них высокая мотивация, а мы просто не слышали ни слова о нависшей над нами опасности?

– Когда я вижу таких парней, мне ясна их «мотивация». Мне не нужен диктор новостей, чтобы понять, к чему это все приведет.

– Некоторые люди называют их «чокнутыми патриотами», – отозвался седовласый телеведущий.

Харольд рассмеялся.

– Но многие официальные лица советуют нам воспринимать их как мощную силу.

Люсиль презрительно фыркнула.

На экране один из добровольных защитников прильнул щекой к прикладу винтовки и выстрелил в бумажный контур человека. Позади мишени взвился маленький фонтанчик пыли.

– Какие-то фанатики, – сказал Харольд.

– Откуда ты знаешь?

– А кем они еще могут быть? Посмотри на них!

Он указал пальцем на экран телевизора.

– Вон у того живот гиппопотама. Это старики, которые пытаются убежать от смерти. Ты тоже могла быть там, цитируя им строки из Писания.

– Похоже, ситуация подходит к развязке, – сказал телеведущий.

– Джейкоб! – крикнула Люсиль.

Она не хотела пугать мальчика. Но ее внезапно охватил необъяснимый страх. В ответ донесся тихий и мягкий голос ребенка.

– Я тут.

– Ты в порядке, сладенький?

– Да, мам. У меня все нормально.

Послышался легкий стук упавших игрушек. Затем прозвучал смех Джейкоба.

Эти парни из Монтаны называли себя «защитниками истинных живых». Прежде они настаивали на свержении правительства Соединенных Штатов и подталкивали страну к серии столкновений, которые расщепляли ядро плавильного котла Америки. Но теперь, как сказал представитель «защитников», перед ними возникла новая угроза. «Многие из нас не побоятся того, что нам необходимо сделать».

Закончив интервью с «защитником» из Монтаны, программа новостей вернулась в студию. Седовласый мужчина посмотрел в видеокамеру и перевел взгляд на лист бумаги, лежавший на столе. Внизу экрана побежала строка: Являются ли «вернувшиеся» угрозой для граждан Америки?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/dzheyson-mott/vernuvshiesya/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Вид сладости на палочке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.