Режим чтения
Скачать книгу

Волк с Уолл-стрит 2. Охота на Волка читать онлайн - Джордан Белфорт

Волк с Уолл-стрит 2. Охота на Волка

Джордан Белфорт

Волк с Уолл-стрит #2

Перед вами – продолжение автобиографического триллера «Волк с Уолл-стрит», главного бестселлера 2014 года. Книга воспоминаний легендарного биржевого игрока легла в основу одноименного блокбастера Мартина Скорсезе, заглавную роль в котором исполнил Леонардо ди Каприо. Каждая страница этих мемуаров, каждый кадр фильма так и дышали гламуром 1990-х: самые быстрые тачки, самые длинные яхты, самые роскошные женщины… Но когда империя Волка внезапно рассыпалась, словно карточный домик, все изменилось: гениальному брокеру пришлось пойти на сделку со следствием и долгих пять лет играть в кошки-мышки с ФБР – и эта борьба заставила Волка с Уолл-стрит вновь проявить свои лучшие бойцовские качества…

Джордан Белфорт

Волк с Уолл-стрит-2

Моей любимой Анне Коппе – за то, что она такая молодчина

От автора

Это книга воспоминаний, правдивый рассказ о наиболее интересных событиях моей жизни. В особо оговоренных случаях имена и характерные черты некоторых персонажей книги изменены, чтобы защитить их частную жизнь. Я записал диалоги в том виде, в каком их запомнил, и в некоторых случаях ради большей увлекательности повествования объединил несколько событий и отрезков времени.

Пролог

Крокодиловы слезы

2 сентября 1998 года

Вы, конечно, думаете, что любой человек, которому грозит тридцать лет тюрьмы и штраф в сто миллионов долларов, захочет немного притормозить и начнет играть честно. Но я, наверное, мазохист – или просто худший враг самому себе.

Как бы то ни было, я – Волк с Уолл-стрит, помните меня? Инвестиционный банкир, который развлекался, как рок-звезда, и жил совершенно безумной жизнью. Человек с лицом мальчика из церковного хора и невинной улыбкой, для развлечения принимавший столько наркотиков, что от них могло бы заторчать население целой Гватемалы. Да, вы помните. Я хотел быть молодым и богатым и поэтому вскочил на поезд в Лонг-Айленде и отправился на Уолл-стрит в поисках счастья – а там меня осенило, что я могу создать свою собственную версию Уолл-стрит на Лонг-Айленде.

Какой же прекрасной была эта мысль! К тому моменту, когда мне исполнилось двадцать семь лет, я владел одной из самых больших брокерских фирм в Америке. Сюда приходили молодые и неопытные ребята и получали здесь такое богатство, какое они даже представить себе не могли.

Моя фирма называлась «Стрэттон-Окмонт», хотя теперь я понимаю, что лучше было бы назвать ее «Содом и Гоморра». Подумайте сами, не в каждой фирме удается в подвальном этаже развлекаться со шлюхами, на парковке встречаться с наркодилерами, прямо в брокерском зале держать экзотических животных, а по пятницам соревноваться, кто лучше пнет карлика.

Когда мне было за тридцать, у меня уже были все лучшие игрушки Уолл-стрит – особняки, яхты, личные самолеты, вертолеты, лимузины, вооруженные телохранители, множество домашних слуг, наркодилеры, являвшиеся по первому вызову, шлюхи, принимавшие кредитки, полицейские, ожидавшие подачек, политики, находившиеся у меня на жалованье, столько экзотических автомобилей, что я мог бы начать ими торговать, – и к тому же верная и любящая блондинка – вторая жена по имени Надин.

Вообще-то вы, наверное, видели Надин в 90-е годы по телевизору, это она была той невероятно сексуальной блондинкой, которая пыталась впарить вам пиво «Миллер лайт» в рекламных паузах передачи «Футбол по понедельникам». У нее было ангельское лицо, но работу она получила благодаря своим ногам и заднице, ну и конечно, благодаря ее стоявшим торчком молодым сиськам, которые она недавно увеличила до размера C – сразу после того, как родила нашего второго ребенка. Моего сына!

Наш с Надин стиль жизни я про себя привык называть «Богатые и никчемные» – это была суперсексуальная, супернаркотическая, супервызывающая, перехлестывающая через край версия Американской Мечты. Мы мчались вперед по крайней левой полосе со скоростью 200 миль в час, касаясь руля лишь кончиком пальца, никогда не сигналя и никогда не оглядываясь – а зачем оглядываться? Удивительно, как быстро разрушалось наше прошлое. Оглядываться назад было слишком больно, намного легче было броситься вперед и продолжать нестись со страшной скоростью по дороге, молясь, чтобы прошлое нас не догнало. Но ему это, конечно, удалось.

На самом-то деле я балансировал на грани катастрофы уже с тех пор, как небольшая армия агентов ФБР ворвалась в мое поместье на Лонг-Айленде и увела меня в наручниках. Это произошло теплым вечером во вторник, за неделю до Дня труда и меньше чем через два месяца после того, как мне исполнилось тридцать шесть лет. Агент, пришедший меня арестовать, сказал: «Джордан Белфорт, вы обвиняетесь в двадцати двух случаях мошенничества с ценными бумагами, в махинациях с акциями, в отмывании денег и в создании помех правосудию…» Тут я перестал его слушать. В самом деле, зачем слушать перечисление преступлений, которые я и сам знал, что совершил? Все равно что нюхать бутылку, на которой и так написано: «Скисшее молоко».

Так что я просто вызвал моего адвоката и смирился с необходимостью провести ночь за решеткой. И когда они уводили меня в наручниках, моим единственным утешением была возможность попрощаться с моей любящей второй женой. Она стояла на пороге в коротких джинсовых шортиках и со слезами на глазах. Она потрясающе выглядела даже в тот вечер, когда меня арестовали.

Когда меня вели мимо нее, я прошептал: «Не волнуйся, моя сладкая. Все будет хорошо», а она грустно кивнула и прошептала в ответ: «Я знаю, детка. Оставайся сильным ради меня и ради детей. Мы все тебя любим». Она послала мне воздушный поцелуй и смахнула со щеки слезу.

А затем меня увели.

Часть I

Глава 1

Что было потом

4 сентября 1998 года

Джоэл Коэн, взъерошенный помощник прокурора по Восточному округу Нью-Йорка, был тем еще ублюдком и к тому же еще сутулился, как дегенерат. Когда на следующий день меня привезли в суд, то он попытался убедить судью не выпускать меня под залог, обосновывая это тем, что я – прирожденный мошенник, патологический обманщик, закоренелый любитель шлюх, неизлечимый наркоман, человек, постоянно оказывающий давление на свидетелей, и стоит мне выйти из тюрьмы, я улечу, что твоя Амелия Эрхарт.

Он чертовски много всего сказал, но меня обидели только «наркоман» и «любитель шлюх». Вообще-то я был чист уже почти восемнадцать месяцев и к тому же поклялся не прикасаться к шлюхам. Но как бы то ни было, судья назначила мне залог в 10 миллионов долларов, и за двадцать четыре часа моя жена и мой адвокат сделали все необходимое для того, чтобы меня выпустили.

И вот наступило то мгновенье, когда я спустился по ступенькам здания суда и оказался в объятиях моей любящей жены. Была пятница, солнечный день, она стояла на тротуаре в коротеньком желтом платье без рукавов и босоножках под цвет платья на высоких каблуках и выглядела так, что пальчики оближешь. В это время лета, в этой части Бруклина, в четыре часа дня солнца светило как раз под таким углом, чтобы был виден каждый кусочек ее тела: сиявшие на солнце волосы, блиставшие голубые глаза, безупречные черты фотомодели, грудь – шедевр пластического хирурга, восхитительные
Страница 2 из 33

маленькие ступни и ножки – такие аппетитные от колена и выше и такие стройные ближе к щиколоткам. Ей тогда было тридцать лет, и она была совершенно восхитительна. Когда я подошел к ней, то в самом буквальном смысле упал в ее объятия.

– Какое утешение для взора, – сказал я, обнимая ее прямо на тротуаре, – как я тосковал по тебе, милая.

– Отвали от меня! – прошипела она. – Я требую развода!

Я почувствовал, как эта угроза проникла прямо в мою центральную нервную систему.

– О чем ты, милая? Это смешно!

– Ты прекрасно знаешь, о чем я!

Она вырвалась из моих объятий и зашагала по направлению к синему «линкольну», припаркованному у дома номер 225 на Кэдман-плаза, рядом со зданием суда в Бруклин-Хейтс. У задней двери лимузина стоял Мансур, наш болтливый водитель-пакистанец. По знаку Надин он распахнул дверь, и я увидел, как она исчезает в море роскошной черной кожи и древесины ореха с наплывами, и вместе с ней исчезают коротенькое желтое платье без рукавов и сияющие светлые волосы.

Я был так потрясен, что даже не смог последовать за ней. У меня, казалось, ноги приросли к земле, как будто я стал деревом. За лимузином, на другой стороне улицы, был виден унылый скверик со скамейками, сделанными из зеленых досок, хилыми деревьями и маленьким заросшим сорняками газоном, покрытым слоем мусора. Это сквер был роскошен, словно кладбище. Я в отчаянии уставился на него.

Потом я глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Господи, мне надо взять себя в руки! Я посмотрел на часы… У меня нет часов! Я же снял их перед тем, как на меня надели наручники. Я неожиданно остро осознал, как я выгляжу. Я посмотрел на свой живот. Не одежда, а какая-то одна огромная мятая тряпка – от кожаных мокасин и бежевых брюк для гольфа до белой шелковой рубашки поло. Сколько я уже не раздевался? А сколько не спал? Три дня? Четыре? Трудно сказать, я вообще всегда мало сплю.

Мои глаза жгло, как будто в них вставили раскаленные угли. Во рту у меня пересохло. Мое дыхание – минуточку! – может быть, дело в запахе изо рта? Может быть, я этим ее отпугнул? Я три последних дня питался какими-то отвратительными сардельками, и изо рта у меня воняло, как… я даже не знаю, как. Но все равно, как она могла бросить меня сейчас? Что это за женщина? Сука! Погналась за моими деньгами…

Вот такие безумные мысли крутились у меня в голове. Никуда моя жена не денется. Она просто растеряна и взволнована. Кроме того, всем известно, что вторые жены не бросают своих мужей, как только тем предъявляют обвинение, они всегда немножко выжидают, чтобы это не было уж так очевидно! Так что просто невозможно, чтобы…

…И в этот момент я как раз увидел улыбавшегося и кивавшего мне Мансура.

«Чертов террорист!» – подумал я.

Мансур работал у нас уже почти шесть месяцев, но с ним по-прежнему ничего не было понятно. Это был типичный раздражающий иностранец с постоянной ухмылкой на лице. Я фантазировал, что Мансур улыбается так потому, что спешит на подпольную фабрику по производству бомб, смешивает там компоненты взрывчатки. А вообще он был тощий, лысеющий, с кожей карамельного цвета, среднего роста, а его узкий череп был похож на коробку для ботинок. Когда он говорил, то казалось, что это разговаривает Скороход из мультика [1 - Road Runner – персонаж мультсериала Looney Tunes.]: все слова у него получались как маленькие «бипы» и «бопы». И, в отличие от моего старого водителя Джорджа, Мансур ни на секунду не мог заткнуться.

Я, как зомби, побрел к лимузину, решив про себя, что если Мансур скажет хоть слово, то я ему врежу. Что же касается моей жены, то надо будет просто ублажить ее. А если не получится, то придется начать борьбу. У нас были невероятно бурные, неустойчивые отношения, но все удары и склоки только делали нас ближе.

– Как дела, босс? – спросил Мансур. – Оджень, оджень хорошо, что вы вернулись. Ну как там было в…

Я поднял руку:

– Мансур, заткнись, блин. Не только сейчас. Навсегда! – и плюхнулся на заднее сиденье лимузина напротив Надин. Она сидела, скрестив свои длинные голые ноги, и смотрела в окно на мерзкую бруклинскую помойку.

Я улыбнулся и сказал:

– Наслаждаешься воспоминаниями об этом местечке, Герцогиня?

Никакого ответа. Она просто смотрела в окно, как восхитительная ледяная статуя.

Господи, абсурд какой-то! Неужели Герцогиня Бэй-Риджская отвернется от меня в тяжелый час? Герцогиня Бэй-Риджская – это было прозвище моей жены, и она, в зависимости от ее настроения, то улыбалась, когда я ее так называл, то посылала меня ко всем чертям. Это прозвище появилось из-за ее светлых волос, британского гражданства, невероятной красоты и бруклинского детства. Ее британское гражданство, о котором она очень любила всем напоминать, создавало вокруг нее некий королевский и утонченно-мистический ореол, а детство, проведенное в Бруклине, в сумрачной глубине Бэй-Риджа, привело к тому, что такие слова, как дерьмо, задница, козел или пошел ты на…, срываясь с ее языка, звучали как утонченная поэзия. Что же до ее невероятной красоты, то из-за нее Герцогине прощались все эти слова. Мы с Герцогиней были примерно одного роста, но у нее был темперамент, как у Везувия, а сила – как у медведя гризли. Когда я был моложе и вел себя хуже, то она по любому поводу затевала со мной драки, а при необходимости могла и плеснуть в меня кипятком. И, как ни странно, мне это даже очень нравилось.

Я набрал полную грудь воздуха и сказал как можно жалобнее:

– Ну ладно тебе, Герцогиня. Я сейчас очень взволнован, мне нужно немного сочувствия. Ну пожалуйста.

И тут она посмотрела на меня. Ее голубые глаза сверкали над выступающими скулами.

– Не смей, блин, меня так называть, – рявкнула она, а затем снова отвернулась к окну, приняв позу ледяной статуи.

– Господи, – пробормотал я, – что с тобой стряслось?

Она ответила, не отводя взгляда от окна:

– Я не могу больше оставаться с тобой. Я тебя больше не люблю!

Потом она решила вонзить нож еще глубже и добавила:

– Я уже давно тебя не люблю!

Что за омерзительные слова! Ну и наглость! Однако почему-то из-за этих слов я еще больше захотел ее.

– Это же смешно, Надин. Все будет хорошо.

У меня так пересохло в горле, что я с трудом произносил слова.

– У нас денег более чем достаточно, так что можешь расслабиться. Пожалуйста, не начинай сейчас.

Она продолжала смотреть в окно:

– Слишком поздно.

Наш лимузин двигался к автостраде Бруклин – Квинс, и меня охватила смесь страха, любви, отчаяния и ощущения того, что меня предали. Такого сильного чувства потери я еще никогда не испытывал. Я ощущал полное опустошение, невероятную пустоту внутри. Я не мог просто так сидеть напротив нее – это была настоящая пытка! Я хотел поцеловать ее, или обнять, или заняться с ней любовью, или задушить ее. Наступило время стратегии номер два: нокдаун, затяжной скандал.

Я спросил с изрядной дозой яда в голосе:

– Ну что же, Надин, давай, блин, все уточним: ты хочешь развода именно сейчас? Сейчас, когда я под этим, блин, следствием? Сейчас, когда я под домашним арестом?

Я закатал левую штанину, обнажив электронный браслет на щиколотке. Он был похож на пейджер.

– Что ты, блин, за человек! Скажи мне! Ты что, хочешь поставить мировой рекорд по безразличию?

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

– Я хорошая женщина, Джордан,
Страница 3 из 33

все это знают. Но ты ужасно обращался со мной все эти годы. Для меня наш брак закончился давно – в тот момент, когда ты столкнул меня с лестницы. Это не имеет никакого отношения к тому, что ты сядешь в тюрьму.

Что за фигня? Да, я однажды поднял на нее руку – это была ужасная сцена на лестнице восемнадцать месяцев назад, жуткий момент буквально за день до того, как я завязал, – и если бы она ушла тогда, все было бы понятно. Но она не ушла, она тогда осталась, а я ведь завязал! И только теперь, когда в воздухе запахло разорением, она решила уйти. Невероятно!

Теперь мы были уже на автостраде Бруклин – Квинс и приближались к границе округов. Слева был виден сверкавший огнями Манхэттен, где семь миллионов человек танцевали и пели, наслаждаясь выходным и не имея понятия о моей беде. Одна эта мысль наводила на меня депрессию. А прямо передо мной была видна подмышка Вильямсбурга, плоская полоска земли, утыканная обветшавшими складами и ветхими домами, битком набитыми людьми, говорившими по-польски. Я понятия не имею, почему там поселились все эти поляки.

Идея! Я должен заговорить о детях. Это, в конце концов, то, что нас связывает.

– С детьми все в порядке? – нежно спросил я.

– Все хорошо, – ответила она довольно оживленно. А потом мрачно добавила: – С ними все будет хорошо, несмотря ни на что.

И она снова уставилась в окно. Здесь подразумевалось вот что: «Даже если ты отправишься в тюрьму на сто лет, с Чэндлер и Картером все будет в порядке, потому что мамочка найдет себе нового мужа быстрее, чем ты успеешь сказать: „Дорогой папочка!“»

Я глубоко вдохнул воздух и решил больше ничего не говорить, сейчас совладать с ней было невозможно. Эх, если бы я остался с первой женой! Неужели Дениз в такой ситуации сказала бы, что больше меня не любит? Чертовы вторые жены, от них можно было ожидать чего угодно, особенно от жен суперкласса. «В радости и горе?» Ага, как же! Они произносили это только потому, что свадебную церемонию записывали на видео. На самом деле они оставались с тобой только в радости.

Вот расплата за то, что я ушел от своей доброй первой жены, от Дениз, бросил ее ради этой прохиндеистой блондинки, сидевшей сейчас напротив меня. Герцогиня была когда-то моей просто любовницей, это было очередное невинное увлечение, которое вдруг вышло из-под контроля. Я и глазом не успел моргнуть, а мы уже оказались безумно влюблены друг в друга и жить не могли друг без друга, дышать не могли друг без друга. Конечно, я нашел себе оправдание: сказал себе, что Уолл-стрит – просто не место для первых жен, так что я на самом деле не виноват. В конце концов, когда человек становится по-настоящему крупным брокером, то всегда можно ожидать чего-то подобного.

Что-то подобное, однако, оказывалось палкой о двух концах, потому что, как только очередной Хозяин Вселенной входил в финансовое пике, его вторая жена быстренько перемещалась на более обильные пастбища. Вторые жены – это же ведь настоящие старатели, золотодобытчики, которые, поняв, что из этой золотой жилы нельзя больше выжать ни грамма драгоценного металла, перемещаются на более продуктивное месторождение, где можно будет и дальше спокойно копать золото. Конечно, это одна из самых безжалостных жизненных истин, и сейчас я из-за нее находился в полной заднице.

С бьющимся сердцем я снова посмотрел на Герцогиню. Она по-прежнему сидела, уставившись в окно, – самая прекрасная и самая злобная ледяная статуя на свете. В этот момент я испытывал много разных чувств сразу, но прежде всего мне было грустно – мне было жаль нас обоих, а еще больше наших детей. До сегодняшнего дня они жили волшебной жизнью в Олд-Бруквилле и были уверены, что в жизни все идет правильно и что так будет всегда. «Как же грустно, – подумал я, – как чертовски грустно!»

До конца поездки мы молчали.

Глава 2

Невинные жертвы

Городок Олд-Бруквилл расположен на сияющем Золотом берегу Лонг-Айленда, в таком роскошном районе, что до последнего времени евреям там жить не разрешалось. Конечно, не было никаких официальных запретов, но во всех жизненных ситуациях нас рассматривали как граждан второго сорта, шайку пронырливых торгашей, поднявшихся из низов, которых надо было все время держать под контролем и следить, чтобы они случайно не перебежали дорогу гражданам первого класса, то есть васпам [2 - WASP (White Anglo-Saxon Protestant) – «белый англосаксонский протестант». В широком смысле выражение обозначает привилегированное происхождение вообще.].

Вообще-то здесь жили не настоящие старые васпы, а только их маленькая прослойка, известная под названием «голубая кровь». Представителей голубой крови осталось всего несколько тысяч, для них характерны высокие, стройные тела и причудливые одежды, а средой их естественного обитания являются поля для гольфа мирового класса, величественные особняки, дома для охоты и рыбалки, а также тайные общества. Большинство из них принадлежало к британской породе, и они очень гордились тем, что могут проследить свою генеалогию аж до времен «Мэйфлауэра». Впрочем, с точки зрения эволюции они не слишком отличались от огромных динозавров, которые владели этими местами 65 миллионов лет назад: сегодняшние местные жители тоже находились на грани вымирания – как жертвы и повышения налога на наследство, и постепенного размывания интеллектуального генофонда: в результате многих поколений инбридинга они теперь приносили потомство исключительно в виде идиотов-сыночков и таких же дочек, порождавших финансовый хаос и разрушавших те огромные состояния, которые их предки с голубой кровью в жилах создавали в течение многих поколений (со временем волшебство Чарльза Дарвина все-таки срабатывает).

Во всяком случае, теперь мы с Герцогиней жили на Золотом берегу, и я думал, что здесь мы и состаримся. Однако когда лимузин миновал известняковые колонны, стоявшие на границе нашего поместья площадью шесть акров, у меня появились некоторые сомнения.

К нашему каменному особняку площадью в десять тысяч квадратных футов, стилизованному под французский замок, с блестевшими медью шпилями и стрельчатыми окнами, вела длинная извилистая дорога, по сторонам которой тянулась живая изгородь из безупречно подстриженных кустов. Дорога приводила к длинной, выложенной брусчаткой дорожке, доходившей прямо до входной двери красного дерева высотой в двенадцать футов. Когда лимузин остановился, я решил сделать последнюю попытку и положил руку на бедро Герцогини. Ее кожа была такой же шелковистой, как всегда, и мне пришлось сдержать себя, чтобы не провести рукой по ее обнаженной ноге – снизу доверху. Вместо этого я посмотрел на жену щенячьими глазами и сказал:

– Послушай, На, я знаю, что тебе было тяжело со мной…

– Тяжело с тобой?

– И мне, правда, очень жаль, но, моя сладкая, мы же вместе уже восемь лет. У нас с тобой двое потрясающих детей! Мы со всем справимся!

Я на минутку сделал паузу и для большего эффекта как можно более убедительно помотал головой.

– И даже если я действительно попаду в тюрьму, то о тебе и о детях обязательно позаботятся. Я тебе обещаю.

– Не беспокойся насчет нас, – холодно возразила она, – о себе подумай.

Я прищурился и сказал:

– Я что-то не пойму, Надин. Ты делаешь вид, как будто тебя вся эта
Страница 4 из 33

история как-то невероятно шокировала. Между прочим, когда мы с тобой познакомились, я тоже ведь не был номинантом на Нобелевскую премию мира. Не было в то время ни одной газеты во всем свободном мире, которая бы не ругала меня и не обливала грязью.

Я наклонил голову пониже (мне кажется, такая поза подразумевает напряженные размышления) и продолжил:

– Знаешь, одно дело, если бы ты вышла замуж за доктора, а потом обнаружила, что он последние двадцать лет мухлюет в системе бесплатного медицинского страхования. Ну в таком случае, наверное, тебя можно было бы понять! Но теперь, с учетом всех обстоятельств…

Она тут же перебила меня.

– Я не имела ни малейшего представления о том, чем ты занимаешься! – Ага, конечно, когда ты нашла два миллиона наличными в ящике с моими носками, у тебя это не вызвало никаких подозрений! – А после того, как они тебя увели, меня пять часов допрашивал агент Коулмэн, пять, блин, часов!

Последние три слова она уже провизжала, а потом сбросила мою руку со своего бедра.

– Он сказал мне, что я тоже могу попасть в тюрьму, если не расскажу ему все! Ты подверг меня риску, ты подверг меня опасности! Никогда тебе этого не прощу!

И она отвернулась, с деланным отвращением покачав головой.

Вот черт! Так это агент Коулмэн ее довел. Ну конечно, виноват этот мешок с дерьмом, но она-то винит во всем меня. Кстати, это не так уж плохо с точки зрения нашей будущей жизни. Как только Герцогиня поймет, что ей ничто не грозит, она может и сменить гнев на милость. Только я хотел сказать ей это, как Надин отвернулась от меня и процедила:

– Мне надо на какое-то время уехать. Последние несколько дней мне было очень тяжело, и теперь я хочу побыть одна. Я уезжаю на выходные в наш пляжный домик. Вернусь в понедельник.

Я открыл рот, но ничего не смог сказать, только выдохнул струйку воздуха. Наконец я выдавил из себя:

– Ты оставляешь меня одного с детьми, когда меня посадили под домашний арест?

– Да, – надменно ответила она, открыла дверцу и с весьма разгневанным видом выпрыгнула из машины. Затем она с таким же видом прошествовала к массивной входной двери особняка, и при каждом решительном шаге подол ее коротенького летнего сарафанчика поднимался и опускался. С минуту я просто смотрел на ее потрясающую попку, а потом выбрался из лимузина и поплелся за ней в дом.

В восточной части особняка на втором этаже, в конце очень длинного коридора, находились три большие спальни, а четвертая, хозяйская, была в западной части. Дети занимали две из трех восточных спален, а третья была оставлена для гостей. От величественного мраморного вестибюля туда вела роскошно круглившаяся лестница красного дерева шириной в четыре фута.

Когда я поднялся по ней, то не пошел за Герцогиней в хозяйскую спальню, а повернул в другую и направился к детским комнатам. Ребята были в комнате Чэндлер и сидели на великолепном розовом ковре. Эта комната была маленькой чудесной розовой страной, где вдоль стен расселись десятки мягких игрушек. Вся драпировка, занавески и стеганое пуховое одеяло, покрывавшее широченную кровать Чэндлер, были оформлены в мягких пастельных тонах и с набивными цветочными рисунками. Это была идеальная комната для маленькой девочки – для моей идеальной маленькой девочки.

Чэндлер только недавно исполнилось пять, и она была абсолютной копией своей матери, такой же моделью-блондинкой, только крошечной. В тот момент, когда я зашел, она занималась своим любимым делом – аккуратно рассаживала сто пятьдесят кукол Барби вокруг себя, чтобы она сама могла сидеть в центре и приветствовать их. Картер, которому недавно исполнилось три, лежал на животе за пределами этого круга. Правой рукой он листал книжку с картинками, левым локтем опирался на ковер, а своим маленьким подбородочком – на свою ладошку. Его огромные голубые глаза сияли, чуть прикрытые ресницами, похожими на крылья бабочки. Его платиново-светлые волосы были нежными, как пушок на кукурузном початке, а на затылке они завивались в маленькие колечки, сверкавшие, словно натертое стекло.

Как только они меня увидели, то сразу кинулись ко мне.

– Папа дома! – завопила Чэндлер.

– Папа! Папа! – подхватил Картер.

Я наклонился к ним, и дети бросились в мои объятия.

– Как же я скучал по вам, ребятки, – сказал я, осыпая их поцелуями, – кажется, за последние три дня вы еще больше выросли! Дайте-ка мне на вас посмотреть.

Я поставил детей перед собой, склонил голову и подозрительно прищурился, как будто хотел их проверить.

Они оба стояли, гордо выпрямившись, плечом к плечу, слегка задрав подбородки. Чэндлер была высокой для своего возраста, а Картер, наоборот, маленьким, так что она была выше его на добрых полторы головы. Я сжал губы и с суровым видом покивал головой, как будто говоря: «Да, мои подозрения подтверждаются!» Потом я возмущенно сказал:

– Да, так и есть. Вы действительно подросли! Как это вам удалось, хитрюги?

Они оба захихикали, и это было чудесно. А потом Чэндлер спросила:

– Папа, почему ты плачешь? У тебя что-то бо-бо?

Я даже не заметил, как у меня по щекам поползли слезы. Я вытер их тыльной стороной ладони и солгал своей дочери:

– Нет, глупышка, у меня ничего не бо-бо. Я просто так счастлив вас видеть, ребята, что плачу от радости.

Картер согласно кивнул, хотя ему уже стало скучно. В конце концов, он был мальчиком, и устойчивость его внимания была ограниченна. По сути дела, Картер жил ради пяти вещей: сна, еды, бесконечных просмотров «Короля Льва», залезания на мебель и рассматривания длинных светлых волос Герцогини (от этого зрелища он тут же успокаивался, как будто принял десять миллиграммов валиума). Картер был молчаливым, но удивительно умным мальчиком. К тому моменту, когда ему исполнился год, он уже умел включать телевизор, видеомагнитофон и пользоваться пультом. В восемнадцать месяцев он был специалистом по замкам и справлялся с любыми предохранительными устройствами, защищающими ящики комодов и столов от маленьких детей, как опытный взломщик. К двум годам он уже помнил наизусть пару десятков книжек с картинками. Он был спокойным, выдержанным, собранным и всегда прекрасно себя чувствовал.

А Чэндлер – его полная противоположность: у нее очень тонкая душевная организация, она очень любопытна, интуитивна, всегда погружена в себя и всегда умеет найти нужные слова. У нее даже было прозвище «ЦРУ» – потому что она постоянно подслушивала разговоры старших, жадно впитывая любую информацию. Свое первое слово она произнесла в семь месяцев, в год уже говорила длинными предложениями, а в два года у нее начались – и больше не прекращались – длительные споры с Герцогиней. Чэндлер было трудно умаслить, ею было невозможно манипулировать, и она обладала невероятным умением сразу же распознавать, когда ей вешают лапшу на уши.

И это создавало для меня проблемы. Допустим, появление браслета у меня на лодыжке еще можно было объяснить: мол, это такое медицинское приспособление, мне его дал доктор, чтобы у меня не начала снова болеть спина. Я мог бы сказать Чэндлер, что мне прописали его на шесть месяцев и я должен все время его носить. Она бы, наверное, на какое-то время этому поверила. Но намного сложнее будет скрыть от нее тот факт, что я под домашним арестом.

Наша
Страница 5 из 33

семья постоянно перемещалась – мы все время куда-то бежали, что-то делали, куда-то шли и что-то осматривали, – что же скажет Чэндлер, когда я вдруг перестану выходить из дома? Я подумал об этом, но тут же решил, что в любом случае Герцогиня меня прикроет.

И тут Чэндлер спросила:

– Ты плачешь, потому что тебе придется вернуть людям их деньги?

– Ч-что? – только и смог проскрипеть я.

Чертова Герцогиня! Как она могла? Зачем она это сделала? Чтобы попытаться настроить Чэндлер против меня! Она развязала психологическую войну, и это был ее первый удар. Шаг номер один: пусть дети узнают, что их папочка – ужасный жулик. Шаг номер два: пусть дети поймут, что есть другие мужчины, получше, которые не являются ужасными жуликами и которые позаботятся о мамочке. Шаг номер три: как только папочка отправится в тюрьму, сказать детям, что он их бросил, потому что не любит их, и, наконец, шаг номер четыре: сказать детям, что им следовало бы называть папой нового мамочкиного мужа – во всяком случае, до тех пор, пока и его золотые рудники не опустеют, после чего мамочка найдет им еще одного нового папу.

Я глубоко вздохнул и сотворил еще одну ложь во спасение. Я сказал Чэндлер:

– Мне кажется, моя сладкая, ты не поняла. Я был занят на работе.

– Нет, – возразила Чэндлер, несколько рассерженная моими попытками отпереться, – мамочка сказала, что ты взял деньги чужих людей, и теперь тебе придется вернуть их.

Я с изумлением покачал головой, а потом взглянул на Картера. Казалось, он тоже смотрит на меня с подозрением. Господи, неужели он тоже знал? Ему было всего три года, и его волновал только этот несчастный Король Лев!

Мне придется многое им объяснять, и не только сегодня, но и в последующие дни и годы. Чэндлер скоро начнет читать, а значит, откроется новый ящик Пандоры. Что я ей скажу? Что ей скажут ее друзья? Я почувствовал, как меня захлестнула новая волна отчаяния. В каком-то смысле Герцогиня была права. Я должен заплатить за мои преступления, но ведь на Уолл-стрит все преступники, разве не так? Вопрос только в размере преступления, правда? Так чем же я хуже всех остальных – просто тем, что попался?

Я решил не развивать эту мысль и сменил тему:

– Знаешь, Чэнни, это не так уж важно. Давай поиграем с твоими Барби.

«А потом, – закончил я мысленно, – когда ты отправишься спать, папочка спустится вниз, в свой кабинет, и посвятит несколько часов размышлениям о том, как бы ему убить мамочку и не попасться».

Глава 3

Вариантов не осталось

Мы были где-то на бульваре Гранд-Сентрал, неподалеку от границы между Квинсом и Манхэттеном, когда Мансур окончательно вывел меня из терпения.

Дело было во вторник утром, на следующий день после Дня труда, и я ехал к своему адвокату по уголовным делам в Мидтаун, на левой лодыжке у меня был электронный браслет, а за рулем машины сидел этот непрерывно болтающий пакистанец. Да, несмотря на все преграды, я был все еще одет как преуспевающий человек: на мне был серый костюм в мелкую полоску, белая крахмальная рубашка, красный галстук в клеточку, черные хлопчатобумажные носки, скрывавшие браслет на левой лодыжке, и черные лоферы с кисточками от «Гуччи».

Я был одет, как успешный человек. Тем утром это казалось мне очень важным, хотя даже если бы на мне был только памперс и галстук-бабочка, мой адвокат по уголовным делам Грегори Джей О’Коннел все равно сказал бы мне, что я выгляжу на миллион долларов. В конце концов, этим утром первым деловым действием как раз будет передача ему чека на эту сумму: миллион долларов. Это было самое важное дело, так как адвокат предупредил: вероятность того, что прокуратура попытается на этой неделе заморозить мои активы, была больше, чем пятьдесят процентов. А адвокатам, как известно, надо платить.

Было самое начало одиннадцатого, и утренний час пик уже закончился. Из правого окна лимузина мне были видны приземистые и, как всегда, унылые ангары и терминалы аэропорта Ла-Гуардиа. Из левого окна я видел бурлящий греческий рай Астории [3 - Astoria – район на северо-западе округа Квинс, Нью-Йорк.], квартала с самой большой в мире концентрацией греков на квадратный метр, их здесь было даже больше, чем в самих Афинах. Я вырос неподалеку отсюда, в еврейском раю в Бэйсайде, Квинс, в районе с безопасными улицами, которые теперь кишели зажиточными корейцами.

Мы выехали из Олд-Бруквилла тридцать минут назад, и с тех пор мой пакистанский террорист ни на минуту не закрыл рта. Он беспрерывно что-то нес о системе уголовного правосудия в его любимом Пакистане. Обычно в такой ситуации я просто говорил ему, чтобы он заткнулся. Но тем утром я был слишком вымотан, чтобы заставить его замолчать. И в этом тоже была виновата Герцогиня.

Эта сука-блондинка, как и обещала, в выходные упорхнула из клетки и провела три дня и три ночи в Хэмптонс. Я был уверен, что ночевала она в нашем пляжном домике, но совершенно не представлял, что она делала днем и, главное, с кем она это делала. Она ни разу не позвонила, так что было совершенно ясно, что она занята, занята, занята поисками новой золотой жилы.

Когда она в понедельник вечером наконец вернулась домой, то сказала мне только несколько слов – что-то насчет жутких пробок по дороге из Хэмптонс. Потом с улыбкой вспорхнула наверх к детям и повела их качаться на качелях. Все они хохотали, и, казалось, ей на все было наплевать, так что она поставила перед собой задачу быть как можно более веселой – до тошноты.

Она с какой-то нарочитой радостью качала их на качелях, а потом сбросила туфли и стала скакать с ними на заднем дворе. Можно было подумать, что у нас с ней вообще больше не было ничего общего. Ее бессердечие привело меня уж совсем в полное уныние. Мне казалось, что я сижу, задыхаясь, в какой-то черной яме, откуда нет выхода.

Я не ел, не спал, не смеялся и не улыбался уже почти четыре дня и под нескончаемые разглагольствования Мансура раздумывал, не перерезать ли себе вены на запястьях.

И тут он обратился прямо ко мне:

– Я просто хотел развеселить вас, босс. Вам ведь оджень повезло. У меня в стране, если человека ловят на том, что он украл буханку хлеба, ему отрубают руку.

Тут я его заткнул:

– Да, это, блин, просто замечательно, Мансур. Спасибо, что рассказал.

Тут я задумался о плюсах и минусах мусульманской юстиции. Я быстро пришел к выводу, что при нынешних обстоятельствах в ней были бы и хорошие, и плохие стороны для меня. Из хороших сторон: Герцогиня наверняка не была бы так сурова, если бы я заставил ее ходить по городу, завернувшись с ног до головы в хиджаб, – тогда эта блондиночка не смогла бы все время крутить по сторонам своей головкой, словно чертов павлин. Но, с другой стороны, наказания для мусульман за должностные преступления и за регулярное общение со шлюхами должны быть весьма суровыми. Мы с детьми недавно смотрели «Аладдина», где бедному мальчику чуть не отрубили руку за то, что он стащил десятицентовый грейпфрут. Или это была буханка хлеба? В любом случае, я-то украл сотни миллионов долларов и мог теперь только догадываться, как бы меня наказали в исламском мире.

Но, кстати, украл ли я что-то на самом деле? Я хочу сказать, что, может быть, слово «украсть» здесь не совсем подходит. Мы же на Уолл-стрит не настоящие воры, не правда ли? Мы просто уговариваем
Страница 6 из 33

людей отдать нам свои деньги, мы же не крадем их у них. Это большая разница. Наши преступления – это скорее проступки – ну, как незаконная купля-продажа, или трейдинг с использованием инсайдерской информации, или просто заурядное уклонение от налогов. Это были просто технические нарушения правил, не более того, а вовсе не наглое воровство.

Или все-таки воровство? Ну, возможно… может быть. Может быть, я действительно перешел на другой уровень. Или по крайней мере так считали газетчики.

Теперь мой лимузин проехал по длиннющей дуге моста Трайборо, и слева от меня уже показались сияющие очертания Манхэттена. В такие ясные дни, как сегодня, казалось, что здания вздымаются к небесам. Можно было почувствовать их вес. Можно было не сомневаться в том, что Манхэттен – это центр финансовой вселенной, место, где действуют те, кто приводит мир в движение, где Хозяева Вселенной могли собираться на своем Олимпе, что твои греческие боги. И даже самый последний из них был таким же жуликом, как я!

«Да, – думал я, – я не отличаюсь от всех остальных владельцев брокерских фирм – ни от того ублюдка-васпа с голубой кровью, который руководит „Джей-Пи-Морган“, ни от какого-нибудь жалкого женоподобного тупицы, президента „Лузер-секьюритис“ из Лузер-сити, Миннесота. Мы все слегка ловчим. Нам приходится, в конце концов, учитывать конкуренцию. Такова природа современного успеха на Уолл-стрит, и вам надо с этим считаться, если вы хотите быть настоящим крупным брокером».

Так что на самом деле я ни в чем не виноват. Во всем виноват Джо Кеннеди! Да, это он начал весь этот жуткий вал манипуляций с ценными бумагами и корпоративного жульничества. Тогда, в тридцатые годы, старик Джо был настоящим Волком с Уолл-стрит, и он рубил и жег каждого, кто вставал у него на пути. Ведь по сути дела он был одним из главных создателей Великого кризиса 1929 года, погрузившего Соединенные Штаты в Великую депрессию. Он и еще кучка сказочно богатых Волков обвели вокруг пальца ни о чем не подозревавшую публику, продавая ценные бумаги без покрытия на десятки миллионов долларов и зная, что они вот-вот обвалятся и все рухнет.

И как же его за это наказали? Ну, если я не путаю, он стал первым председателем Комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку. Вот это наглость! Да, главный жулик фондового рынка стал его главным сторожем. И все время, даже возглавляя комиссию, он продолжал за кулисами рубить и жечь и зарабатывать еще миллионы.

Я ничем не отличался от остальных – вообще ничем!

– Ты отличаешься от остальных, – сказал мне Грегори Джей О’Коннел, мой адвокат по уголовным делам, верзила почти семи футов ростом, – и в этом твоя проблема.

Он сидел за своим потрясающим письменным столом красного дерева, откинувшись на высокую спинку своего потрясающего обтянутого кожей стула и держа в руках копию не такого уж потрясающего обвинения. Это был интересный мужчина лет под сорок или слегка за сорок, с темно-каштановыми волосами и весьма квадратной челюстью. Он удивительно похож на актера Тома Селлека из сериала «Частный детектив Магнума», хотя, по-моему, значительно выше его ростом. Вообще, когда он вот так откидывался на спинку стула, его голова и туловище казались длиной с милю (вообще-то, по-честному его рост был шесть футов четыре дюйма, но мне каждый, кто был выше шести футов и трех дюймов, казался верзилой).

Магнум медленно продолжал:

– Или, по крайней мере, так считают правительство и твои друзья в прессе, которые никак не могут оставить тебя в покое.

У него был голос оперного тенора, и он изрекал свои советы так театрально, как это делал бы Энрике Карузо, если бы счел нужным.

– Мне очень неприятно это говорить, – продолжал возвышавшийся надо мной тенор, – но, Джордан, ты стал просто символом обмана маленьких фирм. Именно поэтому судья назначил тебе залог в десять миллионов, он хочет, чтобы ты послужил примером другим.

И тут я зашипел:

– Да неужели? Это же полная фигня, Грег! Все до последней буквы!

Я вскочил с черного кожаного кресла и возвысился уже до уровня его взгляда.

– Да на Уолл-стрит все жулики, уж ты-то это точно знаешь! – я наклонил голову набок и сощурился, всем своим видом выражая подозрение. – Что же ты тогда за адвокат, если этого не знаешь? Господи боже мой, да я же, блин, ни в чем не виноват! Совершенно ни в чем!

– Да, ты невиновен… – сказал мой друг и адвокат с четырехлетним стажем. – А я, блин, мать Тереза и отправляюсь в паломничество в Рим! А Ник, – тут он подбородком кивнул на третьего человека, бывшего в комнате, своего партнера Ника де Файса, занимавшего второе черное кожаное кресло рядом со мной, – Ник – это Махатма Ганди! Правда, Ник?

– Зовите меня Мохандас, – скромно ответил Ник. Партнер Грега закончил Йельский университет с лучшими результатами на курсе. Он был примерно одного возраста с Грегом, и IQ у него был около семи тысяч. У него были короткие темные волосы, напряженный взгляд, спокойные манеры и стройная фигура. Мы с ним были одного роста, и он еще больше меня любил ходить в синих костюмах в мелкую полоску, в рубашках с сильно накрахмаленными воротничками и носить броги – туфли с перфорацией, словно настоящий васп. Все вместе это придавало ему вид настоящего интеллектуала.

– Махатма – это вообще-то не имя, – продолжал выпускник Йеля, – это на санскрите значит «великая душа», если вам интересно. А вот Мохандас…

Я прервал его:

– К дьяволу все это, Ник. Господи боже мой! Мне угрожает пожизненное заключение, а тут два ублюдка болтают на санскрите!

Я подошел к огромному зеркальному окну, откуда открывался замечательный вид на бетонные джунгли манхэттенского Даунтауна. Я тупо уставился в окно, удивляясь тому, как, черт возьми, я здесь очутился, хотя ответ на этот вопрос был мне известен.

Мы находились на двадцать шестом этаже офисного здания в стиле ар-деко, все шестьдесят этажей которого возвышались над перекрестком Пятой авеню и 42-й улицы. На этом углу находится Брайант-парк, он же Шприц-парк – такое имя он получил в семидесятые, когда пара сотен подсевших на героин шлюх с гордостью называли его своим домом. За прошедшие годы шлюх из парка выгнали, и теперь он считался приличным местом, где представители манхэттенского рабочего класса могли спокойно пообедать, где можно было посидеть на дощатой зеленой скамейке, вдыхая мерзкие испарения сотен тысяч проезжающих мимо автомобилей, прислушиваясь к гудению двадцати тысяч такси, за рулем которых сидели иммигранты. Я посмотрел вниз на парк, но разглядел только полоску зеленой травы и каких-то крошечных людишек, сверху похожих на муравьев. Готов поклясться, ни у кого из них на лодыжке не было электронного браслета. Меня это очень угнетало.

Но как бы то ни было, это здание – Пятая авеню, 5 – исключительно подходило для офиса юридической фирмы. Когда я четыре года назад познакомился с Ником и Грегом, именно это здание внушило мне чувство доверия и укрепило интуитивное ощущение, что эти два молодых юриста далеко пойдут.

Видите ли, в то время юридическую фирму «Де Файс, О’Коннел и Роуз» никак нельзя было назвать гордостью Нью-Йорка. Первые двое были двумя многообещающими и шустрыми молодыми юристами, которые составили себе имя в прокуратуре (занимаясь
Страница 7 из 33

преследованием таких жуликов, как я) и только недавно занялись частной практикой, где можно было заработать реальные баксы (защищая таких жуликов, как я).

Третий партнер фирмы, Чарли Роуз, трагически скончался от злокачественной опухоли мозга. Но на золотой табличке, висевшей на входной двери из орехового дерева, по-прежнему значилось его имя, а на стенах в приемной, в конференц-зале и в кабинетах Ника и Грега висели его многочисленные фотографии. Я обратил внимание на эту сентиментальную деталь. Для меня это было ясным знаком, что Ник и Грег – очень преданные люди; это были как раз такие парни, которым я готов был доверить свою свободу.

– Почему бы тебе не сесть? – успокаивающе сказал Магнум, указывая своей бесконечно длинной рукой на мое кресло. – Тебе, чувак, необходимо успокоиться.

– Я спокоен, – пробормотал я, – я, блин, спокоен. Какого черта мне нервничать? Подумаешь, большое дело – сесть в тюрьму лет на триста!

Я пожал плечами и сел.

– Ты не сядешь на триста лет, – ответил Магнум таким тоном, каким обычно полицейский психиатр разговаривает с человеком, который собирается броситься с моста. – В худшем случае – на тридцать… ну, может, максимум на тридцать пять.

Потом он замолчал и поджал губы, что твой гробовщик.

– Хотя, конечно, есть большая вероятность того, что правительство захочет к этому что-то и добавить…

Я просто сжался в кресле.

– Добавить? О чем ты говоришь?

Конечно, я прекрасно знал, что, блин, он имел в виду. Я вообще-то находился под следствием большую часть своей взрослой жизни и уже научился разбираться в таких вопросах. Однако мне показалось, что если я произнесу слово добавить так, как будто это нечто мне совершенно не известное, то вероятность этого добавить уменьшится.

– Давай я все объясню, – сказал выпускник Йеля. – Сейчас тебя обвиняют в махинациях с ценными бумагами и в отмывании денег, но только по четырем эпизодам. Но есть вероятность, что они захотят добавить еще и другие обвинения. Не удивляйся, если они попытаются обвинить тебя, притянув к делу все остальные компании, которые ты превратил в открытые акционерные общества. Их ведь было тридцать пять, правильно?

– Что-то в этом роде, – небрежно ответил я, похолодев от этой новости, из-за которой обычный человек уже давно обмочился бы. И, кстати, какая разница, тридцать или тридцать пять? Это же все равно вроде как пожизненное заключение? Герцогиня уже давно исчезнет, мои дети вырастут, женятся и, скорее всего, уже своих детей заведут.

А что же будет со мной? Ну, наверное, я стану одним из тех беззубых стариков-алкашей, которые так смущают своих детей и внуков, когда приходят к ним в гости по праздникам. Я был бы старым арестантом, как аптекарь мистер Гоуэр из фильма «Эта замечательная жизнь». Его когда-то все уважали, а потом, когда он получил телеграмму, сообщавшую о гибели его сына на Первой мировой войне, то отравил невинного ребенка. Когда я в последний раз смотрел это кино, мистеру Гоуэру выплеснули в лицо бутылку содовой, а потом пинком под зад выгнали из бара.

Я глубоко вздохнул. Господи! Мне надо совладать со всеми этими безумными мыслями! Даже в хорошие времена я часто уносился в своих фантазиях неизвестно куда. Я сказал:

– Хорошо, расскажи мне, какие возможны варианты. Ты знаешь, мысль о тридцати годах в тюрьме почему-то не приводит меня в восторг.

– Ну-у-у, – сказал Магнум, – вот как я понимаю ситуацию. (Ник, скажи, согласен ли ты?) У тебя есть три варианта. Первый – бороться до конца, победить в суде и добиться оправдания. – Он кивнул и дал возможность слову оправдание немного повисеть в воздухе.

– Если мы действительно победим, то так оно и будет. Все останется позади раз и навсегда.

– Никакой повторной ответственности, – добавил я, одновременно волнуясь и гордясь собственной осведомленностью в уголовном праве.

– Точно, – подтвердил выпускник Йеля, – тебя не могут дважды судить за одно и то же преступление. И твое дело будут обсуждать много лет. Из-за него мы с Грегом станем большими шишками в городе, – тут он остановился и печально улыбнулся, – но я бы ни в коем случае не советовал тебе действовать таким образом. Я думаю, что было бы большой ошибкой доводить дело до суда. Я говорю это тебе как друг, Джордан, а не как твой адвокат.

Теперь опять вступил Магнум:

– Чувак, ты должен понять, что наша юридическая фирма заработала бы намного больше денег, если бы мы посоветовали тебе судиться, может быть, в десять раз больше, чем обычно. Такой сложный процесс может длиться вечно – скажем, больше года – и будет стоить астрономическую сумму: больше десяти миллионов.

Снова вступил выпускник Йеля:

– Но если мы все-таки пойдем в суд и ты проиграешь, то это будет катастрофа. Причем катастрофа библейских масштабов. Джордан, ты получишь минимум тридцать лет и…

Магнум снова перебил:

– …и сидеть ты будешь не в колонии, где играют в гольф и теннис. Тебя упекут в федеральное исправительное учреждение, где сидят убийцы и насильники, – он мрачно покачал головой, – это будет настоящий ад.

Я понимающе кивнул, так как прекрасно знал, куда федералы отправляют «своих» преступников. Все зависело от срока: чем больше у тебя срок, тем строже режим. Всех, кого приговаривали меньше чем к десяти годам за преступления, не связанные с насилием, отправляли в тюрьму с наименее строгим режимом (этакий «Клуб федералов»). Но если ты получил больше десяти лет, то тебя загоняли в такое место, где баночка вазелина ценилась больше, чем грузовик с оружейным плутонием.

Грег медленно продолжал:

– И я, как твой друг, был бы очень огорчен, узнав, что тебя посадили в такое место, особенно с учетом того, что у тебя были другие варианты, я бы сказал, лучшие варианты.

Магнум продолжал говорить, но я отключился. Я уже понял, что суд не был реальным вариантом. Я знал: вопреки тому, что обычно думают, приговоры за финансовые преступления бывают куда более суровыми, чем за обычную уголовщину. Тут все дело было в размерах: если потери инвесторов были больше миллиона долларов, то приговор был суров. А если потери были больше ста миллионов – как в моем случае, – то приговор вообще зашкаливал.

Но и это еще не все. Надо было учесть, что я ведь был виновен, как сам грех. Ник это знал, и Грег это знал, и я тоже. Ник и Грег представляли мои интересы с самого начала – с лета 1994 года, когда я совершил ужасную ошибку и контрабандой вывез миллионы долларов в Швейцарию.

В то время на меня оказывал большое давление регулятор – Комиссия по ценным бумагам и биржам, которая просто зациклилась на моей брокерской фирме «Стрэттон-Окмонт». Я создал компанию осенью 1988 года, быстро нашел невероятно прибыльную нишу на рынке ценных бумаг и начал продавать пятидолларовые «мусорные» акции одному проценту самых богатых американцев. И просто в результате этой идеи «Стрэттон» стала одной из самых крупных брокерских фирм в Америке.

Задним числом понятно, что все могло сложиться совсем по-другому. Я легко мог пойти по прямой и узкой дороге: создать брокерскую фирму, которая соперничала бы с «Леман Бразерс» или «Меррил Линч». Судьба распорядилась так, что одним из моих первых учителей был настоящий гений по имени Эл Абрахамс, и он довольно творчески подходил к
Страница 8 из 33

тому, что называется нарушением федерального законодательства о ценных бумагах. Эл был осторожным человеком, из тех, что хранят у себя в столе ручки десятилетней давности, и поэтому, когда он проводил документы задним числом, то старые чернила могли бы выдержать проверку на газовом хроматографе ФБР. Большую часть дня Эл тратил на выяснение того, какими будут следующие шаги назойливых органов надзора за рынком ценных бумаг, и дальше действовал в соответствии с этим.

Это он меня всему научил.

Так что я по примеру Эла был осторожным, тщательно заметал следы, словно снайпер в тылу врага. С первых дней существования «Стрэттон» я хорошо понимал, что каждая совершенная мной покупка, каждая заключенная сделка и каждое произнесенное по телефону слово когда-нибудь будут рассматриваться органами надзора под микроскопом. Так что, законны мои действия или нет, – в любом случае лучше, чтобы они казались законными.

В результате, когда Комиссия по ценным бумагам осенью 1991 года подала на меня в суд, я попытался прижать к стене их самих и рассчитывал на легкую победу. Два инспектора обосновались в моем конференц-зале и стали проверять документы, надеясь таким образом меня запугать. Увы, все пошло совсем не так, как они предполагали: я поставил жучки в собственном конференц-зале, а отопление и кондиционер включал то в одном, то в другом экстремальном режиме: замораживал их зимой и сжигал летом. Потом я нанял их же бывшего босса по фамилии Соркин, чтобы тот меня охранял, защищал и, как только представится возможность, вредил их расследованию. Тогда же, в 1991–1994 годах, я зарабатывал по 50 миллионов баксов в год, а всем этим юным следователям (которые получали по 30 штук в год) пришлось с разочарованием и позором отказаться от своей затеи и долго лечиться от обморожения или обезвоживания – в зависимости от времени года.

В общем, постепенно я уладил дело с Комиссией по ценным бумагам. «Почетный мир», – сказал мой адвокат, хотя, на мой взгляд, это была полная победа. Я согласился заплатить штраф в три миллиона, а затем спокойно уйти навстречу закату. И тут была только одна проблема – я не мог заставить себя уйти. Я был уже отравлен богатством и властью и развратил целое поколение молодых обитателей Лонг-Айленда, называвших меня Королем и Волком. Писком моды в тот момент было моментальное удовлетворение любого своего желания, а деньги, которые вели к этой цели, были просто инструментом. И вот однажды «Стрэттон» вышел из-под контроля. И я тоже.

В начале девяностых Волк с Уолл-стрит уже показал свои клыки. Мое дьявольское альтер эго, личность, совсем не похожая на того ребенка, которого мои родители отправили в большой мир, вырвалось наружу. У меня полностью исчезли представления о добре и зле, моя мораль стала катиться по наклонной плоскости маленькими, почти незаметными движениями, и в результате я прочно обосновался с неправильной стороны от закона.

Волк был омерзительным типом: он изменял жене, спал со шлюхами, пускал на ветер неприличные суммы денег и считал законодательство о ценных бумагах всего лишь мелким препятствием, которое можно преодолеть одним прыжком. Он оправдывал свои действия абсурдными рассуждениями и топил чувство вины и угрызения совести Джордана Белфорта в невероятном количестве опасных рекреационных наркотиков.

И все это время власти следили за мной. Сначала NASDAQ, который отказывался регистрировать любую компанию, если Волк был в ней самым крупным акционером. Волк принял решение – теперь это кажется безумием – тайно вывезти миллионы долларов в Швейцарию и использовать легендарные швейцарские законы о банковской тайне, чтобы стать невидимым. Благодаря использованию компаний-однодневок, номерных счетов и умело подделанных документов этот план выглядел идеальным.

Но, казалось, с самого начала над ним тяготел злой рок. Проблемы начались, когда моего главного перевозчика денег арестовали в США и нашли у него полмиллиона наличными, а закончились они (катастрофически), когда через несколько лет, тоже в Штатах, был арестован мой швейцарский банкир, который тут же начал давать показания против моего перевозчика денег.

В это же время молодой агент ФБР по имени Грегори Коулмэн зациклился на Волке и поклялся победить его. Коулмэн начал игру в кошки-мышки, которая станет в ФБР легендарной: он готов был идти по следу моих бумаг на край света и обратно. И в конце концов, через пять лет неотступной слежки, он собрал достаточно сведений, чтобы предъявить мне обвинение.

И вот, через шесть дней после предъявления этого самого обвинения, я понял, что стал жертвой не только настойчивости Коулмэна, но и собственного легкомыслия. А Магнум тем временем перешел ко второму варианту, а именно к сделке с правосудием.

– Я не могу назвать тебе точный срок, но не думаю, что он будет больше, чем семь лет, в худшем случае восемь, – он пожал плечами. – Давай на всякий случай будем считать, что восемь.

– Черта с два! – отрезал я. – Давай скажем семь и будем оптимистами, ради Христа. Это мои годы, а не, блин, твои – так что если я хочу говорить про семь лет, то я, блин, имею на это право!

Выпускник Йеля примирительно сказал:

– Ну хорошо, семь – это хорошее число, с ним можно работать. Это восемьдесят четыре месяца, даже если ничего не скостят…

Я перебил:

– Нет уж, давай посмотрим, сколько могут скостить. Можешь преувеличивать, сколько хочешь, в суд за халатность я на тебя не подам.

Они оба с готовностью улыбнулись, и выпускник Йеля продолжал:

– Во-превых, могут скостить за примерное поведение. За это снижают срок на пятнадцать процентов от каждого отсиженного года. Так, пятнадцать процентов от восьмидесяти четырех месяцев, – он взглянул на Магнума, – у тебя есть калькулятор?

– К черту калькулятор, – прошипел Волк с Уолл-стрит, математический вундеркинд, – семьдесят один с половиной месяц. Округлим до семидесяти одного для порядка. Что дальше?

Выпускник Йеля продолжал:

– Шесть месяцев ты проведешь в реабилитационном центре, это почти как дома. Остается шестьдесят пять месяцев.

Тут вступил Магнум:

– А есть еще программа лечения от наркозависимости, на которую, – он усмехнулся, – с учетом твоего прошлого ты можешь рассчитывать.

Он повернулся к Нику:

– Думаю, он мог бы даже руководить этой программой, правда, Ник?

– Еще бы, – ответил выпускник Йеля, слегка пожав плечами, – ты был бы прекрасным преподавателем, Джордан. Я уверен, что у тебя были бы очень увлекательные занятия. Ну в любом случае можно вычесть двенадцать месяцев наркотической программы, остается пятьдесят три месяца.

Магнум сказал:

– Понимаешь, что я хочу сказать, Джордан? Все не так уж плохо, как тебе казалось, правда?

– Ну да, – буркнул я и принялся обдумывать свою судьбу.

Четыре с половиной года – ну, конечно, это намного лучше, чем судиться, рискуя превратиться в мистера Гоуэра. Я буду сидеть в «Федеральном клубе», играть в теннис и гольф, и меня выпустят примерно к моему сорокалетию. Конечно, мне придется заплатить здоровенный штраф, но у меня все-таки было припрятано достаточно денег для того, чтобы все равно выйти из тюрьмы богатым человеком.

И тут меня осенило: может, и Герцогиня этому поверит? Может быть, она останется,
Страница 9 из 33

если узнает, что мне сидеть только четыре с половиной года… к тому же можно немножко приуменьшить, сказать – «каких-то четыре года». Как она узнает, что я лгу? Может быть, стоит сказать «сорок восемь месяцев»? Что звучит короче? Наверное, сорок восемь месяцев, или, может быть, стоит даже сказать «сорок семь месяцев», а потом прибавить: «Это же меньше чем четыре жалких годика, детка!»

Ух ты, как приятно это звучало: меньше чем четыре жалких годика, детка! Да за это время икнуть не успеешь, такие мелкие неприятности часто случаются с влиятельными людьми. Да, я объясню все это Герцогине, и она поймет. В конце концов, я классно ее обеспечивал все эти годы. Так зачем ей тратить свое время и искать новую золотую жилу, когда та золотая жила, которая уже у нее есть, снова начнет действовать, меньше чем через четыре жалких годика, детка!

– …Ты всегда можешь сотрудничать со следствием, – говорил тем временем Магнум, то и дело многозначительно поднимая брови, – и если ты пойдешь по этому пути, то ты, может быть, вообще ни дня не пробудешь в тюрьме, может быть, тебе вообще дадут условный срок. Ну или, может быть, отсидишь год или что-нибудь в этом роде.

Я слишком увлекся своими фантазиями о вероломной Герцогине и пропустил первую половину фразы Магнума. Похоже, что он перешел к варианту номер три: сотрудничество, которое также известно под названием «стукачества». Называйте это как хотите, но я решил проигнорировать последнюю часть фразы Магнума и сказал с надеждой в голосе:

– Что же, мне не придется ни дня сидеть в тюрьме?

Магнум пожал плечами:

– Я сказал, что это возможно. Гарантии нет. Как только ты станешь свидетелем, который сотрудничает со следствием, то все правила, по которым обычно выносят приговоры, полетят в корзину. Судья может сделать все что угодно. Он может дать тебе условный срок, может дать год или, теоретически, может швырнуть в тебя свод законов. В твоем случае мы имеем дело с судьей Глисоном, и он прекрасно подходит для нашей ситуации. Он понимает важность сотрудничества и хорошо с тобой обойдется.

Я медленно кивнул, увидев свет в конце туннеля:

– Так значит, он на стороне защиты?

– Нет, – ответил Магнум, и мыльный пузырь моей надежды лопнул, – он не на стороне защиты и не на стороне властей. Он ровно в середине. Он просто танцует под собственную дудку. Это один из самых умных судей в Восточном округе, так что никому на него не повлиять – ни тебе, ни прокурору. Но это хорошо, потому что, если ты поступишь правильно, Джон поступит с тобой хорошо. Вот это я могу тебе обещать.

– Кстати, не называй его Джоном в суде, если не хочешь, чтобы тебя арестовали за неуважение, – он улыбнулся и подмигнул, – обращайся к нему «ваша честь», и все будет в порядке.

Теперь включился выпускник Йеля:

– Грег прекрасно знает Джона. Они вместе работали в прокуратуре. Они друзья.

Секундочку. Он сказал «друзья»? Мой адвокат дружит с судьей? Это звучало как музыка.

Теперь все стало на свои места. Я всегда знал, что Магнум – самый подходящий для меня адвокат. Я даже готов был забыть о том, что, когда я стою рядом с этим верзилой, то становлюсь похож на крошечную креветку. Но как же хорошо в конце концов все устроилось! По чистому совпадению мой адвокат дружит с судьей, а это значит, что он тихонько подмигнет судье, когда тот соберется произнести мой приговор, а судья тихонько кивнет Магнуму и скажет: «Джордан Белфорт, хоть ты и украл сто миллионов баксов и развратил целое поколение молодых американцев, я приговариваю тебя к двенадцати месяцам условно и к штрафу в сто долларов».

А разодетая Герцогиня будет сидеть в зале суда и благословлять судьбу за то, что решила повременить с поиском новой золотой жилы. Ведь золотая жила Волка вот-вот снова будет приносить золото, просто потому, что его адвокат дружит с судьей!

Я тепло улыбнулся Магнуму и сказал:

– Ну что же, это прекрасная новость, Грег! Почему ты сразу не сказал, что дружишь с судьей? Это же замечательно, просто замечательно, правда же?

Я заговорщицки подмигнул Магнуму и потер подушечкой большого пальца о подушечки указательного и среднего, словно говоря: «Просто скажи мне, сколько надо заплатить судье?» И снова подмигнул.

– Ой-ой-ой! – возопил Магнум таким голосом, от которого и мертвые бы проснулись. – Джон не такой! Он всегда следует закону. Когда-нибудь он может оказаться в Верховном суде. Или по крайней мере в Апелляционном суде. В любом случае, он не будет делать ничего дурного.

«Чертов зануда! – подумал я. – Мой собственный адвокат не хочет меня поддержать. Вместо этого он мне вставляет палки в колеса!» Я сдержался и не послал его куда подальше, а просто сказал:

– Хорошо, не хочу ставить под удар чью-либо карьеру. В любом случае вряд ли я смогу хорошо сотрудничать со следствием, так что здесь нечего и обсуждать.

Магнум, казалось, был потрясен.

– Почему ты так говоришь?

– Да уж, – добавил пораженный выпускник Йеля, – я совершенно не согласен. Ты прекрасно сможешь сотрудничать. Почему ты сомневаешься?

Я глубоко вздохнул.

– По многим причинам, Ник, не в последнюю очередь потому, что я нахожусь на самой вершине пищевой цепочки. На кого бы я ни давал показания, этот человек будет менее важной фигурой, чем я. Не говоря уж о том, что большинство тех, кем интересуются власти, это мои близкие друзья. И как же, скажи мне, я, блин, должен стучать на своих близких друзей и сохранить при этом хоть каплю самоуважения? Я не смогу даже пройти по Лонг-Айленду с высоко поднятой головой. Я стану изгоем.

Я сделал паузу и с отчаянием покачал головой…

– И если я решу сотрудничать со следствием, то должен буду рассказать обо всех своих преступлениях, все им открыть, да?

Они оба кивнули.

А я сказал:

– Я так и думал. Значит, если я признаюсь во всем, то мне назначат огромный штраф. У меня все отнимут, а это будет означать: прощай, Герцогиня, и мне придется начинать все сначала. Я не думаю, что смогу снова подняться. У меня жена и дети, о которых я должен заботиться. Ну скажи, что лучше: провести четыре года в тюрьме, зная, что твоя семья живет в роскоши, или провести в тюрьме год, и весь этот год твоя семья не будет знать, где им раздобыть еду?

– Ну, не так все ужасно, – ответил Магнум, – конечно, тебе придется признаться во всем. Так всегда бывает, если ты начинаешь сотрудничать со следствием. Но у тебя не все отнимут. Власти оставят тебе кое-что на жизнь – миллион долларов или что-нибудь в этом роде. Но все остальное заберут: дома, машины, банковские счета, акции – все.

Мы немного помолчали. Потом Ник очень тепло сказал:

– Джордан, ты еще молод. И ты один из самых умных людей, которых я когда-либо встречал, – он грустно улыбнулся, – ты все восстановишь. Запомни мои слова: ты вернешь свое состояние. Однажды ты снова будешь на вершине, и никто в здравом уме не будет играть против тебя.

– Он прав, – подхватил Грег, – если ты думаешь, что тебе пришел конец, то ты сильно ошибаешься. Все только начинается. Тебе пора начать новую жизнь. Ты по природе победитель. Не забывай об этом.

Он на минутку остановился.

– Да, ты совершал ошибки, большие ошибки. Но это не отменяет того факта, что по природе ты победитель. В следующий раз ты все сделаешь правильно. Ты будешь старше и мудрее и
Страница 10 из 33

построишь здание на камне, а не на песке. И тогда никто не сможет его у тебя отобрать. Никто.

Он медленно и глубокомысленно кивнул.

– А насчет того, что ты не хочешь стучать на друзей, я бы так из-за этого не волновался. Если бы они были в твоей ситуации, то каждый из них донес бы на тебя. Сейчас тебе надо делать то, что хорошо для тебя и твоей семьи. Это самое главное. Забудь об остальном мире, потому что мир, безусловно, забудет о тебе.

Он пустился в ностальгические воспоминания:

– Знаешь, мы в прокуратуре говорили: «Итальянцы поют на Малберри-стрит, а евреи – на Корт-стрит [4 - Mulberry St. – центральная улица «маленькой Италии», итальянского этнического квартала на Манхэттене. Court St. – «Судебная улица».]». Мол, люди из мафии не сотрудничают со следствием, они не «поют» про других мафиози. Но теперь это все чушь собачья. Когда был принят закон РИКО [5 - Закон об организациях, связанных с рэкетом и коррупцией (Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act, RICO), был принят в 1970 году.], гангстерам стали давать от двадцати лет и больше, и такие приговоры раздавали направо и налево. Так что теперь и мафиози запели. Евреи поют, итальянцы поют, ирландцы поют. Все поют.

Он пожал своими широкими плечами.

– В любом случае твоя главная проблема, как я ее понимаю, будет заключаться в том, что сотрудничать придется с Джоэлом Коэном, помощником прокурора.

Тенор глубоко вздохнул. А потом произнес стаккато:

– Джоэлу… Коэну… нельзя… доверять. Повторяю: ему… нельзя… доверять. Он – мерзавец.

Тут вступил Ник:

– Грег совершенно прав. Мы уже сталкивались с Джоэлом в прошлом. Понимаешь, если ты сотрудничаешь, то помощник прокурора должен написать письмо судье и рассказать, как сильно ты помог следствию и какой ты прекрасный свидетель, ну и так далее. Так вот, по закону Джоэл должен будет написать это письмо, но здесь возникают проблемы. Понимаешь, он ведь пишет то, что хочет. Если он захочет тебя утопить, то сможет все представить в плохом свете. И тогда твое дело плохо.

– Вот черт возьми, – я был совершенно подавлен, – но это же катастрофа, Ник! – Я удивленно покачал головой. – Не обижайтесь, но мне не нужно, чтобы вы мне объясняли, какой он гад. Это и так понятно, стоит только на него посмотреть. Ты же слышал, что этот мешок с дерьмом говорил, когда рассматривалось дело о моем залоге. Будь его воля, он бы меня распял.

– Но это не его воля, – возразил Магнум, – на самом деле, наверное, когда придет время писать письмо, то делать это будет не сам Джоэл. Понимаешь, если ты будешь сотрудничать, то следствие затянется на четыре или пять лет и приговор вынесут только после того, как ты все расскажешь. Так что очень может быть, что в это время Джоэла уже не будет в прокуратуре… может быть, он пополнит наши ряды – ряды жалких адвокатишек.

Мы несколько минут обсуждали плюсы и минусы сотрудничества со следствием, и чем больше адвокаты мне рассказывали, тем меньше мне это нравилось. Никто не будет забыт, меня вынудят дать показания о моих старых друзьях. Исключение будет сделано только для моего отца, главного бухгалтера «Стрэттон» (впрочем, он не делал ничего противозаконного), и для моей многолетней помощницы Джанет [6 - Имя изменено (прим. авт.).] (которая как раз постоянно совершала противозаконные вещи, но находилась в самом низу тотемного столба, так что просто никого не интересовала). Грег убедил меня, что я могу «пропустить» их обоих.

Больше всего меня волновала мысль о необходимости дать показания против моего бывшего партнера Дэнни Поруша, которому было предъявлено обвинение одновременно со мной и который все еще сидел в тюрьме, пытаясь выйти под залог. А еще речь шла о моем самом старом друге Алане Липски. Ему тоже предъявили обвинение, хотя его дело было только частично связано с моим. Я не мог представить себе, что буду давать показания против Алана. Мы были лучшими друзьями с пеленок. Он был мне большим братом, чем мой настоящий брат.

Как раз в этот момент забулькал телефон на столе у Грега и его секретарша как бы между прочим произнесла в интерком:

– Звонит Джоэл Коэн. Вы возьмете трубку или мне сказать, чтобы он перезвонил?

На секунду в угловом кабинете юридической фирмы «Де Файс, О’Коннел и Роуз» на двадцать шестом этаже воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как муха летит. Мы все сидели, разинув рты, и глядели друг на друга. Я первым сказал:

– Вот ублюдок. Он уже хочет мне добавить! Вот дерьмо! Вот, блин, дерьмо!

Магнум и выпускник Йеля согласно кивнули. Потом Магнум поднес палец к губам, сказал: «Тссс!» – и взял трубку.

– Привет, Джоэл, как дела?… Ага, ага… Ага, ага. Ну, знаешь, так сложилось, что твой любимый человек сидит сейчас прямо передо мной… Да, точно. Мы как раз обсуждали, какое надругательство над правосудием представляет из себя все это дело.

Грег доверительно подмигнул мне, а потом откинулся на спинку стула и стал раскачиваться взад и вперед. Это был могучий воин, готовый сразиться с наглым злодеем Джоэлом Коэном. Магнум мог раздавить его в одно мгновенье.

– Ага, ага, – продолжал Магнум, раскачиваясь на стуле. – Да, да… Ну, да…

А потом его лицо изменилось, он перестал раскачиваться на своем великолепном кожаном троне, как будто бог прикоснулся к нему своим пальцем. У меня сердце замерло, а Магнум сказал:

– Ой-ой-ой, Джоэл. Успокойся. Не надо спешить. Ты ведь не можешь это говорить всерьез? Она же не такая… Ага-ага… Да-да… Хорошо, я поговорю с ним. Не делай ничего, пока я тебе не перезвоню.

«Она? – подумал я. – О ком это, блин, они говорят? Кто она? Джанет? Они взялись за Джанет?» Это не имело смысла. Джанет была просто моей помощницей. Зачем она им? Магнум, явно потрясенный услышанным, повесил трубку и произнес шесть самых ужасных слов, которые я когда-либо слышал. Совершенно бесстрастным голосом он сказал:

– Завтра они предъявят обвинение твоей жене.

На несколько мгновений вновь воцарилось жуткое молчание, а потом я вскочил с кресла и завопил:

– Что? Да ни за что, блин! Как они могут это сделать? Она же ничего не сделала! Как они могут предъявить обвинение Герцогине?

Выпускник Йеля поднял ладони в воздух и пожал плечами. Потом он открыл рот и хотел что-то сказать, но не нашел слов. Я повернулся к Магнуму и в полном отчаянии сказал:

– О черт!.. О господи!.. О господи, проклятье!

– Успокойся, – сказал Магнум, – тебе надо успокоиться. Пока что Джоэл еще ничего не сделал. Он обещал подождать, пока я с тобой не поговорю.

– О чем поговоришь? Я… Я не понимаю. Как они могут предъявить обвинение моей жене? Она ничего не сделала.

– По словам Джоэла, у них есть свидетель, который говорит, что она была в комнате, когда ты считал деньги. Но послушай меня: это все неважно. Джоэл совсем не заинтересован в том, чтобы предъявлять обвинение Надин. Он мне это ясно показал. Он просто хочет, чтобы ты дал показания, в этом все дело. Если ты дашь показания, то твою жену оставят в покое. Если нет, они завтра ее арестуют. Тебе решать.

Сказав это, Магнум посмотрел на часы. Это была подчеркнуто строгая, супердорогая вещь, с ремешком из шоколадно-коричневой кожи и перламутровым циферблатом. Наверное, они обошлись ему тысяч в двадцать долларов, но зато эти часы как бы говорили: «Я настолько успешен и уверен в себе, что мне не надо носить
Страница 11 из 33

сверкающие золотые часы для поддержания образа успешности и уверенности в себе».

Тут Магнум добавил:

– Я должен перезвонить ему до четырех часов, у нас еще четыре часа. Скажи мне, что ты будешь делать.

Ну что же, ясно, что у меня не было выбора. Я должен был начать сотрудничать со следствием несмотря на все возможные последствия. Я ведь не мог позволить Джоэлу предъявить обвинение моей жене. Ни в коем случае.

Секундочку! В моем мозгу пронеслась целая цепочка восхитительных мыслей: а как же Герцогиня уйдет от меня, если ей предъявят обвинение? Она же тогда останется со мной, правда? Мы будем как две горошины в стручке. И вообще, какой другой мужчина в здравом уме взвалит на себя заботу о женщине с двумя детьми, которой предъявлено обвинение?

Да, у Герцогини может быть первоклассная попка, но двое маленьких детей и федеральное обвинение сделают ее куда менее привлекательной для среднестатистической золотой жилы.

По сути дела, надо признать, что буквально все золотые жилы – или по крайней мере самые производительные – быстро закроют свои шахты перед женщиной, оказавшейся в таких неприятных обстоятельствах. Она в каком-то смысле станет притчей во языцех, подумайте сами – молодая женщина, за которой тянется шлейф проблем длиннее, чем взлетная полоса аэропорта Кеннеди.

Вот он, ответ, другого выхода нет: я потащу Герцогиню в огонь вместе с собой. Я позволю, чтобы ей тоже предъявили обвинение. И ей придется остаться со мной, со своим мужем. Это был логичный выбор. Это был единственный рациональный выбор. Я посмотрел Магнуму в глаза, скривил губы и сказал:

– Позвони этому стукачу, этому ублюдку прямо сейчас и скажи, чтобы он катился куда подальше.

Я замолчал и стал наблюдать, как длинное красивое лицо адвоката теряет все краски, кроме белой. И добавил:

– А потом можешь ему сказать, что я согласен сотрудничать.

Тут Магнум и выпускник Йеля хором испустили вздох облегчения. А я продолжил:

– Мне, в общем-то, теперь уже все равно, даже если попаду в тюрьму на двадцать лет. Мне просто наплевать.

Это была чистейшая, ничем не испорченная ирония. Моя жена бросала меня в самый темный и отчаянный момент моей жизни, но я все-таки хотел встать с мечом на ее защиту. Вот вам и вывернутый наизнанку мир.

Магнум медленно кивнул:

– Ты правильно поступаешь, Джордан.

– Правильно, – добавил Ник, – в конце концов это сработает.

Я посмотрел на выпускника Йеля и пожал плечами.

– Может быть, и сработает, Ник, а может быть, и нет. Время покажет. В любом случае я поступаю правильно. В этом я уверен. Надин – мать моих детей, я сделаю все, что в моих силах, чтобы она не оказалась в тюрьме даже на день.

Глава 4

Любовь – ненависть

Позже, вечером того же дня, за несколько минут до полуночи, я лежал наедине со своими мыслями, укрывшись белым шелковым стеганым одеялом. Я ощущал себя совершенно потерянным, словно человек, лишившийся родины и цели в жизни. Еще я чувствовал себя как человек, пущенный на волю волн в огромном океане белого китайского шелка. О да, Герцогиня прекрасно украсила эту комнату – по правде сказать, весь дом был украшен прекрасно, но эта комната была особенно хороша, она выглядела по-королевски, что казалось сейчас особенно злой насмешкой над падшим Волком.

Во что я превратился? Насколько низко я пал? Я находился под домашним арестом, и меня бросила моя золотоискательница, моя бруклинская Герцогиня, моя любимая жена с лицом ангела, темпераментом Везувия и преданностью голодной гиены.

Я глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. Господи, как же я расклеился! Я сел и оглядел комнату. Я был совершенно голый, ничем не прикрыт. Я скрестил руки, как будто застеснявшись. Я прищурился. Господи, как же здесь было темно! Единственный свет исходил от плоского экрана телевизора, висевшего на стене, над камином из белого камня. Звук был выключен, поэтому в комнате царила жуткая тишина. Я слышал звук своего учащенного дыхания и – тук-тук-тук – стук своего разбитого сердца.

И где же сейчас моя дорогая, разбившая мне сердце жена? Это все еще оставалось для меня загадкой. Предположительно, где-то на Манхэттене, развлекается с подружками. По крайней мере, так говорилось в ее записке – какая-то чушь насчет тридцатилетия ее подруги Джи-Джи, хотя я точно помнил, что эта подруга праздновала день рождения три месяца назад, в июне. А может быть, у меня развивается паранойя и коварной Герцогине все-таки можно доверять?

Записку я обнаружил на кухонном столе, рядом с керамической банкой для печенья в виде Винни-Пуха ценой в 1400 долларов (тоже в своем роде коллекционная вещь, куплена на аукционе), в записке демонстративно отсутствовали слова «дорогой» и «целую» в начале и в конце. Это была записка от одного незнакомца другому – одного из них звали Джордан, другую – Надин, – и ни один из них не любил и не уважал другого. От чтения этой записки мне стало еще хуже, чем раньше.

Но чтобы не зацикливаться только на плохом, скажу, что после выхода из офиса Магнума мне удалось смириться с перспективой будущего сотрудничества со следствием или, по крайней мере, я прокрутил этот вопрос в голове и сделал его приемлемым для себя. Я предоставлю властям любую информацию, которая им нужна, но поступлю умно – буду говорить, но защищу друзей. Когда понадобится, изображу незнание, когда это будет возможно, сделаю вид, что забыл, а самое главное, каждый раз, подходя к перекрестку или находясь на распутье, я буду вести прокуроров по той дорожке, которая уведет их как можно дальше от моих друзей. Надеюсь, что мне немного повезет и те люди, которых я сильнее всего люблю, тоже будут сотрудничать, тогда мне не придется их предавать.

К тому же Герцогиня будет в восторге, когда узнает, что я соглашусь давать показания. Она прежде всего была возмущена тем, что я поставил ее под угрозу, а теперь я мог сказать, что ей больше ничего не угрожает. Конечно, я умолчу о том, что действительно поставил ее под угрозу. Я ведь не дурак, зачем давать ей новое оружие против меня? Куда лучше сосредоточиться на позитивных аспектах моего сотрудничества со следствием, а именно на том факте, что мне не придется сидеть в тюрьме ни дня и что даже после того, как я уплачу штраф, у нас – у нас! – останется достаточно денег до конца нашей жизни. Это, конечно, было небольшим преувеличением – вернее, последнее утверждение было полным враньем, – но Герцогиня сможет узнать это только через много лет. Так что об этом пока что рано беспокоиться.

Тут я услышал, как зашуршал гравий на дороге перед домом. Коварная Герцогиня наконец вернулась и была готова причинить мне новую боль. Через несколько мгновений я услышал, как хлопнула входная дверь, а затем кто-то стал, очень сердито топая, подниматься по роскошной спиральной лестнице. Эти шаги не были похожи на легкие шаги блондинки весом всего 112 фунтов – казалось, что по лестнице мчится рассвирепевший буйвол. Я лег на спину и приготовился к обороне.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Герцогиня в светло-голубом джинсовом костюме. Господи! Она выглядела так, как будто приехала домой не на лимузине, а на поезде с Дикого Запада. Ей не хватало только ковбойской шляпы и пары шестизарядных револьверов. Пока она шла к своей стороне кровати, я
Страница 12 из 33

потихоньку рассматривал ее. На Герцогине была длинная юбка из вареной джинсы с маленькими оборочками внизу и с потрясающим разрезом спереди. Я не слишком разбираюсь в женских юбках, но что-то мне подсказывало, что мало кто из обитательниц ранчо «Пондероза» [7 - Вымышленное ранчо в Неваде, место действия популярного в 1960-е годы вестерн-сериала «Бонанза».] мог позволить себе такую. Сверху на ней была голубая хлопковая блузка с короткими рукавами, огромным вырезом на груди и очень узкой талией, которая подчеркивала как природный изгиб ее тела, так и хирургически увеличенный бюст.

Герцогиня Дикого Запада, не говоря ни слова, протянула руку к абажуру цвета спелого абрикоса и зажгла стоявшую у кровати лампу. Я перевернулся на правый бок и уставился на нее. Да уж, она умела себя показать. Даже сейчас я не мог этого не признать.

Я посмотрел вниз… О-о-ох! Ковбойские сапоги! Они мне были знакомы. Рыжеватые с белым, с вишневыми носками и кончиками из чистого серебра. Я купил их ей в прошлом году в приступе эйфории, когда ездил в Техас играть в гольф. Они обошлись мне в 13 тысяч долларов. В то время казалось, что это очень дешево. Теперь я в этом сомневался.

В это мгновенье она наклонила голову направо, вынула из уха сережку из чистого серебра и очень аккуратно положила ее на столик у кровати. Потом она наклонила голову налево, сняла левую сережку и положила ее рядом с первой. Я вымученно улыбнулся и подавил желание сказать: «Эй, детка, как сегодня прошла геологоразведка? Нашла золотишко?» Вместо этого я нежно и ласково сказал:

– Привет, милая. Хорошо было у Джи-Джи?

– Нормально, – ответила она на удивление любезно. – Но ничего особенного.

После этого она повернулась ко мне и чуть не упала – и только тут я сообразил, что джинсовая Герцогиня пила сегодня вечером отнюдь не только сарсапариллу [8 - Слабоалкогольный или безалкогольный напиток, также именуемый корневым пивом (root beer). Ассоциируется с героями классических вестернов 1940–1960 годов.]. Она была просто мертвецки пьяна!

– С тобой все в порядке? – спросил я, сдерживая улыбку и готовясь поймать ее, если она упадет. – Милая, помочь тебе?

Она отрицательно покачала головой, качнулась, но потом села на край кровати. А потом в одно мгновение она закинула свои ковбойские сапоги на кровать, повернулась на бок и, подогнув под себя левый локоть, легла рядом со мной. Она подперла левую щеку ладонью, посмотрела мне в глаза и улыбнулась. А потом спросила:

– Ну, как прошла встреча с адвокатом?

«Очень интересно», – подумал я, мысленно поблагодарив того мексиканского гения, что придумал текилу, а также того бармена, который был столь любезен, что налил сегодня Герцогине лишнего. Всю прошедшую неделю Герцогиня ни разу не была так близко от меня. И она была прекрасна в свете лампы под абажуром цвета спелого абрикоса. Ее огромные голубые глаза, которые сейчас были стеклянными, как зеркало, выглядели потрясающе. Я глубоко вдохнул ее аромат, в котором увлекательно смешались духи «Энджел» и первоклассная текила. Я ощутил приятное возбуждение – мои чресла были в огне! «Может быть! – подумал я. – Может быть, сегодня». Я испытывал непреодолимое желание броситься на нее прямо сейчас, до того, как она протрезвеет и снова начнет меня мучить. Но я сдержался и сказал:

– Все было хорошо, милая. Вообще-то у меня есть для тебя потрясающая новость.

– Да ну? Что за новость? – спросила она и погладила мне щеку ладонью. Потом она очень нежно провела рукой по моим волосам.

Я не мог этому поверить! Герцогиня наконец пришла в себя! Она собиралась заняться со мной любовью, блин, прямо сейчас, и потом все будет в порядке. У нас всегда так было. Какое-то время все могло быть плохо, но только не после этого. В конце концов мы всегда занимались любовью, и после этого все оказывалось забыто.

«Ну что, броситься на нее прямо сейчас? – думал я. – Как она отреагирует? Рассердится на меня или отнесется с пониманием?» В конце концов, я же мужчина, а такие вещи Герцогиня понимала. Она знала, как устроен мир, особенно если речь шла о мужчинах, а еще лучше – если речь шла о том, как надо манипулировать мужчинами…

С другой стороны, набрасываться на нее сейчас – это не самый разумный вариант. Во-превых, я должен был рассказать ей, какой новый оборот наметился в моих отношениях с законом. Я хотел, чтобы она была совершенно убеждена, что моя золотая жила скоро снова будет доступна для неограниченной добычи.

Я сделал глубокий вдох, вспомнил обо всех узких местах в моем фальшивом рассказе и наконец решился:

– Во-превых, – сказал я весьма уверенным тоном, – я знаю, что ты волновалась из-за всей фигни, которую тебе наговорил Коулмэн, и хочу, чтобы ты знала: ничего, ни капельки из всего этого, не произойдет.

Это была первая ложь.

– Мы с тобой знаем, что ты никогда не делала ничего дурного, – и это была ложь номер два, так как она действительно видела, как я считал деньги, и об этом знал Джоэл Коэн, – и, конечно, власти тоже в этом уверены. Коулмэн сказал это, просто чтобы тебя испугать и осложнить мне жизнь. Вот и все.

Она медленно кивнула.

– Я знаю. Сначала я испугалась, но я никогда по-настоящему этому не верила.

Ты не верила? Что ж, прекрасно! Незнание, безусловно, благо. Я согласно кивнул и продолжал:

– Ну конечно, я понимаю. Все это полная чепуха, На, – и тут пришла очередь лжи номер три, – все это чепуха. Да в любом случае теперь это не важно. Понимаешь, сегодня Джоэл Коэн позвонил Грегу, когда я сидел у Грега в кабинете, и сказал, что ему на самом деле нужно, чего он на самом деле добивается, – он хочет, чтобы я дал показания. Вот и все.

Я пожал плечами.

– Похоже, что я так много знаю о том, что происходит на рынке ценных бумаг, что могу избавить власти от большой головной боли и сэкономить им кучу денег.

Ох, как хорошо это прозвучало! От этих слов я почувствовал себя умным, полным жизненной силы альтруистом, необходимым участником борьбы против жадности и коррупции на Уолл-стрит, а вовсе не стукачом, в которого я должен был вот-вот превратиться! Я решил развивать эту мысль во что бы то ни стало.

– И к тому же Джоэл сказал, что если я дам показания, если я помогу властям во всем разобраться, то я, скорее всего, ни дня не проведу в тюрьме. Настолько ценной информацией я обладаю.

Я еще разок кивнул, пытаясь сообразить, не сделал ли я ошибку, сказав «скорее всего», и поэтому на всякий случай добавил:

– Ты ведь знаешь, что я уже провел в тюрьме три дня, а это ведь довольно много, правда? – после чего беззаботно улыбнулся.

Она медленно кивнула, но ничего не сказала. Я увидел, как по ее щеке скатилась слеза. Я вытер ее обратной стороной ладони. «Это хороший признак, – подумал я. – Вытирая женскую слезу, ты становишься ближе к женскому сердцу, а значит, и к ее чреслам. Это биологический феномен. Когда сильный мужчина утирает слезы женщины, она уже ни в чем не может ему отказать».

Я приободрился, увидев слезы Герцогини, и радостно продолжил:

– Но это еще не все, На. Понимаешь, если я дам показания, то меня не посадят ни на четыре, ни на пять лет, и штраф, который, наверное – еще не точно! – придется заплатить, назначат еще не скоро. Понимаешь, это, возможно, будет довольно большой штраф, но у нас – у нас – останется достаточно.
Страница 13 из 33

Когда все закончится, мы по-прежнему будем богаты.

И это была самая большая, самая наглая ложь из всех, ложь номер четыре.

На самом деле, если Магнум прав и власти собираются оставить мне жалкий миллион долларов, то мы с Герцогиней через три месяца будем банкротами. Но это я тоже обдумал и поэтому добавил:

– Но сколько бы денег они нам – нам – ни оставили, это не значит, что я уйду от дел. Через несколько месяцев, как только все успокоится, я снова начну торговать акциями.

Я остановился, потому что мне не очень понравились мои собственные последние слова.

– Я хочу сказать, что я буду торговать дорогими акциями, а не копеечными. Я больше не буду заниматься этим безумием.

Я мучительно пытался придумать, как бы мне выпутаться.

– Знаешь, я думаю, что смогу зарабатывать пять или десять миллионов в год, просто занимаясь трейдерством, абсолютно законно, без всякого риска.

Я пытался понять по ее лицу, что она думает. Кажется, она немного протрезвела. Х-м-м, я не знал, хорошо это или плохо, но чувствовал, что окошко возможностей вот-вот захлопнется. Хватит впаривать ей про будущее, пора закругляться. Я доверительно сказал:

– Вот так, На. Вот и все. Я знаю, это все слишком хорошо, чтобы быть правдой, но это так. Я думаю, мне очень повезло, что властям так сильно нужна информация, которая у меня есть.

Я сделал паузу и со значением покачал головой.

– Меня вообще-то по-настоящему волновало только одно – что мне, может быть, придется дать им информацию о моих друзьях.

Тут я улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря: «Есть свет в конце туннеля!» А потом добавил:

– Но, как говорит Магн… то есть Грег, все мои друзья тоже будут давать показания, – я снова пожал плечами, – так что по сути дела это не важно.

Я придвинулся к ней поближе и принялся гладить ее волосы.

Она улыбнулась и сказала:

– Ну что же, дорогой, это действительно хорошие новости. Я очень рада за тебя.

За тебя? Она сказала за тебя? Черт, вот это плохо. Она должна радоваться за нас, а не только за меня. Только я хотел поправить ее, как она добавила:

– И я бы не стала волноваться из-за твоих друзей. Все они, кроме Алана Липски, готовы продать тебя. На Уолл-стрит преданности не существует. Ты ведь сам это всегда говорил, правда?

Я кивнул, но ничего не ответил. Вообще-то, я уже достаточно услышал и достаточно сказал. Мы с Герцогиней снова были рядом, а значит, пришла пора идти в атаку. Я потянулся к ней, обнял за талию и притянул к себе. Потом я схватил ее за миленький галстук в духе Дикого Запада и притянул к себе ее головку.

А потом я поцеловал ее.

Это был долгий влажный поцелуй, поцелуй, полный любви, который закончился куда быстрее, чем я рассчитывал, потому что она отодвинулась и тихо сказала:

– Прекрати! Я по-прежнему в ярости.

Пришла пора идти в наступление.

– Ты нужна мне, – простонал я, просунув руку в разрез ее платья в поисках земли обетованной. Когда я добрался до верхней части ее бедра, то был уже так возбужден, что боялся кончить прямо на простыню.

И я бросился в атаку, навалившись на нее всем телом. Я принялся яростно целовать ее. Она постаралась высвободиться, но не смогла.

– Прекрати, – прошипела Герцогиня со сдавленным смешком, – прекрати!

Я заметил смешок и поэтому тут же задрал ее джинсовую юбку и увидел ее прекрасную розовую вульву с маленьким ирокезом светло-персикового пушка. Ах, как меня всегда восхищала потрясающая вагина Герцогини! Это была самая восхитительная вагина из всех, какие я только видел, а с учетом того, что я переспал почти с тысячей шлюх, мое мнение было мнением эксперта. Но все шлюхи остались в прошлом. Мне нужна была только Герцогиня – сейчас и навсегда!

Я притормозил немного, посмотрел ей в глаза и сказал:

– Я люблю тебя, На. Я так тебя люблю, – мои глаза наполнились слезами, – я всегда любил тебя, с того самого момента, как я тебя увидел.

Я нежно улыбнулся ей.

– Мне так не хватало тебя всю эту неделю. Я не могу даже выразить, какое опустошение я ощущал! – Я убрал ей волосы со лба и придвинулся к ней поближе. – Детка, давай займемся любовью! Давай займемся любовью прямо сейчас, с чувством и неторопливо!

– Да пошел ты! – изрыгнула она. – Да я тебя, блин, ненавижу! Ты хочешь меня трахнуть? Ну давай, трахни! И давай пожестче, потому что я, блин, тебя ненавижу. Ненавижу твою заносчивость, ты, самовлюбленный маленький козел! Тебе наплевать на то, что я чувствую! Ты думаешь только о себе!

Она с презрительной гримасой стала прижиматься ко мне, нарочно сбивая мой темп. Казалось, она хочет показать, что, хоть я и вошел в нее, она мне не принадлежит.

Я был потрясен. И я был в отчаянии. Больше всего меня вывело из себя, что она назвала меня маленьким – более того, маленьким козлом. Герцогиня прекрасно знала, как болезненно я отношусь к своему не очень высокому росту!

Но я не хотел злиться. Вместо этого я схватил ее за щеки и пригвоздил к себе поцелуем, прижимая свои губы к ее губам и отчаянно пытаясь сохранить какой-то ритм. Но это было очень трудно. Она мотала своей светлой головой, словно ребенок, который уворачивается от ложки с яблочным муссом, и при этом крутила бедрами, совершая нарочито активные круговые движения.

Ярость захлестнула меня, и я закричал:

– Потише, Надин, что с тобой случилось?

Тут же последовал ее ядовитый ответ:

– Пошел ты! Я тебя ненавижу – я тебя, блин, ненавижу! – она схватила меня за голову и язвительно сказала: – Джордан, посмотри мне в глаза. Посмотри немедленно мне в глаза.

Я посмотрел. Она продолжала:

– Не вздумай забыть, чего ты лишился вместе с нашим браком, не вздумай, блин, забыть, – ее голубые глаза испускали смертоносные лучи, – мы трахаемся в последний раз! Это так, запомни мои слова. Ты меня больше никогда не получишь, так что лучше порадуйся в последний раз.

И она начала насаживать себя на меня глубокими, ритмичными рывками, как будто хотела, чтобы я немедленно кончил.

Господи! – подумал я. Она явно перебрала текилы. Она ведь не серьезно, этого не может быть. Как может за этим прекрасным лицом скрываться столько яда? В этом не было никакого смысла. Я понимал, что правильно было бы слезть с нее, не доставлять ей удовольствия при мысли о том, что я кончу в тот момент, когда она говорила мне, как меня ненавидит… но при свете лампы с абажуром цвета спелого абрикоса она выглядела совершенно потрясающе. К черту все! – подумал я. Женщин понять невозможно, и она очень серьезно говорила о том, что это в последний раз, так что мне лучше поторопиться или по крайней мере постараться поскорее кончить до того, как она передумает и скажет, что последний раз уже был в прошлый раз… и тут я сделал последний рывок и изо всех сил постарался добраться до самой глубины ее матки… бах!.. я кончил в нее… и закричал:

– Я люблю тебя, На!

А она закричала:

– Я тебя, блин, ненавижу, ты козел! – и тут я рухнул прямо на нее.

Так мы лежали, как мне показалось, очень долго, примерно секунд пять, после чего она столкнула меня с себя и истерически зарыдала. У нее сотрясалось все тело, и сквозь ужасные, разрывающие внутренности рыдания она прокричала:

– О господи, за что? Что я сделала?

Она повторяла эти слова снова и снова, а я, застыв от ужаса, лежал рядом с ней. Потом я попытался обнять ее, но она меня оттолкнула.
Страница 14 из 33

Потом она опять рыдала, а затем сказала слова, которые я не забуду до конца моей жизни.

– Это все эти чертовы деньги, – прорыдала она, – это все эти чертовы деньги!

Она с трудом говорила из-за рыданий.

– Я все время все знала и ничего не делала. Ты забирал у людей деньги, а я их тратила. О господи – что я наделала!

Тут я вдруг почувствовал страшную ярость. Эти ее слова о чертовых деньгах уничтожали все, что у нас было общего – включая мой успех. Можно было подумать, что весь наш брак был каким-то фарсом, как будто вокруг меня не было ничего настоящего и искреннего. Я оказывался человеком, состоявшим из частей, сумма которых не равнялась целому. Меня окружали богатство и красота, выставленные напоказ, но я чувствовал себя бедным, уродливым и безнадежно растерянным. Я с тоской вспоминал времена попроще. Я с тоской вспоминал жизнь попроще. Я с тоской вспоминал жену попроще.

Я даже не пытался скрыть свое недовольство и сразу дал ей отпор.

– Чертовы деньги? – брызгая слюной, крикнул я. – К черту, Надин! Я работаю на Уолл-стрит, я не какой-нибудь чертов гангстер!

Я с отвращением покачал головой.

– Да, я кое-где мухлевал, но все так делают, так что приди в себя, блин!

Она ответила глухим голосом сквозь страшные рыдания:

– О господи, ты всех развратил, даже мою мать! А я… я… Я просто стояла… и… и смотрела… и… и… тратила… чертовы… деньги!

Она так рыдала, что могла произнести только одно слово за раз.

– Твою мать? – завопил я. – Да ты понимаешь, сколько хорошего я сделал для твоей матери? Когда я с ней познакомился, ее как раз выгоняли из квартиры – за то, что она не могла за нее заплатить! Я позаботился о твоем тупом братце, и о твоем, блин, тупом папаше, и о твоей сестре, и о тебе, и обо всех, черт побери! И вот что я получаю в благодарность?

Я остановился, пытаясь собраться с мыслями. Теперь я тоже плакал, хотя в тот момент я от злости даже не сразу это заметил.

– Поверить не могу! – снова заорал я. – Просто, блин, не могу поверить! Как ты могла сказать это сейчас? Надин, ты же моя жена! Как, блин, ты могла это сейчас сказать?

– Прости, – прорыдала она, – прости. Я не хотела делать тебе больно.

Она тряслась, как в лихорадке.

– Я не хотела… я не хотела, – и она скатилась с кровати на ковер от Эдварда Филдса за 120 тысяч долларов, свернулась там в позе зародыша и продолжала дико рыдать.

Вот и все.

Вот тогда-то я понял, что навсегда потерял жену. Что бы ни связывало раньше нас с Герцогиней, теперь это было разорвано. Смогу ли я еще когда-нибудь заняться с ней любовью – это еще можно было обдумать, но, по правде говоря, мне было наплевать. В конце концов, у меня были куда более серьезные проблемы, чем вопрос о том, с кем переспать.

Куда важнее было то, что в другой части дома спали двое маленьких детей, невинные жертвы всей этой истории, которым предстояло столкнуться с одной из самых жестоких жизненных истин: все хорошее когда-нибудь кончается.

Глава 5

Мормон и одержимый

На следующее утро я снова сидел в своем лимузине.

На этот раз, правда, пакистанский террорист вез меня не через мрачное чрево западного Квинса, теперь мы ехали через мерзкую помойку западного Бруклина, пробирались через демографический ад, который называется Сансет-парк, – ну о-очень этнически разнообразный район, битком набитый китайцами и корейцами, малайцами и вьетнамцами, тайцами, и пуэрториканцами, и мексиканцами, и выходцами из Доминиканской Республики, Сальвадора и Гватемалы, не считая горстки тупоумных финнов, до которых все еще не дошло, что все их финские собратья уже лет тридцать назад удрали из этого района, спасаясь от нашествия варварских орд, – так что, глядя в окно, можно было подумать, что мы проезжаем через парковку у здания ООН после нанесения по нему ракетного удара.

Да, эта часть Сансет-парка была той еще дырой: равнина асфальта и грязной земли, из которой росли полуразвалившиеся склады, заброшенные магазины и гниющие причалы, покрытые птичьим пометом. Даунтаун Манхэттена – куда я вообще-то направлялся этим утром – находился всего в нескольких милях к западу отсюда, на другом берегу грязной Истривер. С удобного пункта наблюдения на заднем сиденье лимузина я взирал на мощное течение реки, на вздымающиеся вверх небоскребы Нижнего Манхэттена и на роскошную дугу моста Верразано, тянувшегося на далеко не столь роскошный Стейтен-Айленд.

Как и предполагалось, ровно в девять утра Мансур подъехал к мрачному подземному паркингу на южной стороне мрачной улицы с двусторонним движением. Я вылез из лимузина и сказал:

– Мансур, жди, пока я тебя не вызову, – а мысленно добавил: и в мое отсутствие не взорви, пожалуйста, какой-нибудь мост. Потом я захлопнул дверцу машины и стал спускаться по лестнице на нижний уровень паркинга.

И тут же услышал знакомый голос:

– Джордан! Сюда!

Я посмотрел направо и увидел специального агента Грегори Коулмэна. Он стоял рядом с типичной машиной специального агента: американская, четыре двери, ни царапинки, возраст – года два. В данном случае это был бордовый «форд торос» 1997 года со слегка затененными стеклами и без мигалки. Коулмэн стоял со скрещенными руками, прислонившись к задней правой дверце машины с пассажирской стороны в позе торжествующего воина.

Рядом с ним с милой улыбкой на лице стоял его напарник-стажер, специальный агент Билл Маккроган. Я видел Маккрогана только раз, в ночь моего ареста, и по какой-то необъяснимой причине он мне понравился. Он казался слишком добрым для агента ФБР, но я был уверен, что, когда Коулмэн воспитает своего стажера, от доброты ничего не останется. Маккроган был на несколько дюймов выше Коулмэна, чуть побольше пяти футов десяти дюймов ростом, и на вид ему было лет тридцать. У него была густая грива кудрявых каштановых волос, крупные черты лица и ничем не примечательное телосложение. Он поглядывал своими бледно-голубыми глазками сквозь очки в тонкой оправе, которые придавали ему какой-то набожный вид. «Он, наверное, мормон, – подумал я, – скорее всего, из Солт-Лейк-Сити или из Прово, а может быть, даже с холмов Айдахо… хотя какая, на фиг, разница».

Коулмэн, напротив, был похож на итальянца или на грека, хотя, судя по его фамилии, я бы скорее сказал, что он немецкого происхождения [9 - Одно из возможных происхождений фамилии Коулмэн (Coleman) в США – от немецкого Кольман (Kohlman).]. Да, он, наверное, спустился к нам прямо с холмов Баварии. Он был примерно одного со мной роста, чуть больше пяти футов семи дюймов, и весил не больше ста шестидесяти фунтов. Он был широк в плечах, но не слишком. У него были тонкие, даже, может быть, чуть заостренные черты лица, а такие черты всегда вызывают подозрение, особенно у меня. У него были короткие каштановые, расчесанные на косой пробор волосы, и кое-где за ушами уже виднелась седина. Она, наверное, появилась потому, что последние пять лет он только тем и занимался, что преследовал меня, а от этого любой поседеет. У него была гладкая оливковая кожа, орлиный нос, высокий лоб и самый пронзительный взгляд карих глаз, какой только можно было вообразить. Глаза его казались зорче, чем у орла. Он был примерно одного со мной возраста, что означало, что этот ублюдок начал следить за мной, когда ему еще не было тридцати! Господи – ну что это
Страница 15 из 33

должен быть за человек, который зациклился на том, чтобы отдать другого человека в руки правосудия? Как же сильно он должен страдать от обсессивно-компульсивного расстройства личности? И почему его психопатия сконцентрировалась именно на мне? Что за гадость, блин!

– Вас приветствует команда США! – сказал агент Псих, широко улыбаясь и протягивая мне правую руку, на запястье которой были видны пластмассовые часы с круглым циферблатом, стоившие, на мой взгляд, максимум 59 долларов 99 центов.

Я с опаской пожал эту руку и взглянул в лицо Коулмэну, надеясь найти на этом лице признаки иронии. Но увидел я только искреннюю улыбку.

– Спасибо, – пробормотал я, – я так и знал, что вы будете ликовать. И не осуждаю вас за это ликование, – добавил я, пожимая плечами.

Тут включился Мормон:

– Ликовать? Да с того дня, как он тебя поймал, он чувствует себя совершенно несчастным. Ему ведь нравился сам процесс охоты, точно, Грег?

Псих поднял брови и покачал головой.

– Неважно, – он снова улыбнулся мне, но на этот раз его улыбка выглядела грустной, – как бы то ни было, я рад, что ты наконец решил присоединиться к хорошим парням. Ты поступаешь правильно. Я действительно так думаю.

Я снова пожал плечами:

– Я себя чувствую, словно я какая-то вошь.

– Нет-нет, ты совсем не вошь, – с жаром сказал Псих.

– Конечно, нет, – поддержал Мормон, улыбаясь своей белозубой мормонской улыбкой. – Какая еще вошь? Ты куда хуже!

И он засмеялся добрым мормонским смехом, а потом протянул свою чистую мормонскую руку, чтобы одарить меня своим мормонским рукопожатием.

Я улыбнулся этому доброму парню и с уважением пожал его святую руку. Потом я оглядел своих новых друзей. На обоих были темно-синие костюмы, накрахмаленные белые рубашки, консервативные синие галстуки и черные ботинки со шнурками (типичная униформа агента ФБР). Вообще-то они неплохо выглядели, все на них хорошо сидело, и костюмчики были отлично выглажены.

Я-то был одет куда более модно. Я решил, что в первый день моего стукачества важно хорошо выглядеть, и очень тщательно подобрал одежду. На мне был однобортный синий саржевый костюм за 2200 долларов, оксфордская рубашка с воротничком на пуговицах, солидный синий крепдешиновый галстук и черные ботинки на шнурках. Но их-то ботинки были просто рабочей обувкой, а мои – из мягчайшего велюра, сделаны на заказ в Англии и стоили 1800 баксов. «Вот какой молодец, – подумал я, – хоть по части обуви их обставил».

И по части часов, кстати, тоже.

Ну конечно. Ради сегодняшнего торжества я надел швейцарские «Табба» за 26 тысяч долларов на кожаном ремешке шоколадного цвета с огромным белым прямоугольным циферблатом. Это были как раз такие швейцарские часы, которые сразу говорят о богатстве их владельца тому, кто в этом понимает. Но они не показались бы ничем особенным людям с таким доходом, как у Коулмэна или Маккрогана. Это был хитрый ход с моей стороны – оставить часы «Булгари» дома. В конце концов, зачем вызывать зависть у моих новых друзей? И к тому же они, может быть, имеют право просто сорвать часы с моего запястья и надеть их на собственную руку (берут же на войне трофеи)? Надо будет спросить Магнума об этом.

Мы с Мормоном все еще пожимали друг другу руки, когда он сказал:

– Да нет, серьезно, ты действительно поступаешь правильно, Джордан. Добро пожаловать в команду США.

– Ну да, – ответил я с изрядной доли иронии, – я ведь делаю то единственное, что могу сделать, правда?

Оба они поджали губы и медленно кивнули, как бы говоря: «Да, если твоей жене грозит обвинение, то выбор у тебя невелик, это уж точно!» Потом Коулмэн произнес:

– Кстати, прости за весь этот маскарад, но мы боимся, как бы кто-нибудь из твоих старых друзей не начал за тобой следить. Так что нам придется немного поездить по Бруклину, чтобы стряхнуть хвост.

«Прекрасно! – подумал я. – У агента Психа, должно быть, есть какая-то информация, которую он не хочет мне сообщать: например, что кто-то хочет моей смерти!» Мне никогда не приходило в голову, что меня могут убить из-за моих показаний, но теперь, подумав, я понял, что это многим может прийти в голову. А может, мне стоит просто убить самого себя прямо сейчас и избавить всех остальных от лишних хлопот? Герцогиня будет в восторге! Она станет плясать на моей могиле и распевать: «Все дело в этих чертовых деньгах! В этих чертовых деньгах!» А потом она разведет ритуальный костер и сожжет на нем наше свидетельство о браке.

Господи, мне надо взять себя в руки! Мне надо сосредоточиться. Надо выбросить эту блондинистую суку из головы. Мне надо сконцентрироваться на этих стукачах, на этих ублюдках!

Я сделал глубокий вдох и спросил:

– И кто же, по вашему мнению, может за мной следить?

Псих пожал плечами.

– Я не знаю. А как ты думаешь, кто?

Я тоже пожал плечами.

– Не знаю. Да кто угодно, наверное, – я сделал паузу, а потом добавил: – кто угодно, кроме моей жены. Дело в том, что ей вообще наплевать, где я, куда я направляюсь, лишь бы только я не приближался к ней.

– Неужели? – удивился Псих. – А почему ты так говоришь?

– Да потому что, блин, она меня ненавидит! Вот почему я это говорю!

«И потому, что прошлой ночью она сказала, что никогда больше мне не даст», – добавил я про себя.

– Вот как, – пробормотал Коулмэн, – удивительно.

– Да ну? И почему это вас удивляет?

Псих снова пожал плечами.

– Не знаю. В ту ночь, когда тебя арестовали, нам показалось, что она действительно тебя любит. Вообще-то, я даже спросил ее, любит ли она тебя, и она сказала, что любит.

– Это точно, – подтвердил Мормон.

Я прищурился, как будто в смущении.

– А зачем, ребята, вы спрашивали об этом мою жену? Вам не кажется, что это довольно избитый прием?

– Ну-у, – протянул Псих, – ты даже представить себе не можешь, сколько всего можно узнать от недовольной жены. Иногда я еще не успеваю надеть браслеты на мужа, а жена уже кричит: «Деньги спрятаны в подвале! Этот урод мухлевал с налогами!» – Псих усмехнулся: – Но не твоя жена. Она ничего не сказала.

– Ни словечка, – подтвердил Мормон, – может, я ошибаюсь, но мне кажется, что твоя жена все еще тебя любит.

– Ну ладно, не хочется прерывать нашу приятную беседу, – задумчиво сказал Коулмэн, – но пора бы нам прокатиться. Тем более, что здесь так воняет… чем-то…

– Собачьим дерьмом? – подсказал я.

– Да, похоже на то, – ответил Коулмэн и открыл заднюю правую дверцу машины: – Пожалуйста, ложись на заднее сиденье и постарайся не высовываться, хорошо?

Несколько секунд я смотрел на Психа, пытаясь понять, не предполагает ли он, что снаружи нас поджидает снайпер, готовый разнести мне голову. Но я тут же отверг эту мысль как смешную: в конце концов, если кто-то захочет меня убить, то он подождет более удобного случая и не будет это делать в тот момент, когда со мной два агента ФБР.

Так что я спокойно пожал плечами, залез в машину, и мы поехали сквозь мерзкую помойку Сансет-парка. Мы несколько раз поворачивали направо и налево, а иногда разворачивались и ехали в обратную сторону, пока они сбрасывали воображаемые хвосты. Все это время мы говорили только о пустяках, так как все мы понимали, что не стоит обсуждать важные вещи в отсутствие моего адвоката.

К моему удивлению, было похоже на то, что оба они искренне озабочены
Страница 16 из 33

крахом моего брака и особенно тем, как это может повлиять на моих детей. Они снова рассказали мне, как Герцогиня проявила свою любовь ко мне в ночь моего ареста, и я немного воспрянул духом. Мало того, они оба были убеждены, что, когда пройдет первый шок, она захочет остаться со мной. Но я знал, что это не так: они не знали Герцогиню так же хорошо, как я. Раз она решила, что уйдет, то не о чем было больше говорить.

К тому моменту, когда мы подъехали к Бруклинскому мосту, я совсем приуныл. Приближался тот момент, когда отступать уже будет поздно. До здания ФБР оставалось ехать минут пять.

«Да, – подумал я, – наступают мрачные времена, можно не сомневаться». Хотелось бы только понять, насколько густым будет мрак. Я сделал глубокий вздох и постарался успокоиться, но не вышло.

Скоро я буду петь на Корт-стрит.

Глава 6

Ублюдок и ведьма

Нью-йоркское региональное отделение ФБР занимало двадцатый, двадцать первый и двадцать второй этажи 42-этажной башни из стекла и бетона, возносившейся над районом Трайбека – частью Нижнего Манхэттена. Неподалеку пролегала Уолл-стрит, стояли здания федеральных судов, Центр международной торговли и наименее почитаемое из всех правительственных ведомств: Управление по вопросам иммиграции и натурализации.

Меня провели по длинному узкому коридору в подвальное помещение, Коулмэн и Маккроган шагали по обе стороны от меня. Коулмэн рассказывал, что мы находимся в той части здания, которая используется для опроса агентов.

Я покорно кивал и шел дальше, подавляя в себе желание спросить его, считаются ли в ФБР слова опрос и допрос синонимами. В любом случае у меня не было сомнений в том, что здесь происходило много такого, что не полностью совпадало с принципами Билля о правах (ну не знаю, может быть, какие-нибудь легкие пытки, небольшое лишение сна и прочие нарушения прав человека в цивилизованном варианте). Но я решил придержать эти подозрения при себе и просто продолжал кивать и идти с бесстрастным выражением лица, и они привели меня в маленькую комнату для опроса агентов, находившуюся в конце коридора.

В этой комнате вокруг дешевого деревянного стола для совещаний сидели в дешевых черных креслах три человека. В комнате не было окон, и только несколько ламп дневного света озаряли ее синим чахоточным сиянием. Стены, совершенно голые, были выкрашены в унылый больничный белый цвет. С одной стороны стола, широко улыбаясь, сидел мой верный адвокат Грегори Джей О’Коннел, он же Магнум, выглядевший таким же огромным и таким же франтоватым, как и всегда. На нем был серый костюм в мелкую полоску, нарядная белая рубашка и красный полосатый галстук. Он чувствовал себя совершенно в своей тарелке, так как раньше сам был прокурором, и только теперь ему выпало удовольствие не обвинять, а защищать виновного.

Напротив Магнума сидели мужчина и женщина, мужика я уже видел в суде, где он так мило выступил против моего выхода под залог. Его звали Джоэл Коэн, два с лишним года назад он объединил усилия с Психом в борьбе за передачу меня в руки правосудия, и ему удалось сделать то, на чем обломались с полдюжины предыдущих помощников прокурора.

Суть дела заключалась в том, что каким бы проницательным и самоотверженным ни был Псих, он нуждался в таком же проницательном помощнике в прокуратуре, чтобы все было законно. Псих сам по себе мог только вести расследование, а для предъявления обвинения ему нужен был такой ублюдок, как Джоэл Коэн.

В данный конкретный момент Ублюдок сидел в кресле, положив тощие руки на стол. Он, прищурившись, смотрел на меня и, конечно же, в глубине души облизывался. На нем был дешевый серый костюм, дешевая белая рубашка, дешевый красный галстук, и вместе они производили удручающее впечатление. У него также были короткие кудрявые каштановые волосы, высокий лоб, мясистый нос и бледное лицо. При этом Ублюдок выглядел вполне неплохо, просто был каким-то неухоженным, словно только что выскочил из постели и сразу помчался в офис.

«Но так, конечно, нарочно задумано», – подумал я. Да-да, Ублюдок как бы отправлял мне послание: теперь, когда мы находимся в его мире, цена его костюма, репутация его химчистки и вкус его парикмахера ничего не значат. У него была власть, а я был его пленным – как бы я ни выглядел. Коэн был среднего роста и веса, хотя, как я уже говорил, он сутулился, словно какой-то дегенерат, и от этого казался ниже своего роста. Не сомневаюсь, что он испытывал ко мне такое же презрение, как и я к нему. Сейчас на его лице прямо-таки было написано: «Добро пожаловать в мое подземное логово, несчастный! Приступим к пыткам!»

Третьим человеком к комнате было похожее на мышку маленькое существо по имени Мишель Эдельман. Она сидела слева от Ублюдка. Я никогда ее раньше не видел, но зато много о ней слышал. Ее прозвали Злой Ведьмой Востока – из-за ее удивительного (как физического, так и морального) сходства с мерзкой старухой из «Волшебника из страны Оз». А так как Мишель (как и Джоэл) были помощниками прокурора по Восточному округу Нью-Йорка, то это прозвище приобретало особый смысл.

Ведьма была коротышкой – пять футов два дюйма, с длинной гривой темных курчавых волос, черными глазами-бусинками, тонкими бордовыми губками и срезанным подбородком. Можно было представить, как усилилось бы ее сходство с мышью, если бы она взяла в лапки кусочек швейцарского сыра и начала его грызть. А уж как она была бы похожа на ведьму, если бы оседлала метлу и полетала по комнате для опроса агентов! На ней был темно-синий брючный костюм, а на лице застыло суровое выражение.

– Доброе утро, – произнес Магнум, – позволь представить тебе людей, с которыми в ближайшие несколько месяцев тебе придется провести довольно много времени.

Он сделал жест в сторону Ведьмы и Ублюдка, и те дружно кивнули. Потом адвокат сказал:

– Джордан, это Джоэл Коэн, которого, как я понимаю, ты уже имел удовольствие видеть.

Я перегнулся через стол и пожал руку Ублюдку, ожидая, что он в ту же секунду защелкнет на ней наручник.

– А это Мишель Эдельман, которую, как я полагаю, ты еще не имел удовольствия видеть.

Теперь я пожал руку Ведьме, уверенный, что она тут же превратит меня в тритона.

– Я хочу, чтобы все знали, что Джордан полностью готов к сотрудничеству, – сказав это, Магнум энергично кивнул, чтобы подчеркнуть свои слова. – Он собирается действовать честно и прямо, и уверяю вас, он владеет бесценной информацией, которая поможет вам в вашей борьбе против совершаемых на Уолл-стрит преступлений и несправедливостей.

И Магнум снова кивнул.

Что за чушь! Ну и ну!

– Отлично, – ответил Ублюдок, предлагая мне занять место рядом с Магнумом, – мы все с нетерпением ждем ваших показаний, Джордан, и хочу заявить от лица всех присутствующих, что мы не испытываем никаких дурных чувств по отношению к вам.

Краем глаза я заметил, как Псих, усаживавшийся вместе с Мормоном по бокам от Ведьмы и Ублюдка, выпучил глаза.

– И если вы будете вести себя правильно, то с вами поступят по-честному.

Я благодарно кивнул, не веря ни одному его слову. Псих поступил бы со мной честно: он был человеком чести. Но не Ублюдок, у этого был на меня зуб. Насчет Ведьмы я не был уверен. По словам Магнума, она ненавидела всех мужчин, включая Психа и Ублюдка, так что
Страница 17 из 33

я не представлял для нее какого-либо отдельного интереса. Главную проблему составлял Ублюдок. Надеюсь, он перейдет на другую работу до вынесения мне приговора. Тогда все будет в порядке.

Я очень скромно произнес:

– Джоэл, я верю вашему слову и, как уже сказал Грег, я полностью готов к сотрудничеству. Спрашивайте все, что вам нужно, и я постараюсь ответить как можно лучше.

– Итак, вы утопили свою яхту, чтобы получить страховку? – резко встряла Ведьма. – Давайте-ка послушаем правду!

Я посмотрел на Ведьму и спокойно улыбнулся. На столе стоял высокий графин с водой, а рядом с ним шесть стаканов, один из которых был наполовину полон. А что, если я швырну в нее этот стакан с водой? Она, наверное, закричит: «Помогите, я сейчас растаю! Я сейчас растаю!» Но я решил оставить эту мысль при себе и сказал только:

– Нет, Мишель. Если бы я хотел это сделать ради страховки, то не стал бы ее топить, когда на борту были моя жена и я.

– Почему? – возразила Ведьма. – Это же прекрасное алиби!

– Но это еще более прекрасный способ убить себя, – оборвал ее Псих. – Мишель, он попал в шторм. Почитай журнал «Яхтенный спорт», там же все это описано.

Магнум с большой убежденностью сказал:

– Я могу заверить всех присутствующих, что Джордан не топил свою яхту ради страховки. Правда, Джордан?

– Безусловно, – ответил я, – Но не буду отрицать, что она мне была отвратительна. Сто семьдесят футов плавучей головной боли. Она все время ломалась, а деньги на нее исчезали быстрее, чем те, что были собраны для помощи Гаити.

Я с безразличным видом пожал плечами:

– Я был рад, когда она утонула.

Неужели они действительно хотят, чтобы я рассказал им, как утонула моя яхта? Это действительно был несчастный случай. Я был виноват только в неправильной оценке ситуации, так как моя способность соображать в тот момент была… не очень высока. Я находился под воздействием такого количества наркотиков, что от них могла бы приторчать вся Гватемала, и поэтому заставил капитана вывести корабль в море во время восьмибалльного шторма, просто чтобы поразвлечься.

– Как бы то ни было, – продолжал Магнум, – Мишель, он вам ответил. Это был несчастный случай.

Я согласно кивнул, обретая уверенность после такого начала разговора. Оно было абсолютно безобидным, и мы с Магнумом прекрасно его провели и сумели отразить Ведьмины чары. Во всяком случае, так мне показалось, но тут Ублюдок сказал:

– А правда ли, что, когда яхта тонула, вы позвонили Дэнни Порушу и сказали ему, что у вас на заднем дворе спрятаны десять миллионов долларов и что, если вы с женой погибнете, он должен их выкопать и передать их вашим детям?

Я посмотрел на них на всех поочередно, а все они, включая Магнума, уставились на меня. Псих сухо улыбался, как бы говоря: «Вот видишь, Джордан, я знаю о тебе такие вещи, о которых ты и подумать не мог!» А у Мормона, наоборот, на лице играла довольно ехидная усмешка, как будто говорившая: «Я готов поделиться с тобой этими десятью миллионами, если ты дашь мне карту, на которой показано, где зарыты сокровища, а остальным ничего не скажешь». У Ведьмы же и Ублюдка были мрачные рожи, которые, казалось, говорили: «Ну давай, начинай врать и увидишь, что будет!»

Как ни странно, я понятия не имел, что они имели в виду. Я был поражен по трем причинам: во-превых, потому что я никогда даже десять долларов не зарывал у себя на заднем дворе, не то что десять миллионов, во-вторых, доказать это было невозможно, разве что привести Психа ко мне на задний двор с киркой и лопатой и дать ему перекопать шесть акров, засеянных очень дорогой бермудской травой. А в-третьих, Ублюдок так сформулировал свой вопрос, что было понятно: информация исходит от самого Дэнни Поруша, и, значит, он тоже начал давать показания.

А это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что означало, что мне не придется давать показания против него – а ведь Магнум говорил, что придется. Но, с другой стороны, Дэнни был моей правой рукой, а значит, все, что я им расскажу, они будут проверять у него. Следовательно, мне надо быть невероятно осторожным и избегать откровенной лжи. На ней будет очень легко попасться. Мне оставалось рассчитывать только на умолчание. В конце концов, я могу придержать какую-то информацию под видом провалов в памяти.

Я ответил с некоторым намеком на презрение в голосе:

– Джоэл, я в жизни не слышал ничего смешнее, – я покачал головой и выдавил из себя циничную ухмылку. – Уж не знаю, где вы берете информацию, но клянусь, что это абсолютная выдумка.

Я покосился на Психа. Тот сидел с бесстрастным лицом, чуть прищурив свои ястребиные глаза, и словно измерял мой рост. Я посмотрел ему в глаза и сказал:

– Уверяю вас, Грег, тот, кто сказал вам это, морочит вам голову. Задумайтесь на минутку: кто в здравом уме будет зарывать десять миллионов долларов на заднем дворе? Мне пришлось бы ночью рыть яму и до восхода солнца снова засадить свой газон. А я не так чтобы очень приучен к физическому труду. По правде говоря, в последний раз, когда у меня перегорела лампочка в настольной лампе, я выбросил всю лампу целиком.

Говоря это, я смотрел ему прямо в глаза.

– У вас весьма опытный адвокат, – прошипел Джоэл, – так что я уверен, он объяснил вам, что, если мы поймаем вас на лжи или на попытке каким-либо образом ввести нас в заблуждение, мы имеем право разорвать наше соглашение о сотрудничестве и выбросить его в помойку. – Он холодно улыбнулся мне. – А это значит, что при вынесении вам приговора судья не получит письмо 5К [10 - 5K Letter – специальное обращение правоохранительных органов к суду, подтверждающее, что подсудимый оказал существенную помощь следствию.], и, следовательно, тридцать лет в…

Магнум тут же перебил Ублюдка:

– Эй, потише, Джоэл! Успокойся! Джордан прекрасно осведомлен о своих обязательствах и полон желания жить в соответствии с ними.

Ублюдок пожал плечами.

– Я и не говорю, что он не будет их выполнять, – отрезал он, – но по закону я обязан предупредить его о поистине ужасных последствиях, которые могут возникнуть, если приговор будет вынесен без учета письма 5К.

«И как же я буду этому рад», – подразумевал тон этого ублюдка. Тем временем Ублюдок посмотрел мне прямо в глаза и добавил:

– И помните, что любая информация, которую вы нам предоставите, может быть использована против вас, если вы передумаете и все-таки решите выйти в суд.

– Я прекрасно это знаю, – спокойно ответил я, – Грег все это мне вчера объяснил. Но вам не стоит беспокоиться: я не позволю вам разрушить мою жизнь, Джоэл.

Как я ни сдерживался, последние слова содержали здоровую дозу иронии.

– По-моему, мне пора переговорить с моим клиентом, – сказал Магнум. – Не дадите нам пару минут?

– Нет проблем, – ответил Ублюдок и встал.

Он улыбнулся Злой Ведьме Востока, которая тоже поднялась, а за ней встали и Псих с Мормоном. Затем они цепочкой удалились, а я вскочил со стула и зарычал:

– Это просто дерьмо какое-то, Грег, просто, блин, дерьмо! Ты был прав насчет него, он просто козел! А еще эта Мишель Эдельман! Ну что за сучка! Надо дать ей метлу, блин, и пусть улетает в страну Оз!

Магнум согласно кивал и постепенно поднимался из кресла, пока не оказался на две головы выше меня. Затем он с дружеской улыбкой сказал:

– Во-превых, я хочу,
Страница 18 из 33

чтобы ты успокоился. Сделай глубокий вдох и посчитай до десяти, а потом мы поговорим о закопанных на твоем заднем дворе десяти миллионах.

Я посмотрел на Магнума, чья голова теперь, казалось, задевала флуоресцентные лампы.

– Сядь ты ради бога, – попросил я, – ты такой, блин, длинный. Когда мы оба стоим, я как-то теряю перспективу.

Я показал ему на его стул.

– Не такой уж ты низкорослый, – ответил он, глядя сверху вниз на мою макушку, как будто я был мошкой, – у тебя просто комплексы.

Он чуть нагнулся и положил свою здоровенную ладонь мне на плечо.

– Вообще-то, когда все будет позади, я думаю, тебе надо будет обратиться к врачу.

Я резко выдохнул:

– Отлично, я поговорю с тюремным психологом в свободную минутку – когда меня не будет трахать в задницу Буба Бык, – я раздраженно покачал головой: – Нет, Грег, я не зарывал деньги на заднем дворе и нигде их не зарывал, вообще-то.

– Прекрасно, – сказал Магнум, усаживаясь обратно, – тогда тебе нечего об этом беспокоиться. Джоэл должен будет написать письмо 5К, даже если он тебе не поверит. Он может придержать письмо только в том случае, если поймает тебя на прямой лжи. Но тебе придется дать ему отчет о твоих финансах.

Он остановился на короткое мгновение.

– И в эту справку тебе придется включить все наличные, какие у тебя только есть. Если вдруг что-то выплывет, – он выпучил глаза, – это будет очень плохо для тебя, очень, очень плохо. Сколько сейчас у тебя налички?

– Немного, – ответил я, – может, миллион или чуть меньше.

– И все?

– Да, все. Может быть, ты забыл, что я вывез наличность в Европу? Как, по-твоему, я здесь оказался? Улицу в неправильном месте перешел?!

– Я понимаю, что ты вывез деньги в Европу, но это не значит, что ты вывез все деньги.

Магнум остановился и покрутил своей длинной мускулистой шеей, а его позвонки при этом уныло потрескивали. Потом он сказал:

– Послушай, я сейчас выступаю в роли адвоката дьявола и пытаюсь предсказать, о чем может подумать Джоэл. Полагаю, он может тебе не поверить.

Я с ужасом покачал головой.

– Давай я тебе кое-что объясню, Грег: последние четыре года я формально не был владельцем брокерской фирмы, а просто контролировал брокеров из-за кулис, понятно?

Он кивнул.

– Так, слушай дальше: так как я не владел никакими брокерскими фирмами, то я получал акции, появлявшиеся на рынке, и я давал владельцам фирм откаты наличностью.

Я остановился, обдумывая, как бы попроще объяснить Магнуму (который не был жуликом), как обстоят дела в мире жуликов.

– Короче говоря, в начале девяностых, когда я владел «Стрэттоном», то получал откаты наличкой. Но после того как меня выкинули из брокеров и я стал действовать подпольно, все перевернулось, и теперь я платил откаты – я платил владельцам брокерских фирм. Понимаешь?

Он снова кивнул.

– Понимаю, – доверительно сказал он, – это кажется мне вполне разумным.

Я тоже кивнул.

– Хорошо, потому что так случилось, что это правда, – я пожал плечами. – Вообще-то, у меня даже миллиона долларов нет. Оставшиеся деньги хранит моя теща.

– А это еще почему? – спросил потрясенный Магнум.

Как он наивен! Магнум был прекрасным адвокатом, но не умел мыслить, как настоящий преступник. Мне придется просветить его.

– Потому что в ту ночь, когда меня арестовали, я думал, что Коулмэн вернется с ордером на обыск. Поэтому я сказал Надин, чтобы та передала наличные деньги своей матери для хранения. Но я могу забрать их в любой момент. Ты считаешь, надо это сделать?

– Да, надо. И если снова поднимется вопрос о наличности, то тебе надо будет самому, не дожидаясь их вопросов, сообщить им эту информацию. Помни, пока ты с ними честен, у тебя не будет проблем.

Он полез в карман своего пиджака и вытащил оттуда желтый, втрое сложенный по длине листок бумаги, на каких обычно пишут официальные бумаги. Потом он улыбнулся, трижды быстро поднял брови и положил листок на стол. Он вытащил очки, развернул драгоценный документ и сказал:

– Вот список людей, на которых, по твоим словам, у тебя есть информация. В нем девяносто семь имен, и некоторые из них представляют очень большой интерес, – он покачал головой. – Неужели ты действительно совершал преступления с участием всех этих людей? – недоверчиво спросил он. – Это же почти невозможно.

Я поджал губы и медленно кивнул. Потом сел рядом с моим адвокатом и с минутку изучал этот достопочтенный список, который был похож на справочник «Кто есть кто среди злодеев с Уолл-стрит». В компании со злодеями с Уолл-стрит оказались также некоторые политики-взяточники, коррумпированные офицеры полиции, пара судей, кучка мафиози и несколько бухгалтеров, адвокатов, исполнительных директоров и финансовых директоров, да плюс около дюжины обычных людей, которые вообще не были брокерами, но действовали как мои представители – так на Уолл-стрит обычно называли подставных.

У меня оборвалось сердце, и я сказал:

– Стыд и позор, – я еще раз просмотрел лист, в отчаянии качая головой. – Как это отвратительно, Грег, как же это отвратительно. Я думал, что некоторые из этих имен ты пропустишь, некоторых моих друзей, вот Липски, например… и Элиота Лавиня… ох… и Энди Грина.

Магнум медленно покачал головой.

– Я не мог этого сделать, – сурово сказал он, – это бы только ухудшило твое положение. Если бы я вычеркнул из списка хотя бы одного из твоих друзей, то это бы еще больше подогрело интерес властей к нему.

Я покорно кивнул, понимая, что Магнум прав. Еще вчера, когда мы составляли этот список, он казался не очень важным. Мы даже немножко над ним посмеялись, заметив, как смешно, что людей из самых разных сфер жизни можно было подкупить обещанием быстрых денег с Уолл-стрит. Казалось, что жадность при возможности мгновенного обогащения охватывала каждого. Она пересекала все этнические границы, заражала все возрастные группы. В списке были чернокожие, белые, азиаты, испаноязычные, индийцы, индейцы, молодые, старые, здоровые, больные, мужчины, женщины, гомосексуалы, бисексуалы, кто угодно. Казалось, никто не мог устоять перед соблазном получить безо всякого риска сотни тысяч долларов. «Какой печальный итог – этот ваш капитализм XX века», – подумал я.

Через пять минут список все еще лежал на столе, хотя теперь в комнате было уже больше людей. Ублюдок, Ведьма, Псих и Мормон вернулись, плюхнулись в свои кресла и уставились на список, как будто это был Святой Грааль.

– Весьма обширный список, – восхитился Ублюдок. Затем он поднял глаза и улыбнулся мне относительно дружелюбной улыбкой, а потом сказал: – Если это заявка на будущее, Джордан, то тогда у вас все будет хорошо.

Он снова посмотрел на список и забормотал:

– Очень хорошо, да уж, отлично…

Я услужливо улыбался и старался не слушать. И пока Ублюдок продолжал восхищаться моим списком, я задумался о том, что бы он сейчас сказал, если бы я поместил в этом списке всех шлюх. Ведь этих-то набралась бы тысяча или по крайней мере пять сотен. Что бы об этом подумала Ведьма? Попыталась наслать на меня чары импотенции? Она, безусловно, слыхала о том, что мы, стрэттонцы, классифицировали шлюх, как акции: самые лучшие назывались Голубыми фишками, а самые мерзкие – Розовыми листочками (на розовых листах составлялся список внебиржевых акций с
Страница 19 из 33

маленькой стоимостью или вообще ничего не стоивших). Где-то в сумрачной середине располагались «насдаки», которые или уже выпали из состава Голубых фишек, или никогда не были достаточно горяченькими, чтобы мы присвоили им высший статус.

– …Вот с этого и начнем, – громко сказал Ублюдок, закончив, наконец, свое бормотанье. Он взял дешевую ручку «Бик» и невероятно серьезным голосом спросил: – В какую среднюю школу вы ходили?

– Пи-Эс 169, – ответил я.

Он кивнул и записал мой ответ в свой желтый официальный блокнотик.

– В Бэйсайде?

– Да, в Бэйсайде, в Квинсе.

Он и это записал, а затем уставился на меня, как будто ждал, что я еще что-то скажу. Но я ничего не сказал. Я молча сидел и ждал, когда он задаст следующий вопрос.

– Не стесняйтесь отвечать подробно, – сказал Ублюдок, – в нашем случае меньше не значит лучше.

И он натянуто улыбнулся.

Я понимающе кивнул.

– Конечно, – ответил я и снова замолчал.

Я даже не пытался достать Ублюдка, просто за долгие годы я привык давать краткие ответы на официальные вопросы. Вообще-то, меня в общем и целом уже допрашивали не менее пятидесяти раз – в основном Национальная ассоциация биржевых дилеров, но случалось мне отвечать и на вопросы Комиссии по ценным бумагам и биржам, и на вопросы комитета Сената по этике, который проводил расследование о получении взяток одним из их наименее уважаемых сенаторов.

Меня всегда инструктировали отвечать только «да» или «нет» – и не сообщать дополнительной информации, исходя из того, что, как мне казалось, хотел услышать тот, кто меня допрашивал. Я понимал, что правила теперь изменились, но старые привычки были сильны.

Мы помолчали еще немного, а затем Ублюдок все-таки спросил:

– Вы были отличником в школе?

– Да, – с гордостью ответил я, – у меня всегда были одни пятерки.

– Были ли у вас проблемы с дисциплиной?

– Ничего серьезного, хотя однажды я действительно был наказан за то, что стащил шапку с головы у девочки, когда та шла домой из школы.

Я пожал плечами.

– Это было в третьем классе, так что в моем личном деле этого не осталось, – я минутку подумал, – вы знаете, как это ни смешно, но я могу вспомнить все проблемы, которые были у меня в жизни из-за женщин.

«А точнее, – подумал я, – из-за моего желания переспать с ними».

Наступило молчание, которое несколько затянулось. Наконец я глубоко вздохнул и сказал:

– Вы хотите, чтобы я рассказал вам обо всей своей жизни? Вам это нужно?

– Да, – ответил Ублюдок, медленно кивая, – именно это нам и нужно.

Он отложил свою ручку, откинулся на спинку кресла и сказал:

– Я уверен, что некоторые из наших последних вопросов показались вам немного смешными, но уверяю вас, что это совсем не смешно. Когда вы будете стоять на свидетельской трибуне, то защита попытается представить вас преступником-рецидивистом, прирожденным лжецом, который скажет все что угодно, только бы слететь с крючка. И там, где они заподозрят грязь – даже в вашем детстве, – они начнут копать. Они используют все возможное, чтобы вас дискредитировать.

– Джоэл прав, – согласился Магнум, – они вытащат все что угодно. И обвинение должно сообщить о ваших проступках присяжным до того, как у защиты появится такая возможность. Другими словами, нам надо первыми покопаться в вашем грязном белье, где не должно быть никаких секретов, даже не имеющих никакого отношения к нашему делу.

– Точно, – проскрипел Ублюдок, – мы просто не оставим защите никаких шансов.

Тут вступил Псих:

– Мы не можем допустить никаких сюрпризов. Это противоречит нашим целям. Мы хотим знать все самые интимные подробности вашей жизни – все, что вы делали с того момента, как себя помните.

Тут выступила Ведьма:

– Это относится не только к употреблению вами наркотиков, но и к вашей склонности к проституткам, особенно с учетом того, что об обеих этих привычках вы с готовностью сообщили прессе.

А Ублюдок добавил:

– И с учетом того, что обе эти привычки будут, конечно же, использованы любым хорошим защитником.

После нескольких мгновений неловкого молчания я сказал:

– Все это, конечно, прекрасно, но у меня сложилось впечатление, – тут я подавил в себе желание посмотреть Магнуму прямо в глаза и поразить его смертельными лучами, – что подобные дела редко рассматриваются в суде, что обычно люди заключают досудебное соглашение или же сотрудничают со следствием.

Ублюдок пожал плечами.

– В большинстве случаев так и есть, но я бы не стал на это рассчитывать. В конце концов, всегда находится один упертый, который идет в суд.

Все дружно покивали, включая Магнума, который старательно изучал свои записи. «Ну и хрен с ним, – подумал я, – пусть фишки лягут как придется».

– Вы знаете, – небрежно заметил я, – мне, конечно, всего тридцать шесть лет, но у меня была весьма насыщенная жизнь. Мой рассказ может занять довольно много времени.

Псих криво улыбнулся.

– Я пытался разобраться в вашей жизни в течение последних пяти лет, – сказал он, – и могу вас заверить, что лично у меня времени предостаточно.

– Да-да, давайте послушаем, – согласился Ублюдок.

– Только с этим может быть связана ваша надежда на сокращение приговора, – припечатала Ведьма.

Я проигнорировал Ведьму, посмотрел на Ублюдка и сказал:

– Ну хорошо, раз уж вы заговорили о Бэйсайде, то давайте начнем оттуда. Это такое же хорошее начало, как любое другое, особенно с учетом того, что оттуда родом большая часть первых стрэттонцев.

Я сделал паузу и задумался на минутку.

– И даже те, кто не были родом из Бэйсайда, переехали туда после того, как была создана фирма.

– Все переехали в Бэйсайд? – скептически уточнил Ублюдок.

– Не все, – ответил я, – но почти все. Видите ли, переезд в Бэйсайд был своеобразным проявлением преданности фирме, возможностью показать, что ты настоящий «стрэттонец». Я понимаю, что это звучит слегка абсурдно, как будто переезд в какой-то район может быть демонстрацией чего-то, но тогда именно так и было. Мы, как мафия, старались держаться подальше от чужаков.

Я пожал плечами.

– Если ты работал в «Стрэттон», то ты и общался только с другими стрэттонцами, и, значит, жил в Бэйсайде. Ты отворачивался от чужаков и доказывал таким образом, что ты принадлежишь к той же секте, что и все остальные.

– Вы называете «Стрэттон» сектой? – брызгая слюной, спросила Ведьма.

– Да, – спокойно ответил я. – Я именно это сказал, Мишель. Именно поэтому туда было так трудно проникнуть.

Я взглянул на Психа.

– Сколько дверей вы пытались открыть за последние годы? Наверное, как на бейсбольном стадионе?

– По меньшей мере пятьдесят, – ответил он, – а может, и больше.

– И каждую из них захлопывали перед вами, правда?

– Ну в общем, да, – неохотно ответил он, – никто не хотел со мной разговаривать.

– Во многом это происходило потому, что все зарабатывали так много денег, и поэтому никто не хотел раскачивать тележку с яблоками, – я остановился, чтобы мои слова получше дошли до них, – но это не все: самое главное – все защищали стрэттонский образ жизни. Вот что все делали: защищали нашу жизнь.

– Поясните, что вы понимаете под словами «наша жизнь», – с некоторым намеком на сарказм сказал Ублюдок.

Я пожал плечами.

– Ну, помимо всего прочего, это означало самые
Страница 20 из 33

крутые тачки, самые модные рестораны, самые большие чаевые, самые клевые шмотки, – я, словно сам себе не веря, помотал головой, – мы ведь все делали вместе. Каждую минуту, пока мы бодрствовали, мы были вместе. И не только на работе, но и дома тоже.

Я заглянул прямо в темные, как ночь, глаза Ведьмы.

– Вот почему я говорю, что мы исповедовали культ «Стрэттон», Мишель. Там все были за одного, а один за всех, и, конечно, это многое значило для каждого. И никаких чужаков – никогда.

Я оглядел их всех.

– Вы понимаете?

Все, включая Ведьму, кивнули.

Ублюдок сказал:

– То, что вы говорите, вполне разумно, но мне казалось, что большинство ваших первых служащих были с Лонг-Айленда, из Джерико, из Сайоссета?

– Примерно половина, – быстро ответил я, – и на то была причина, но мы забегаем вперед. Давайте лучше обо всем по порядку.

– Прекрасно, – ответил Ублюдок, – очень продуктивный подход.

Я кивнул, собираясь с мыслями.

– Итак, вернемся к Бэйсайду. Как это ни смешно, но подростком я дал клятву, что уеду оттуда, как только разбогатею. Мне было около пятнадцати лет, когда я понял, что где-то есть другая жизнь – лучшая, как мне тогда казалось. Я имею в виду жизнь богатых и влиятельных людей. Вы помните, что я вырос в небогатой семье, так что такие экстравагантные штуки, как особняки, яхты, личные самолеты – все то, с чем теперь я ассоциируюсь, – были бесконечно далеки от меня. В Бэйсайде жил только средний класс, особенно в той части, где я вырос.

Я ностальгически улыбнулся.

– Все перебирались туда из Бронкса и других частей Квинса, из тех районов, которые… ну знаете… изменились. Мои родители переехали туда из Южного Бронкса, из того места, которое сейчас стало настоящей помойкой, – Джоэл, что же вы ничего не записываете?

– Все, что я записываю, я должен буду предоставить защите, кого бы она в конце концов ни защищала, – заговорщицки улыбнулся Ублюдок, – так что, в моем конкретном случае, как раз чем меньше, тем лучше. Но продолжайте, продолжайте, у меня прекрасная память.

Я кивнул:

– Хорошо. Мои родители переехали в Бэйсайд, чтобы избавить меня от неприятностей, связанных с детством в Бронксе. Мы жили в шестиэтажном доме в одном из тех районов с государственной поддержкой, которые тогда росли как грибы. Там было прекрасно: покрытые травой футбольные поля, детские площадки, забетонированные дорожки для прогулок, деревья для того, чтобы строить на них дома, кусты, чтобы играть в прятки. Но, что особенно важно, там были сотни детей, из которых потом можно было набрать множество будущих стрэттонцев. И все они получили хорошее образование, – я остановился, обдумывая свои слова, – хотя образование – это, конечно, палка о двух концах.

– Почему? – встрял Псих, который, по-моему, просто балдел от меня.

– Ну, – ответил я, – к тому времени, когда мы стали подростками, мы были уже достаточно образованными для того, чтобы понять, как мало нам было всего дано. Другими словами, мы понимали, что хоть и не умираем с голоду, как дети в Африке, но у других всего намного больше.

Я остановился для вящего эффекта.

– Так считали все у меня в районе. У нас были безграничные надежды и чувство, что мы все имеем право в один прекрасный день разбогатеть и переехать на Лонг-Айленд, где водятся настоящие деньги, а люди живут в собственных домах и ездят на «кадиллаках» и «мерседесах».

– Алан Липски жил в том же доме, что и вы? – спросил Псих.

– Да, – ответил я, – на том же этаже. И Энди Грин, которого вы, может быть, знаете под кличкой Вигвам, жил в нескольких кварталах от нас. Хотя тогда никто не звал его Вигвамом, он облысел только к одиннадцатому классу.

Я пожал плечами.

– А свой первый парик он завел на первом курсе колледжа. Вот тогда он стал Вигвамом.

Я снова пожал плечами, размышляя о том, не окажется ли Энди Грин в этой самой комнате в недалеком будущем. В конце концов, он возглавлял отделение корпоративных финансов «Стрэттон» и отвечал за поиск таких ценных бумаг, которые можно было бы выбросить на рынок и при этом остаться чистыми перед Комиссией по ценным бумагам. Он был хорошим человеком, но пришел бы в отчаяние, если бы ему пришлось отправиться в тюрьму, а там бы его заставили снять парик – несмотря на то, что это был самый ужасный парик по эту сторону бывшего железного занавеса.

– Ну ладно, – продолжил я, – в общем, Алан жил в квартире 5-К, а я жил в квартире 5-Ф, и мы были друзьями с пеленок. Полагаю, вы в курсе, что я дал Алану возможность получить соответствующую подготовку и финансирование, и я объяснил ему правила игры.

Все кивнули.

– А в благодарность за это они с Брайаном платили мне в год до пяти миллионов, ну как бы в возмещение. Но я снова забегаю вперед, это произойдет намного позже.

Ублюдок кивнул.

– Вы сказали, что у вас в детстве не было никаких проблем с дисциплиной: вас никогда не задерживали? Никаких подростковых правонарушений?

Я отрицательно покачал головой, и мне ужасно захотелось дать Ублюдку по морде за то, что он считает меня сорняком с самого начала. Но вместо этого я просто ответил:

– Как я вам уже сказал, я был хорошим ребенком, круглым отличником, – я на минуту задумался, – как и вся моя семья. Два моих старших двоюродных брата учились в Гарварде, и оба закончили лучшими у себя на курсе. Теперь они врачи. А мой старший брат, – полагаю, вы это знаете, Джоэл, – он один из самых уважаемых адвокатов по вопросам здравоохранения во всей стране. Он играл в покер с вашими друзьями из прокуратуры, но когда расследование моих дел стало набирать силу, то бросил играть. Думаю, он чувствовал себя неловко.

Ублюдок с уважением покачал головой.

– Я не знаком с вашим братом, но слышал о нем только прекрасные отзывы. Удивительно, как вы не похожи друг на друга.

– Да, – пробормотал я, – это, блин, просто чудо. Но мы все-таки родственники, и в молодости я был на него похож. Может быть, наши характеры различались, я был куда более открытым, а он всегда был интровертом, но я учился так же хорошо, как и он. А может быть, даже и лучше. Мне было удивительно легко учиться в школе. Даже после того, как я начал в шестом классе курить травку, я все равно получал одни пятерки. Наркотики начали мешать мне только в десятом классе.

Псих буквально подскочил с кресла.

– Вы начали курить травку в шестом классе? – спросил он.

Я кивнул, испытывая некое извращенное чувство гордости.

– Да, Грег, когда мне было одиннадцать лет. Старший брат одного моего друга торговал травой, и однажды, когда мы с Аланом ночевали у них дома, он как раз пришел.

Я остановился, улыбаясь при мысли о том, какое безумие – курить травку в одиннадцать лет.

– Но травка тогда не была такой крепкой, как сейчас, так что я совсем немножко приторчал. Я не натыкался на стены, как это будет во взрослом возрасте, – я хихикнул, – ну в общем, я баловался травкой еще пару лет, но это никогда не было для меня проблемой. Мои родители все еще думали, что со мной все в порядке.

Я остановился на минутку и посмотрел на их лица, на которых в той или иной мере было написано недоверие. А я продолжил свой рассказ.

– В первый раз я заметил, что что-то не в порядке, когда получил в восьмом классе всего девяносто два балла за контрольную по математике. Мать была в ужасе. До этого у меня
Страница 21 из 33

никогда не бывало меньше девяноста восьми баллов, и даже тогда она удивленно поднимала брови. Помнится, она говорила что-то вроде: «С тобой все в порядке, дружок? Ты не заболел? Может быть, тебя что-то беспокоило?»

Я покачал головой, меня переполняли воспоминания.

– Конечно, я не мог сказать ей, что перед контрольной выкурил два здоровенных косяка колумбийской золотой травы и после этого мне трудно было сообразить, сколько будет два плюс два.

Я пожал плечами с невинным видом.

– Но я помню, что она была очень взволнована из-за этой контрольной, можно было подумать, что девяносто два балла помешают мне поступить в Медицинскую школу Гарварда.

Я снова пожал плечами.

– Но такой была моя мать, она всегда все делала хорошо и для нас высоко поднимала планку.

Тут я разошелся.

– Вообще-то, несколько лет назад она стала самой старой женщиной в штате Нью-Йорк, которая сдала адвокатский экзамен. Сейчас у нее практика на Лонг-Айленде, она ведет все дела pro bono.

«Вот моя месть Ведьме», – подумал я.

– Она защищает пострадавших от насилия женщин, которые не могут позволить себе нанять защитника, – и я посмотрел в глазки-бусинки Ведьмы, надеясь поразить ее удивительными достижениями моей матери.

Увы, Ведьма осталась бесстрастной, ее мой рассказ совершенно не затронул. Она была той еще сучкой. Но я решил добить ее.

– Вы знаете, Мишель, в те времена, когда еще мало кто из женщин работал, моя мать была успешным дипломированным бухгалтером.

Я поднял брови и несколько раз кивнул, как будто хотел сказать: «Впечатляет, не правда ли?» Потом я взглянул на Ведьму, надеясь, что выражение ее лица смягчится. Не тут-то было. Она просто продолжала злобно смотреть на меня. Через несколько мгновений я отвел взгляд. Она была настолько враждебна, что я посмотрел на Ублюдка, надеясь, что хотя бы он оценил достижения моей матери. Я сказал Ублюдку:

– Моя мать гений. Она выдающаяся женщина.

Ублюдок кивнул, вроде бы соглашаясь, хотя в его кивке было и что-то вроде: «А нам плевать!» Но затем он совершенно искренне сказал:

– Да, похоже на то, что она действительно замечательная женщина, – и опять кивнул.

– Да, замечательная, – подтвердил я, – а есть еще и мой отец, про которого, конечно, вы все знаете.

Тут я снова улыбнулся, но уже не так лучезарно:

– Он тоже дипломированный бухгалтер и тоже гений в своем роде, хотя…

Тут я сделал паузу, стараясь найти верные слова для того, чтобы охарактеризовать моего отца Макса, которого в «Стрэттон» звали не иначе как Безумный Макс из-за его яростного темперамента.

Безумный Макс был серийным курильщиком, большим любителем первоклассной русской водки, ходячей бомбой замедленного действия и поразительным франтом. У Безумного Макса не было любимчиков, он всех одинаково ненавидел.

– Ну, – сказал я со злорадной улыбкой, – скажем так, он не столь благожелателен, как моя мать.

Псих, со слабым намеком на улыбку, спросил:

– А правда, что он бил стекла в машинах брокеров, которые занимали его место на парковке?

Я медленно кивнул.

– Да, – ответил я, – а если он был не в настроении, то кузову и крыльям тоже перепадало. А потом он еще вызывал эвакуатор.

Я пожал плечами.

– Но брокеры все равно продолжали занимать его место. Это стало очередным проявлением преданности фирме: если тебе устроил взбучку сам Безумный Макс, значит, ты настоящий стрэттонец.

Какое-то время все молчали, а затем Ублюдок спросил:

– Так когда же вы начали нарушать закон? Сколько вам было лет?

Я пожал плечами.

– Ну, это зависит от того, что вы понимаете под нарушением закона. Если считать нарушением закона потребление рекреационных наркотиков, то я стал преступником в одиннадцать лет. Если мы говорим о прогулах школы, то я в шестнадцать лет был уже матерым преступником, потому что прогулял большую часть уроков в десятом классе.

Но если вы хотите знать, когда я в первый раз совершил то, что сам считал незаконным, то, чем я регулярно занимался, – то я бы сказал, что это произошло, когда я начал продавать мороженое в парке Джонс-бич.

– Сколько вам было лет? – спросил Ублюдок.

– Почти семнадцать, – я минутку подумал, вспоминая те дни на пляже, – я ходил по пляжу от одного лежака к другому с пластмассовым холодильником и продавал мороженое. Я ходил и кричал: «Итальянское мороженое, сэндвичи с мороженым, эскимо, замороженные фруктовые палочки, „Милки Вэй“, „Сникерсы“», и так целый день. Это была самая классная работа из всех, что у меня когда-либо были, самая классная! По утрам, в шесть часов, я приходил к греку-дистрибьютору на Ховард-бич в Квинсе, куда приезжали все грузовики компании «Хорошее настроение», и набирал мороженых фруктов и мороженого. Потом я набивал холодильники сухим льдом и отправлялся на пляж.

Я остановился на минутку, наслаждаясь своими воспоминаниями.

– Я заработал чертову кучу денег на этом. В хороший день я зашибал больше пятисот долларов. Даже в не очень удачные дни я все равно получал двести пятьдесят, а это было в десять раз больше того, что зарабатывали мои друзья.

Там я познакомился с Элиотом Левенстерном, мы вместе незаконно торговали мороженым на пляже.

Я взглянул на мой список злодеев, воров и негодяев.

– Не сомневаюсь, что вы знаете Элиота. Он где-то здесь в списке, довольно близко к вершине.

Я пожал плечами: перспектива втянуть в эту историю Элиота Левенстерна меня совершенно не смущала. У Элиота было прозвище Пингвин – из-за его длинного тонкого носа, плотного животика и слегка кривых ног, из-за которых он переваливался на ходу, словно пингвин. В конце концов, я знал, что Элиот начал бы сотрудничать со следствием, даже если бы он должен был провести в тюрьме всего несколько часов. Я видел, как он раскалывался на допросе в полиции, когда ставки были намного ниже. Это было в то время, когда мы незаконно торговали на пляже мороженым и его могли оштрафовать на пятьдесят долларов за торговлю без лицензии. Но вместо того чтобы заплатить штраф и заткнуться, он настучал на всех, кто торговал на пляже, включая меня. Так что, если Псих и Ублюдок захотят предъявить обвинение Пингвину, он запоет на Корт-стрит не хуже Селин Дион.

Я хотел продолжить свой рассказ, но тут Ублюдок сказал:

– Вот удивительно – после всего сделанного вами вы по-прежнему считаете продажу мороженого нарушением закона!

Он пожал своими ублюдочными плечами.

– Большинство людей сказали бы, что это вполне честный способ для мальчика заработать пару баксов.

Интересно… Ублюдок затронул очень сложный вопрос: а что такое, собственно, «нарушение закона»? В былые времена практически все, кого я знал (как мои ровесники, так и взрослые), считали мою незаконную торговлю мороженым абсолютно законной. Меня все восхваляли. Но истина заключалась в том, что я, конечно же, действовал незаконно, потому что торговал без лицензии.

Но были ли мои действия действительно преступными? Может быть, некоторые законы просто не стоит соблюдать? В конце концов, мы ведь всего лишь пытались честно заработать немного денег, не так ли? Мы вообще-то облегчали тысячам жителей Нью-Йорка пребывание на пляже, так как в противном случае им пришлось бы долго идти назад по деревянной дорожке (где, кстати, очень легко было засадить занозу в босую
Страница 22 из 33

ногу) и стоять в очереди к киоску, в котором хозяйничал подросток такого мрачного вида, что он, скорее всего, плевал в еду покупателей, как только они отворачивались. Так что вполне можно было доказать, что мы с Элиотом занимались «хорошим» делом, несмотря на то, что формально мы нарушали букву закона.

– Ну, если в двух словах, – сказал я Ублюдку, – то мы действительно нарушали закон. Мы торговали без лицензии, и хорошо это или плохо, но это считается мелким правонарушением в штате Нью-Йорк. Кроме того, мы также были виновны в уклонении от налогов, потому что зарабатывали по двадцать тысяч за лето, но не указывали ни одного цента в декларации. Мало того, когда мне исполнилось восемнадцать, я начал продавать еще и ожерелья из ракушек. Я подумал: если уж я все равно хожу по пляжу и продаю мороженое, то почему бы не заполнить еще и пустующую нишу на рынке украшений?

Я пожал плечами с видом опытного капиталиста.

– И я отправился на ювелирную биржу в Челси, купил пару тысяч ожерелий из ракушек и нанял ребят помладше, чтобы те ходили по пляжу и продавали их. На меня работали трое ребят, и они брали с клиентов по четыре доллара за ожерелье. А я их покупал по пятьдесят центов, так что даже после того, как я платил мальчикам по пятьдесят баксов в день, мне все равно оставалось двести долларов чистой прибыли. И это не считая денег за мороженое!

Но, конечно же, я не следил, соответствует ли мой товар стандартам, и не платил налоги. Я уж не говорю о том, что мои мальчики тоже торговали без лицензии. Так что теперь я не только сам нарушал закон, но я еще и развращал нескольких четырнадцатилетних мальчишек.

Я даже втянул в преступную деятельность свою мать. Она вставала в пять утра и мазала бублики маслом, а я продавал их – с девяти до одиннадцати утра, пока солнце не начинало палить и снова не возрастал спрос на мороженое. Кроме того, мы нарушали всевозможные санитарные предписания, касавшиеся приготовления пищи в несертифицированном месте, хотя моя мать всегда содержала свою кухню в исключительной чистоте и готовила исключительно кошерную еду. Так что я не думаю, что кто-то заболел.

Но, впрочем, все это было в духе старого доброго капитализма, так что я вообще-то на самом деле не нарушал закон. Это все было совершенно безвредно и заслуживало одобрения.

Я посмотрел на Ублюдка и улыбнулся.

– Как вы и сказали, Джоэл, это был совершенно честный способ для мальчишки заработать немного денег.

Я помолчал, чтобы дать им время обдумать мои слова.

– Я мог бы еще долго продолжать, но полагаю, вы меня поняли: все, включая моих законопослушных родителей, считали, что продажа мороженого – лучшее занятие в мире. Это занятие будущего предпринимателя!

Существует ли на свете добродетельное преступление? Когда я пересек черту со своим мороженым? В самом начале, когда стал торговать без лицензии? Или когда я нанял ребят помладше? Или когда мне стала помогать мать? Или когда я решил не платить налоги…

Я глубоко вздохнул и сказал:

– Поймите одно: никто, кроме социопатов, не начинает сразу действовать на темной стороне силы, надеюсь, вы понимаете, что я не социопат.

Все кивнули. А я сказал невероятно серьезным тоном:

– Проблема заключается в том, что вы теряете чувствительность к определенным вещам: вы чуть-чуть пересекаете черту и ничего не происходит, так что вы решаете, что можно сделать еще шажок, но на этот раз заходите чуть дальше. Это в самой природе вещей, что бы вас ни завораживало – само действие, или адреналин, или пусть даже вас ничто не завораживает, а вы просто как будто окунаете ногу в горячую-горячую ванну. Сначала вы не можете держать в воде даже один большой палец, потому что вам слишком горячо. Но через минуту вы уже погружаете все свое тело в воду, и она кажется вам прекрасной.

Когда я поступил в Американский университет, то все пошло еще хуже. Я начал встречаться с девушкой из очень богатой семьи, у ее отца был переплетный бизнес. Его звали Дэвид Рассел, и у него были миллионы. Можете не сомневаться, он тоже считал мою работу на пляже прекраснейшей выдумкой. Однажды, когда у него дома была большая вечеринка, он меня всем показывал и говорил: «Это тот парнишка, о котором я вам рассказывал!» А потом он просил меня рассказать всем, как я приезжал к шести утра к греку-дистрибьютору и набивал холодильники итальянским мороженым, а потом ходил по пляжу, продавал свое мороженое от лежака к лежаку и удирал от копов, когда те хотели поймать меня за то, что я торгую без лицензии. И, можете не сомневаться, все гости тоже были уверены, что я занимаюсь самим прекрасным делом, о каком они только когда-нибудь слышали. Они даже поднимали за меня тост. «Выпьем за будущего миллионера», – говорили все они.

Я улыбнулся, вспоминая то время.

– Я был тогда всего лишь первокурсником, но знал, что они правы. Я знал, что когда-нибудь стану богатым, и все мои друзья это знали. Даже когда я работал на пляже, я всегда зарабатывал в два раза больше всех других продавцов. И это не считая бубликов с маслом и ожерелий из ракушек. Я просто работал дольше и больше других – даже больше Элиота, который тоже был очень трудоспособным. Но в конце каждого дня, когда мы с Элиотом усаживались отдохнуть, всегда оказывалось, что я заработал на пятьдесят процентов больше, чем он.

Я перевел дух и воспользовался этим, чтобы приблизительно прикинуть настроение моих мучителей. О чем они сейчас думают? Могут ли они понять меня? Я был совершенно не похожим на них существом. Если говорить о Ведьме, то я вообще принадлежал к другому биологическому виду. В любом случае они все выглядели ошеломленными. Они просто сидели, уставившись на меня, как на психа.

Я снова вернулся к своим первым взрослым годам:

– Как бы то ни было, но закончив колледж, я решил учиться на стоматолога, потому что хотел зарабатывать много денег. Сегодня это звучит невероятно забавно: мне казалось, что стоматология – это дорога к богатству. Думаю, на меня все же повлияла вся та лапша, которую мне вешала на уши моя мать, пока я рос.

Я еще подумывал пойти учиться на врача, но на это нужно безумное количество времени. Интернат, ординатура, аспирантура – карьера доктора казалась невероятно длинной. Ну и к тому же я проспал вступительный экзамен в медицинский колледж, и этот вопрос отпал сам собой. Ну как я мог сказать матери, что проспал тест, результатов которого она ожидала с того момента, как я появился на свет? Ее сердце было бы разбито.

Так что я, как хороший сын, решил, что должен солгать ей, и сказал, что просто решил не сдавать этот экзамен, потому что понял – карьера врача не для меня. Я сказал ей, что мое призвание – стоматология.

Я медленно покачал головой, поражаясь тому, как много лет назад решилась моя судьба.

– Как бы то ни было, мы приближаемся к той части моей истории, когда начинается настоящее безумие: к моему первому дню в стоматологической школе.

Я цинично улыбнулся:

– Вы, наверное, слыхали старое выражение о том, что все дороги ведут в Рим?

Все согласно кивнули.

– Ну а в моем случае все дороги вели в «Стрэттон», и я вступил на свою дорогу в первый же день, когда нас знакомили со школой. Нас было сто десять студентов-стоматологов, мы все сидели в аудитории и жаждали услышать первые
Страница 23 из 33

мудрые слова от декана. Я помню все так, как будто это было вчера. Я оглядывал аудиторию, пытаясь понять, с кем мне придется конкурировать, и размышляя, все ли здесь присутствующие, как и я, мечтают получать много денег, или же среди нас есть люди, которым просто нравится стоматология, потому что они хотят служить человечеству или что-то в этом роде.

Я покачал головой, как бы желая показать, что мои последние слова противоречат логике.

– Аудитория была полна – половину слушателей составляли мужчины, а половину женщины. Декан стоял перед нами, опираясь на дешевую деревянную трибуну. Он выглядел вполне прилично, ему было за пятьдесят, и он был неплохо одет. Он был весь седой и из-за этого выглядел успешным, респектабельным и очень стоматологическим, по крайней мере, мне так казалось. Но на лице его было такое мрачное выражение, лица, как будто он подрабатывал охранником в тюрьме штата.

Такое же, как у тебя, Джоэл, паршивый ты ублюдок!

Но несмотря на это, в целом он выглядел нормально. Так что, когда он схватился за микрофон, я наклонился вперед и стал слушать.

Он сказал на удивление звучным голосом: «Я рад приветствовать вас всех в Балтиморском колледже стоматологии. Все вы имеете право сегодня гордиться собой. Вы поступили на одну из самых прекрасных образовательных программ в этой стране».

Тут он остановился, чтобы придать больше веса своим словам. «Пока что все хорошо», – подумал я. А он сказал: «То, чему вы научитесь за ближайшие четыре года, обеспечит вам уважаемое место в обществе и жизнь с достаточной степенью комфорта. Так что, пожалуйста, давайте сейчас все поаплодируем друг другу. Вы, конечно, это заслужили. Добро пожаловать вам всем!» И тут он поднял свой микрофон в воздух, и все сразу захлопали в ладоши. Вернее, все, кроме меня. Я был в отчаянии. Именно в эту минуту я понял, что совершил большую ошибку.

Тут я покрутил головой – чтобы не позволить этому воспоминанию расстроить меня.

– Все дело было в том, что он использовал слова «достаточная степень комфорта». Господи, ну что за дрянное слово? Этот ублюдок знал, он знал, блин, что золотой век стоматологии уже позади, так что он просто не смог выдавить из себя слова «полный комфорт». Вместо этого он решил говорить обиняками и использовал выражение «достаточная степень комфорта», а это ведь совсем другое дело.

Но больше всего меня шокировало то, что, поглядев по сторонам, я увидел, что никого это не взволновало. Все были довольны и счастливы, все радостно хлопали в ладоши – хлоп-блин-хлоп, – и у всех у них на лицах было выражение радостного ожидания. Завтрашние Дантисты! Я этого никогда не забуду, или, вернее, никогда не забуду всю иронию этого момента, когда они все хлопали, а я был готов вскрыть себе вены.

Я остановился, испустил глубокий вздох и сказал с оттенком грусти в голосе:

– По правде говоря, я задолго до этого понял, что совершил ошибку. Я знал это еще в детстве. Кого я обманывал? Мне не хватило бы терпения так долго учиться.

Я смиренно склонил голову:

– Я родился только с частью нужных качеств. Я был чертовски умен и прекрасно умел болтать, но мне не хватало терпения. Я хотел быстро стать богатым, хотел все получить немедленно. Это стало причиной моего падения. А начав каждое лето зарабатывать так много денег на пляже, я уже почувствовал вкус крови. Катастрофа была неминуема. Я был похож на высококлассный гоночный автомобиль, который мчится вперед по автостраде со скоростью двести миль в час: я был должен или выиграть гонку, или же разбиться и сгореть, словно космический корабль. События могли пойти по одному из этих путей.

Я поджал губы и с суровым видом покачал головой:

– Ну, к сожалению, моя интуиция меня не подвела. Как только аплодисменты затихли, декан поднес микрофон ко рту и сказал: «Я хочу открыть вам один маленький секрет. Золотой век стоматологии уже позади. Те, кто пришли сюда просто потому, что хотят зарабатывать много денег, попали не туда. Так что последуйте моему совету, уходите прямо сейчас и никогда не возвращайтесь. В мире есть много более быстрых способов разбогатеть, так что избавьте себя от хлопот».

Потом он еще что-то сказал, но я уже не слушал, потому что искал глазами пожарный выход. А потом он еще глубже вонзил нож в рану: «Помните, ваша главная задача – практиковать профилактику. Так что если вы будете хорошо работать, то пациенты станут приходить к вам все реже и реже». Тут он закивал головой, как будто изрек величайший перл мудрости. Потом он опять начал говорить, но я перестал слушать. Я вообще-то в это время сам кое-что говорил, а именно: «Простите, извините, простите…», пока выбирался из аудитории по ногам прямо посреди его речи. Я помню, что все как-то странно на меня смотрели, но мне было наплевать.

Я помолчал для большего эффекта.

– Вот так я в первый же день ушел из стоматологической школы. Все из-за декана. Оставалось только решить, как сказать об этом матери.

– Какой ужас, – воскликнула Ведьма, – она, наверное, была в отчаянии! – и Ведьма поджала губы и угрожающе посмотрела на меня.

Так-так-так! Ведьма все-таки, несмотря ни на что, симпатизирует моей матери! Похоже, что моя мать просто неотразима. Я сказал:

– Да, Мишель, моя мать была бы очень расстроена, если бы я ей сказал, но я, конечно же, этого не сделал. – Я пожал плечами с видом хорошего мальчика. – Я слишком любил ее для того, чтобы сказать ей правду. Кроме того, она же была моей мамой, и я начал врать ей пяти лет от роду.

Я улыбнулся Ведьме самой озорной своей улыбкой:

– Так зачем же мне было говорить ей в тот момент правду, Мишель?

Ведьма ничего не сказала, только два раза дернула носом.

Господи! Я быстро наклонил голову, стараясь защититься от ее колдовских чар.

– Как бы то ни было, – продолжал я чуть дрогнувшим голосом, – я сказал матери, что в стоматологической школе все прекрасно, а потом спрятался от нее в Мэриленде на четыре месяца и целыми днями качался в спортзале и валялся на солнышке. В Балтиморе в это время года очень хорошо, так что время пролетело быстро. У меня все еще оставалось что-то от заработанных на пляже денег, так что я жил неплохо. В конце концов, чтобы подработать, я выставил свое стоматологическое снаряжение на аукцион, все бормашины и сверла, чашечки и марлевые прокладки – они заставили нас купить все это дерьмо до начала занятий, так что я не знал, что теперь с ним делать.

Псих почесал в затылке и сказал:

– Вы действительно выставили на аукцион все свое стоматологическое оборудование? Серьезно?

Я кивнул и гордо улыбнулся.

– Точно! Я развесил объявления по всему кампусу, и желающих нашлось много – вы понимаете, Грег, я уже тогда понимал важность соотношения спроса и предложения. Я знал, что для успешного аукциона должно прийти много потенциальных покупателей. Так что я его разрекламировал.

Я снова солидно пожал плечами, как матерый капиталист:

– Видели бы вы этот аукцион, это было нечто! Я проводил его в лаборатории зубного техника, среди мензурок и бунзеновских горелок. Пришло пятьдесят или шестьдесят человек, большинство из них в белых халатах стоматологов. А у меня на голове был синий пластиковый козырек, как у букмекера.

Сначала они все смущались, так что начал я весьма театрально. Сначала я
Страница 24 из 33

говорил очень быстро, как настоящий аукционист, ну а потом все пошло само собой.

«Итак, – быстро заговорил я, – у меня есть прекрасный высокоскоростной наконечник бормашины, выпущенный нашими хорошими друзьями из Звездной Стоматологической Лаборатории. Он из нержавеющей стали, самоохлаждающийся и совершает двадцать тысяч оборотов в минуту. Вот он, совсем новенький, с пожизненной гарантией. Только посмотрите, какой красавец!» И я поднимал наконечник, чтобы все могли его увидеть. «Он вам просто необходим, – говорил я, – он необходим любому дантисту, который серьезно собирается предоставить своим пациентам первоклассное стоматологическое обслуживание. Он совершенно новый, и вы сэкономите на этой покупке девятьсот пятьдесят долларов. Есть ли у меня первая ставка в двести долларов?… Есть ли у меня двести долларов? Я ищу двести долларов…»

И какой-то парень с всклокоченными рыжими волосами и в очках с роговой оправой поднял руку и сказал: «Я возьму за двести долларов», а я ответил: «Великолепно! У нас начальная ставка в двести долларов от очень умного человека в белом халате и очках в роговой оправе… Ставит ли кто-нибудь двести пятьдесят? Я ищу двести пятьдесят! Есть ли у нас двести пятьдесят? Господи боже мой. Ну давайте! Это же просто копейки. Помните, это сверло самоохлаждающееся, и оно распрыскивает воду, чтобы предотвратить перегрев. Это настоящее произведение искусства…» Тут какая-то азиатка с безупречной кожей и телом, похожим на пожарный шланг, подняла руку и с готовностью сказала:

«Я заплачу двести пятьдесят», а я ответил: «О-о-о! У нас есть ставка в двести пятьдесят долларов от прелестной дамы в белом, которая нутром чувствует выгодную покупку. Вы правильно поступили, юная леди!» Так я и продолжал, пока не привел всех в комнате в возбуждение.

Я остановился и перевел дыхание, а потом с большой гордостью сказал:

– В тот день я получил более трех тысяч долларов чистой прибыли. И я в первый раз в жизни почувствовал себя настоящим торговцем. У меня это хорошо получалось. Мой аукционный рэп просто с невероятной скоростью слетал у меня с языка.

Я улыбнулся, вспоминая тот день.

– К концу аукциона в комнату вошел декан и уставился на меня. Через минуту он покачал головой и ушел, так как был слишком поражен, чтобы что-нибудь сказать. Я уверен, что это был первый и последний аукцион в Балтиморском колледже стоматологии. И он очень удался, замечу я вам.

Теперь уже все в комнате хихикали, даже Ведьма и Ублюдок. «Это хороший знак», – подумал я, и поэтому решил перепрыгнуть прямо к своей безумной торговле мясом и морепродуктами:

– Я, правда, забыл упомянуть, что именно вдохновило меня на проведение этого аукциона.

– Вы сказали, что у вас заканчивались деньги, – напомнил Псих.

Я небрежно пожал плечами.

– Ну, это тоже была одна из причин, но не главная. За несколько дней до этого мне позвонил Пингвин Элиот. Я был дома, валялся в постели и глядел в потолок, размышляя о том, чем же мне, блин, стоит заняться в жизни. Я жил в это время в маленькой однокомнатной квартирке под Балтимором, и в ней было два предмета мебели: кровать и разваливавшаяся твидовая кушетка. Пингвин жил в Квинсе, и когда он позвонил, то был очень возбужден, почти задыхался. Он сказал: «Я придумал, как зарабатывать такие же деньги, как на пляже, но круглый год. Я работаю продавцом в компании, торгующей мясом и морепродуктами, и получаю в день двести пятьдесят долларов. Они даже дали мне машину компании». Я думаю, больше всего я был потрясен этими словами. «Да ты что? – сказал я. – Они выдали тебе служебную тачку?! Потрясающе!»

«Да, – ответил Пингвин, – и если хочешь, я могу тебя тоже сюда устроить!»

Я обдумал слова Пингвина. Теперь я понимаю, что должен был догадаться, что здесь не все гладко. Вообще-то Элиот ничего конкретного не сказал об автомобиле, он сказал «машина компании», а это довольно неопределенные слова, правда? Я хочу сказать, если бы вы пришли работать в «Ай-Би-Эм» и вам был бы положен личный автомобиль, то вы не стали бы называть его «машиной компании», а просто сказали: «„Ай-Би-Эм“ предоставила мне служебный автомобиль!» Но все-таки мысль о возможности круглый год зарабатывать деньги, как на пляже, была настолько привлекательна, что я решил не слишком задумываться. Прежде чем повесить трубку, я спросил: «Элиот, а ты уверен, что они возьмут меня на работу? У меня нет никакого опыта в сфере продаж».

Тут я ухмыльнулся:

– Вы даже представить себе не можете, какая ирония содержалась в этом вопросе, – сказал я, продолжая улыбаться.

– В чем же здесь ирония? – бесстрастно спросил Ублюдок, – я не понимаю.

– Да просто такие компании, как «Грейт Америкэн Мит энд Сифуд», где работал Элиот, всегда ищут продавцов. Так же поступают такие компании, как «Стрэттон-Окмонт», или «Монро Паркер», или любая другая фирма, – им всегда нужны продавцы с хорошо подвешенным языком, которые будут работать за процент от продаж.

Я остановился, немного собрался с мыслями, а потом продолжил.

– В «Стрэттон» мы тестировали тех, кто хотел поступить к нам на работу, с помощью зеркала – подсовывали зеркало им под нос и ждали, чтобы оно затуманилось. Если туман появлялся, то мы их нанимали, а если нет, значит, человек умер, и это была единственная причина, которая могла помешать нам его нанять, – если, конечно, это не был лицензированный брокер. Тогда-то мы уж точно его не нанимали, потому что он слишком много знал. Нам нужны были молодые, наивные, голодные и глупые.

Я пожал плечами.

– Дайте мне такого человека, и я легко сделаю его богатым. А вот человека с мозгами и воображением сделать богатым немного труднее.

Но вернемся к нашей истории. Я поговорил еще несколько минут с Пингвином по телефону, слушая его щебетание о том, как прекрасно заниматься продажей мяса и морепродуктов. «Это все продукты ресторанного качества, – щебетал он, – все только самое лучшее!»

Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но я никогда не считал Элиота лжецом. Он, может быть, отличался излишней доверчивостью, но, безусловно, не был лжецом. Так что я отбросил свой скептицизм, сложил вещи в свой «меркюри куга» 1973 года и поехал в Нью-Йорк, чтобы сообщить ужасную новость своим родителям. Это было в феврале 1985 года. Мне в то время было двадцать два года. Жизнь еще только начиналась.

Глава 7

Рождение продавца

– Значит, вы просто собрались и уехали, – уточнила Ведьма, покачивая головой.

– Да, – небрежно ответил я, – так я и поступил. Вся моя собственность была со мной, и она сводилась к набитому грязной одеждой чемодану и той рубашке, которая была на мне. Ну и, конечно, у меня было три тысячи долларов, которые я выручил на аукционе.

Сегодня, когда я все это вспоминаю, то поражаюсь, как легко мне было собраться и уехать из Балтимора. Я платил за квартиру помесячно, у меня не было никакой мебели, а мои финансовые обязательства были равны нулю. Неприятно было только то, что теперь я должен был снова жить дома с родителями, а это, уверяю вас, не так уж приятно. Они все еще жили в той самой трехкомнатной квартире, где я вырос, и это была та самая квартира, из которой я дал себе слово уйти, как только разбогатею.

Я остановился и задумчиво почесал подбородок.

– Вообще-то,
Страница 25 из 33

они и сегодня живут в той же квартире, несмотря на все деньги, которые мой отец заработал в «Стрэттон», – я удивленно покачал головой, – вы можете себе это представить? Когда дела пошли хорошо, я предложил купить им дом, но они не захотели переезжать. Я думаю, их можно назвать людьми, полностью привязанными к своим привычкам.

– И как же вы сообщили им обо всем произошедшем? – с нетерпением спросил Ублюдок.

– Ну, я решил, что им будет проще переварить все по частям, поэтому перед отъездом из Балтимора я сказал им, что ушел из стоматологической школы, но умолчал о том, что нашел себе работу продавца мяса и морепродуктов.

Эту бомбу я взорвал уже у них в гостиной, где проходили все важные разговоры. Отец сидел на своем любимом стуле, мать – на кушетке. Она читала книгу, и я почему-то до сих пор помню, что это была книга «О смерти и умирании».

Не знаю почему, но мать всегда любила такие мрачные книги. А отец тем временем смотрел очередную серию сериала про копов и уничтожал свои легкие бесконечным курением.

Я сел напротив отца и сказал: «Ребята, мне надо с вами пару минут поговорить».

Отец посмотрел на мать и сказал слегка недовольным тоном: «Ли, выключи, пожалуйста, на минутку „Ти Джей Купера“». Мать бросила книгу и почти бегом бросилась к стене, чтобы выключить телевизор. Вот такие были отношения у моих родителей, Безумного Макса и Святой Леи. Она проводила большую часть дня, пытаясь не допустить, чтобы он съехал с эмоциональных катушек.

Я сказал им: «Я понял, что стоматология не для меня. Я проучился целый семестр и теперь точно знаю, что никогда не буду счастлив, если стану работать дантистом». Это, конечно, была ложь, но я решил, что если признаюсь, что ушел в первый же день, то они просто взбеленятся. Но моя мать в любом случае не хотела с этим смириться.

«А я и не думала, что ты всю жизнь будешь простым дантистом, – сказала она, – я мечтала, что ты когда-нибудь откроешь сеть стоматологических клиник или придумаешь новый способ лечения зубов. Еще не поздно».

«Нет, мама, уже поздно. Я не вернусь туда», – и тут в поисках поддержки я посмотрел на отца. Он в подобных ситуациях обычно вел себя лучше. Он любил кризисные ситуации, они, кажется, его каким-то образом успокаивают, даже сейчас. А вот мелочи выводили его из себя. Я сказал ему: «Папа, послушай, я не хочу быть дантистом. Я хочу быть продавцом. Я создан для того, чтобы продавать». И тут мать вскочила с кушетки и завопила: «О господи, Макс! Только не торговец! Что угодно, только не это!» Потом она повернулась ко мне, сказала: «Посмотри, что ты уже со мной сделал», наклонила голову и показала маленькую прядь седых волос. «Она появилась, когда ты прогуливал уроки в десятом классе и целыми днями курил марихуану с этим ужасным Ричардом Кушнером». Потом она показала на морщинку у себя на лбу и добавила: «А это появилось, когда ты начал выращивать марихуану в чулане и сказал, что это школьный проект по ботанике! А теперь ты уходишь из стоматологической школы, чтобы стать торговцем!»

Я постепенно начинал терять терпение и сказал немного резким тоном: «Мама, я не вернусь в стоматологическую школу, это решено!»

«Нет, не решено!»

«Нет, решено!»

И так мы с ней препирались, пока не вмешался Безумный Макс. «А ну заткнитесь оба, – завопил он, – о господи!» И он удивленно покачал головой. Потом он посмотрел на мать и сказал: «Леа, он не вернется в стоматологическую школу. Зачем?» Потом он посмотрел на меня, тепло мне улыбнулся и сказал с некоторым намеком на британский акцент: «И продавцом чего ты хотел бы стать, сынок? Что бы тебе хотелось продавать?»

– Ваш отец британец? – спросил Одержимый. – Я не знал.

Его тон выдавал крайнее изумление, как будто кто-то сообщил ему совершенно непроверенную информацию.

– Вообще-то нет, – ответил я, – просто он всегда говорит с британским акцентом, когда старается быть рассудительным. Это вторая личность моего отца: сэр Макс. Это его приятное альтер эго. Понимаете, когда Безумный Макс становится сэром Максом, он поджимает губы и начинает говорить как британский аристократ. Это очень занятно, особенно с учетом того, что он никогда не бывал в Англии.

Я опустил уголки губ и пожал плечами, как бы говоря: «Есть вещи, которые не поддаются логике, и не стоит даже задумываться над этим». Потом я сказал:

– Но сэр Макс лучше. Он никогда не выходит из себя. Он во всех ситуациях ведет себя рассудительно.

– И что же вы сказали сэру Максу? – поинтересовался Ублюдок.

– Ну, сначала я мямлил что-то о возможности продавать медицинские или стоматологические товары и о том, как это может сочетаться с моим дипломом. А потом, как будто неожиданно подумав об этом, я заговорил об Элиоте Левенстерне, мясе и морепродуктах. Мать, конечно же, сразу начала меня мучить, используя ее собственный вариант еврейского чувства вины, в котором обычный вариант еврейского чувства вины смешивается с пассивной агрессивностью и сарказмом.

«Мой сын будет торговать мясом! – кричала она, брызгая слюной. – Просто чудесно! Он уходит из стоматологической школы, чтобы торговать вразнос мясом. Его мать должна быть просто счастлива». Она добавила еще несколько хорошо продуманных слов, но тут зазвонил телефон, сэр Макс превратился обратно в Безумного Макса и начал ругаться: «Этот чертов дерьмовый телефон, блин! Кто, черт возьми, имеет наглость звонить домой во вторник вечером? Бестактный ублюдок! Чертов наглец!» Мать вскочила с кушетки и бросилась к телефону со скоростью Джесси Оуэнса, одновременно умоляя отца: «Макс, успокойся! Успокойся! Я сейчас сниму трубку!» Но Безумный Макс все еще бормотал себе под нос проклятия: «Этот чертов ублюдок! Кто позволяет себе звонить людям домой чертовым вечером вторника?»

Я пояснил с наигранной серьезностью:

– Мой отец просто ненавидел звонящий телефон! Точно вам говорю, ничто так сильно не выводило его из себя.

– Почему? – спросил Одержимый.

Я пожал плечами.

– В основном потому, что он не любит перемены. Он ненавидит любые проявления перемен. За последние тридцать шесть лет он ни разу не сменил адрес, номер телефона, химчистку, автомеханика, он даже белье относит стирать в одну и ту же китайскую прачечную! Он знает всех владельцев этих заведений по именам, это просто поразительно.

Я покачал головой, чтобы подчеркнуть свою мысль.

– Звонок телефона вносит в его окружающую среду нежеланный раздражающий элемент, создавая возможность перемен. Неважно, принесет этот звонок хорошие или плохие новости, он все равно выведет Безумного Макса из себя.

Я снова пожал плечами, как будто это просто было еще одной характерной чертой Белфортов. Потом я продолжил:

– При нормальных обстоятельствах самое плохое, что моя мать могла сказать после того, как она сняла трубку, было: «Макс, это тебя!» Но как только Макс брал трубку, он снова становился сэром Максом и начинал говорить с британским акцентом. «Алло! О, здравствуйте! Привет, мой друг!» И он оставался сэром Максом до конца разговора, после чего тут же снова превращался в Безумного Макса, начинал сыпать проклятиями, возвращаясь к креслу, где он до этого сидел, и изрыгал их, пока усаживался обратно.

– Но в тот день, когда моя мать подошла к телефону, оказалось, что звонят не отцу. Это Пингвин
Страница 26 из 33

звонил мне. Так что отец тут же начал шипеть: «Этот чертов телефон. Всегда одно и то же. Этот чертов Пингвин. Из какой дыры он вылез? Этот придурок Пингвин, этот косолапый идиот…»

К этому моменту мы все истерически хохотали. Первым пришел в себя Ублюдок.

– Ну так что же, Безумный Макс разозлился? Из-за мясного бизнеса?

– Вовсе нет, – ответил я, – повесив трубку, я тут же еще раз сказал им, что получил работу продавца мяса и морепродуктов, и Святая Леа тут же вышла из себя, и опять появился сэр Макс.

Я чуть-чуть помолчал, а потом сказал:

– Проблемы у меня начались только на следующее утро, когда Пингвин подъехал к нашему дому на своей «машине компании», и это оказался грузовичок «тойота». «А это что такое? – накинулся я на него. – Только не говори мне, что это и есть твоя служебная тачка!»

«Ну да, она и есть! Правда, она лапочка?» – ответил он, вылезая из грузовичка в джинсах и шлепках, потом подковылял ко мне и положил мне руку на плечо. Потом он посмотрел на грузовичок и сказал: «А ты как думаешь?»

«Да это же настоящее дерьмо! – заревел я, а потом увидел большой белый холодильник в глубине кузова: – А это, блин, что такое, Пингвин? Это похоже на гроб!» Тут я увидел серый дымок от сухого льда, поднимавшийся от одного из углов холодильника. «А это, блин, что такое?» – спросил я, показывая на него.

Элиот одарил меня улыбкой знатока, поднял указательный палец и сказал: «Иди сюда, я все тебе объясню», обошел вперевалочку машину и открыл крышку холодильника. «Можешь проверить продукты», – гордо прощебетал он и начал одну за другой вытаскивать оттуда коробки и показывать их мне. Каждая коробка была размером с чемоданчик-дипломат, и в них лежали разные сорта мяса или рыбы. Там было все – филе-миньон, креветки, шейки омаров, отбивные из баранины, отбивные из свинины, отбивные из телятины, филе скумбрии, стейк из лосося, крабовые ножки. У него были даже полуфабрикаты – типа котлет по-киевски и куриных шницелей кордон-блю. Я в жизни ничего подобного не видел.

К тому моменту, когда он все это вытащил, мы были в буквальном смысле завалены более чем двумя дюжинами коробок, и я вообще ничего не понимал. Меня что-то беспокоило, но я не мог понять, что. «А как мы заставим рестораны покупать это у нас? – спросил я. – У нас что, все это дешевле? Или лучше качеством?» А Пингвин такой смотрит на меня, как на дурачка, и говорит: «Разве я сказал хоть слово о ресторанах?»

Я взглянул на Ублюдка и тоже покачал головой. Затем усмехнулся и продолжил:

– Вот в этот момент я, наверное, все понял, и остальное уже было несущественно. Раз я не убежал обратно домой и не подал в тот же момент снова документы в стоматологическую школу, значит, я определил тогда свою судьбу.

Я пожал плечами.

– Это мгновение определило все следующее десятилетие моей жизни, включая все безумства «Стрэттон-Окмонт».

Ублюдок наклонился вперед, он был явно заинтригован.

– Почему вы так считаете? – спросил он.

Я на минуту задумался.

– Ну, наверное, потому, что именно в это мгновение я понял, во что ввязываюсь. Я понял, что это все было, – я не сказал слово «жульничество» не только потому, что торговля мясом и морепродуктами не была уж таким откровенным жульничеством, но и потому, что я не хотел, чтобы мои тюремщики считали, что я всю дорогу был жуликом. Пусть они лучше воспринимают «Стрэттон» как исключение на общем фоне лишь частично незаконной жизни, – все это было не совсем законно, – аккуратно произнес я, – а может быть, и совсем незаконно. Но я решил, что раз продукты были так хороши, то я никому не мог принести никакого вреда.

Я пожал плечами, как бы удивляясь собственному рассуждению.

– В общем, за те двадцать минут, что мы ехали до склада, Элиот все мне объяснил. Мы ходили по квартирам и конторам, но никогда ничего не предлагали ресторанам. У наших продуктов были другие цены. «Мы торгуем в розницу, а не оптом», – сообщил мне Пингвин. И хотя он не сказал это прямо, но, конечно, подразумевал, что продаем мы не задешево. «Все дело в удобстве, – прощебетал он, – мы доставляем ресторанную еду прямо домой. Мы можем набить ваши холодильники!» Он все время повторял последнюю фразу и даже назвал себя профессиональным набивальщиком холодильников, как будто это извиняло тот факт, что он завышал цены.

Как бы то ни было, но к тому моменту, когда мы подъехали к складу, я уже очень хорошо понимал, как работала «Грейт Амеркэн Мит энд Сифуд»: не было никаких определенных участков работы, никаких буклетов, никакого обслуживания постоянных клиентов и никакой зарплаты, только работа за проценты. «Мы просто автоматы для „обзвона вслепую“, работаем наугад, – тараторил Элиот, когда мы входили на склад, – вот почему мы зарабатываем так много денег».

Мое интервью при поступлении на работу происходило в облупленном офисе у входа на склад. Оно продлилось восемь с половиной секунд, после чего меня приняли. Я решил, что меня взяли так быстро, поскольку я друг Элиота. Я еще не знал, что они были готовы взять на работу каждого, у кого есть хоть какие-то признаки пульса.

Я небрежно пожал плечами.

– Потом я прошел стажировку, которая заключалась в том, что я два дня разъезжал с Элиотом на грузовичке. Я сидел рядом с ним и наблюдал, как тот ездил туда-сюда и стучался в двери, пытаясь продать продукты. Он вешал им лапшу на уши, называя себя водителем грузовика, который принял неправильный заказ и теперь не мог вернуть его обратно на склад, так что ему надо было срочно сплавить весь товар по дешевке, пока продукты не оттаяли и не испортились.

В подтверждение своих слов он показывал на невероятно завышенные цены, проставленные на каждой коробке, и говорил: «Я возьму на пятнадцать долларов меньше за эту коробку, и я скину пятнадцать долларов за ту коробку», потом улыбался и добавлял: «Лучше уж я продам все по дешевке, чем испорчу всю партию, правда?»

– Так он же откровенно лгал своим клиентам! – возмутилась Ведьма.

Я улыбнулся в душе.

– Да, Мишель, он откровенно лгал своим клиентам. И должен признаться, что сначала я был сильно шокирован этим. То, что он делал, показалось мне полным жульничеством. Полным мошенничеством. Но, конечно же, Пингвин мог все объяснить. Он, вообще-то, всегда все мог объяснить.

Мы ехали с ним по Южному берегу Лонг-Айленда, и я заговорил с ним на эту тему. Элиот сидел за рулем в поисках «девственных земель», как он называл те места, где никто еще не слышал его байку. Дело было в середине дня, и я уже видел, как он рассказал ее с полдюжины раз, но пока что не продал ни одной коробки. Тут я сказал ему:

– Это же все полное мошенничество, Элиот. А ты уверен, что то, что мы делаем, хотя бы законно?

Элиот посмотрел на меня так, словно я с дуба рухнул, и сказал: «Ой-ой-ой, и кто же это говорит, чертов ты лицемер! Не тот ли парень, который сжимал снизу стаканчики для мороженого, чтобы из одной коробки можно было сделать больше порций? – с негодованием запыхтел он. – И здесь то же самое, дружище. И потом, не забудь, что эти продукты нельзя купить в супермаркете».

Я покачал головой и ответил: «Да-да, я понимаю, прекрасное качество и все такое, я просто в восторге, но это не отменяет того факта, что ты просто лживый мешок с дерьмом!» Я секунду помолчал, а потом добавил: «А дно стаканчиков
Страница 27 из 33

для мороженого я, кстати, вовсе не сжимал: они сами сжимались, потому что они были неправильно сделаны. И как только я брал один из них, он сам сжимался».

«Ну конеечно, – иронически протянул Пингвин, – все это происходило совершенно случайно. А ты что, не мог их сам выпрямить, стаканчики-то? – и он уставился на меня. – А то, что я делаю с ценами, делают все. Это точно. Зайди в любой ювелирный магазин или в магазин электроники и проверь. Всюду та же фигня».

Тут я замолчал, чтобы слова Элиота до всех дошли. Потом я продолжил:

– Нельзя не признать, что Элиот был прав. В ювелирных магазинах всегда так: они пишут на ярлыках завышенные цены, а потом на ваших глазах зачеркивают и пишут другие, так что вам кажется, что вы сделали очень удачную покупку.

Я еще помолчал, а затем сказал:

– И все эти россказни о неправильном заказе не слишком отличаются от того, что делают те магазины, которые объявляют о «полной распродаже в связи с ликвидацией». Многие из них уже десять лет сообщают о полной распродаже в связи с ликвидацией и следующие десять лет тоже будут обещать ликвидацию!

Я сделал глубокий вздох и продолжал:

– Ну, в общем, первый день мы провели, объезжая районы, где живет средний класс, стучась во все двери и звоня во все звонки. Но нас все посылали. Повсюду у нас перед носом захлопывали двери, и люди посылали нас куда подальше. К двум часам Элиот приуныл: «Сегодня никто не хочет ничего покупать».

Я покачал головой и усмехнулся.

– Это была печальная картинка. Несчастный придурок чуть не плакал! На пляже нам все были рады, мы были чем-то вроде местных знаменитостей. А здесь с нами обращались как с какими-то париями.

Но в тот день Пингвин все-таки сумел впарить двенадцать коробок, а на следующий день еще шестнадцать.

Я медленно покачал головой, чтобы показать, что все еще нахожусь под впечатлением от его настойчивости.

– Насчет Пингвина я могу вам точно сказать, что он упорный придурок. Он ковылял от двери к двери, стучался и стучался, пока не содрал кожу на косточках пальцев, а он, сдерживая слезы, все продолжал стучать. Но за день он зарабатывал до трехсот долларов, так что можно было и поплакать. В то время это были большие деньги, особенно для парня, который только что бросил стоматологическую школу. Ну и хрен с ним, подумал я. Хоть я и знал, что это было не совсем честно, но решил, что попробую сделать рывок.

Я остановился и посмотрел на Одержимого:

– Как вы думаете, что произошло потом?

Одержимый улыбнулся и покачал головой:

– Даже представить себе не могу.

– Конечно, не можете, – ответил я, – и никто в «Грейт Америкэн» тоже не мог. Видите ли, так как никому не нравилась наша цена, то я подумал – а почему бы не попробовать продавать продукты богатым людям? А еще лучше – знакомым богатым людям. Проблема заключалась в том, что я знал только одного богатого человека – отца моей подружки из колледжа, Дэвида Рассела. Но тут была одна сложность – они с женой только что расстались, и я не знал, где он теперь жил. Его жена по-прежнему жила в их особняке в Вестчестере, но я не мог просто так прийти и постучаться к ней в дверь. Не знаю почему, но я ей никогда не нравился.

Я посмотрел на Ведьму и спросил:

– Ну что во мне может быть неприятного? Правда, Мишель?

Ведьма ничего не сказала и не улыбнулась, она только высоко подняла свою тонкую левую бровь, как будто хотела сказать: «Ты что, блин, издеваешься?»

Я пожал плечами и продолжил:

– Ну, наверное, у нее были на то свои причины. Так что я отверг этот вариант и разработал другой, тоже неплохой. Я пошел к ее соседям.

Я кивнул, как бы подчеркивая правильность своего решения.

– Да, – с гордостью сказал я, – я припарковал свой пикап прямо перед огромными воротами ее соседей, выскочил из машины и постучался. Я все помню так, как будто это было вчера. Это был огромный белый особняк в колониальном стиле с зелеными ставнями и входными воротами – больше размером, чем ворота Изумрудного города. Они были покрашены в ярко-красный цвет и покрыты тысячей слоев лака. Я стучал и стучал, пока, в конце концов, через минуту не вышла симпатичная женщина лет под шестьдесят с седыми волосами, в старушечьих очках и спросила: «В чем дело, молодой человек?»

Я грустно улыбнулся ей и сказал: «Видите ли, в чем дело, мэм. Меня зовут Джордан, я поставляю мясо и морепродукты некоторым вашим соседям. Сегодня у меня оказался неправильный заказ, и я не могу отвезти его обратно на склад. Вот я и подумал: не продать ли вам его со скидкой?»

Я посмотрел на нее щенячьим взглядом своих широко раскрытых голубых глаз и добавил: «Может быть, вы как-нибудь можете мне помочь, мэм?»

Несколько секунд она смотрела на меня, а затем сказала весьма скептическим тоном: «Каким соседям вы поставляете продукты?» Не помедлив ни секунды, я ответил: «Расселам, они тут рядом живут». Тут мне пришло в голову, что она ведь может им позвонить, поэтому я быстро ответил: «Вообще-то, мистеру Расселу, Дэвиду, как он предпочитал, чтобы его называли», а потом я поджал губы и печально кивнул: «Но знаете, из-за этой истории с разводом они в последнее время не очень-то много мяса покупают».

Женщина тут же мне посочувствовала, и ее тон немедленно смягчился. «Могу себе представить, – печально сказала она, – развод – это ужасная вещь». А потом неожиданно оживилась и спросила: «А что же у нас сегодня в нашем милом грузовичке?» Я поднял указательный палец и сказал: «Минуточку, сейчас принесу», побежал к пикапу, взял по коробке каждого товара и вернулся, нагруженный дюжиной коробок. Стопка из двенадцати коробок угрожающе покачивалась выше моей головы.

Когда я вернулся к воротам, женщина сказала: «Здесь так холодно, может быть, зайдете в холл?»

«О, спасибо, – ответил я, испустив парочку вполне понятных вздохов и стонов, – эти коробки такие тяжелые». Я вошел в отделанный серым мрамором холл, где вполне мог бы приземлиться самолет, и добавил: «Вы правы, на улице очень холодно, просто ужас!» Тут я рухнул на колени и с грохотом опустил коробки на мраморный пол.

Тут я сделал паузу и посмотрел на своих мучителей.

Они, казалось, испытывали скорее шок, чем отвращение, слушая перечисление всех прекрасных баек, которые я рассказал той доброй старой женщине. Они и не подозревали, что главные байки были еще впереди. Конечно, я понимал, что не стоит вдаваться во все неприглядные подробности того, как я убедил добрую старую женщину купить все сорок коробок с мясом, которые были у меня в грузовике, но я просто не мог заставить себя остановиться. Я испытывал иррациональное чувство гордости, вспоминая те дни, когда я был еще начинающим продавцом. Кроме того, пока я рассказывал о своем прошлом, у меня не было времени сосредоточиться на настоящем, то есть на той печальной реальности, которая теперь была моей жизнью. Так что я с удовольствием продолжил.

– Вот что я вам скажу, – продолжал разглагольствовать я; мое бахвальство просто перехлестывало через край, – в жизни каждого молодого человека бывают такие моменты, которые все определяют, те моменты, когда происходит нечто невероятное, и он понимает, что теперь в его жизни все изменится.

Я остановился для вящего эффекта.

– И это был один из таких моментов. Да, я незаконно продавал людям на пляже
Страница 28 из 33

мороженое, но это было не торговлей, а настоящей тяжелой работой плюс желание добиться успеха. И даже мой аукциончик в стоматологической школе еще не был настоящей торговлей, хотя я уже и сделал еще шаг в этом направлении.

Но когда я посмотрел на доброе улыбающееся лицо этой женщины, – продолжал я так, как будто говорил о каких-то сверхъестественных событиях, – то меня охватило какое-то странное, почти волшебное чувство. Казалось, я точно знаю, что эта женщина хочет услышать, – нет, точнее, что я должен сказать, чтобы убедить ее купить все.

Я открыл первую коробку и простер руку над двенадцатью прекрасными филе-миньон, каждое из которых было упаковано в прозрачную пленку. «Говяжье филе сорта абердин-ангус, – с гордостью провозгласил я, – толщиной в полтора дюйма. Быстрая заморозка, мэм, вакуумная упаковка. Практически совершенство. Пролежат в вашей морозилке еще двенадцать месяцев, мэм». Я кивнул с гордым видом, как бы сам поражаясь качеству своего товара (и тому, с какой легкостью весь этот бред слетал у меня с языка). «В ресторанах такие обжаривают по семь минут с каждой стороны, а потом подают под соусом беарнез». Тут я посмотрел ей прямо в глаза и сказал как можно более убедительно: «Они такие нежные, что вы сможете разрезать их пластмассовым ножом». Потом я небрежным жестом толкнул коробку в сторону, придвинул другую и громко объявил: «Шейки южноафриканских омаров! Разрежьте их, смажьте чесночным маслом и через двадцать минут начинайте готовить жаркое из креветок, омаров и говядины».

И так я продолжал изрыгать всякую чушь относительно каждого товара, а потом еще добавлял, что в грузовичке у меня есть еще три или четыре коробки такого же товара. В конце концов, когда я открыл все коробки и мраморный холл был буквально завален мясом и рыбой, я обратил внимание хозяйки на цены и сказал: «Я сброшу по пятнадцать долларов с каждой коробки и продам все по себестоимости. Уверяю вас, все это даже не продается в супермаркетах. Вот какие это прекрасные продукты».

Через несколько мгновений она ответила: «Ну что же, я бы с радостью вам помогла. Вы, кажется, такой милый молодой человек. Но мы здесь вдвоем с мужем. Нам не так уж много еды надо». Потом она немного подумала и сказала: «И к тому же у меня не так много места в морозилке». Она печально пожала плечами: «Мне очень жаль».

Я посмотрел на нее и с грустью покачал головой. «Я все прекрасно понимаю, но позвольте мне сказать вам: я, вообще-то, профессиональный упаковщик холодильников и с радостью слегка переложу все у вас в морозилке, а может быть, даже одновременно почищу ее. И я готов не только уложить все для вас в морозилку, но еще и выгулять вашу собаку, помыть пол, постричь ваш газон и покрасить дом, – тут я протянул к ней руки, – я не хочу сказать, что у вас газон не стрижен или что-нибудь в этом роде, просто я готов на все, чтобы продать сегодня эти продукты». Для большей убедительности я даже поджал губы. «Видите ли, если эта еда протухнет, то я потеряю работу, а я не могу себе этого позволить, я пытаюсь оплатить свою учебу в колледже». Неожиданно у меня зародилась прекрасная идея. Я прикусил нижнюю губу и сказал: «А нет ли у вас внуков?»

Ну, тут она просто просияла. Я думаю, что доставил ей большое удовольствие. «О да, – ответила она с улыбкой, – у меня пятеро чудесных внуков». Тут я улыбнулся и сказал: «Уверен, что они прекрасные. Так почему бы не устроить для них великолепное барбекю? Какой отличный повод для семейного сбора! И вы сможете всем рассказать, какой милый молодой человек продал вам все эти замечательные продукты! Вы даже сможете упаковать остатки, чтобы они унесли их домой».

Я поднял брови и несколько раз с энтузиазмом кивнул головой: «Если хотите, я доставлю продукты прямо к ним! Просто позвоните им, и я тут же отвезу их на грузовике».

Она несколько секунд подумала, а потом сказала: «Хорошо, у меня в гараже есть еще одна морозилка. Можете положить все туда».

«О господи, – воскликнул я, – огромное спасибо, мэм! Вы меня просто спасли! Что вы хотите взять? У меня еще есть множество полуфабрикатов. Котлеты по-киевски, шницели кордон-блю и самое вкусное – крабы термидор.»

(А это, между прочим, самый мой дорогой товар, – добавил я про себя.)

И тут она мне улыбнулась и сказала: «Я, наверное, возьму все. Не хочу, чтобы вы лишились работы».

Я остановился, откинулся на спинку стула и взглянул на Ублюдка.

– Вот так все оказалось просто. Она тут же купила все, что у меня было в грузовике.

Я пожал плечами.

– Конечно, я чувствовал себя немного виноватым из-за того, что задурил голову этой женщине, но ведь продукты действительно были высочайшего качества, не говоря уж о том, что я к тому же запросто внушил ей мысль, что пора бы собраться всем семейством. А это же всегда неплохо, правда?

– Да уж, прекрасно сработано, – прорычал Ублюдок.

Я проигнорировал его сарказм.

– Ну да, все было прекрасно. Вообще-то, все было настолько прекрасно, что за первую неделю работы я продал двести сорок коробок, превысив прежний рекорд компании в два раза. Так все и началось. Отсюда странная цепь событий привела меня на фондовый рынок, а потом в «Стрэттон». Но позвольте мне рассказать обо всем по порядку.

Ублюдок кивнул.

– Мы вас слушаем.

Я тоже кивнул в ответ.

– Все началось в офисе «Грейт Америкэн». Казалось, что все продавцы вдруг словно воспламенились. Производительность у всех выросла в два раза, а у некоторых даже в три. Казалось, я поднял планку или открыл новые возможности делать деньги при условии, что ты много работаешь и правильно продаешь. Через неделю менеджер спросил меня, не хочу ли я заняться подготовкой новых продавцов. Его звали… Пи Джей Каммарата. Он все время говорил: «Джордан, ты словно накачал их всех. Мы невероятно растем!» – ну и всякое такое.

Я остановился, потрясенный тем, как ясно я все это помню.

– Теперь я понимаю, что это была единственная умная вещь, которую он сказал в своей жизни. Понимаете, накачка – это самое главное. Если этого нет, то рабочая сила куда-то расползается и моментально исчезает.

– И вы согласились готовить новых продавцов? – спросил Ублюдок.

– Да, но по вполне эгоистичной причине. Я уже подумывал о том, чтобы создать собственную компанию, вопрос был только во времени. Я решил, что куплю грузовик, займусь торговлей мясом и буду заниматься оптовыми поставками тоже. Я ведь все время занимался подобным бизнесом на пляже, и у меня все прекрасно получалось.

Я пожал плечами.

– Ну, в общем, я занялся подготовкой персонала и быстро понял, что у меня это здорово получается. Вообще-то у меня это получалось так здорово, что я буквально мог взять любого парня с улицы и превратить его в продавца мяса.

Через несколько недель Пи Джей спросил меня, не хочу ли я провести специальное торговое совещание, чтобы перевести накачку на новый уровень.

Я остановился и чуть-чуть подумал.

– По иронии судьбы как раз такой тип, как Пи Джей – болван в грязных джинсах и рыжем пиджаке марки «мемберс онли», – организовал одно из важнейших событий в моей жизни. Видите ли, в основе моего успеха лежит мое умение говорить с аудиторией – например, проводить совещания по организации сбыта для стрэттонцев. Вот что придавало нам энергию все эти годы,
Страница 29 из 33

несмотря на все проблемы, которые у нас возникали с регулирующими органами.

– Совещания по организации сбыта? – неуверенно переспросил Ублюдок.

– Да, это как бы встречи такие. Именно это отличает – отличало – «Стрэттон» от всех остальных брокерских фирм в Америке. Дважды в день я выходил в брокерский зал и читал проповедь брокерам. Никто на Уолл-стрит не делал этого до меня. Иногда брокерские фирмы приглашали выступить кого-нибудь вроде Энтони Роббинса [11 - Anthony Robbins (1960) – знаменитый автор бестселлеров по мотивации, бизнес-тренер.], но это была просто единичная лекция, а не часть системной программы. А выступать один раз – это просто потеря времени. Если вы хотите добиться результатов, то надо делать это каждый день, один раз утром и один раз во второй половине дня. И тогда начинаются чудеса.

Но в эпоху «Грейт Америкэн» я еще об этом не подозревал, хотя должен признаться, что первая же встреча открыла мне глаза. Она происходила на складе компании в Форест-Хиллс, в Квинсе. Там собрались двадцать продавцов, большинству из которых было чуть за тридцать. Все они были одеты в джинсы и кроссовки, так как старались быть похожими на водителей грузовиков. Они сидели вокруг меня, а я стоял в центре. Я начал говорить медленно, рассказал о качестве продуктов, о том, насколько удивительным оно было, о том, что нет других продуктов такого же качества, и о том, как повезло нашим клиентам, которые их получат. Теперь я понимаю, что таким образом закладывал основание для будущей секты, хотя тогда я об этом не подозревал. Но факт остается фактом…

Одержимый поднял руку.

– Что вы имеете в виду, когда говорите об «основании для будущей секты»?

Я посмотрел на Одержимого:

– Я бы сформулировал это так: суть любого культа – будь то культ «Стрэттон-Окмонт», или «Грейт Америкэн», или этих психов из «Ветви Давидовой» [12 - Branch Davidians – техасская община религиозных экстремистов. Во время осады полицией ее убежища в городе Уэйко в 1993 году погибло 86 человек.] из Уэйко, Техас, – сводится прежде всего к одной мысли: что бы о них ни думал весь мир, все остальные – психи, а сами они нормальные. И всегда все начинается с веры в правильность своего дела. У исламских экстремистов это извращенная интерпретация Корана, а у «Ветви Давидовой» это извращенная интерпретация Библии, а в «Стрэттон» это был брокерский зал, величайший уравнитель в нашем несправедливом мире. Другими словами, неважно, в какой семье ты родился, или насколько плохим было твое образование, или как низок твой IQ, но как только ты вступил в брокерский зал в «Стрэттон» – все это остается позади. Ты теперь равен всем остальным и можешь заработать столько же денег, сколько самый влиятельный исполнительный директор в Америке.

Я пожал плечами, чтобы показать, как все это просто.

– Все культы черпают свою силу в подобных концепциях, все утверждают, что они единственные в мире. В случае с «Грейт Америкэн» у них были продукты, которых нет в супермаркетах, а в «Стрэттон» было обещание богатства, несмотря на то, что тебя выгнали из школы и другой работы, кроме кассира в супермаркете, ты не мог найти.

Я иронически хмыкнул.

– Так что, как я уже говорил: «Приведите ко мне молодых и глупых, молодых и наивных». Из них получаются очень хорошие приверженцы культа.

Но возвращаюсь к своему первому совещанию – после того, как я несколько минут объяснял продавцам, как прекрасны наши продукты, слова хлынули потоком. Из меня просто изливались прекрасные мысли. Я даже не сразу понял, что в самом деле читал настоящую проповедь, рассуждая в мельчайших подробностях о вещах, которые до этого даже не приходили мне в голову. Но я все равно говорил так, как будто был лучшим специалистом в мире по этим материям: например, о том, что отличает победителей от неудачников, о силе позитивного мышления, о том, что значит быть хозяином собственной судьбы.

Потом я углубился в технические детали, перешел к искусству торговли и объяснил, как надо начинать и как заканчивать процесс продажи, как менять скорость речи и тональность голоса, чтобы поддерживать интерес в людях, о том, как важно быть настойчивым, не принимать отказ и стучаться в двери, пока кровь не пойдет из костяшек пальцев. «Это ваш долг перед самими собой, – сказал я им, – ваш долг перед самими собой, перед вашими семьями и, что еще важнее, перед теми людьми, в чьи двери вы стучитесь, потому что наши продукты настолько потрясающие, что каждый покупатель будет вечно вам благодарен!»

Не могу вам передать, как я сам был поражен своей способностью говорить таким образом. Для этого не требовалось никаких усилий, а результат был мгновенным. Я видел это по глазам всех присутствовавших там продавцов. Им это очень понравилось, и им очень понравился я. И чем дольше я говорил, тем больше я им нравился.

Со временем я обнаружил, что проведение таких встреч заполняло во мне какую-то пустоту. Это было самое невероятное чувство, вы даже представить себе его не можете.

Я грустно улыбнулся, вспоминая об этом.

– Но, конечно, как это всегда бывает, я привык к нему. Позже, даже в период наивысшего расцвета «Стрэттон», когда я выступал перед целым футбольным полем, забитым брокерами, я уже не чувствовал прежнего возбуждения. Просто пустота все росла.

Я помолчал для того, чтобы все осознали смысл сказанного, а потом продолжил:

– Поэтому я обратился к другим средствам, к наркотикам, сексу и жизни на краю. В начале девяностых на Уолл-стрит все считали, что во мне очень сильно стремление к смерти. Но я так никогда не думал: я считал, что проживаю свою жизнь так, как она идет, ставлю вперед сначала одну ногу, потом другую и иду по предназначенной для меня дороге. Но эта дорога оказалась путем к моему разрушению, и я сам проложил ее своими действиями.

Мне никто не ответил. В комнате для опросов теперь царило полное молчание. Можно было услышать, как муха летит. Я продолжил свой рассказ:

– Я до сих пор помню лица этих продавцов, как будто это было вчера. Но ярче всего я помню лицо Элиота. Он был просто заворожен. Он выглядел так, как будто готов выбежать из склада прямо сию секунду и начать стучаться во все двери. Так сильно наше совещание подействовало на него и на наши отношения. Понимаете, до этого мы с ним считали себя равными друг другу, но после этого совещания установилось молчаливое согласие в том, что теперь я здесь главный.

Через пару недель я предложил Элиоту открыть собственную компанию по продаже мяса и морепродуктов. «Зачем нам платить „Грейт Америкэн“ по двадцать долларов с коробки? – сказал я. – Почему бы нам самостоятельно не выйти на мясной рынок?»

Но у Пингвина были настолько промыты мозги, что он ответил: «Ну а что мы будем делать с продуктами? Где мы найдем продукты такого же качества, как в „Грейт Америкэн“?»

Я усмехнулся, вспомнив это.

– Вы можете себе это представить? Этому парню настолько запудрили мозги, что он сам поверил, будто продукты «Грейт Америкэн» невероятно хороши и он не сможет работать без них. Это было просто смешно. Ну да, у них были хорошие продукты, но они были просто хорошими, а не какими-то потрясающими. Стейки были отборными, но не эксклюзивными, а рыба была мороженой, а не живой или только что выловленной… Так что мне пришлось
Страница 30 из 33

перепрограммировать Пингвина и освободить его от культа «Грейт Америкэн».

Я очень легко с ним справился. Ну, примерно следующим образом: «Да что, блин, с тобой, Пингвин? Господи, да продукты же у них вполне средненькие. Приди-ка в чувство!» Потом я нежно улыбнулся ему и сказал: «Послушай, мы найдем стейки получше, чем в „Грейт Америкэн“, и более свежую рыбу. А потом мы сами найдем продавцов, которые будут ходить и продавать все это для нас, а потом мы разбогатеем!»

Вот так мы с Элиотом занялись продажей мяса и морепродуктов. У нас был идеальный план: уже почти наступило лето, так что днем мы будем продавать мороженое, а по вечерам – заниматься подготовкой к открытию собственного предприятия. На те деньги, которые мы заработаем на пляже, мы станем финансировать нашу компанию по продаже мяса и морепродуктов. Мы пригласили еще одного продавца с пляжа, предложив ему стать нашим партнером, это был наш друг Пол Бертон.

Я снова показал на список и как бы между делом заметил:

– Он здесь тоже есть.

Пол жил в то время со своей матерью в большом белом доме в Дагластоне, и по случайному стечению обстоятельств это был дом с большим задним двором, который прекрасно подходил для перспективной компании по продаже мяса и морепродуктов. По крайней мере, нам так казалось.

Понимаете, Дагластон – очень зажиточный район Квинса, но дом Пола был настоящей помойкой. Мать Пола получила этот дом после развода где-то за двадцать лет до этого и с тех пор не вложила в него ни цента. Он был похож на дом с привидениями, и задний двор был такой же. Там стоял гараж, а кроме него – только грязная земля, примерно пол-акра грязи.

Я ностальгически улыбнулся.

– Но нам он все равно казался идеальным местом. Мы были начинающими предпринимателями, и нам казалось, что это крайне романтично – начать собственное дело в гараже. Ведь так же начинали и Стив Джобс, и Майкл Делл. А может, они начинали в комнатах в общежитии. В любом случае, так мы с Пингвином воспринимали себя: как будущих миллиардеров, Хозяев Вселенной!

Мы даже посоветовались с бухгалтером, чтобы убедиться, что ничего не упустили!

Я с невинным видом пожал плечами.

– И тут-то начались проблемы. Этого человека нам посоветовал отец Элиота, а он был хасид. Бухгалтер тоже был хасидом, и похоже, что он примерно так же разбирался в торговле говядиной и морепродуктами, как в рецептах свиных отбивных. После того как мы изложили ему наш бизнес-план, он улыбнулся и сказал: «Ну что ж, похоже, что вы сделаете себе состояние. Мазаль тов!» И добавил: «Молодые люди, вы очень скоро будете богатыми, очень, очень богатыми».

Что на это можно было сказать? Мы с Элиотом сделали вывод о том, что нам срочно нужно решить вопрос со списанием налогов. Прямо из офиса этого бухгалтера мы пошли в ресторан «Пальма», где спустили четыреста пятьдесят долларов на шампанское и омаров. Потом мы взяли напрокат два шикарных автомобиля: я – «порше», а Пингвин – «линкольн континентал».

Я иронически возвел глаза к небу, комментируя выбор Пингвина.

– Потом мы завели себе мобильные телефоны, хотя в те времена мобильная связь была такой дорогой, что только руководители компаний из списка «Форчун-500» решались пользоваться ею.

Но нам все эти траты казались совершенно разумными: в конце концов, мы были предпринимателями, а значит, как мы полагали, имели право на определенные вещи. А так как мы отложили уже достаточно денег для того, чтобы создать фирму на заднем дворе дома Пола, то, по нашему мнению, имели полное право побаловать себя элементарной роскошью. И 26 сентября 1985 года мы открылись. Казалось, этот день подходит для открытия компании по продаже мяса и морепродуктов не хуже любого другого, однако мать-природа решила иначе. По крайней мере, так мне показалось, когда ураган Глория ударил по Лонг-Айленду и центр циклона оказался как раз над задним двором Пола. Там выпало тридцать два дюйма осадков, и все они остались там, потому что дом находился в котловине, ограниченной с четырех сторон четырьмя соединяющимися холмами. Вот таким образом наша маленькая компания по продаже мяса и морепродуктов превратилась в одну, блин, гигантскую грязную лужу.

Я покачал головой, словно не веря собственным словам.

– Наш бизнес закончился, даже не начавшись.

– Вы так и не открылись? – скептически спросил Ублюдок. – Однако в статье в «Форбс»…

Ведьма перебила его.

– По сведениям журнала «Форбс», вы некоторое время все же занимались этим бизнесом?

Она прищурилась и уставилась на меня.

Одержимый покачал головой:

– Мишель, я не думаю, что его слова надо понимать буквально.

– Грег прав, – сказал я, стараясь не быть враждебным по отношению к Ведьме, – хотя замечу в скобках, что согласие дать интервью журналу «Форбс» было одной из самых больших ошибок моей взрослой жизни. Но мне было только двадцать восемь, и я был тогда слегка наивен.

Я пожал плечами.

– Я подумал, что смогу представить свое видение происходящего, расставить все точки над «i». К тому времени «Стрэттон» существовал всего два года, так что никто никогда о нас не слышал. Но женщина, которая меня интервьюировала, вонзила томагавк мне в спину, назвав меня «извращенной версией Робин Гуда, который грабит богатых и отдает деньги себе и развеселой банде своих брокеров».

Я скорчил гримасу отвращения, вспомнив об этом.

– Эта статья была просто ужасна, просто, блин, ужасна.

– Вы потеряли из-за нее брокеров? – спросил Ублюдок.

– Нет, – быстро ответил я, – брокерам нравились разоблачительные статьи, особенно эта. На следующий день после ее выхода они пришли на работу в средневековых одеждах и бегали по зданию с криками: «Мы твоя развеселая банда! Мы твоя банда!»

Я усмехнулся.

– И мне не понравилась фотография, которую они опубликовали. Она была ужасающей.

Одержимый злорадно усмехнулся.

– Вы имеете в виду ту фотографию, где вы стоите рядом со ржавой водосточной трубой?

Он еще раз иронически усмехнулся. А Мормон добавил:

– Ну да, на той, где у вас злобная улыбка.

Я с отвращением покачал головой.

– Да-да, – прошипел я, – ржавая труба, в которую должен был вылететь «Стрэттон». Я знаю, как это вышло. Фотограф «Форбса» ловко меня надул! Сначала он заманил меня на крышу, а потом как бы между делом попросил встать рядом с водостоком.

Я закатил глаза.

– Я не заметил водосток, потому что в этот момент поправлял волосы, а этот гад сделал тысячу и одну фотографию, дожидаясь возможности просто подловить меня с этой дерьмовой усмешкой на лице. И именно эту фотографию они использовали.

Я покачал головой, словно удивляясь собственной наивности.

– Ну и конечно, в статье всласть поиздевались над моим мясо-морепродуктовым прошлым, как бы намекая, что мне не место в мире финансов, ведь я всего лишь жалкий торговец говядиной и ничего больше. И статья при этом называлась: «Стейки или акции? Не вижу разницы».

Я посмотрел на Ведьму и сказал:

– Но вообще-то, Мишель, вы правы. Как и было сказано в статье, я действительно какое-то время продолжал заниматься этим бизнесом. Хотя на самом деле я не стал бы здесь использовать слово «бизнес». Лучше сказать, что мы играли в мяч или гонялись за собственным хвостом.

Я на минутку задумался.

– Когда ураган прошел, двор Пола был
Страница 31 из 33

на глубине трех футов грязной воды. Следующие две недели мы пытались выбраться из этой грязи, а потом во дворе неожиданно образовалась какая-то бездонная дыра и все стало разваливаться – сначала развалился гараж, потом терраса, а потом чуть не рухнул и сам дом. Мы даже пригласили геолога, чтобы выяснить, не стоит ли дом на никому не известной линии тектонического разлома, но оказалось, что нет.

К тому же у нас появились другие проблемы. Мы купили старый-престарый грузовик-рефрижератор – решили сэкономить несколько баксов. Но он очень плохо работал, а потреблял столько электроэнергии, что можно было бы осветить весь штат Нью-Джерси. И, конечно, проводка в доме Пола не выдерживала такой нагрузки.

Я задумался, вспоминая детали.

– Кажется, в начале декабря мы чуть не сожгли дом Пола.

Я беззаботно пожал плечами.

– И тогда его мамаша заявилась на задний двор, обвязав себя вокруг талии веревкой, чтобы не провалиться в тектоническую трещину до центра земли, и начала вопить: «Убирайтесь отсюда! И заберите с собой эти идиотские грузовики!»

Я улыбнулся, вспоминая это.

– Мать Пола вообще-то была доброй женщиной, поэтому она дала нам целый месяц на поиски нового склада. В тот момент нам показалось, что месяца хватит, но сказать оказалось легче, чем сделать. У нас не было кредитной истории, наш бухгалтерский отчет был ужасающим, так что все приличные владельцы складов нам отказали.

В то время нас было уже шестеро: Элиот, Пол и я, плюс три наших служащих – прежде всего, Фрэнк Буа, который при росте шесть футов пять дюймов был точной (хотя и бородатой) копией малыша, изображенного на баночках детского питании «Гербер». Затем малыш Джордж Барбелла, который был на два дюйма больше, чем обычный комар, но при этом похож на сущего дьявола. И, наконец, совершенно неуправляемый и накачанный стероидами тип по имени Чаки Джонс [13 - Все имена изменены (прим. авт.).], похожий на норвежского бога Тора. Правда, он был ростом всего пять футов четыре дюйма, так что скорее походил на несколько придавленного Тора.

Неудивительно, что у каждого из наших служащих была какая-нибудь болячка, а в случае с Фрэнком больна была его жена. У нее была редкая болезнь, называвшаяся алопецией, из-за которой у нее выпали все волосы, включая брови и ресницы. Она была женской копией Юла Бриннера. А болезнь Джорджа Барбеллы заключалась в том, что он был помешан на еде даже в большей степени, чем Элиот. Он все время ныл из-за того, что наши креветки замораживались в воде, чтобы прибавить им объема и веса. «Когда мои клиенты будут их готовить, – стенал он, – они из тигровых креветок превратятся в какие-то микроорганизмы».

Я небрежно пожал плечами.

– Но замораживание – это стандартная процедура, так что я ни в чем не был виноват. На самом деле ему стоило волноваться из-за того, что все продукты воняли керосином.

Ублюдок так и подскочил со своего кресла.

– Ваши продукты пахли керосином?

– Иногда, – скромно уточнил я. – В гараже у Пола не было отопления, и к декабрю мы чуть не померли от холода. Поэтому мы купили огромный керосиновый обогреватель, похожий на торпеду на колесах. Он хорошо грел, хотя сам раскалялся сильнее солнца, и шумел как самолет F-15, идущий на форсаже. А время от времени у него были перебои с зажиганием, и он испускал густое облако дыма, которое оседало на продукты. Но все-таки это лучше, чем умереть от холода!

Я остановился и глотнул водички.

– А что касается болезни Чаки, то она, помимо всего прочего, проявлялась в том, что он снимал прямо в гараже штаны и вкалывал себе в задницу тестостерон. Но в то же время у него было отличное чувство юмора, и он всем нам дал прозвища: Фрэнк Буа был Малютка Гербер, Джордж Барбелла – Тату, по имени карлика из «Острова фантазий», а Пола Бертона он прозвал Экран – из-за его огромного лба, на котором, по мнению Чаки, можно было кино показывать.

Прозвище Элиота было им уже известно. Только я собрался сказать, как прозвали меня самого, как Одержимый улыбнулся и спросил:

– Элиот был Пингвином. А ваше прозвище?

Тут он хитро прищурился.

– Дайте-ка я угадаю. Вас звали Наполеоном, правильно?

«Чертов придурок!» – подумал я. Когда Герцогиня хотела унизить меня, она дразнила меня Наполеоном! Однажды на Хэллоуин она даже заставила меня вырядиться в этого маленького французского коротышку. Неужели Одержимому это известно? Боже, неужели всем было известно, что у меня комплекс Наполеона? Или он просто догадался? Впрочем, какая разница?

Только я хотел послать Одержимого куда подальше, как Мормон спас меня от скандала.

– Уж кто бы говорил, – сказал он вдруг и захихикал, а за ним захихикали и Ведьма с Ублюдком.

И хихиканье это подразумевало следующее: у Одержимого тоже комплекс Наполеона – точь-в-точь как у Волка с Уолл-стрит. Но Магнум не смеялся: он не мог издеваться над ростом другого человека, тем более что сам он был ростом практически с двух взрослых людей, поставленных один на другого. А таким как-то не пристало смеяться над малышами.

Чтобы не дать Одержимому тут же пристрелить Мормона, я сказал:

– Грег, вы отчасти правы, по крайней мере в том, что касается Элиота. Но его звали не просто Пингвином, а Пингвином-Самоубийцей. Дело в том, что мы уже находились на грани банкротства, а Пингвин, правда, был на грани самоубийства. Так что Чаки, переваливаясь, ковылял по офису, приставлял указательный палец к виску, а большой торчал вертикально вверх, будто взведенный курок. «Привет, я Пингвин-Самоубийца, – тараторил он, – я поставляю мясо и морепродукты в местные рестораны. У меня в грузовике неправильный заказ, и я не могу отвезти его обратно на склад». Он повторял это снова и снова, ковыляя вокруг гаража и хлопая руками, словно настоящий пингвин. «Помогите! Помогите! – визжал он. – Ураган Глория вымочил меня, керосиновый обогреватель душит меня, жена Малютки Гербера выглядит словно инопланетянин, а мать Экрана хочет закрыть наш кинотеатр, и…»

Тут я засмеялся:

– Чаки – это было что-то, а потом однажды – бац – и он исчез. Растворился, словно пук в воздухе. Оказалось, что по ночам он грабил винные магазины. Последний раз я слышал о нем, когда к нам в гараж пришли два детектива, пытаясь выяснить, когда мы его видели в последний раз. Наверное, он сейчас уже покойник. А может, заделался где-нибудь комиком…

– Так какое же прозвище было у вас? – спросила Ведьма, так сильно поджав свои тонкие губы, что они почти исчезли. Я улыбнулся и ответил:

– Я легко отделался, Мишель. Чаки называл меня Джей Пи, это инициалы Джей Пи Моргана. Видите ли, Чаки никогда надо мной не насмехался. Он верил в меня, ему нравились наши собрания. После каждого из них он отводил меня в сторону и говорил: «На хрен ты занимаешься этим бизнесом? Это недостойно тебя. Джей Пи, ты самый умный парень из всех, кого я знаю…» Потом он советовал мне выгнать Экрана и Пингвина. «Они тянут тебя назад, – говорил он, – ты Джей Пи Морган, а они мелкие придурки».

Я помолчал, заново обдумывая его совет.

– Насчет Пола он оказался прав, тот был слишком ленив, чтобы торговать, стучась в каждую дверь. И, вообще-то, он оказался прав и относительно нашей компании: разъезжать от дома к дому на пикапе – это полная глупость, бесполезное занятие для дебилов.

А вот с
Страница 32 из 33

Элиотом он ошибся. Пингвин – он из породы победителей в самом настоящем смысле этого слова. Никто не работал больше него, и он был мне абсолютно предан. Мы собирались вместе сделать состояние, правда, не на торговле мясом и морепродуктами. Мы решили разбогатеть на Уолл-стрит. Но сначала нам преподали несколько уроков скромности.

Я глубоко вздохнул и сказал:

– Где-то в конце декабря мы достигли дна. Денег у нас совсем не осталось, и мать Пола грозилась позвонить шерифу, если мы не уберемся. Казалось, что все пропало, мы исчерпали все возможности. А потом произошло нечто невероятное, нечто совершенно неожиданное. Я только что вернулся в гараж после очередного мучительного дня «в поле», когда Пингвин сказал мне: «У меня сегодня был странный разговор с одним из наших поставщиков. Они позвонили и спросили, на какие условия мы согласны». Он растерянно пожал плечами. «Я не понял, о чем они говорят, поэтому сказал, что должен подумать, и обещал им перезвонить».

«Какие условия они имели в виду? – спросил я. – Условия нашей капитуляции?» Пингвин-Самоубийца пожал плечами и ответил: «Я не знаю, но какая разница? Морозилка пуста, и у нас нет денег на закупку продуктов. Наш бизнес рухнул».

Я остановился, усмехаясь при воспоминании о том, какими простачками мы тогда были. Мы даже представить себе не могли, что наши поставщики готовы поставлять нам продукты в кредит. Мысль о том, что они по-прежнему готовы иметь дело с такими уродами, как мы, даже в голову нам не приходила, но, как мне еще предстояло узнать, это была стандартная ситуация: в кредит торговали все. И на этом деловом жаргоне слово «условия» означало «условия рассрочки».

Я с некоторым злорадством продолжал:

– Как только я понял, что наши поставщики настолько глупы, что готовы поставлять нам продукты в кредит, то быстро нашел выход. Он был прост: надо распространяться, как лесной пожар. Бери столько кредитов, сколько сможешь проглотить, и оттягивай время их возврата на возможно более долгий срок. Затем покупай как можно больше пикапов и не плати при этом ни цента – а это вполне возможно, если ты согласен взять кредит под 24 % годовых. Но меня не волновали месячные выплаты, потому что чем больше грузовиков я мог выпустить на улицы, тем больше продуктов я мог продать – и тем больше наличных получить.

Другими словами, так как мои поставщики готовы были ждать денег за продукты в течение тридцати дней, а мои клиенты платили мне каждый день, то, продавая все больше и больше, я должен был получать все больше наличных. Даже если я не получал ни цента прибыли, я все равно получал наличку, используя тридцатидневную отсрочку.

Ублюдок быстро сказал:

– Это же типичный бизнес для первоклашек! Самый примитивный вариант предпринимательства!

«Ну понятно, – цинично подумал я, – Ублюдок, конечно, не может оценить темное искусство жонглирования потоками наличности (он был для этого слишком честным»). Он мог понять эту простую математику, но не те дьявольские стратегии, которые приходилось использовать, особенно по мере приближения конца срока, когда кредиторы начинали кружить вокруг тебя, а бухгалтерский отчет просто истекал красными чернилами быстрее, чем больной гемофилией, в которого выстрелили из пистолета. Мне понадобился бы месяц, чтобы описать такому человеку, как Ублюдок, все грязные детали.

С другой стороны, мы с Элиотом быстро стали настоящими джедаями в этом искусстве, а затем так же быстро перешли на темную сторону силы – используя все возможности для жонглирования потоками наличности. Мой любимый прием заключался в обращении платежного требования на кредитора, когда мы менялись ролями с рассерженным поставщиком и я объяснял ему, что у него есть только один шанс вернуть свои деньги: принять от меня небольшую сумму в зачет старого долга в обмен на увеличение моего кредита. Этот способ срабатывал как по волшебству, а еще был старый трюк с чеком с одной подписью, когда я давал поставщику чек, где не хватало или моей подписи, или подписи Элиота, и банк возвращал его из-за неправильного оформления, а не из-за недостатка средств. Конечно, мы всегда предупреждали банковского менеджера относительно этого чека, чтобы он по случайности не попытался провести оплату – то-то бы он запрыгал, как кенгуру.

Существовали и другие хитрости, но ни до одной из них Ублюдку не было дела. Поэтому я просто сказал:

– Именно так, Джоэл. Это бизнес для первоклашек. Но прежде чем до меня это дошло, я уже имел двадцать шесть грузовиков на улицах, забитый склад и кучу денег в банке. Конечно, мой балансовый отчет выглядел просто ужасно, но я старался не думать об этом. Вместо этого я получал наслаждение от проведения совещаний по организации сбыта для двадцати шести придурков, большая часть которых уже подсели или на крэк, или на героин или же были официально признанными алкоголиками.

Но я все же держался пока гордым владельцем внешне успешной компании по продаже мяса и морепродуктов. И на моих друзей это производило впечатление, все они считали меня первоклассным предпринимателем.

Я небрежно пожал плечами.

– В это время я и познакомился с Кенни Грином, он стал работать на меня, как раз когда я торговал мясом.

– Неужели? – заинтересовался Одержимый. – Я этого не знал.

Я медленно кивнул, удивляясь про себя, почему Кенни Грину не предъявили обвинение одновременно со мной и с Дэнни. Он был третьим партнером в «Стрэттон», хотя его имя и не ассоциировалось с нашей фирмой с тех пор, как четыре года назад мы урегулировали вопрос с Комиссией по ценным бумагам и биржам. Но все-таки до сегодняшнего дня он был партнером, обладавшим, как и Дэнни, двадцатью процентами акций (а мне принадлежали остальные шестьдесят процентов). Он заработал десятки миллионов долларов и нарушил так же много законов, как и я. Мне казалось крайне нелогичным (и немного несправедливым), что Кенни избежал преследования со стороны Одержимого – если, конечно, он не сотрудничал все это время со следствием.

Но я решил придержать эти свои мысли при себе и сказал:

– Его мне рекомендовал один из моих приятелей по колледжу, парень по имени Джефф Хонигмэн. Они с Кенни двоюродные братья.

Я снова ткнул пальцем в мой список злодеев, воров и негодяев.

– Джефф здесь тоже есть, хотя большую часть своих темных делишек он совершил уже после того, как ушел из «Стрэттон» и работал на Виктора Вонга в «Дьюк Секьюритиз». Виктор тоже тут, где-то близко к вершине, как раз над именем Кенни.

Я подумал: интересно, знают ли они, каким развращенным маньяком был Виктор Вонг?

– Вообще-то Виктор работал на меня еще во времена торговли мясом и морепродуктами, правда в течение всего одного часа. Он был слишком гордым и слишком ленивым, чтобы разъезжать на грузовике от дома к дому, но однажды он пришел на одно из моих торговых совещаний. И, конечно же, я очень хорошо помню, как в первый раз увидел Виктора.

Я хмыкнул, вспомнив об этом.

Тут влез Мормон:

– Ну как же такое забыть, правда?

Я согласно кивнул.

– Конечно, как такое кто-либо может забыть? Он, безусловно, самый высокий китаец из всех, кто когда-либо ходил по нашей планете. У него грудная клетка шириной с Великую Китайскую стену, щелочки вместо глаз, брови, словно выступ скалы, а
Страница 33 из 33

голова больше, чем у гигантской панды.

Я перевел дыхание.

– Я не знаю, все ли из вас видели Виктора, но он точная копия злодея Оджоба из фильма «Голдфингер» про Джеймса Бонда. Помните Оджоба? Это который убивал людей, метая в них свой котелок с острыми как бритва полями.

– К чему вы клоните? – спросил Ублюдок удивленно.

Я пожал плечами.

– Да ни к чему, просто Кенни и Виктор были друзьями с детства, они вместе толкали наркотики еще в школе, и, позволю себе заметить, прикрывала их мать Кенни, ее звали Глэдис. Но я отказываюсь рассказывать вам о Глэдис, боюсь, как бы она не дала мне пинка.

Тут я скорбно улыбнулся.

– Вообще-то, в последний раз, когда кто-то посмел наехать на Глэдис – это случилось в боулинге, – она, кажется, в конце концов сбивала этим парнем кегли. А в супермаркете она однажды одним ударом вырубила какую-то тетку – прямо в очереди к экспресс-кассе. В любом случае, если вы видели Глэдис, то вас вряд ли удивят мои слова.

Я трижды энергично кивнул, чтобы подчеркнуть важность сказанного.

– В ней нет ни унции жира, а ее пресс может остановить пулю на расстоянии двадцати шагов. Знаете такой тип? – спросил я, подняв брови.

Ответом мне были бесстрастные лица и молчание. Я продолжил:

– Ну как бы то ни было, Глэдис тоже есть в этом списке, хотя надеюсь, она вас не интересует? – и я тайком скрестил пальцы на удачу.

– Безусловно, – бесстрастно подтвердил Ублюдок, – она нас не интересует. Почему бы вам не вернуться к вашей торговле мясом?

Я с облегчением кивнул.

– Это правильно, но все-таки скажу вам для сведения, что весь этот треугольник Кенни – Глэдис – Виктор связан с ответом на ваш вопрос о том, откуда взялась первая волна стрэттонцев. Кенни и Виктор выросли в Джерико. Кенни приторговывал травкой, Виктор – кокаином, а Глэдис их крышевала.

Я остановился, а затем добавил:

– Но, конечно, она действовала, исходя из самых благих намерений. Она просто пыталась удержать семью на плаву после того, как отец Кенни умер от рака. Все это было очень печально.

Я пожал плечами, надеясь, что мои слова каким-то образом будут донесены до Глэдис и она не изобьет меня до смерти, если наши дороги вдруг пересекутся.

– Так вот, половина первого набора стрэттонцев была родом из Джерико и Сайоссета, из соседних городков, и буквально все они были клиентами Кенни и Виктора. Благодаря этому «Стрэттон» смог так быстро разрастись, и у меня под дверью стояли десятки желающих еще до того, как мы приобрели репутацию места, где смекалистые ребята могут легко обогатиться. А потом они переехали на Бэйсайд, чтобы еще лучше служить нашей секте.

Но давайте все по порядку: Кенни торговал мясом всего один день и за это время успел разбить один из моих грузовиков, а потом больше мне не звонил, или по крайней мере не звонил, пока я не покончил с торговлей мясом. А Виктор, как я и сказал, вообще никогда там не работал, он просто пришел один раз, послушал мое выступление и больше никогда не приходил.

А мой бизнес тем временем уже почти схлопнулся.

Я медленно покачал головой, приступая к изложению самых ужасных событий.

– Вы можете играть с денежным потоком только до тех пор, пока его движение не оборачивается вспять. В нашем случае обратное движение началось в январе 1987 года. Это была суровая зима, и объем продаж рухнул ниже плинтуса. Приток наличных, конечно же, иссяк вместе с ним. Я проводил одно собрание за другим, отчаянно пытаясь мотивировать своих продавцов перед тем, как они отправлялись торговать, но ничего не получалось; было слишком холодно, и этот холод заморозил все сделки.

Из самой сути игры с наличностью понятно, что в этот момент бумеранг сильнее всего отлетает назад. Вы ведь помните, Джоэл, это бизнес 101. Если вы растете благодаря кредитам, то сегодняшние счета оплачиваете теми деньгами, которые получили за товары, проданные тридцать или, в нашем случае, шестьдесят дней назад, потому что мы уже на тридцать дней задерживали платежи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/dzh-belfort/volk-s-uoll-strit-2-ohota-na-volka/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Road Runner – персонаж мультсериала Looney Tunes.

2

WASP (White Anglo-Saxon Protestant) – «белый англосаксонский протестант». В широком смысле выражение обозначает привилегированное происхождение вообще.

3

Astoria – район на северо-западе округа Квинс, Нью-Йорк.

4

Mulberry St. – центральная улица «маленькой Италии», итальянского этнического квартала на Манхэттене. Court St. – «Судебная улица».

5

Закон об организациях, связанных с рэкетом и коррупцией (Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act, RICO), был принят в 1970 году.

6

Имя изменено (прим. авт.).

7

Вымышленное ранчо в Неваде, место действия популярного в 1960-е годы вестерн-сериала «Бонанза».

8

Слабоалкогольный или безалкогольный напиток, также именуемый корневым пивом (root beer). Ассоциируется с героями классических вестернов 1940–1960 годов.

9

Одно из возможных происхождений фамилии Коулмэн (Coleman) в США – от немецкого Кольман (Kohlman).

10

5K Letter – специальное обращение правоохранительных органов к суду, подтверждающее, что подсудимый оказал существенную помощь следствию.

11

Anthony Robbins (1960) – знаменитый автор бестселлеров по мотивации, бизнес-тренер.

12

Branch Davidians – техасская община религиозных экстремистов. Во время осады полицией ее убежища в городе Уэйко в 1993 году погибло 86 человек.

13

Все имена изменены (прим. авт.).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.