Режим чтения
Скачать книгу

Ворон читать онлайн - Эдгар Аллан По

Ворон

Эдгар Аллан По

Народная поэзия

Стихотворение, полное загадок и шифров, обладающее гипнотическим воздействием и притягательностью, ставшее символом американского романтизма, – «Ворон» после публикации произвел потрясающий эффект на читателей и литераторов, а в дальнейшем образ, созданный Эдгаром По, нашел отражение и в литературе, и в музыке, и в кинематографе (вплоть до эпизода в «Кавказской пленнице»).

В этой книге представлены и другие стихотворения Э. По в переводе классика Серебряного века Константина Бальмонта.

Эдгар Аллан По

Ворон. Стихотворения

© А. Шарапова, составление, послесловие, комментарии, 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru/))

Гений открытия

Эдгар По (1809–1849)

Он был страстный и причудливый безумный человек.

    «Овальный портрет»

Некоторые считали его сумасшедшим. Его приближенные знали достоверно, что это не так.

    «Маска Красной Смерти»

Есть удивительное напряженное состояние ума, когда человек сильнее, умнее, красивее самого себя. Это состояние можно назвать праздником умственной жизни. Мысль воспринимает тогда все в необычных очертаниях, открываются неожиданные перспективы, возникают поразительные сочетания, обостренные чувства во всем улавливают новизну, предчувствие и воспоминание усиливают личность двойным внушением, и крылатая душа видит себя в мире расширенном и углубленном. Такие состояния, приближающие нас к мирам запредельным, бывают у каждого, как бы в подтверждение великого принципа конечной равноправности всех душ. Но одних они посещают, быть может, только раз в жизни, над другими, то сильнее, то слабее, они простирают почти беспрерывное влияние, и есть избранники, которым дано в каждую полночь видеть привидения и с каждым рассветом слышать биение новых жизней.

К числу таких немногих избранников принадлежал величайший из поэтов-символистов Эдгар По. Это – сама напряженность, это – воплощенный экстаз – сдержанная ярость вулкана, выбрасывающего лаву из недр земли в вышний воздух, полная зноя котельная могучей фабрики, охваченная шумами огня, который, приводя в движение множество станков, ежеминутно заставляет опасаться взрыва.

В одном из своих наиболее таинственных рассказов, «Человек толпы», Эдгар По описывает загадочного старика, лицо которого напоминало ему образ Дьявола. «Бросив беглый взгляд на лицо этого бродяги, затаившего какую-то страшную тайну, я получил, – говорит он, – представление о громадной умственной силе, об осторожности, скаредности, алчности, хладнокровии, коварстве, кровожадности, о торжестве, веселости, о крайнем ужасе, о напряженном – о бесконечном отчаянии». Если несколько изменить слова этой сложной характеристики, мы получим точный портрет самого поэта. Смотря на лицо Эдгара По и читая его произведения, получаешь представление о громадной умственной силе, о крайней осторожности в выборе художественных эффектов, об утонченной скупости в пользовании словами, указывающей на великую любовь к слову, о ненасытимой алчности души, о мудром хладнокровии избранника, дерзающего на то, перед чем отступают другие, о торжестве законченного художника, о безумной веселости безысходного ужаса, являющегося неизбежностью для такой души, о напряженном и бесконечном отчаянии. Загадочный старик, чтобы не остаться наедине со своей страшной тайной, без устали скитается в людской толпе; как Вечный Жид, он бежит с одного места на другое, и, когда пустеют нарядные кварталы города, он, как отверженный, спешит в нищенские закоулки, где омерзительная нечисть гноится в застоявшихся каналах. Так точно Эдгар По, проникнувшись философским отчаяньем, затаив в себе тайну понимания мировой жизни, как кошмарной игры Бо?льшего в меньшем, всю жизнь был под властью демона скитания и от самых воздушных гимнов серафима переходил к самым чудовищным ямам нашей жизни, чтобы через остроту ощущения соприкоснуться с иным миром, чтобы и здесь, в провалах уродства, увидеть хотя северное сияние. И как загадочный старик был одет в затасканное белье хорошего качества, а под тщательно застегнутым плащом скрывал что-то блестящее, бриллианты или кинжал, так Эдгар По в своей искаженной жизни всегда оставался прекрасным демоном, и над его творчеством никогда не погаснет изумрудное сияние Люцифера.

Это была планета без орбиты, как его назвали враги, думая унизить поэта, которого они возвеличили таким названием, сразу указывающим, что это – душа исключительная, следующая в мире своими необычными путями и горящая не бледным сияньем полуспящих звезд, а ярким, особым блеском кометы. Эдгар По был из расы причудливых изобретателей нового. Идя по дороге, которую мы как будто уже давно знаем, он вдруг заставляет нас обратиться к каким-то неожиданным поворотам и открывает не только уголки, но и огромные равнины, которых раньше не касался наш взгляд, заставляет нас дышать запахом трав, до тех пор никогда нами не виданных и однако же странно напоминающих нашей душе о чем-то бывшем очень давно, случившемся с нами где-то не здесь. И след от такого чувства остается в душе надолго, пробуждая или пересоздавая в ней какие-то скрытые способности, так что после прочтения той или другой необыкновенной страницы, написанной безумным Эдгаром, мы смотрим на самые повседневные предметы иным, проникновенным взглядом. События, которые он описывает, все проходят в замкнутой душе самого поэта; страшно похожие на жизнь, они совершаются где-то вне жизни, out of space – out of time, вне времени – вне пространства, их видишь сквозь какое-то окно и, лихорадочно следя за ними, дрожишь оттого, что не можешь с ними соединиться.

Язык, замыслы, художественная манера, все отмечено в Эдгаре По яркою печатью новизны. Никто из английских или американских поэтов не знал до него, что можно сделать с английским стихом прихотливым сопоставлением известных звуковых сочетаний. Эдгар По взял лютню, натянул струны, они выпрямились, блеснули и вдруг запели всею скрытою силой серебряных перезвонов. Никто не знал до него, что сказки можно соединять с философией. Он слил в органически целое единство художественные настроения и логические результаты высших умозрений, сочетал две краски в одну и создал новую литературную форму, философские сказки, гипнотизирующие одновременно и наше чувство, и наш ум. Метко определив, что происхождение Поэзии кроется в жажде Красоты более безумной, чем та, которую нам может дать земля, Эдгар По стремился утолить эту жажду созданием неземных образов. Его ландшафты изменены, как в сновидениях, где те же предметы кажутся другими. Его водовороты затягивают в себя и в то же время заставляют думать о Боге, будучи пронизаны до самой глубины призрачным блеском месяца. Его женщины должны умирать преждевременно, и, как верно говорит Бодлер, их лица окружены тем
Страница 2 из 13

золотым сиянием, которое неотлучно соединено с лицами святых.

Колумб новых областей в человеческой душе, он первый сознательно занялся мыслью ввести уродство в область красоты и, с лукавством мудрого мага, создал поэзию ужаса. Он первый угадал поэзию распадающихся величественных зданий, угадал жизнь корабля, как одухотворенного существа, уловил великий символизм явлений Моря, установил художественную, полную волнующих намеков, связь между человеческой душой и неодушевленными предметами, пророчески почувствовал настроение наших дней и в подавляющих мрачностью красок картинах изобразил чудовищные – неизбежные для души – последствия механического миросозерцания.

В «Падении дома Эшер» он для будущих времен нарисовал душевное распадение личности, гибнущей из-за своей утонченности. В «Овальном портрете» он показал невозможность любви, потому что душа, исходя из созерцания земного любимого образа, возводит его роковым восходящим путем к идеальной мечте, к запредельному первообразу, и как только этот путь пройден, земной образ лишается своих красок, отпадает, умирает, и остается только мечта, прекрасная, как создание искусства, но – из иного мира, чем мир земного счастья. В «Демоне извращенности», в «Вилльяме Вильсоне», в сказке «Черный кот» он изобразил непобедимую стихийность совести, как ее не изображал до него еще никто. В таких произведениях, как «Нисхождение в Мальстрем», «Манускрипт, найденный в бутылке» и «Повествование Артура Гордона Пима», он символически представил безнадежность наших душевных исканий, логические стены, вырастающие перед нами, когда мы идем по путям познания. В лучшей своей сказке, «Молчание», он изобразил проистекающий отсюда ужас, нестерпимую пытку, более острую, чем отчаяние, возникающую от сознания того молчания, которым окружены мы навсегда. Дальше, за ним, за этим сознанием, начинается беспредельное царство смерти, фосфорический блеск разложения, ярость смерча, самумы, бешенство бурь, которые, свирепствуя извне, проникают и в людские обиталища, заставляя драпри шевелиться и двигаться змеиными движениями, – царство, полное сплина, страха и ужаса, искаженных призраков, глаз, расширенных от нестерпимого испуга, чудовищной бледности, чумных дыханий, кровавых пятен и белых цветов, застывших и еще более страшных, чем кровь.

Человек, носивший в своем сердце такую остроту и сложность, неизбежно должен был страдать глубоко и погибнуть трагически, как это и случилось в действительности.

Отдельные слова людей, соприкасавшихся с этим великим поэтом, характеризующие его как человека, находятся в полной гармонии с его поэзией. Он говорил тихим, сдержанным голосом. У него были женственные, но не изнеженные манеры. У него были изящные маленькие руки и красивый рот, искаженный горьким выражением. Его глаза пугали и приковывали, их окраска была изменчивой, то цвета морской волны, то цвета ночной фиалки. Он редко улыбался и не смеялся никогда. Он не мог смеяться – для него не было обманов. По удачной формуле одной из женщин, которых он любил, он, как родственный ему Де-Куинси, никогда не предполагал — он всегда знал. Как его собственный герой, капитан фантастического корабля, бегущего в полосе скрытого течения к Южному полюсу, он во имя Открытия спешил к гибели, и, хотя на лице у него было мало морщин, на нем лежала печать, указывающая на мириады лет.

Его поэзия, ближе всех других стоящая к нашей сложной больной душе, есть воплощение царственного Сознания, которое с ужасом глядит на обступившую его со всех сторон неизбежность дикого Хаоса.

    Константин Бальмонт

Стихотворения

В переводе К. Бальмонта

СОН ВО СНЕ

Пусть останется с тобой

Поцелуй прощальный мой!

От тебя я ухожу,

И тебе теперь скажу:

Не ошиблась ты в одном, —

Жизнь моя была лишь сном.

Но мечта, что сном жила,

Днем ли, ночью ли ушла,

Как виденье ли, как свет,

Что мне в том, – ее уж нет.

Все, что зрится, мнится мне,

Все есть только сон во сне.

Я стою на берегу.

Бурю взором стерегу.

И держу в руках своих

Горсть песчинок золотых.

Как они ласкают взгляд!

Как их мало! Как скользят

Все – меж пальцев – вниз, к волне,

К глубине – на горе мне!

Как их бег мне задержать,

Как сильнее руки сжать?

Сохранится ль хоть одна,

Или все возьмет волна?

Или то, что зримо мне,

Все, есть только сон во сне?

АЛЬ-ААРААФ[1 - Поэма «Аль-Аарааф», воздушностью своей сходная с наиболее отвлеченными и красиво-туманными поэмами Шелли, была написана Эдгаром По в ранней юности, скорее в отрочестве, между 14 и 17 годами. Будучи как бы поэтическим текстом к еще не написанной – но долженствующей быть созданной – музыкальной симфонии, она чрезвычайно определительна для художественного чувства Эдгара По: в ней есть, в зачатке, провидение многих позднейших его сказок и поэм.Некая звезда открыта была Тихо Браге, она появилась внезапно на небесах – достигла в несколько дней яркости, превышающей яркость Юпитера, – затем так же внезапно исчезла и никогда с тех пор не была более увидена. (Примечания К. Бальмонта.)]

(Фрагмент)

* * *

Высоко, на эмалевой горе,

Средь исполинских воздымаясь пастбищ,

Громада возносилася колонн,

Не бременя собою светлый воздух,

Паросский мрамор, солнца свет прияв

Закатного, двойной светил улыбкой

На волны те, что искрились внизу.

Из звезд был пол, расплавленных, что пали

Чрез черный воздух, серебря свой путь,

Серебряный рождая в смерти саван,

Теперь же устелив дворец Небес.

Верховный купол был на тех колоннах.

На них он возвышался как венец,

Алмаз округлый был окном блестящим,

В пурпурный воздух этот круг глядел.

Но взоры Серафима зрели дымность,

Туманностью тот мир окутан был:

Там был оттенок исседа-зеленый,

Который для могилы Красоты

Природа возлюбила, он таился

Вкруг архитравов, одевал карниз,

И каждый Херувим, что был изваян,

Из мраморных своих глядя жилищ,

Земным смотрел в тени глубокой ниши.

В богатом этом мире – статуй ряд,

Ахэйских, также фризы из Тадмора,

Персеполиса, Бальбека, из бездн

Гоморры обольстительной! О, волны

Теперь над ней – так поздно! Не спасти!

* * *

Лигейя! Лигейя!

Красивый мой сон,

Ты в мыслях, – и, млея,

Рождается звон.

Твоя ль это воля

Быть в лепетах грез?

Иль, новая доля,

Как тот Альбатрос,

Нависший на ночи

(Как ты на ветрах),

Следят твои очи

За музыкой в снах?

Лигейя! Куда бы

Ни глянул твой лик,

Все магии – слабы,

Напев – твой двойник.

И ты ослепила

Столь многих во сне —

Но новая сила

Скользит по струне —

Звук капель из тучи

Цветок обольет,

И пляшет певучий,

И ливнем поет —

И, лепет рождая,

Взрастает трава,

И музыка, тая, —

Жизнь мира, – жива.

Но дальше, вольнее,

Туда, где ручей

Под сеткой, Лигейя,

Тех лунных лучей —

К затону, где мленье,

Там греза жива,

И звезд отраженья

На нем – острова —

На бреге растенья

Глядят в водоем,

И девы-виденья

Захвачены сном —

Там дальше иные,

Что спали с пчелой,

В те сны луговые

Войди к ним мечтой —

Роса где повисла,

Склонись к ним в тиши,

Певучие числа

В их сон надыши —

И ангел вздохнет ли

В дремоте ночной,

И ангел уснет ли

Под льдяной луной —

В полях многосевных,

Качая свирель,

Ты чисел
Страница 3 из 13

напевных

Построй колыбель!

1829–1845[2 - Здесь и в комментариях указаны даты, маркирующие первое и последнее прижизненные издания, но не время написания. Так, поэма «Аль-Аарааф», как свидетельствует примечание выше, была создана ранее 1829 года. (Прим. составителя.)]

«Я не скорблю, что мой земной удел…»

Я не скорблю, что мой земной удел

Земного мало знал самозабвенья,

Что сон любви давнишней отлетел

Перед враждой единого мгновенья.

Скорблю я не о том, что в блеске дня

Меня счастливей нищий и убогий,

Но что жалеешь ты, мой друг, меня,

Идущего пустынною дорогой.

Фейная страна

Долы дымные – потоки

Теневые – и леса,

Что глядят как небеса,

Многооблачно-широки,

В них неверная краса,

Формы их неразличимы,

Всюду слезы, словно дымы;

Луны тают и растут —

Шар огромный там и тут —

Снова луны – снова – снова —

Каждый миг поры ночной

Озаряется луной.

Ищут места все иного,

Угашают звездный свет,

В бледных ликах жизни нет,

Чуть на лунном циферблате

Знак двенадцати часов, —

Та, в которой больше снов,

Больше дымной благодати,

(Это чара в той стране,

Говорят луна луне),

Сходит ниже – сходит ниже —

На горе на верховой

Ставит шар горящий свой

– И повсюду – дальше – ближе —

В легких складках бледных снов

Расширяется покров

Над деревней, над полями,

Над чертогами, везде —

Над лесами и морями,

По земле и по воде —

И над духом, что крылами

В грезе веет – надо всем,

Что дремотствует меж тем —

Их заводит совершенно

В лабиринт своих лучей,

В тех извивах держит пленно,

И глубоко, сокровенно,

О, глубоко, меж теней,

Спит луна, и души с ней.

Утром, в свете позолоты,

Встанут, скинут страсть дремоты,

Мчится лунный их покров

В небесах, меж облаков.

В лете бурь они носимы,

Колыбелясь между гроз —

Как из жерл вулканов дымы,

Или желтый Альбатрос.

Для одной и той же цели

Та палатка, та луна

Им уж больше не нужна —

Вмиг дождями полетели

Блески-атомы тех снов,

И, меняясь, заблестели

На крылах у мотыльков,

Тех, что, будучи земными,

Улетают в небеса,

Ниспускаются цветными

(Прихоть сна владеет ими!),

Их крылами расписными

Светит вышняя краса.

К Елене

О, Елена, твоя красота для меня —

Как Никейский челнок старых дней,

Что, к родимому краю неся и маня,

Истомленного путника мчал все нелепей

Над волной благовонных морей.

По жестоким морям я блуждал, нелюдим,

Но классический лик твой, с загадкою грез,

С красотой гиацинтовых нежных волос,

Весь твой облик Наяды – всю грусть, точно дым,

Разогнал – и меня уманила Наяда

К чарованью, что звалось – Эллада,

И к величью, что звалося – Рим.

Вот, я вижу, я вижу тебя вдалеке,

Ты как статуя в нише окна предо мной,

Ты с лампадой агатовой в нежной руке,

О, Психея, из стран, что целебны тоске

И зовутся Святою Землей!

Израфель

…И ангел Израфель, струны сердца которого – лютня, и у которого из всех созданий Бога – сладчайший голос.

    Коран

На Небе есть ангел, прекрасный,

И лютня в груди у него.

Всех духов, певучестью ясной,

Нежней Израфель сладкогласный,

И, чарой охвачены властной,

Созвездья напев свой согласный

Смиряют, чтоб слушать его.

Колеблясь в истоме услады,

Пылает любовью Луна;

В подъятии высшем, она

Внимает из мглы и прохлады.

И быстрые медлят Плеяды;

Чтоб слышать тот гимн в Небесах,

Семь Звезд улетающих рады

Сдержать быстролетный размах.

И шепчут созвездья, внимая,

И сонмы влюбленных в него,

Что песня его огневая

Обязана лютне его.

Поет он, на лютне играя,

И струны живые на ней,

И бьется та песня живая

Среди необычных огней.

Но ангелы дышат в лазури,

Где мысли глубоки у всех;

Полна там воздушных утех

Любовь, возращенная бурей;

И взоры лучистые Гурий

Исполнены той красотой,

Что чувствуем мы за звездой.

Итак, навсегда справедливо

Презренье твое, Израфель,

К напевам, лишенным порыва!

Для творчества страсть – колыбель.

Все стройно в тебе и красиво,

Живи, и прими свой венец,

О, лучший, о, мудрый певец!

Восторженность чувств исступленных

Пылающим ритмам под стать.

Под музыку звуков, сплетенных

Из дум Израфеля бессонных,

Под звон этих струн полнозвонных

И звездам отрадно молчать.

Все Небо твое, все блаженство.

Наш мир – мир восторгов и бед,

Расцвет наш есть только расцвет.

И тень твоего совершенства

Для нас ослепительный свет.

Когда Израфелем я был бы,

Когда Израфель был бы мной,

Он песни такой не сложил бы

Безумной – печали земной.

И звуки, смелее, чем эти,

Значительней в звучном завете,

Возникли бы, в пламенном свете,

Над всею небесной страной.

Спящая

В Июне, в полночь, в мгле сквозной,

Я был под странною луной.

Пар усыпительный, росистый,

Дышал от чахли золотистой,

За каплей капля, шел в простор,

На высоту спокойных гор,

Скользил, как музыка без слова,

В глубины дола мирового.

Спит на могиле розмарин,

Спит лилия речных глубин;

Ночной туман прильнул к руине;

И глянь! там озеро в ложбине,

Как бы сознательно дремля,

Заснуло, спит. Вся спит земля.

Спит Красота! – С дремотой слита

(Ее окно в простор открыто)

Ирэна, с нею Су?деб свита.

О, неги дочь! тут как помочь?

Зачем окно открыто в ночь?

Здесь ветерки, с вершин древесных,

О чарах шепчут неизвестных —

Волшебный строй, бесплотный рой,

Скользит по комнате ночной,

Волнуя занавес красиво —

И страшно так – и прихотливо —

Над сжатой бахромой ресниц,

Что над душой склонились ниц,

А на стенах, как ряд видений,

Трепещут занавеса тени.

Тебя тревоги не гнетут?

О чем и как ты грезишь тут?

Побыв за дальними морями,

Ты здесь, среди дерев, с цветами.

Ты странной бледности полна.

Наряд твой странен. Ты одна.

Странней всего, превыше грез,

Длина твоих густых волос.

И все объято тишиною

Под той торжественной луною.

Спит красота! На долгий срок

Пусть будет сон ее глубок!

Молю я Бога, что над нами,

Да с нераскрытыми очами,

Она здесь вековечно спит,

Меж тем как рой теней скользит,

И духи в саванах из дыма

Идут, дрожа, проходят мимо.

Любовь моя, ты спишь. Усни

На долги дни, на вечны дни!

Пусть мягко червь мелькнет в тени!

В лесу, в той чаще темноокой,

Пусть свод раскроется высокий,

Он много раз здесь был открыт,

Принять родных ее меж плит —

Да дремлет там в глуши пустынной,

Да примет склеп ее старинный,

Чью столь узорчатую дверь

Не потревожит уж теперь —

Куда не раз, рукой ребенка,

Бросала камни – камень звонко,

Сбегая вниз, металл будил,

И долгий отклик находил,

Как будто там, в смертельной дали,

Скорбя, усопшие рыдали.

Долина тревоги

Когда-то здесь был ясный дол,

Откуда весь народ ушел.

Он удалился на войну

И поручил свою страну

Вниманью звезд сторожевых,

Чтоб ночью, с башен голубых,

С своей лазурной высоты,

Они глядели на цветы,

Среди которых целый день

Сверкала, медля, светотень.

Теперь же кто бы ни пришел,

Увидит, как тревожен дол.

Нет без движенья ничего,

За исключеньем одного:

Лишь ветры дремлют пеленой

Над зачарованной страной.

Не ветром движутся стволы,

Что полны зыбью, как валы

Вокруг Гебридских островов.

И не движением ветров

Гонимы тучи здесь и там,

По беспокойным Небесам.

С утра до вечера,
Страница 4 из 13

как дым,

Несутся с шорохом глухим,

Над тьмой фиалок роковых,

Что смотрят сонмом глаз людских,

Над снегом лилий, что, как сон,

Хранят могилы без имен,

Хранят, и взор свой не смежат,

И вечно плачут и дрожат.

С их ароматного цветка

Бежит роса, бежит века,

И слезы с тонких их стеблей —

Как дождь сверкающих камней.

Город на море

Здесь Смерть себе воздвигла трон,

Здесь город, призрачный, как сон,

Стоит в уединеньи странном,

Вдали на Западе туманном,

Где добрый, злой, и лучший, и злодей

Прияли сон – забвение страстей.

Здесь храмы и дворцы и башни,

Изъеденные силой дней,

В своей недвижности всегдашней,

В нагроможденности теней,

Ничем на наши не похожи.

Кругом, где ветер не дохнет,

В своем невозмутимом ложе,

Застыла гладь угрюмых вод.

Над этим городом печальным,

В ночь безысходную его,

Не вспыхнет луч на Небе дальном.

Лишь с моря, тускло и мертво,

Вдоль башен бледный свет струится,

Меж капищ, меж дворцов змеится,

Вдоль стен, пронзивших небосклон,

Бегущих в высь, как Вавилон,

Среди изваянных беседок,

Среди растений из камней,

Среди видений бывших дней,

Совсем забытых напоследок,

Средь полных смутной мглой беседок,

Где сетью мраморной горят

Фиалки, плющ и виноград.

Не отражая небосвод,

Застыла гладь угрюмых вод

И тени башен пали вниз,

И тени с башнями слились,

Как будто вдруг, и те, и те,

Они повисли в пустоте.

Меж тем как с башни – мрачный вид! —

Смерть исполинская глядит.

Зияет сумрак смутных снов

Разверстых капищ и гробов,

С горящей, в уровень, водой;

Но блеск убранства золотой

На опочивших мертвецах,

И бриллианты, что звездой

Горят у идолов в глазах,

Не могут выманить волны

Из этой водной тишины.

Хотя бы только зыбь прошла

По гладкой плоскости стекла,

Хотя бы ветер чуть дохнул

И дрожью влагу шевельнул.

Но нет намека, что вдали,

Там где-то дышат корабли,

Намека нет на зыбь морей,

Не страшных ясностью своей.

Но чу! Возникла дрожь в волне!

Пронесся ропот в вышине!

Как будто башни, вдруг осев,

Разъяли в море сонный зев, —

Как будто их верхи, впотьмах,

Пробел родили в Небесах.

Краснее зыбь морских валов,

Слабей дыхание Часов.

И в час, когда, стеня в волне,

Сойдет тот город к глубине,

Прияв его в свою тюрьму,

Восстанет Ад, качая тьму,

И весь поклонится ему.

К одной из тех, которая в раю

В тебе я видел счастье

Во всех моих скорбях,

Как луч среди ненастья,

Как остров на волнах,

Цветы, любовь, участье

Цвели в твоих глазах.

Тот сон был слишком нежен,

И я расстался с ним.

И черный мрак безбрежен.

Мне шепчут Дни: «Спешим!»

Но дух мой безнадежен,

Безмолвен, недвижим.

О, как туманна бездна

Навек погибших дней!

И дух мой бесполезно

Лежит, дрожит над ней,

Лазурь небес беззвездна,

И нет, и нет огней.

Сады надежд безмолвны,

Им больше не цвести,

Печально плещут волны

«Прости – прости – прости»,

Сады надежд безмолвны,

Мне некуда идти.

И дни мои – томленье,

И ночью все мечты

Из тьмы уединенья

Спешат туда, где – ты,

Воздушное виденье

Нездешней красоты!

Колизей

Прообраз Рима древнего! Святыня,

Роскошный знак высоких созерцаний,

Оставленный для Времени веками

Похороненной пышности и власти.

О, наконец, чрез столько-столько дней

Различных странствий, жажды ненасытной,

(Той жажды, что искала родников

Сокрытых знаний, здесь, в тебе лежащих),

Смиренным измененным человеком,

Склоняюсь я теперь перед тобой,

Среди твоих теней, и упиваюсь,

Душой своей души, в твоем величьи,

В твоей печали, пышности и славе.

Обширность. Древность! Память неких дней!

Молчание! И Ночь! И Безутешность!

Я с вами – я вас вижу в вашей славе —

О, чары, достовернее тех чар,

Что были скрыты садом Гефсиманским, —

Властней тех чар, что, с тихих звезд струясь,

Возникли над Халдеем восхищенным!

Где пал герой, колонна упадает!

Где вился золотой орел, там в полночь —

Сторожевой полет летучей мыши!

Где Римские матроны развевали

По ветру сеть волос позолоченных,

Теперь там развеваются волчцы!

Где, развалясь на золотом престоле,

Сидел монарх, теперь, как привиденье,

Под сумрачным лучом луны двурогой,

В свой каменистый дом, храня молчанье,

Проскальзывает ящерица скал!

Но подожди! ужели эти стены —

И эти своды в сетке из плюща —

И эти полустершиеся глыбы —

И эти почерневшие столбы —

И призрачные эти архитравы —

И эти обвалившиеся фризы —

И этот мрак – развалины – обломки —

И эти камни – горе! эти камни

Седые – неужели это все,

Что едкие Мгновенья пощадили

Из прежнего величия и славы,

Храня их для Судьбы и для меня?

«Не все – мне вторят Отклики – не все.

Пророческие звуки возникают

Навеки, громким голосом, из нас,

И от Развалин к мудрому стремятся,

Как звучный голос от Мемнона к Солнцу.

Мы властвуем сердцами самых сильных,

Влиянием своим самодержавным

Блюдем все исполинские умы.

Нет, не бессильны сумрачные камни.

Не вся от нас исчезла наша власть,

Не вся волшебность светлой нашей славы —

Не все нас окружающие чары —

Не все в нас затаившиеся тайны —

Не все воспоминанья, что, над нами

Замедлив, облекли нас навсегда

В покров того, что более, чем слава».

Занте

Прекрасный остров! Лучший из цветов

Тебе свое дал нежное названье.

Как много ослепительных часов

Ты будишь в глубине воспоминанья!

Как много снов, чей умер яркий свет,

Как много дум, надежд похороненных!

Видений той, которой больше нет,

Нет больше на твоих зеленых склонах!

Нет больше! скорбный звук, чье волшебство

Меняет все. За этой тишиною

Нет больше чар! Отныне предо мною

Ты проклят средь расцвета своего!

О, гиацинтный остров! Алый Занте!

«Isola d’oro! Fior di Levante!»

Заколдованный замок

В самой зеленой из наших долин,

Где обиталище духов добра,

Некогда замок стоял властелин,

Кажется, высился только вчера.

Там он вздымался, где Ум молодой

Был самодержцем своим.

Нет, никогда над такой красотой

Не раскрывал своих крыл Серафим!

Бились знамена, горя, как огни,

Как золотое сверкая руно.

(Все это было – в минувшие дни,

Все это было давно.)

Полный воздушных своих перемен,

В нежном сиянии дня,

Ветер душистый вдоль призрачных стен

Вился, крылатый, чуть слышно звеня.

Путники, странствуя в области той,

Видели в два огневые окна

Духов, идущих певучей четой,

Духов, которым звучала струна,

Вкруг того трона, где высился он,

Багрянородный герой,

Славой, достойной его, окружен,

Царь над волшебною этой страной.

Вся в жемчугах и рубинах была

Пышная дверь золотого дворца,

В дверь все плыла и плыла, и плыла,

Искрясь, горя без конца,

Армия Откликов, долг чей святой

Был только – славить его,

Петь, с поражающей слух красотой,

Мудрость и силу царя своего.

Но злые созданья, в одеждах печали,

Напали на дивную область царя.

(О, плачьте, о, плачьте! Над тем, кто в опале,

Ни завтра, ни после не вспыхнет заря!)

И вкруг его дома та слава, что прежде

Жила и цвела в обаяньи лучей,

Живет лишь как стон панихиды надежде,

Как память едва вспоминаемых дней.

И путники видят, в том крае туманном,

Сквозь окна, залитые красною мглой,

Огромные формы, в движении странном,

Диктуемом дико звучащей
Страница 5 из 13

струной.

Меж тем как, противные, быстрой рекою,

Сквозь бледную дверь, за которой Беда,

Выносятся тени и шумной толпою,

Забывши улыбку, хохочут всегда.

Молчание

Есть свойства – существа без воплощенья,

С двойною жизнью: видимый их лик —

В той сущности двоякой, чей родник —

Свет в веществе, предмет и отраженье.

Двойное есть Молчанье в наших днях,

Душа и тело – берега и море.

Одно живет в заброшенных местах,

Вчера травой поросших; в ясном взоре,

Глубоком как прозрачная вода,

Оно хранит печаль воспоминанья,

Среди рыданий найденное званье;

Его названье: «Больше Никогда».

Не бойся воплощенного Молчанья,

Ни для кого не скрыто в нем вреда.

Но если ты с его столкнешься тенью

(Эльф безымянный, что живет всегда

Там, где людского не было следа),

Тогда молись, ты обречен мученью!

Червь-победитель

Во тьме безутешной – блистающий праздник,

Огнями волшебный театр озарен;

Сидят серафимы, в покровах, и плачут,

И каждый печалью глубокой смущен.

Трепещут крылами и смотрят на сцену,

Надежда и ужас проходят, как сон;

И звуки оркестра в тревоге вздыхают,

Заоблачной музыки слышится стон.

Имея подобие Господа Бога,

Снуют скоморохи туда и сюда;

Ничтожные куклы, приходят, уходят,

О чем-то бормочут, ворчат иногда.

Над ними нависли огромные тени,

Со сцены они не уйдут никуда,

И крыльями Кондора веют бесшумно,

С тех крыльев незримо слетает – Беда!

Мишурные лица! – Но знаешь, ты знаешь,

Причудливой пьесе забвения нет.

Безумцы за Призраком гонятся жадно,

Но Призрак скользит, как блуждающий свет.

Бежит он по кругу, чтоб снова вернуться

В исходную точку, в святилище бед;

И много Безумия в драме ужасной,

И Грех в ней завязка, и Счастья в ней нет.

Но что это там? Между гаэров пестрых

Какая-то красная форма ползет,

Оттуда, где сцена окутана мраком!

То червь, – скоморохам он гибель несет.

Он корчится! – корчится! – гнусною пастью

Испуганных гаэров алчно грызет,

И ангелы стонут, и червь искаженный

Багряную кровь ненасытно сосет.

Потухли огни, догорело сиянье!

Над каждой фигурой, дрожащей, немой,

Как саван зловещий, крутится завеса,

И падает вниз, как порыв грозовой —

И ангелы, с мест поднимаясь, бледнеют,

Они утверждают, объятые тьмой,

Что эта трагедия Жизнью зовется,

Что Червь-Победитель – той драмы герой!

Линор

О, сломан кубок золотой! душа ушла навек!

Скорби о той, чей дух святой – среди

Стигийских рек.

Гюи де Вир! Где весь твой мир? Склони свой

темный взор:

Там гроб стоит, в гробу лежит твоя любовь,

Линор!

Пусть горький голос панихид для всех звучит

бедой,

Пусть слышим мы, как нам псалмы поют

в тоске святой,

О той, что дважды умерла, скончавшись

молодой.

«Лжецы! Вы были перед ней – двуликий

хор теней.

И над больной ваш дух ночной шепнул:

Умри скорей!

Так как же может гимн скорбеть и стройно

петь о той,

Кто вашим глазом был убит и вашей клеветой,

О той, что дважды умерла, невинно-молодой?»

Peccavimus; но не тревожь напева похорон,

Чтоб дух отшедший той мольбой с землей

был примирен.

Она невестою была, и Радость в ней жила,

Надев несвадебный убор, твоя Линор ушла.

И ты безумствуешь в тоске, твой дух скорбит

о ней,

И свет волос ее горит, как бы огонь лучей,

Сияет жизнь ее волос, но не ее очей.

«Подите прочь! В моей душе ни тьмы,

ни скорби нет.

Не панихиду я пою, а песню лучших лет!

Пусть не звучит протяжный звон угрюмых

похорон,

Чтоб не был светлый дух ее тем сумраком

смущен.

От вражьих полчищ гордый дух, уйдя

к друзьям, исчез,

Из бездны темных Адских зол в высокий мир

Чудес,

Где золотой горит престол Властителя Небес».

Лелли

Исполнен упрека,

Я жил одиноко,

В затоне моих утомительных дней,

Пока белокурая нежная Лелли не стала

стыдливой невестой моей,

Пока златокудрая юная Лелли не стала

счастливой невестой моей.

Созвездия ночи

Темнее, чем очи

Красавицы-девушки, милой моей.

И свет бестелесный

Вкруг тучки небесной

От ласково-лунных жемчужных лучей

Не может сравниться с волною небрежной ее

золотистых воздушных кудрей,

С волною кудрей светлоглазой и скромной

невесты-красавицы, Лелли моей.

Теперь привиденья

Печали, Сомненья

Боятся помедлить у наших дверей.

И в небе высоком

Блистательным оком

Астарта горит все светлей и светлей.

И к ней обращает прекрасная Лелли сиянье

своих материнских очей,

Всегда обращает к ней юная Лелли фиалки

своих безмятежных очей.

ВОРОН

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный

тягостною думой,

Над старинными томами я склонялся в полусне,

Грезам странным отдавался, вдруг неясный звук,

раздался,

Будто кто-то постучался – постучался в дверь

ко мне.

«Это верно, – прошептал я, – гость в полночной

тишине,

Гость стучится в дверь ко мне».

Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени

рыданья…

И в камине очертанья тускло тлеющих углей…

О, как жаждал я рассвета! Как я тщетно ждал

ответа

На страданье, без привета, на вопрос о ней, о ней,

О Леноре, что блистала ярче всех земных огней,

О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто

лепет,

Трепет, лепет, наполнявший темным чувством

сердце мне.

Непонятный страх смиряя, встал я с места,

повторяя:

«Это только гость, блуждая, постучался в дверь

ко мне,

Поздний гость приюта просит в полуночной

тишине, —

Гость стучится в дверь ко мне».

Подавив свои сомненья, победивши опасенья,

Я сказал: «Не осудите замедленья моего!

Этой полночью ненастной я вздремнул, и стук

неясный

Слишком тих был, стук неясный, – и не слышал

я его,

Я не слышал» – тут раскрыл я дверь жилища

моего; —

Тьма, и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я

изумленный,

Снам отдавшись, недоступным на земле

ни для кого;

Но как прежде ночь молчала, тьма душе

не отвечала,

Лишь – «Ленора!» – прозвучало имя солнца

моего, —

Это я шепнул, и эхо повторило вновь его,

Эхо, больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся – обернулся —

содрогнулся, —

Стук раздался, но слышнее, чем звучал он

до того.

«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь

пошевелилось,

Там за ставнями забилось у окошка моего,

Это ветер, усмирю я трепет сердца моего, —

Ветер, больше ничего».

Я толкнул окно с решеткой, – тотчас важною

походкой

Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон

старых дней,

Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел

спесиво,

И, взмахнув крылом лениво, в пышной

важности своей,

Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью

был моей,

Он взлетел – и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,

Видя важность этой птицы, жившей долгие года.

«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты

презабавно, —

Я промолвил, – но скажи мне: в царстве тьмы,

где Ночь всегда,

Как ты звался, гордый Ворон, там, где Ночь

царит всегда?»

Молвил Ворон: «Никогда».

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало,

Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.

Да и кто не подивится, кто с такой мечтой

сроднится,

Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь

когда —

Сел над дверью – говорящий без запинки,

без труда —

Ворон с кличкой: «Никогда».

И, взирая так сурово, лишь одно твердил он

слово,

Точно всю он
Страница 6 из 13

душу вылил в этом слове

«Никогда»,

И крылами не взмахнул он, и пером

не шевельнул он,

Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,

Завтра он меня покинет, как Надежды, навсегда».

Ворон молвил: «Никогда».

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге

мрачной,

«Верно, был он, – я подумал, – у того, чья

жизнь – Беда,

У страдальца, чьи мученья возрастали,

как теченье

Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда

В песне вылилось – о счастье, что, погибнув

навсегда,

Вновь не вспыхнет никогда».

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,

Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,

И, склонясь на бархат нежный, я фантазии

безбрежной

Отдался душой мятежной: «Это – Ворон,

Ворон, да.

Но о чем твердит зловещий этим черным

«Никогда»,

Страшным криком «Никогда».

Я сидел, догадок полный

и задумчиво-безмолвный,

Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая

звезда,

И с печалью запоздалой, головой своей усталой,

Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:

Я один, на бархат алый та, кого любил всегда,

Не прильнет уж никогда.

Но, постой, вокруг темнеет, и как будто

кто-то веет,

То с кадильницей небесной Серафим пришел

сюда?

В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости,

мученье!

Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,

Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»

Каркнул Ворон: «Никогда».

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты,

иль дух ужасный,

Искусителем ли послан, иль грозой прибит

сюда, —

Ты пророк неустрашимый! В край печальный,

нелюдимый,

В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне

сюда!

О, скажи, найду ль забвенье, я молю, скажи,

когда?»

Каркнул Ворон: «Никогда».

«Ты пророк, – вскричал я, – вещий! Птица ты

иль дух зловещий,

Этим Небом, что над нами – Богом, скрытым

навсегда —

Заклинаю, умоляя, мне сказать, – в пределах

Рая

Мне откроется ль святая, что средь ангелов

всегда,

Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»

Каркнул Ворон: «Никогда».

И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда,

птица злая!

Ты из царства тьмы и бури, – уходи опять туда,

Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья,

черной,

Удались же, дух упорный! Быть хочу —

один всегда!

Вынь свой жесткий клюв из сердца моего,

где скорбь – всегда!»

Каркнул Ворон: «Никогда».

И сидит, сидит зловещий, Ворон черный,

Ворон вещий,

С бюста бледного Паллады не умчится никуда,

Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,

Свет струится, тень ложится, на полу дрожит

всегда,

И душа моя из тени, что волнуется всегда,

Не восстанет – никогда!

«Недавно тот, кто пишет эти строки…»

Недавно тот, кто пишет эти строки,

Пред разумом безумно преклоняясь,

Провозглашал идею «силы слов» —

Он отрицал, раз навсегда, возможность,

Чтоб в разуме людском возникла мысль

Вне выраженья языка людского:

И вот, как бы смеясь над похвальбой,

Два слова – чужеземных – полногласных,

Два слова Итальянские, из звуков

Таких, что только ангелам шептать их,

Когда они загрезят под луной,

«Среди росы, висящей над холмами

Гермовскими, как цепь из жемчугов»,

В его глубоком сердце пробудили.

Как бы еще немысленные мысли,

Что существуют лишь как души мыслей,

Богаче, о, богаче, и страннее,

Безумней тех видений, что могли

Надеяться возникнуть в изъясненьи

На арфе серафима Израфеля

(«Что меж созданий Бога так певуч»).

А я! мне изменили заклинанья.

Перо бессильно падает из рук.

С твоим прекрасным именем, как с мыслью,

Тобой мне данной, – не могу писать,

Ни чувствовать – увы – не чувство это.

Недвижно так стою на золотом

Пороге, перед замком сновидений,

Раскрытым широко, – глядя в смущеньи

На пышность раскрывающейся дали,

И с трепетом встречая, вправо, влево

И вдоль всего далекого пути,

Среди туманов, пурпуром согретых,

До самого конца – одну тебя.

Улялюм

Небеса были серого цвета,

Были сухи и скорбны листы,

Были сжаты и смяты листы.

За огнем отгоревшего лета

Ночь пришла, сон глухой черноты,

Близь туманного озера Обер,

Там, где сходятся ведьмы на пир,

Где лесной заколдованный мир,

Возле дымного озера Обер,

В зачарованной области Вир.

Там однажды, в аллее Титанов,

Я с моею Душою блуждал,

Я с Психеей, с Душою блуждал.

В эти дни трепетанья вулканов

Я сердечным огнем побеждал,

Я спешил, я горел, я блистал; —

Точно серные токи на Яник,

Бороздящие горный оплот,

Возле полюса, токи, что Яник

Покидают, струясь от высот.

Мы менялися лаской привета,

Но в глазах затаилася мгла,

Наша память неверной была,

Мы забыли, что умерло лето.

Что Октябрьская полночь пришла,

Мы забыли, что осень пришла,

И не вспомнили озеро Обер,

Где открылся нам некогда мир,

Это дымное озеро Обер,

И излюбленный ведьмами Вир.

Но когда уже ночь постарела,

И на звездных небесных часах

Был намек на рассвет в небесах, —

Что-то облачным сном забелело

Перед нами, в неясных лучах,

И внезапно предстал серебристый

Полумесяц, двурогой чертой,

Полумесяц Астарты лучистый,

Очевидный двойной красотой.

Я промолвил: «Астарта нежнее

И теплей, чем Диана, она —

В царстве вздохов, и вздохов полна:

Увидав, что, в тоске не слабея,

Здесь душа затомилась одна, —

Чрез созвездие Льва проникая,

Показала она в облаках

Путь к забвенной тиши в небесах,

И чело перед Львом не склоняя,

С нежной лаской в горящих глазах,

Над берлогою Льва возникая,

Засветилась для нас в небесах».

Но Психея, свой перст поднимая,

«Я не верю, – промолвила, – в сны

Этой бледной богини Весны.

О, не медли, – в ней бледность больная!

О, бежим! Поспешим! Мы должны!»

И в испуге, в истоме бессилья,

Не хотела, чтоб дальше мы шли,

И ее ослабевшие крылья

Опускались до самой земли, —

И влачились – влачились в пыли.

Я ответил: «То страх лишь напрасный,

Устремимся на трепетный свет,

В нем кристальность, обмана в нем нет,

Сибиллически – ярко – прекрасный,

В нем Надежды манящий привет,

Он сквозь ночь нам роняет свой след.

О, уверуем в это сиянье,

Так зовет оно вкрадчиво к снам,

Так правдивы его обещанья

Быть звездой путеводною нам,

Быть призывом, сквозь ночь, к Небесам!»

Так ласкал, утешал я Психею

Толкованием звездных судеб,

Зоркий страх в ней утих и ослеп.

И прошли до конца мы аллею,

И внезапно увидели склеп,

С круговым начертанием склеп.

«Что гласит эта надпись?» – сказал я,

И, как ветра осеннего шум,

Этот вздох, этот стон услыхал я:

«Ты не знал? Улялюм – Улялюм —

Здесь могила твоей Улялюм».

И сраженный словами ответа,

Задрожав, как на ветке листы,

Как сухие под ветром листы,

Я вскричал: «Значит, умерло лето,

Это осень и сон черноты,

Небеса потемневшего цвета.

Ровно – год, как на кладбище лета

Я здесь ночью Октябрьской блуждал,

Я здесь с ношею мертвой блуждал.

Эта ночь была ночь без просвета,

Самый год в эту ночь умирал, —

Что за демон сюда нас зазвал?

О, я знаю теперь, это – Обер,

О, я знаю теперь, это – Вир,

Это – дымное озеро Обер

И излюбленный ведьмами Вир».

Колокольчики и колокола

I

Слышишь, сани мчатся в ряд,

Мчатся в ряд!

Колокольчики звенят,

Серебристым легким звоном слух наш

сладостно томят,

Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.

О, как звонко, звонко, звонко,

Точно звучный смех
Страница 7 из 13

ребенка,

В неясном воздухе ночном

Говорят они о том,

Что за днями заблужденья

Наступает возрожденье,

Что волшебно наслажденье – наслажденье

нежным сном.

Сани мчатся, мчатся в ряд,

Колокольчики звенят,

Звезды слушают, как сани, убегая, говорят,

И, внимая им, горят,

И мечтая, и блистая, в небе духами парят;

И изменчивым сияньем

Молчаливым обаяньем,

Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи

говорят.

II

Слышишь к свадьбе звон святой,

Золотой!

Сколько нежного блаженства в этой песне

молодой!

Сквозь спокойный воздух ночи

Словно смотрят чьи-то очи,

И блестят,

Из волны певучих звуков на луну они глядят.

Из призывных дивных келий,

Полны сказочных веселий,

Нарастая, упадая, брызги светлые летят.

Вновь потухнут, вновь блестят,

И роняют светлый взгляд

На грядущее, где дремлет безмятежность

нежных снов,

Возвращаемых согласьем золотых колоколов!

III

Слышишь, воющий набат,

Точно стонет медный ад!

Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят.

Точно молят им помочь,

Крик кидают прямо в ночь,

Прямо в уши темной ночи

Каждый звук,

То длиннее, то короче,

Выкликает свой испуг, —

И испуг их так велик,

Так безумен каждый крик,

Что разорванные звоны, неспособные звучать,

Могут только биться, виться, и кричать,

кричать, кричать!

Только плакать о пощаде,

И к пылающей громаде

Вопли скорби обращать!

А меж тем огонь безумный,

И глухой и многошумный,

Все горит,

То из окон, то по крыше,

Мчится выше, выше, выше,

И как будто говорит:

Я хочу

Выше мчаться, разгораться, встречу лунному

лучу,

Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть

до месяца взлечу!

О, набат, набат, набат,

Если б ты вернул назад

Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд,

Этот первый взгляд огня,

О котором ты вещаешь, с плачем, с воплем,

и звеня!

А теперь нам нет спасенья,

Всюду пламя и кипенье,

Всюду страх и возмущенье!

Твой призыв,

Диких звуков несогласность

Возвещает нам опасность,

То растет беда глухая, то спадает, как прилив!

Слух наш чутко ловит волны в перемене

звуковой,

Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий

прибой!

IV

Похоронный слышен звон,

Долгий звон!

Горькой скорби слышны звуки, горькой

жизни кончен сон.

Звук железный возвещает о печали похорон!

И невольно мы дрожим,

От забав своих спешим

И рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим.

Неизменно-монотонный,

Этот возглас отдаленный,

Похоронный тяжкий звон,

Точно стон,

Скорбный, гневный,

И плачевный,

Вырастает в долгий гул,

Возвещает, что страдалец непробудным сном

уснул.

В колокольных кельях ржавых,

Он для правых и неправых

Грозно вторит об одном:

Что на сердце будет камень, что глаза

сомкнутся сном.

Факел траурный горит,

С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко

говорит,

Кто-то черный там стоит,

И хохочет, и гремит,

И гудит, гудит, гудит,

К колокольне припадает,

Гулкий колокол качает,

Гулкий колокол рыдает,

Стонет в воздухе немом

И протяжно возвещает о покое гробовом.

К Елене

Тебя я видел раз, один лишь раз.

Ушли года с тех пор, не знаю, сколько, —

Мне чудится, прошло немного лет.

То было знойной полночью Июля;

Зажглась в лазури полная луна,

С твоей душою странно сочетаясь,

Она хотела быть на высоте

И быстро шла своим путем небесным;

И вместе с негой сладостной дремоты

Упал на землю ласковый покров

Ее лучей сребристо-шелковистых, —

Прильнул к устам полураскрытых роз.

И замер сад. И ветер шаловливый,

Боясь движеньем чары возмутить,

На цыпочках чуть слышно пробирался.

Покров лучей сребристо-шелковистых

Прильнул к устам полураскрытых роз,

И умерли в изнеможеньи розы,

Их души отлетели к небесам,

Благоуханьем легким и воздушным;

В себя впивая лунный поцелуй,

С улыбкой счастья розы умирали, —

И очарован был цветущий сад —

Тобой, твоим присутствием чудесным.

Вся в белом, на скамью полусклонясь,

Сидела ты, задумчиво-печальна,

И на твое открытое лицо

Ложился лунный свет, больной и бледный.

Меня Судьба в ту ночь остановила

(Судьба, чье имя также значит Скорбь),

Она внушила мне взглянуть, помедлить,

Вдохнуть в себя волненье спящих роз.

И не было ни звука, мир забылся,

Людской враждебный мир, – лишь я и ты, —

(Двух этих слов так сладко сочетанье!).

Не спали – я и ты. Я ждал – я медлил —

И в миг один исчезло все кругом.

(Не позабудь, что сад был зачарован!)

И вот угас жемчужный свет луны,

И не было извилистых тропинок,

Ни дерна, ни деревьев, ни цветов,

И умер самый запах роз душистых

В объятиях любовных ветерка.

Все – все угасло – только ты осталась —

Не ты – но только блеск лучистых глаз,

Огонь души в твоих глазах блестящих.

Я видел только их – и в них свой мир —

Я видел только их – часы бежали —

Я видел блеск очей, смотревших ввысь.

О, сколько в них легенд запечатлелось,

В небесных сферах, полных дивных чар!

Какая скорбь! какое благородство!

Какой простор возвышенных надежд,

Какое море гордости отважной —

И глубина способности любить!

Но час настал – и бледная Диана,

Уйдя на запад, скрылась в облаках,

В себе таивших гром и сумрак бури;

И, призраком, ты скрылась в полутьме,

Среди дерев, казавшихся гробами,

Скользнула и растаяла. Ушла.

Но блеск твоих очей со мной остался.

Он не хотел уйти – и не уйдет.

И пусть меня покинули надежды, —

Твои глаза светили мне во мгле,

Когда в ту ночь домой я возвращался,

Твои глаза блистают мне с тех пор

Сквозь мрак тяжелых лет и зажигают

В моей душе светильник чистых дум,

Неугасимый светоч благородства,

И, наполняя дух мой Красотой,

Они горят на Небе недоступном;

Коленопреклоненный, я молюсь,

В безмолвии ночей моих печальных,

Им – только им – и в самом блеске дня

Я вижу их, они не угасают:

Две нежные лучистые денницы —

Две чистые вечерние звезды.

К Анни

Хваление небу!

Опасность прошла,

Томленье исчезло,

И мгла лишь была,

Горячка, что «Жизнью»

Зовется – прошла.

Прискорбно, я знаю,

Лишился я сил,

Не сдвинусь, не стронусь,

Лежу, все забыл —

Но что в том! – теперь я

Довольней, чем был.

В постели, спокойный

Лежу наконец,

Кто глянет, тот дрогнет,

Помыслит – мертвец:

Узрев меня, вздрогнет,

Подумав – мертвец.

Рыданья, стенанья,

И вздохи, и тени,

Спокойны теперь,

И это терзанье,

Там в сердце: – терзанье,

С биением в дверь.

Дурнотные пытки

Безжалостных чар

Исчезли с горячкой,

Развеян угар,

С горячкою «Жизнью»,

Что жжет, как пожар.

Из пыток, чье жало

Острей, чем змеи,

Всех пыток страшнее,

Что есть в бытии, —

О, жажда, о, жажда

Проклятых страстей,

То горные смолы,

Кипучий ручей.

Но это утихло,

Испил я от вод,

Что гасят всю жажду: —

Та влага поет,

Течет колыбельно

Она под землей,

Из темной пещеры,

Струей ключевой,

Не очень далеко,

Вот тут под землей.

И о! да не скажут,

В ошибке слепой —

Я в узкой постели,

В темнице глухой: —

Человек и не спал ведь

В постели другой —

И коль спать, так уж нужно

Быть в постели такой.

Измученный дух мой

Здесь в тихости грез,

Забыл, или больше

Не жалеет он роз,

Этих старых волнений

Мирт и пахнущих роз: —

Потому что, спокойный

Лелея привет,

Запах лучший вдыхает он —

Троицын цвет,

Розмарин с ним
Страница 8 из 13

сливает

Аромат свой и свет —

И рута – и красивый он,

Троицын цвет.

И лежит он счастливый,

Видя светлые сны,

О правдивости Анни,

О красивой те сны,

Нежно, локоны Анни

В эти сны вплетены.

Сладко так целовала —

«Задремли – не гляди» —

И уснул я тихонько

У нее на груди,

Зачарованный лаской

На небесной груди.

С угасанием света

Так укрыла тепло,

И молила небесных,

Да развеют все зло,

Да царица небесных

Прочь отвеет все зло.

И лежу я в постели,

И утих наконец,

(Ибо знаю, что любит),

В ваших мыслях – мертвец,

А лежу я довольный,

Тишина – мой венец,

(На груди моей – ласка),

Вы же мните – мертвец,

Вы глядите, дрожите,

Мысля – вот, он мертвец.

Но ярчей мое сердце

Всех небесных лучей,

В сердце искрится Анни,

Звезды нежных очей,

Сердце рдеет от света

Неясной Анни моей,

Все любовью одето

Светлой Анни моей!

Эльдорадо

Между гор и долин

Едет рыцарь, один,

Никого ему в мире не надо.

Он все едет вперед,

Он все песню поет,

Он замыслил найти Эльдорадо.

Но в скитаньях – один,

Дожил он до седин,

И погасла былая отрада.

Ездил рыцарь везде,

Но не встретил нигде,

Не нашел он нигде Эльдорадо.

И когда он устал,

Пред скитальцем предстал

Странный призрак – и шепчет:

«Что надо?»

Тотчас рыцарь ему:

«Расскажи, не пойму,

Укажите, где страна Эльдорадо?»

И ответила Тень:

«Где рождается день,

Лунных Гор где чуть зрима громада.

Через ад, через рай,

Все вперед поезжай,

Если хочешь найти Эльдорадо!»

К моей матери

(К мистрис Клемм,

матери жены Эдгара По,

Виргинии)

Когда в Раю, где дышит благодать,

Нездешнею любовию томимы,

Друг другу неясно шепчут серафимы,

У них нет слов нежней, чем слово Мать.

И потому-то пылко возлюбила

Моя душа тебя так звать всегда,

Ты больше мне, чем мать, с тех пор, когда

Виргиния навеки опочила.

Моя родная мать мне жизнь дала,

Но рано, слишком рано умерла.

И я тебя как мать люблю, – но Боже!

Насколько ты мне более родна,

Настолько, как была моя жена

Моей душе – моей душе дороже!

Аннабель-Ли

Это было давно, это было давно,

В королевстве приморской земли:

Там жила и цвела та, что звалась всегда,

Называлася Аннабель-Ли,

Я любил, был любим, мы любили вдвоем,

Только этим мы жить и могли.

И, любовью дыша, были оба детьми

В королевстве приморской земли.

Но любили мы больше, чем любят в любви, —

Я и нежная Аннабель-Ли,

И, взирая на нас, серафимы небес

Той любви нам простить не могли.

Оттого и случилось когда-то давно,

В королевстве приморской земли, —

С неба ветер повеял холодный из туч,

Он повеял на Аннабель-Ли;

И родные толпой многознатной сошлись

И ее от меня унесли,

Чтоб навеки ее положить в саркофаг,

В королевстве приморской земли.

Половины такого блаженства узнать

Серафимы в раю не могли, —

Оттого и случилось (как ведомо всем

В королевстве приморской земли), —

Ветер ночью повеял холодный из туч

И убил мою Аннабель-Ли.

Но, любя, мы любили сильней и полней

Тех, что старости бремя несли, —

Тех, что мудростью нас превзошли, —

И ни ангелы неба, ни демоны тьмы

Разлучить никогда не могли,

Не могли разлучить мою душу с душой

Обольстительной Аннабель-Ли.

И всегда луч луны навевает мне сны

О пленительной Аннабель-Ли:

И зажжется ль звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Аннабель-Ли;

И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,

С незабвенной – с невестой – с любовью моей —

Рядом с ней распростерт я вдали,

В саркофаге приморской земли.

«Из всех, кому тебя увидеть – утро…»

Из всех, кому тебя увидеть – утро,

Из всех, кому тебя не видеть – ночь,

Полнейшее исчезновенье солнца,

Изъятого из высоты Небес, —

Из всех, кто ежечасно, со слезами,

Тебя благословляет за надежду,

За жизнь, за то, что более, чем жизнь,

За возрожденье веры схороненной,

Доверья к Правде, веры в Человечность, —

Из всех, что, умирая, прилегли

На жесткий одр Отчаянья немого

И вдруг вскочили, голос твой услышав,

Призывно-нежный зов: «Да будет свет!» —

Призывно-нежный голос, воплощенный

В твоих глазах, о, светлый серафим, —

Из всех, кто пред тобою так обязан,

Что молятся они, благодаря, —

О, вспомяни того, кто всех вернее,

Кто полон самой пламенной мольбой,

Подумай сердцем, это он взывает

И, создавая беглость этих строк,

Трепещет, сознавая, что душою

Он с ангелом небесным говорит.

«Один прохожу я свой путь безутешный…»

Один прохожу я свой путь безутешный,

В душе нарастает печаль;

Бегу, убегаю, в тревоге поспешной,

И нет ни цветка на дороге, ведущей

в угрюмую даль.

Повсюду мученья:

В суровой пустыне, где дико кругом,

Одно утешенье,

Мечта о тебе, мое счастье, мне светит

нетленным лучом.

Мне снятся волшебные сны – о тебе.

Не так ли в пучине безвестной,

Над морем возносится остров чудесный,

Бушуют свирепые волны, кипят

в неустанной борьбе

Но остров не внемлет,

И будто не видит, что дико кругом,

И ласково дремлет,

И солнце его из-за тучи целует дрожащим лучом.

Напев

Юношеское стихотворение

Напев, с баюканьем дремотным,

С крылом лениво-беззаботным,

Средь трепета листов зеленых,

Что тени стелят на затонах,

Ты был мне пестрым попугаем —

Той птицею, что с детства знаем —

Тобой я азбуке учился,

С тобою в первом слове слился,

Когда лежал в лесистой дали,

Ребенок – чьи глаза уж знали.

А ныне Кондоры-года

Так мчатся бурею всегда,

Так потрясают Небесами,

Летя тревожными громами,

Что, замкнут в их жестокий круг,

Я позабыл, что есть досуг.

И если час спокойный реет,

И пухом душу мне овеет,

Минутку петь мне не дано,

Мне в рифмах быть возбранено.

Иль разве только, что огнями

Все сердце вспыхнет со струнами.

Приложение

Аль-Аарааф

Поэма

Подстрочный перевод Константина Бальмонта

Часть I

О! Ничто земное, только луч

(Цветами назад отброшенный) очей Красоты,

Как в тех садах, где день

Восходит из самоцветов Черкесских —

О! ничто земное, только журчанье

Сладкозвонное лесного ручейка —

Или (музыка сердцем страстного)

Радости голос тихонько так ускользающий,

Что, словно ропот в раковине,

Отзвук его длится и будет длиться —

О! ничто из наших прахов —

Но вся красота – все цветы,

Что слушают Любовь нашу, и красят наши

рощи —

Расцвечивает тот мир дальний, дальний —

Звезду бродячую.

То было сладостное время для Нэзасэ – ибо там

Мир ее лежал, раскинувшись на золотом

воздухе,

Близ четырех сверкающих солнц – покой

на время —

Оазис в пустыне благословенных.

Далеко-далеко – в морях лучей, что кружат

Горный свой блеск над безоковной душой —

Душой, что едва лишь (волны столь сцепленны)

Прорваться может к ее предуказанной

верховности —

К отдаленным сферам, время от времени,

она мчалась,

И к нашей наконец, единой Богом

возлюбленной —

Но, ныне, владычица царства, что на якоре,

Она взглянула в Бесконечность —

и преклонила колени,

И, среди воскурений и вышне-осененных псалмов

Омывает в светах четвертичных свои

ангельские члены.

Счастливейшая теперь, очаровательнейшая

на той дальней, чарующей земле,

Где «Помысл Красоты» родился,

(Прядями ниспадая средь множеств

дрогнувших звезд,

Словно
Страница 9 из 13

женские волосы средь жемчугов,

доколе, вдали

Не зажглась она над холмами Ахейскими,

и там пребыла)

Она взглянула в Бесконечность —

и преклонила колени,

Пышные облака, сводами, над нею свивались —

Знаменья соответствующие прообразу мира ее —

Зримые лишь в Красоте – не нарушая

созерцания

Другой красоты, искрящейся сквозь свет —

Прядь, что вилась вокруг каждой звездной формы,

И весь опаловый воздух красками окаймлен.

Торопливая бросилась она на колени на ложе

Из цветов: – были там лилии, как те,

что вздымали главу

На красивом Мысе Дэукато[3 - Santa Maura – некогда Deucadia.], и устремлялись

Так ревниво кругом, чтобы прильнуть

К летящим шагам той – гордость глубокая —

Что любила смертного – и так умерла[4 - Сапфо.]

Сефалика, зацветающая юными пчелами,

Обвивала багряный свой стебель вокруг

ее колен: —

И цветок-жемчужина – Требизондой

прозванный[5 - Этот цветок весьма отмечен Леуэнхёком и Турнефором. Пчела, отведавшая его, пьянеет.],

Жилица высочайших звезд, где некогда

пред ней поблекли

Все другие обольстительности: —

медвяная роса того цветка

(Сказочный нектар, язычниками ведомый)

Дурманно-сладкий, падал каплями с Небес,

И пал на сады непрощенных

В Требизонд – и на один солнечный цветок

Столь подобный ей, вышней, что, и в этот час,

Все пребывает он, терзая пчелу,

Безумием и непривычной грезой: —

В Небесах, и по всей их округе, лист

И венчик волшебного растения в скорби

Безутешной томится – в скорби, что клонит

главу его,

И в безумьях раскаиваясь, что уж давно улетели,

Вздымая свою белую грудь к благовонному

воздуху,

Как провинившаяся красота, которую пожурили,

и она стала еще более прекрасна: —

И Никтансии тоже, священные как свет,

Она боится овеять благовонием, делая

благовонной ночь. —

И Клития была там самоуглубленная

средь множества солнц[6 - Клития, Chrysanthemum Peruvianum, или, употребляя более известное выражение, подсолнечник – что непрестанно обращается к Солнцу, прикрываясь, – как Перу – страна, откуда он родом, – дымкой росы, которая прохлаждает и освежает его цветы днем во время наиболее жестокой жары. – В. de St. Pierre.],

Меж тем как упрямые слезы бегут

по ее лепесткам. —

И этот цветок возжелавший, что вырос

на Земле[7 - Его разводят в королевских садах в Париже, известный разряд змеевидного алоэ без колючек, большой красивый цветок которого выдыхает сильный запах ванили во время своего цветения, весьма кратковременного. Он расцветает около июля месяца; вы замечаете тогда, как постепенно раскрываются его лепестки, распускаются, вянут, и умирают. – St. Pierre.] —

И умер, прежде чем едва в рожденьи взнесся,

Пронзив свое сердце душистое, дабы воспарить

Дорогой своей к Небесам из королевского

сада: —

И лотосом Валиснерия, сюда заплывший[8 - Можно находить на Роне красивую лилию из рода Валиснерия. Стебель ее тянется на протяжении трех или четырех футов – поддерживая таким образом венчик в речной зыби над водой.]

В ратоборстве с водами Роны: —

И самый чарующий твой, пурпурный аромат,

о, Занте![9 - Гиацинт.]

Isola d’oro – Fior di Levante!

И цвет Нелюмбо, что вечно и вечно

колышется,

С Индусским богом любви уплывая вниз

по священной реке[10 - Есть Индусское предание, что Купидон был впервые увиден плывущим на одном из этих цветков вниз по реке Гангу, и что он все еще любит колыбель своего младенчества. (Nelumbum – розовый лотос. – К. Б.)] —

Красивые цветы, и волшебные! которым

доверено

Вознести песни Богини, благоуханиями,

до самых Небес[11 - И чаши златые, полные благовоний, которые суть молитвы святых. – Rev. of St. John.]: —

«Дух! чья обитель – там,

В небе глубоком,

Где чудовищное и красивое

В красоте состязаются!

За чертой голубою —

Предел звезды,

Что отвращается при виде

Твоей преграды и границы —

Преграды, пройденной

Кометами, что были низринуты

Со своей гордыни и со своих престолов —

Чтобы невольницами быть до конца —

Чтобы быть носительницами огня

(Красного огня сердец)

С быстротой, что не смеет утомляться,

И с болью, что не пройдет —

Ты, что живешь – это мы знаем —

В Вечности – мы это чувствуем —

Но тень на том челе

Дух какой разоблачит?

Хоть существа, которых твоя Нэзасэ,

Твоя вестница, ведала,

Грезили о твоей Бесконечности

Прообразе их собственной[12 - Гуманисты утверждали, что Бог должен быть разумеем как имеющий воистину человеческий облик. – См. Clarke’s Sermons, vol., p. 26. Все свойство замысла Мильтона вынуждало его придерживаться языка, который, как показалось бы на первый взгляд, приводил его к их учению; но немедленно убеждаешься, что он охраняет себя от обвинения в приверженности к одному из самых невежественных заблуждений темных веков церкви. – Dr. Summer’s Notes on Milton’s Christian Doctrine. Мнение это, несмотря на многие свидетельства обратного, никогда не могло стать достаточно общим. Андей, некий Сириец из Месопотамии, был осужден за это мнение, как еретик. Он жил в начале четвертого века. Ученики его назывались Антропоморфисты. – См. Du Pin.Среди малых поэм Мильтона есть такие строки:Dicite sacromm praesides nemorum Deae, etc,Quis ille primus eujus ex imagineNatura solers finxit numanum genus?Eternus, incorrupms, aequaevus polo,Unusaue et imiversus exemnlar Dei!И дальше,Non cui profundum Caecitas lumen deditDircaeus augur vidit hune alto sinu, etc.] —

Воля твоя свершена, О! Господи!

Звезда взнеслась высоко,

Чрез сонмы бурь, но она парит

Под жгущим твоим оком: —

И здесь, в помысле, тебе —

В помысле, что только и может

Взойти до царствия твоего, и там быть

Соучастником твоего престола —

Крылатой Мечтою[13 - Seltsamen Tochter JovisSeinem SchosskindeDer Phantasie.– Goethe.]

Провозвестье мое даровано,

Пока тайна не станет ведома

В пределах Небес».

Она умолкла – и схоронила потом

горящую свою щеку,

Смущенная, среди лилий там, ища

Убежища от пламенности Его ока;

Ибо звезды трепетали пред Божеством.

Она не шевелилась – не дышала —

ибо голос был там,

Что торжественно преисполнял спокойный

воздух!

Звук молчания в содрогнувшемся слухе,

Который грёза поэтов зовет «Музыкой сфер».

Наш мир – мир слов: – Спокойствие мы зовем

«Молчание» – которое есть простейшее

слово из всех.

Вся Природа говорит, и даже воображаемые лики

Зыбят теневые звуки со своих привиденных

крыл —

Но ах! не так, как, когда в царствах выси

Извечный глас Бога проходит,

И красные тлеют вихри в небе.

«Чту в том, что миры по кругам бегут незримым[14 - Незримые – слишком малые, чтоб быть зримыми. – Leqqe.],

Прикованы звеньями к малому строю,

и к солнцу одному —

Где вся моя любовь – безумье, и толпа

Мнит, что ужасы мои лишь грозовые облака,

Буря, землетрясение, и ярость океана,

(Ах! хотят они перечить мне в моем гневном

пути?) —

Чту в том, что в мирах с единственным солнцем

Пески Времени становятся смутными, ускользая,

Он твой – мой блеск, так данный,

Дабы пронести мои тайны чрез вышнее Небо.

Покинь необитаемым твой кристаллический дом,

и лети,

Со всей твоей свитой, сквозь лунное небо —

Разлучаясь – как светляки Сицилийской ночи[15 - Я часто замечал особенное движение светляков: – они собираются все вместе, и разлетаются, из общего средоточья, бесчисленными лучами-радиусами.]

И свей другим мирам сияние иное

Разоблачи тайны твоего посланничества

Тем гордым светилам, что искрятся – и, так,

пребудь

Каждому сердцу преградой и
Страница 10 из 13

заклятием,

Да не шатнутся звезды в грехе человека!»

Восстала дева в желтой ночи,

Едино-лунное повечерие! – на Земле мы предаем

Веру нашу единой любви – и единую луну

обожаем —

Родина юной Красоты не имела иной.

Как эта желтая звезда взошла из пуховых часов,

Дева восстала от цветочного своего алтаря,

И дугой устремила свой путь – над озаренными

горами и дымными долами,

Но не покинула еще своего Теразейского царства[16 - Therasaea, или Terasea, остров, упоминаемый Сенекой, который, в один миг, возник из моря на глазах изумленных моряков.].

Часть II

Высоко в горах с эмалевой главой —

Как та, где сонный пастух, на своем ложе

Исполинского пастбища лежащий привольно,

Приподняв свои отяжелевшие веки, вздрагивает

и смотрит,

Многократно бормоча «Верю, отпустится мне»,

Какое время в Небесах означено луной —

С розоватою главою, что, башней там вдали

вздымаясь

В солнца светлый эфир, прияла луч

Закатных солнц в повечерии – в полдень ночи,

Меж тем как луна плясала красиво-странным

светом —

Взнесенная на высоте такой, высилась громада

Сверкающих колонн на освобожденном воздухе,

Отсвечивая от Паросского мрамора эту

двойную улыбку

Далеко вниз на волну, что искрилась там

И взлелеяла юную гору в ее логовище.

Из расплавленных звезд здесь пол, как те, что пали[17 - Some star which, from the ruin’d roofOf shaked Olympus, by mischance, did fall.Milton.]

Через эбеновый воздух серебря саван

Собственного своего разрушения, меж тем как

они умирали —

Украшая там обители неба,

Купол, созвенным светом спущенный с Небес,

Тихонько покоился на тех колоннах, как венец —

Окно из кругового алмаза, там,

Глядело сверху в багряный воздух,

И лучи от Бога устремляли эту метеорную цепь

И дважды опять окружали сиянием всю

красоту, —

Разве что между Горним небом и этим кольцом

Какой-нибудь дух беспокойный взмахнет своим

сумрачным крылом.

Но на колоннах глаза Серафима узрили

Смутность этого мира: – тот серовато-зеленый

цвет,

Что возлюблен Природой, как лучший

для могилы Красоты,

Подстерегал в каждом выступе, вкруг притолки

каждого —

И каждый херувим изваянный, там,

Что из мраморного своего обиталища

выглядывал,

Казался земным в тени своей ниши —

Ахейские изваяния в мире столь богатом.

Фризы из Тадмора из Персеполиса[18 - Вольтер, говоря о Персеполисе, рассказывает: – «Я хорошо знаю восхищение, внушаемое этими руинами – но замок, воздвигнутый у подножия цепи бесплодных утесов – может ли он быть совершенством искусств!»] —

Из Баальбека, и тихой, светлой бездны

Красивой Гоморры! О, волна[19 - «О, волна» – Ula Deguisi Турецкое название; но на собственных ее берегах ее зовут Бахар Лот или Альмотана. Несомненно, более чем два города погрузились в «Мертвое Море». В долине Сиддим их было пять: – Адма, Зебоим, Зоар, Содом и Гоморра. Стефан Византийский называет восемь и Страбон тринадцать (потопших) – но последнее без всякого основания. Говорят (Тацит, Страбон, Иосиф, Даниил, Hay, Маундрелль, Троило, д’Арвьё), что после чрезвычайной засухи, останки колонн и стен видимы над поверхностью воды. В любое время года эти останки могут быть увидены, если смотреть вглубь в прозрачное озеро, и на таком расстоянии одни от других, что вполне допустимо существование нескольких поселений на пространстве, занимаемом теперь «Асфальтовым Морем».]

Теперь над тобой – но слишком поздно,

чтобы спасти!

Звук любит ликовать в летнюю ночь: —

Свидетель тому ропот серых сумерек,

Что прокрадывался на ухо, в Эйрако[20 - Эйрако – Халдея.].

Многим безумным звездочетам, давно тому

назад —

Что прокрадывается всегда в слух того,

Кто задумчиво глядит в темнеющую даль,

И видит тьму, идущую как тучу —

Не есть ли ее облик – голос ее – совершенно

осязаемый и громкий?[21 - Я часто думал, что я четко слышал звук тьмы по мере того, как он проскользал через горизонт.]

Но чту это! – оно идет – оно доносит

Музыку с собою – то быстрый шорох крыл —

Миг Перерыва – и потом плывучая, падучая

волна

Напевная – и вот Нэзасэ вновь в своих чертогах.

От дикой силы своевольной торопливости

Щеки ее заалели, и губы ее приоткрыты;

Пояс, что обвивался вокруг ее чарующего стана,

Порвался от тяжелого биения ее сердца.

Посредине этого чертога, чтоб вздохнуть,

Она приостановилась и вострепетала, Занте! вся

В волшебном свете, что целовал ее золотые

волосы,

И хотел бы остаться там, но мог лишь мерцать.

Юные цветы шептали напевно[22 - «Феи пользуются цветами для разговора». – Merry Wives of Windsor.]

Счастливым цветам этой ночью – и дерево

дереву: —

Брызгами водометы роняли музыку

На многие звездами озаренные могилы,

или луной озаренный дол;

Молчание все же снизошло на все телесное —

На красивые цветы, на искристые водопады,

и на ангельские крылья —

И звук один, что от духа возник,

Нес припев чарованью девой пропетому: —

«Под голубым колокольчиком

или сиянием северным

Или под разросшимся диким побегом,

Что отклоняет от дремлющего

Лунный луч[23 - В Священном Писании есть такой отрывок: – «Солнце не поразит тебя днем, ни луна – ночью». Быть может, не всем известно, что луна, в Египте, имеет силу причинять слепоту тем, что спят с лицом, обращенным к ее лучам, на каковое обстоятельство, очевидно, и намекается здесь.] —

Осиянные созданья! вы, что размышляете,

С полузакрытыми глазами,

О звездах, вашим чудом

Привлеченных с небес,

Пока не засверкают они сквозь тень, и

Не снизойдут на ваше чело

Как очи девы,

Что взывает к вам ныне —

Восстаньте! от своей дремоты

В беседках из фиалок,

Долг дабы свершить приличествующий

Этим звездно-озаренным часам —

И стряхните с кос ваших,

Отягченных росой,

Дыхание тех поцелуев,

Что тяготят их еще —

(О! как без тебя, Любовь!

Могли бы ангелы быть

благословенными?)

Те поцелуи истинной Любви,

Что к покою вас убаюкали!

Восстаньте! – Отряхните с крыл ваших

Всякую помеху: —

Роса ночная —

Она бы обременила ваш полет: —

И истинной любви ласки —

О! покиньте их!

Легки они на косах,

Но сердцу – свинец.

Лигейя! Лигейя!

Красивая моя!

Самая смутная мысль о которой

Обратится в напев,

О! твоя ли это воля

Носиться на ветерках?

Или все еще в причуде,

Как одинокий Альбатрос[24 - Говорят, что Альбатрос спит на лету.],

Нависши на ночи

(как он на воздухе)

Следит с восторгом

За гармонией там?

Лигейя! где бы

Ни был твой лик,

Нет чар, чтоб отъяли

От тебя твою музыку.

Ты оковала много глаз

В дремотном сне —

Но звуки еще встают,

Чтоб твое бодрствование блюдеть —

Звук дождя,

Что сбегает к цветку

И пляшет опять

В ритме ливня —

Шепот, что исходит[25 - Я встретился с этой мыслью в одной старинной английской сказке, которую я не могу теперь достать; привожу по памяти: – Истинная сущность, и, как бы, первоисточник, и происхождение всякой музыки есть весьма приятственный звук, что производят деревья лесов, когда они растут.]

От прорастания травы —

Это музыка вещества —

Но слепков лишь, увы! —

Так дальше, милая,

Ты дальше лети

К ручьям, что покоятся ясные

Под лунным лучом —

К одинокому озеру, что улыбается

В дреме своей глубокого покоя,

К сонму звезд-островов,

Что украшают, как драгоценность,

его лоно —

Где дикие цветы,
Страница 11 из 13

расстилаясь,

Переплели свою тень,

На берегу его спит

Многое множество дев —

Иные покинули прохладную прогалину, и

Спали с пчелой[26 - Дикая пчела не уснет в тени, если там есть лунный свет. Рифма этого стиха может показаться натянутой.Some have left the cool glade, andHave slept with the bee —Arouse them, my maiden,On moorland and lea.Она подражает, однако, В. Скотту, или скорее Клоду Галькро – в чьих устах я восторгнут действительностью впечатления: –«О! were there an island,Tho’ever so wildWhere woman might smile, andNo man be beguiled», etc:«О! если бы остров был,Пусть был бы так дик,Где женщина могла бы улыбаться, иМужчина не был бы обманутым», и т. д.] —

Пробуди их, дева моя,

На болоте и на лугу —

Иди! вдохни в их дремоту,

Тихонько, на ухо,

Музыкальные числа,

Они задремали, чтобы услышать их —

Ибо, что? разбудить может

Ангела, так скоро,

Чей сон зачался

Под холодной луной,

Если не чара, которую никакая дремота

Колдовства не ввергнет в испытанье,

Ритмическое число

Что убаюкало его и усыпило?»

Духи по крыльям, и ангелы на вид,

Тысячи серафимов устремились чрез Горнее небо,

Юные грезы еще реяли на дремотном

порханьи их —

Серафимы во всем, кроме «Веденья», свет

пронзающий,

Что упадал, преломленный, за грани твои, далеко,

О, Смерть! от ока Бога над той звездой: —

Сладостно было это заблуждение —

сладостнее еще та смерть —

Сладостно было то заблуждение – даже у нас

дыханье

Знания делает мутным зеркало нашей радости —

Для них, то был бы Самум, истребительный —

Ибо какая польза (им) знать,

Что Истина есть Обман – или что Благословение

есть Скорбь?

Сладостна была их смерть – для них умереть

значило созреть.

Последним восторгом насыщенной жизни —

За пределами этой смерти нет бессмертия —

Но сон самоуглубленный, и нет там «быть» —

И там – о! да пребудет там усталый дух мой

Вдали от Вечности Небес – и однако как

далеко от Ада![27 - Согласно Арабам, существует промежуточная среда между Небом и Адом, где люди не подвергаются никакой каре, но все же еще не достигают того покоя и даже счастья, каковые полагают они присущими небесному блаженству.Un no rompido sueno —Un dia puro – alegre – libre —Libre de amor – de zelo —De odio – de esperanza – de rezelo. —Luis Ponce de Leon.Непрерываемый сон —День чистый – вольный – веселый —Спокойный —Вольный от любви – от ревности —От ненависти – от надежды – от опасений. —Люис Понсэ де Леон.Печаль не исключена из «Аль-Аараафа», но это та печаль, которую живые любят лелеять к мертвым, и которая в некоторых умах походит на бред от опиума. Страстная возбужденность любви, и резвость духа, сопровождающая опьянение, суть наименее святые услады – ценою которых, для тех душ, что избирают Аль-Аарааф своим местопребыванием после жизни, является конечная смерть и уничтожение.]

Какой преступный дух, в какой смутной заросли

Не услышал волнующие призывы этой песни? —

Только два: они пали: ибо Небо не дарует

милости

Тем, кто не слушает биение своих сердец.

Дева-ангел и ее любовник-серафим —

О! где (и можете искать по всему небесному

простору)

Любовь была, слепая, близь трезвого Долга

ведома?

Необузданная Любовь пала – средь

«слез совершенного стона»[28 - There be tears of perfect moanWept for thee in Helicon.– Milton.О тебе там, в Геликоне,Были слезы в верном стоне.– Мильтон.].

Благой он дух был – он, что пал: —

Блуждатель у ключа, одетого мхом, —

Высматриватель светов, что сияют там высоко —

Сновидец в лунном луче близ любви своей:

Какое чудо в том? ибо каждая звезда там

окоподобна,

И ласково так глядит сверху на волосы Красоты —

И оне, и каждый одетый мхом ключ были

священны

Его сердцу, любовью одержимому и печалью.

Ночь обрела (для него ночь скорби)

На горном утесе юного Анджело —

Нависнув, она наклонилась через все

торжественное небо,

И нахмурилась на звездные миры, что под ней

покоились.

Здесь сидели он со своей любовью – свое темное

око приковав

Взором орла вдоль небосвода; —

Вот обратил его к ней – но тут же —

Содрогнувшись – снова к кругу Земли.

«Янтэ, милая, смотри! как дышит тот луч!

Какая в том чара, смотреть далеко туда!

Она не чудилась такой, в то осеннее повечерье,

Когда я покинул пышные ее чертоги —

не оплакивая, что покидаю,

Тот вечер – тот вечер – я должен бы помнить —

Солнечный луч упадал, в Лемносе, как ворожба,

На арабески резные золоченого чертога,

Где пребывал я, и на ткани стен —

И на веки мои – О, тяжелый свет!

Как дремотно навис он на них, погружая и в ночь!

По цветам, раньше, и по мгле, и по любви

они блуждали

С Персиянином Саади в его Гулистане: —

Но, о, свет тот! – Я заснул – Смерть между тем

Проскользнула над чувствами моими

на этом чарующем острове

Так бережно, что ни единый шелковый волос

Не проснулся, как спал – не узнал, что там

был он.

«Последним местом на Шаре Земли, где я ступал,

Был гордый храм, именуемый Парфеноном[29 - Он был цел еще в 1687 г. – самое возвышенное место в Афинах.].

Более красоты ютилось вкруг его стен,

украшенных колоннами,

Чем даже в горячей груди твоей бьется[30 - Shadowing more beauty in their airy browsThan have the white breasts of the queen of love.– Marlowe.Тая в бровях высоких больше чары,Чем грудь таит владычицы любви.– Марло.].

И когда старое Время крыло мое расчаровало,

Тогда устремился я оттуда – как орел с своей

башни,

И годы оставил я позади в один час.

Тем временем как над ее воздушными пределами

я висел,

Половина сада на ее шаре метнулась,

Развернувшись как свиток пред моим взором —

Необитаемые города пустыни также!

Янтэ, красота столпилась предо мною тогда,

И почти я возжелал быть снова одним из людей».

«Мой Анджело! зачем же быть одним из них?

Более яркое жилище здесь для тебя —

И зеленее поля, чем в том мире вверху,

И чары женщины – и страстная любовь».

«Но слушай, Янтэ! Когда воздуха такого нежного

Не стало мне, и мой крылатый дух мчался ввысь,

Быть может, мозг мой закружился – но мир,

Покинутый едва, был в хаос ввергнут,

Ринулся от устоя своего, на ветрах разъятый,

И пламя покатил вкось через огненное Небо.

Показалось мне, нежность моя, что тогда

перестал я парить,

И я упал – не быстро как поднимался раньше,

Но вниз, трепетным движеньем

Чрез свет воспламененных лучей, к этой золотой

звезде!

Не длителен размер был моих часов падучих,

Ибо ближайшей из всех звезд к нам была твоя —

Страшная звезда! что пришла, в ночь ликованья,

Как красный Дэдалион на смятенную Землю».

«Мы прибыли – и на твою Землю – но не нам

Дано веление владычицы нашей оспаривать: —

Мы прибыли, любовь моя; вокруг, ввыси, внизу,

Веселые светляки ночи, мы проходим и уходим,

И ничего не спрашиваем – разве что встретим

ангельский привет,

Который нам она дарует, как даровано ее Богом —

Но, Анджело, никогда седое Время

не развертывало

Зачарованного крыла своего над более

красивым миром!

Дымен был малый диск ее, и лишь ангельские

глаза

Одни могли видеть призрак в небесах,

Когда впервые Аль-Аарааф познал, что путь

его лежит

Стремглав, туда, над звездным морем,

Но когда слава его вознеслась на небо,

Как пламенная грудь Красоты под очами

возлюбленного,

Мы приостановились пред наследием людей,

И твоя звезда затрепетала – как тогда Красота!»

Так, в беседе, влюбленные провожали

Ночь, что убывала и убывала и не приводила дня.

Пали
Страница 12 из 13

они: – ибо Небеса надежды не даруют тем,

Кто не слушает биение своих сердец.

Очерк жизни Эдгара По

…doubting dreaming dreams no mortal ever dared to drem before…

    The Raven

ЗАМЕЧАНИЕ. Предлагаемый очерк жизни Эдгара По представляет из себя не более как краткую сводку того, что мне казалось в ней наиболее важным и общеинтересным. При составлении его я опирался, главным образом, на три исследования:

The Life of Edgar Ailan Poe. By William F. Gill. Illustrated. London, 1878.

Edgar Allan Рое, his Life. Letters, and Opinions. By John H. Ingram. With Portraits of Рое and his Mother. 2 vols. London, 1880.

Life and Letters of Edgar Allan Рое. By James A. Harrison (Illustrated). 2 vols. New York, 1902 and 1903.

В значительной степени все три исследования повторяют одно другое, находясь одно от другого в естественной временной зависимости. В работе Гилля, хотя и сильно устаревшей, есть доселе очень много ценного. Исследование Ингрэма, по своей точке зрения чисто биографическое, является пока наилучшим. Вышедшая значительно позднее работа Гаррисона включает в себя очень много новых материалов, и чисто литературные его оценки и суждения весьма любопытны и красноречивы, но он грешит нагромождением лишних сведений, заставляющих нас слишком близко соприкасаться с незначительными личностями той эпохи, которым лишь там и надлежит оставаться, ибо не все нужно тащить к зеркалу Вечности. Я старался в своем очерке быть строго летописным, и, имея в виду не раз еще вернуться к Эдгару По, говорю от самого себя лишь то, что было строго необходимо сказать. Английские души не могут никак обойтись без обвинения или оправдания, приближаясь к существу исключительному. Если что-нибудь из этого проскользнуло и в мои строки, это вынужденно. Я полагаю, что такие гении, как Эдгар По, выше какого-либо обвинения или оправдания. Можно пытаться объяснить красный свет планеты Марс. Обвинять его или оправдывать смешно. И странно обвинять или оправдывать ветер Пустыни, с ее песками и далями, с ее Ужасом и Красотой, ветер, рождающий звуки, неведомые не бывшим в Пустыне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/edgar-po/voron-4/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Поэма «Аль-Аарааф», воздушностью своей сходная с наиболее отвлеченными и красиво-туманными поэмами Шелли, была написана Эдгаром По в ранней юности, скорее в отрочестве, между 14 и 17 годами. Будучи как бы поэтическим текстом к еще не написанной – но долженствующей быть созданной – музыкальной симфонии, она чрезвычайно определительна для художественного чувства Эдгара По: в ней есть, в зачатке, провидение многих позднейших его сказок и поэм.

Некая звезда открыта была Тихо Браге, она появилась внезапно на небесах – достигла в несколько дней яркости, превышающей яркость Юпитера, – затем так же внезапно исчезла и никогда с тех пор не была более увидена. (Примечания К. Бальмонта.)

2

Здесь и в комментариях указаны даты, маркирующие первое и последнее прижизненные издания, но не время написания. Так, поэма «Аль-Аарааф», как свидетельствует примечание выше, была создана ранее 1829 года. (Прим. составителя.)

3

Santa Maura – некогда Deucadia.

4

Сапфо.

5

Этот цветок весьма отмечен Леуэнхёком и Турнефором. Пчела, отведавшая его, пьянеет.

6

Клития, Chrysanthemum Peruvianum, или, употребляя более известное выражение, подсолнечник – что непрестанно обращается к Солнцу, прикрываясь, – как Перу – страна, откуда он родом, – дымкой росы, которая прохлаждает и освежает его цветы днем во время наиболее жестокой жары. – В. de St. Pierre.

7

Его разводят в королевских садах в Париже, известный разряд змеевидного алоэ без колючек, большой красивый цветок которого выдыхает сильный запах ванили во время своего цветения, весьма кратковременного. Он расцветает около июля месяца; вы замечаете тогда, как постепенно раскрываются его лепестки, распускаются, вянут, и умирают. – St. Pierre.

8

Можно находить на Роне красивую лилию из рода Валиснерия. Стебель ее тянется на протяжении трех или четырех футов – поддерживая таким образом венчик в речной зыби над водой.

9

Гиацинт.

10

Есть Индусское предание, что Купидон был впервые увиден плывущим на одном из этих цветков вниз по реке Гангу, и что он все еще любит колыбель своего младенчества. (Nelumbum – розовый лотос. – К. Б.)

11

И чаши златые, полные благовоний, которые суть молитвы святых. – Rev. of St. John.

12

Гуманисты утверждали, что Бог должен быть разумеем как имеющий воистину человеческий облик. – См. Clarke’s Sermons, vol., p. 26. Все свойство замысла Мильтона вынуждало его придерживаться языка, который, как показалось бы на первый взгляд, приводил его к их учению; но немедленно убеждаешься, что он охраняет себя от обвинения в приверженности к одному из самых невежественных заблуждений темных веков церкви. – Dr. Summer’s Notes on Milton’s Christian Doctrine. Мнение это, несмотря на многие свидетельства обратного, никогда не могло стать достаточно общим. Андей, некий Сириец из Месопотамии, был осужден за это мнение, как еретик. Он жил в начале четвертого века. Ученики его назывались Антропоморфисты. – См. Du Pin.

Среди малых поэм Мильтона есть такие строки:

Dicite sacromm praesides nemorum Deae, etc,

Quis ille primus eujus ex imagine

Natura solers finxit numanum genus?

Eternus, incorrupms, aequaevus polo,

Unusaue et imiversus exemnlar Dei!

И дальше,

Non cui profundum Caecitas lumen dedit

Dircaeus augur vidit hune alto sinu, etc.

13

Seltsamen Tochter Jovis

Seinem Schosskinde

Der Phantasie.

– Goethe.

14

Незримые – слишком малые, чтоб быть зримыми. – Leqqe.

15

Я часто замечал особенное движение светляков: – они собираются все вместе, и разлетаются, из общего средоточья, бесчисленными лучами-радиусами.

16

Therasaea, или Terasea, остров, упоминаемый Сенекой, который, в один миг, возник из моря на глазах изумленных моряков.

17

Some star which, from the ruin’d roof

Of shaked Olympus, by mischance, did fall.

Milton.

18

Вольтер, говоря о Персеполисе, рассказывает: – «Я хорошо знаю восхищение, внушаемое этими руинами – но замок, воздвигнутый у подножия цепи бесплодных утесов – может ли он быть совершенством искусств!»

19

«О, волна» – Ula Deguisi Турецкое название; но на собственных ее берегах ее зовут Бахар Лот или Альмотана. Несомненно, более чем два города погрузились в «Мертвое Море». В долине Сиддим их было пять: – Адма, Зебоим, Зоар, Содом и Гоморра. Стефан Византийский называет восемь и Страбон тринадцать (потопших) – но последнее без всякого основания. Говорят (Тацит, Страбон, Иосиф, Даниил, Hay, Маундрелль, Троило, д’Арвьё), что после чрезвычайной засухи, останки колонн и стен видимы над поверхностью воды. В любое время года эти останки могут быть увидены, если смотреть вглубь в прозрачное озеро, и на таком расстоянии одни от других, что вполне допустимо существование нескольких поселений на пространстве, занимаемом теперь «Асфальтовым Морем».

20

Эйрако – Халдея.

21

Я часто думал, что я четко слышал звук тьмы по мере того, как он проскользал через горизонт.

22

«Феи пользуются цветами для разговора». – Merry Wives of Windsor.

23

В Священном Писании есть такой
Страница 13 из 13

отрывок: – «Солнце не поразит тебя днем, ни луна – ночью». Быть может, не всем известно, что луна, в Египте, имеет силу причинять слепоту тем, что спят с лицом, обращенным к ее лучам, на каковое обстоятельство, очевидно, и намекается здесь.

24

Говорят, что Альбатрос спит на лету.

25

Я встретился с этой мыслью в одной старинной английской сказке, которую я не могу теперь достать; привожу по памяти: – Истинная сущность, и, как бы, первоисточник, и происхождение всякой музыки есть весьма приятственный звук, что производят деревья лесов, когда они растут.

26

Дикая пчела не уснет в тени, если там есть лунный свет. Рифма этого стиха может показаться натянутой.

Some have left the cool glade, and

Have slept with the bee —

Arouse them, my maiden,

On moorland and lea.

Она подражает, однако, В. Скотту, или скорее Клоду Галькро – в чьих устах я восторгнут действительностью впечатления: –

«О! were there an island,

Tho’ever so wild

Where woman might smile, and

No man be beguiled», etc:

«О! если бы остров был,

Пусть был бы так дик,

Где женщина могла бы улыбаться, и

Мужчина не был бы обманутым», и т. д.

27

Согласно Арабам, существует промежуточная среда между Небом и Адом, где люди не подвергаются никакой каре, но все же еще не достигают того покоя и даже счастья, каковые полагают они присущими небесному блаженству.

Un no rompido sueno —

Un dia puro – alegre – libre —

Libre de amor – de zelo —

De odio – de esperanza – de rezelo. —

Luis Ponce de Leon.

Непрерываемый сон —

День чистый – вольный – веселый —

Спокойный —

Вольный от любви – от ревности —

От ненависти – от надежды – от опасений. —

Люис Понсэ де Леон.

Печаль не исключена из «Аль-Аараафа», но это та печаль, которую живые любят лелеять к мертвым, и которая в некоторых умах походит на бред от опиума. Страстная возбужденность любви, и резвость духа, сопровождающая опьянение, суть наименее святые услады – ценою которых, для тех душ, что избирают Аль-Аарааф своим местопребыванием после жизни, является конечная смерть и уничтожение.

28

There be tears of perfect moan

Wept for thee in Helicon.

– Milton.

О тебе там, в Геликоне,

Были слезы в верном стоне.

– Мильтон.

29

Он был цел еще в 1687 г. – самое возвышенное место в Афинах.

30

Shadowing more beauty in their airy brows

Than have the white breasts of the queen of love.

– Marlowe.

Тая в бровях высоких больше чары,

Чем грудь таит владычицы любви.

– Марло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.