Режим чтения
Скачать книгу

Все мы родом из детства читать онлайн - Екатерина Мурашова

Все мы родом из детства

Екатерина Вадимовна Мурашова

Самокат для родителей

Мир меняется вместе с главными своими координатами – материальным и медийным пространством. Неизменной остается только человеческая природа.

Семейный психолог Екатерина Мурашова вот уже более двадцати лет ведет прием в обычной районной поликлинике Санкт-Петербурга. В этой книге она продолжает делиться непридуманными историями из своей практики. Проблемы, с которыми к ней приходят люди, выглядят порой нерешаемыми. Чтобы им помочь, надо разобраться в целом калейдоскопе обстоятельств самого разного свойства.

И очень часто ей на помощь приходит, помимо профессионального, ее собственный человеческий опыт.

Екатерина Мурашова

Все мы родом из детства

© Мурашова Е. В., 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2015

* * *

Алые паруса

Случай давний-предавний, но почему-то он все еще тревожит меня – что-то в нем, по всей видимости, до сих пор остается для меня неясным. И мне отчего-то важно и интересно, каким увидят его нынешние читатели.

Школа, в которой я училась, была вызывающе дворовой. В том числе и по уровню образования, как я теперь понимаю, – надо бы хуже, да некуда. Но мне в ней было вполне комфортно и все нравилось. К десятому классу я оказалась практически недосягаема для критики учителей, так как очень хорошо училась (в нашей школе это было нетрудно) и активно занималась «общественной работой». Что они могли мне предъявить? Фактически ничего. Однажды классная руководительница сказала мне, что мои длинные и действительно отвратительные ногти, накрашенные бесцветным лаком за 17 копеек, в котором была растворена красная паста из шариковой ручки (другого лака в то время купить было нельзя), не сочетаются с образом комсомолки, чей портрет висит на школьной доске почета под заголовком «На них мы равняемся». Я кротко согласилась, встала на скамейку, вытащила свою фотографию (она мне все равно не нравилась) из специального кармашка и со словами: «Пусть не равняются, не очень-то и хотелось» – порвала ее на мелкие клочки.

Но наша учительница литературы была, можно сказать, передовой по тем, «застойным» временам. Она не любила Маяковского и частенько упоминала на уроках не включенные в программу литературные произведения.

На том уроке мы проходили «Алые паруса» А. Грина. Никаких дискуссий сквозная тема повести не вызывала. Мои одноклассники и особенно одноклассницы охотно и согласно говорили о романтической Ассоль, душевно и телесно не подвластной окружающей ее скучной и некрасивой атмосфере рыбачьего поселка. А рыбачки, мерзкие и тусклоглазые, еще и смеются над ней… Разумеется, прекрасная девушка заслужила ожидавшую ее награду – алые паруса приплывут к тем, кто ждет и верит!

Я долго сидела, задумавшись, потом подняла руку.

– Ее отец делает и продает игрушки, – сказала я. – Они живут вдвоем, и ей, по сути, не нужно вести хозяйство, как приходится остальным. К ее порогу не привозят дурно пахнущие рыбачьи сети, которые каждый день по несколько часов нужно разбирать руками. А ведь тем, другим женщинам эту рыбу потом нужно продать, или засолить, или высушить. И всё в их доме, и их платья, волосы, руки – всё пахнет гниющими водорослями и рыбьими внутренностями. А еще нужно носить воду, стирать вонючую одежду мужчин-рыбаков, мыть полы, чистить, потрошить и жарить ту же самую рыбу на обед, завтрак и ужин… Ах, Марья Петровна, вы призываете нас презирать гриновских «толстоногих рыбачек» за их некрасивость и неромантичность? А кто же мы сами? Кто вы? Ребята, да взгляните же получше! Вы просто слепы, вас водят на веревочке, вы повторяете раз за разом то, чего от вас ждут… Но зачем нам презирать самих себя?!

Учительница молчала. Класс тоже сначала замер, не очень-то понимая, с чего я, собственно, завелась. Мне Ассоль не нравится? Нравятся «толстоногие рыбачки»? С чего бы это?

Но довольно скоро одноклассники почуяли отчетливый дымок оппозиции, «подросткового бунта».

«Да какая разница, кто там с чем не согласен! Всё не так, как нам, молодым павианам, говорят старшие, – вот в чем дело!»

– Да, Мурашова права! – встал мой одноклассник, чемпион района по самбо. – У них жизнь по-настоящему тяжелая, а ей вольно? же придуриваться…

– Действительно! – сказала с первой парты тщедушная, невзрачная троечница. – Почему всегда всё только красивым? Это нечестно!

– И Грей эти деньги вообще не заработал!

– А она сама-то хоть раз в жизни кому-нибудь по-настоящему помогла?

Мы жили и росли в пролетарском районе – Конный рынок, коммуналки, проходные дворы-колодцы, путаница Советских (бывших Рождественских) улиц… Классовая солидарность полезла изо всех щелей. Всем было жалко толстоногих рыбачек и их тяжело работающих рыбаков. В классе уже как будто витал рыбный запах. Все кричали разом. Меня почти видели на броневике…

– Замолчите все! – громко сказала учительница и встала из-за стола.

Все замолчали. Не потому что испугались – всем было просто интересно, что она теперь скажет. Одна – против стада молодых павианчиков, уверенных в своей правоте.

– Что ж вам сказать, дорогие мои… Вот она, – учительница указала на меня рукой, – очень ловко развела вас всех. Мы говорили о чудесной повести, и вы почти видели алые паруса, они почти вошли в вашу жизнь. Но она вернула вас в вонючий поселок, заставила вас жалеть… кого? Выдуманных писателем Грином людей? Да конечно же нет – себя! Таких, какие вы есть и какими, скорее всего, станете. Вот вы тут орете, возмущаетесь, практически сорвали мне урок… а ради чего? Ради ее обмана?

– В чем же обман? – мрачно насупившись, спросил самбист.

– Да в том, дорогие мои, что она как раз и есть та самая Ассоль. Она-то, хитрая лиса, которая сейчас вас на весь этот крик подняла, теперь, заметьте, уже давно молчит… А пройдет еще совсем немного времени, и она уйдет куда-нибудь совсем далеко отсюда, от вас, от этой школы – в свою биологию, литературу, науку, экспедиции, к своим алым парусам, а вы… на такие дешевые вещи ведетесь… Эх, вы…

Самбист молчал, сжимая огромные кулаки и пытаясь осознать сказанное. Тяжело молчали и все остальные.

Я, вскочив с места, сверлила глазами учительницу, но не знала, что ответить. В общей тишине, громко хлопнув крышкой парты, выбежала из класса. Почти сразу мне вслед прозвенел звонок.

Мои одноклассники тут же вытряхнули из памяти этот случай, как собаки, вышедшие из реки, стряхивают воду из шерсти. Я осталась с ощущением оглушительного поражения – помню его до сих пор – и так и не поняла до конца: были ли там, тогда, правые и виноватые? И что это вообще было?

Бродяга

Время без десяти пять. Предыдущая семья, оформлявшая ребенка в садик, получила у меня свою справку и, выяснив заодно, как подготовить малыша к тому, что через полгода у него родится братик или сестричка, благополучно отбыла. Высовываюсь в коридор:

– Товарищи, есть кто ко мне?

Как всегда, симпатизирующие улыбки наличных бабушек (от моего обращения им вспомнилась молодость, которая всегда хороша). Невысокая женщина с сероватым лицом, вытянувшись, стоит
Страница 2 из 7

у стены.

– Да, мы. Дочка сейчас придет, она услышала, она в холле, там у вас много цветов, она их исследует. – И сразу же, как будто в ответ на мое непрозвучавшее обвинение: – Она большая, ей четырнадцать. – И почти умоляюще: – Вы только ничему не удивляйтесь!

Я кивнула, подумав при этом: «Интересно, остались ли еще на свете какие-нибудь подростковые выкрутасы, которые могли бы меня удивить?»

За углом послышался ритмичный стук, и вот уже к моему кабинету вдоль стены бодро, высоко подняв треугольное личико, двинулась худенькая голенастая девочка с белой тростью.

«Притворяется, – со смятенной надеждой подумала я. – Это и есть то, о чем мать предупреждала. Но откуда тогда белая трость?»

Увы, Арина действительно оказалась слепой. Родилась с какими-то остатками зрения. Окончательно ослепла почти в два года.

– Ты помнишь, как видела? – спрашиваю я, мысленно составляя обширный реестр проблем, которые могут в нашем мире возникнуть у слепой четырнадцатилетней девочки-подростка и ее семьи.

– Да, конечно! – радостно говорит Арина. – Помню! Птица с разноцветным хвостом. Радуга! Жар-птица! – И тут же спрашивает сама: – А вот вы что подумали, как только меня увидели?

«Хороший психологический ход, – отмечаю я. – Сразу занимает доминирующую позицию в разговоре».

– Это правда, – кивает мать. – Птица над ее кроваткой висела. Типа гобелена… Не обращайте внимания – она у всех так спрашивает, специально, чтобы смутить.

Надо было ответить на Аринин вопрос.

– …Знаешь, я вспомнила, как мне в конце третьего класса за хорошую учебу на пионерском собрании вручили грамоту и книжку Короленко «Слепой музыкант».

– Ага, я читала. Фигня, – откликнулась Арина. – И я спрашиваю не затем, чтобы смутить, не верьте! Я коллекцию собираю: восемь соврут, а двое – вот как вы – все-таки правду скажут. Мне же надо знать.

Я пытаюсь сформулировать вопрос, избегая слова «проблема»: «Что привело вас ко мне?», «В чем причина вашего обращения?..», – отметаю всё и продолжаю чувствовать существенный напряг. Понимаю, что непосредственная Арина вполне может выпалить: «В чем проблема? Да в том, что я, в отличие от других, ни черта не вижу!» И что я скажу в ответ? У меня нет опыта работы со слепыми детьми, я могу наделать ошибок…

– Понимаете, меня волнуют отношения между сестрами, и еще очень съехала учеба, – на удивление тривиально (что вызывает у меня вздох облегчения) начинает мать, но Арина опять все портит, выпаливая почти торжествующе:

– А я на учете в детской комнате милиции состою!

– Как же это?! – искренне удивляюсь я.

– Побеги, – вздыхает мать. – Первый раз ушла прямо из дома в восемь лет. Потом из школы, из магазина, отовсюду… Люди ее находили, возвращали, вызывали милицию, скорую помощь, но потом она научилась так убедительно врать, манипулировать, что наоборот… Однажды «добрые люди» довезли ее до Пскова, где якобы жила ее бабушка. Другой раз она сама уехала в Приозерск и там бродила по берегу Вуоксы, почти уплыла на остров с какими-то байдарочниками… Я за два года полностью поседела…

– Представляю себе, как вы нервничаете, когда дочь исчезает, и какие опасности и исходы вам представляются, но не очень понимаю, как Арина так свободно перемещается по незнакомым местам…

– И ничего сложного! – воскликнула Арина. – Я же только не вижу, а слышать-то, щупать, нюхать и соображать могу получше многих. И машины слышу за километр. А менты, конечно, не хотели меня на учет, инвалид потому что, – хохотнула девочка. – Так я их… гм… убедила…

– Она сгребла все, что было на столе, и швырнула в лицо дежурному офицеру, – мертвым голосом сообщила мать.

– А вторая сестра?

– Ире одиннадцать, и она сестру ненавидит, говорит, что все всегда занимаются только «этой уродкой», а ей никогда ничего не достается, – мать явно решила отбросить всяческую дипломатию. – Когда Арина недавно исчезла в очередной раз, Ирина сказала: «Хоть бы ее уже скорее машина задавила, все бы поплакали, успокоились, и мы зажили бы наконец нормальной семьей». Представляете, что я чувствовала?

– Да уж… Арина, а ты как к сестре относишься?

– Да нормально, она ведь права, по сути-то… – пожала плечами Арина. – Мы с ней похожи вообще-то, я ей сто раз предлагала: давай вместе сбежим, ты-то видишь все, с тобой мы вообще до Москвы доедем или даже до Самары (у нас там настоящая бабушка живет), а она говорит: отвяжись, уродка! Я и родителям сто раз говорила: отстаньте от меня, плюньте, меня не вылечить и не исправить, занимайтесь Иркой. Она дура маленькая, ей же обидно…

Мать закрыла лицо руками, а я спросила:

– Слушай, Арина, а деньги? Ведь до Самары доехать и прочее – это же даже слепому инвалиду денег стоит? Дома воруешь?

– Она просит милостыню в переходах и в поездах, – не отнимая рук от лица, сказала мать. – Иногда за долю нанимает вокзальных мальчишек себе в «проводники», иногда справляется сама. Если у нее уже есть план и нужно заработать побольше, берет из дома скрипку…

– Ты играешь на скрипке?

– Конечно, четыре года оттрубила. Из нас же из всех пытаются «слепых музыкантов» сделать, – усмехнулась Арина. – Так я пару десятков жалостливых песенок наизусть выучила и забила на это. Мне хватает. «Сулико» вот мой учитель на скрипку переложил, она хорошо идет, много подают…

– Мы потом узнали: она откровенно сообщила молодому преподавателю, что будет, когда подрастет, играть в переходах, и он пошел ей навстречу в плане репертуара, ведь только так можно было заставить ее заниматься…

Я уже смеялась, мое напряжение полностью исчезло. Мне нравилась Арина, у нее явно не было никаких проблем, и я готовилась работать с матерью уже в интересах Иры…

– Арина, выйди и посиди в предбаннике! – резко сказала мать.

Я ожидала протеста.

– Я пойду на третий этаж, – неожиданно покладисто согласилась Арина. – Там, я слышала, пианино стоит (пианино из зала лечебной физкультуры действительно вынесли в коридор на время ремонта). И гляди, мам: зато я денег на шмотки никогда не прошу и в компе не зависаю – выгода, а?

– Вы уже на ее стороне, – почти обвиняюще сказала мать. – Так со всеми! Она всех использует, а потом бросает. В школе – так же. Она почти не учится, хотя могла бы. Что у нее внутри? Темно, как перед ее глазами? Мне страшно. Она дома изготовила куклу из папиных джинсов, моего свитера, шапки, набила тряпками и всю исколола охотничьим ножом. В школе уговорила одноклассника принести из дома пневматический пистолет и с ним, а еще со своей подружкой (и мальчик, и девочка – слабовидящие, но в сильных очках все-таки видят!) пошли на пустырь – учиться стрелять.

– Но как же может прицелиться слепая девочка?!

– Они бегали вокруг, кричали и прятались, она стреляла на звук, а они потом смотрели, куда она попала. Вы представляете, чем это было чревато? Всем, я подчеркиваю – всем пятнадцати детям в классе родители категорически запретили с ней водиться… Я не маленькая и глупая Ира, но иногда я сама думаю о ужасном, а потом мне хочется наглотаться таблеток и…

– Если Арина согласится, пускай она ко мне походит, – перебила ее я. – Я сама у нее
Страница 3 из 7

спрошу…

На третьем этаже Арина двумя руками выбивала из старенького пианино очень приблизительный мотив и фальшиво горланила:

– Арлекино! Арлекино! Трудно быть смешным для всех! Арлекино! Арлекино! Есть одна награда – смех!

Окружившие девочку малыши смеялись, их мамы отводили взгляды, из ближайшего кабинета выглянула, желая прекратить безобразие, медсестра, но увидела белую трость, которую тянул по полу один из малышей, и спряталась обратно.

– Манипуляторша фигова! – рявкнула я, с треском захлопывая крышку пианино. Арина, как я и ожидала, успела отдернуть пальцы. – Тут, между прочим, люди работают, детей лечат! Им сосредоточенность нужна!

– Простите, пожалуйста, я больше не буду, – вежливо сказала Арина и сделала хватающее движение рукой. Мама малыша поспешно отобрала трость у сына и вложила в ее пальцы.

* * *

Почему-то мы начали с профориентации.

– Да вы же слышали: у меня вообще музыкального слуха нет. Так что «слепого музыканта» из меня точно не выйдет…

– С твоей бешеной энергетикой я бы подумала о спорте. Знаешь, Паралимпийские игры…

– Шоу уродов. Нафиг! Вот если бы я могла биатлоном, стрельбой… Знаете, я по готовой лыжне очень неплохо еду. Там же тоже палки, привычно. Но мне скучно, я, понимаете, с горок люблю… А вот когда об дерево башкой стукнусь, искры вижу. Верите?

– Даже и не знаю. Но есть еще медицинские вещи и около того. Говорят, у слепых людей идет гиперкомпенсация по другим каналам, вплоть до экстрасенсорики…

– Шоу шарлатанов. Нафиг! Да, я умею вид делать… могу кого хочешь предсказаниями запугать, и карты у меня меченые есть… ну и в реале, конечно, – массаж. Мне даже Ирка дается, когда у нее голова или зуб болит…

– Вот видишь… – начала я и осеклась.

– Вижу! – рассмеялась Арина. – Так и вижу, как стою в этом массажном кабинете, пока не сдохну. Нет уж!

– Так кем же ты хочешь стать? – преодолевая внутреннее сопротивление, спросила я.

– Путешественником! – тут же ответила Арина. – Ведь столько всего интересного в мире! Увидеть я не смогу, а услышать, понюхать, узнать, потрогать? Моя мечта – за границей побывать, родители не везут, хоть я их и умоляла.

– Но как же?

– Потребности у меня маленькие, мир большой, спешить мне некуда, люди помогут, они любят помогать, если им сказать как…

– Люди бывают разные.

– Конечно. От плохих я отобьюсь, от инвалида же никто отпора не ожидает…

Я вдруг поняла, про что было то истыканное ножом чучело.

– А тот милиционер, в которого все полетело? – спросила я.

– Он сказал: «У милиции поважнее дела есть, чем вашу идиотку все время ловить. А если вы с ней сами справиться не можете, так отдайте ее в интернат какой-нибудь, есть же наверняка такие, чтобы для общей дефективности…» А если даже и не отобьюсь когда, так что же? Зато жизнь повидала…

* * *

– Не сражайтесь с ней, – попросила я мать Арины. – Мое вам первое задание, эксперимент: три недели вообще никаких контактов, кроме формальных: «иди есть», «доброе утро», «спокойной ночи». Ни про учебу, ни про ее выходки, вообще ни про что. Все три недели плотно занимаетесь Ирой.

– Давно пора младшую к врачу сводить, сколиоз у нее, – вздохнула мать. – Да все времени нет.

– Лучше в кино сводите и в торговый центр, – посоветовала я. – Когда закончите лечить старшую дочь, не начинайте лечить младшую.

* * *

– Ой, вы знаете, лучше стало. Один раз только уходила, вечером женщина с собакой ее привели. И даже Ира с ней разговаривать стала.

– Везите в Финляндию, это ее мечта.

– Мы боимся! Уйдет, в чужой стране, без языка (у нее по английскому два)…

– Все равно везите.

* * *

– Ушла в первый же день. Ира ее нашла (раньше и искать отказывалась!) – прыгала там на главной площади с какими-то финнами, орала «Йелло-Пуки! Йелло-Пуки!» Финны сказали, что замечательная девочка, обещала еще к ним приехать.

* * *

– Буду путешествовать. Может, потом стану в какие газеты, Интернет писать, кому-то, кто лапки сложил, вроде моих одноклассников, – глядишь, поможет…

Она употребляла много «визуальных» глаголов, и от этого я все время забывала, что она слепая.

Я кивнула. Арина улыбнулась, как будто увидела мой кивок.

– Поможет, я уверена, – сказала я вслух.

Бурундук как средство от депрессии

Гоше было тринадцать лет.

Его мама сидела на стуле, аккуратно сложив руки на коленях (на кресло сесть отказалась), рассказывала и одновременно тихо плакала.

Они уже приходили с Гошей раньше, когда мальчик учился во втором классе. У него с самого рождения были проблемы с сердцем. Он полный, слегка шепелявит, носит очки. Одноклассники его дразнили. Он плакал, обижался, пытался сначала ябедничать учительнице и родителям, потом, по настойчивому совету отца (данному украдкой от матери и лечащего врача), все-таки кинулся в драку и в результате получил сотрясение мозга. После выздоровления ходить в школу категорически отказывался. Школьный психолог сказал (совершенно, на мой взгляд, справедливо), что перевод в другой класс или в другую школу не поможет, так как все свои проблемы Гоша унесет с собой. Я тогда посоветовала им найти и развить какой-то ресурс, что-то интересное для восьмилетних детей, что будет у одноклассников ассоциироваться с Гошей вместо «Гошка – это тот, кого дразнят». Долго думали, перебирали, ничего не находилось. Учиться Гоше было трудно, он часто болел, спортом заниматься не мог, на кружки просто не оставалось времени. Я спросила у Гоши, не умеет ли он шевелить ушами. Мальчик засмеялся и сказал, что ушами шевелить не умеет, зато у него очень забавно гнутся пальцы и кисть. Показал. И правда удивительно! По-видимому, какая-то врожденная особенность, сцепленная с его прочими болячками: пальцы между собой разводятся градусов на 270, а ладонь в целом отгибается назад так, что три пальца касаются предплечья.

Мы с Гошей решили, что для начала сгодится и такое: «Принесу килограмм любых конфет тому, кто повторит мой номер». Матери все это показалось странным и крайне сомнительным, но, поскольку мальчишка воодушевился и согласился снова пойти в школу попробовать «их сделать», она согласилась.

Тогда все прошло на удивление благополучно. Гнущиеся в разные стороны пальцы и кисти рук вызвали запланированное уважение одноклассников, а восьмилетний Гоша понял саму идею «ресурса»; в дальнейшем он с помощью бабушки научился складывать из бумаги всякие штуки (цветы, бомбочки, лягушек и т. д.) и учил этому одноклассников. Дразнить его перестали.

Сразу после зимних каникул бабушка обратила внимание на то, что Гоша идет как-то пошатываясь, и велела ему «не вихляться». В этот же день он, дразнясь, показал бабушке язык (уже наступала подростковость) – и язык был «на сторону». Шепелявил Гоша всегда, что помешало заметить нарушения речи. Никто ничего не понял, и мальчик продолжал ходить в школу.

А через месяц у Гоши случился второй инсульт.

Три недели назад его выписали из больницы.

Невропатолог сказал, что прогноз в общем-то хороший и функции должны восстановиться чуть ли не в полном объеме. Но для этого мальчик должен «бороться». А он не борется. Вообще. Наоборот, лежит целыми днями и смотрит
Страница 4 из 7

в телевизор. Если телевизор выключить, он будет смотреть в пустой экран. В больнице его осмотрел психиатр. Сказал, что по своей части ничего не находит. Выписал какой-то легкий препарат с минимальными побочными эффектами. В больнице Гоша еще хоть как-то занимался с логопедом, хотя и не выполнял никаких заданий самостоятельно, а дома вообще отказался с ним общаться, просто отвернулся к стене, и всё. С родными почти не разговаривает. Один раз сказал: «Я всегда был урод. Хоть бы я сдох поскорее, чтоб никого не мучить». В другой раз спросил у отца: «Папа, а чего ж вы себе еще-то одного ребенка не завели, когда со мной уже все ясно стало? Может, еще и теперь не поздно? Вы ж еще сравнительно молодые. Может, попробуете?» У отца за два месяца заметно добавилось седых волос. Бабушка в свои пятьдесят восемь без нитроглицерина на улицу не выходит…

– А вы? – спросила я у матери.

– Дома я стараюсь держаться. Ради него…

– Вообще-то Гоша прав. Насчет еще одного ребенка, – задумчиво сказала я. Мать посмотрела на меня с ужасом. – Если вы все будете жить только ради него, вы его убьете…

– Я не могу сейчас думать ни о каких других детях, – твердо сказала женщина.

– Это-то я понимаю, – вздохнула я. – Но надо же что-то делать…

– Я знаю, что вы домой не ходите, но, может быть, в виде исключения… Мы бы вам, конечно, все оплатили… – вкрадчиво начала она. – Или, может, нам насильно его к вам привезти? На коляске?

– Вот только этого ему сейчас не хватало! – воскликнула я. – Моих насильственных увещеваний: Гоша, жизнь – прекрасная штука, и после второго инсульта она тоже продолжается…

– Но я больше не могу на это смотреть! Он уходит! Понимаете, уходит! И я, получается, ничего…

– А вот про «ничего» я еще не сказала! – оборвала я, не имея при этом ни малейшего представления о том, что скажу дальше. Что я, детский практический психолог, знаю о депрессиях, сопровождающих инсульты? Именно что ничего. И психиатр в больнице ничего толкового им не сказал. Но ведь мне надо придумать что-то прямо сейчас. Чтобы мать не ушла с пустыми руками. Если и она отчается…

– Ему сейчас всё по барабану. Но все-таки хоть что-то вызывает у него интерес? Может, еда? Гоша всегда любил поесть…

– Нет, поесть мы его каждый раз вдвоем с бабушкой уговариваем. Ничего. Ну вот разве что в аквариум смотрит. Он у нас вообще-то в гостиной стоял. А теперь у Гоши. Я точно не помню, но он вроде сам попросил его перенести…

«Ура!» – мысленно воскликнула я и пристукнула ладонью по поручню своего кресла.

Анималотерапия! Конечно! Растерявшись от неожиданности (детский инсульт!), я просто забыла о своем любимом методе.

– Минутку, я, кажется, поняла, что нужно делать, – сказала я матери и задумалась. Решать надо было быстро, времени на эксперименты нет совсем. Кошки и собаки не подходят однозначно. Они будут сразу эмоционально ориентированы на других, ухаживающих за ними членов семьи. Гоша прав: уж лучше братик или сестричка. Морские свинки глупы. Попугай? У него хороший интеллект, но часто бывает плохой характер. Крыса? Идеально в смысле интеллекта и общения, но нет ли у болезненного Гоши аллергии на «мышиный» запах и прочее? А вдруг есть? К тому же крысы не очень красивы и грациозны, а Гоша и себя-то не любит за неуклюжесть… А может быть?.. Ведь родителям явно нужно жертвовать ради него, и их надо хоть чуть-чуть отвлечь…

– Сейчас идете и покупаете билет до Москвы или до Мурманска, – сказала я вслух.

– Зачем?! – испугалась мать.

– Потому что в Питере нет бурундуков, – объяснила я. – Они не пахнут, прекрасно приручаются, все время скачут и выпрашивают орешки. От них невозможно отвести глаз. Они очень позитивны. Это называется анималотерапия, признано наукой. У меня у самой живет бурундук. Я знаю, Гоше понравится.

* * *

Я позвонила спустя два месяца. Трубку взял Гоша. Он смеялся и рассказывал мне про бесконечные проделки бурундучка. Я рассказала ему про своего бурундука Мяфу.

– А мой все время по мне бегает, – сказал Гоша. – Когда я осенью пойду в школу, он будет скучать?

– Он в спячку ляжет, – ответила я. – Будет на час в день выходить. А у тебя другие дела будут, тебе сколько наверстывать придется!

– А, ну тогда другое дело, – сказал Гоша и принялся дотошно уточнять, как устроить зимний домик для бурундука.

Я давно обращала внимание: эти толстые добрые мальчики почему-то почти всегда немного зануды…

Быть успешным

Это не научное исследование. Если говорить честно, то это не исследование вообще. Наверное, можно было бы назвать это опросом, точнее, тремя опросами, но слишком мала и невалидна выборка. Да и компетентность исследователя (особенно автора первого опроса) сомнительна весьма. Но тем не менее… После того как участница проекта Юлия Гандурова в дискуссии по поводу неотенических личинок напомнила мне об этих давно имеющихся у меня данных, мне показалось, что они вполне могут быть поводом, зачином для интересного разговора.

Когда мы были младшими подростками (11–14 лет), у нас были очень популярны анкеты. Девочка (всегда девочка, мальчики то ли меньше интересовались окружающими людьми, то ли считали это ниже своего достоинства) заводила специальную тетрадку, на каждую страницу которой аккуратным красивым почерком вписывала незамысловатые вопросы: «Как тебя зовут?», «Сколько тебе лет?», «Какая твоя любимая еда?», «Какая твоя любимая книга?», «Какая музыкальная группа тебе нравится?». На эти анкеты охотно отвечали и мальчики, и девочки, потом автор анкеты с подружками долго читали и обсуждали ответы и таким странноватым образом познавали внутренний мир сверстников (в быту мы были очень невербальны и почти не умели говорить о себе). После тетрадки хранились на полке в секретере и иногда извлекались на свет, чтобы что-нибудь уточнить. Сохранилась такая тетрадка и у меня. В подростковости я была больше «мальчиком» по психическим проявлениям и поэтому дозрела до проведения своего опроса поздно. почти к 15 годам. Естественно, я изо всех сил старалась, чтобы мои вопросы были оригинальными. Один из вопросов был: «Что для тебя добиться в жизни успеха? Чего ты хочешь добиться сам?». Всего на него в моей тетрадке ответили 33 человека, 13 мальчиков и 20 девочек. Возраст от 14 до 16. Год 1977. Место проведения опроса – комсомольско-молодежный лагерь, в котором обычные ленинградские школьники весь июнь пололи турнепс.

Десять ответов одинаково безличные: «хочу быть счастливым». Два уточнения, типичные для подростков: «счастье – это когда тебя понимают» (кажется, это цитата, мы тогда часто разговаривали цитатами, даже из русской классики, – это был наш культурный код).

Еще 15 ответов касаются профессий и обучения в высшей школе: «поступить в институт», «стать инженером», «стать главным инженером», «стать врачом», «стать учительницей начальных классов», «полететь в космос», «выучиться, ездить в экспедиции и командировки», «стать моряком». К этой группе относится и мой собственный ответ (автор анкеты традиционно первым отвечал на нее сам): «стать ученым и открывать тайны природы».

Всего один ответ про деньги (от мальчика, который в нашей
Страница 5 из 7

среде считался глупым): «успех – это когда ты всё, что хочешь, можешь купить или достать».

Пять человек ответили личностно или общественно морально: «стать врачом и помогать людям, спасать их жизни», «успех – это когда ты нужен другим», «быть полезным членом общества», «честно служить Родине и получать от нее награды».

И только двое написали про семью: «главный успех – это найти свою любовь, свою половину» и «счастливо выйти замуж и всю жизнь прожить с любимым человеком».

Много лет спустя, в перестройку, уже работая психологом, я вспомнила свою школьную «анкету» и часто спрашивала приходящих ко мне подростков: а что такое для вас успех? Иногда записывала ответы. И удивлялась тому, как быстро все поменялось. Ответов было много, но в своих записях я нашла всего 41 пометку. Возраст от 12 до 16. Годы 1994–1996.

Больше всего ответов про деньги: «чемодан с долларами», «счет в банке», «много денег». Встречалась также недвижимость: «вилла на Канарах», «дом на море», «большая квартира». Были и профессиональные устремления: «свое дело с большим доходом», «стать банкиром», «стать бизнесменом». Вопреки утверждению тогдашних газет, стать валютной проституткой или бандитом не пожелал никто. Многие девочки хотели «не работать, сидеть с детьми». Всего восемь человек хотели уехать из России и богато жить в какой-нибудь другой стране (в основном в Америке). Шестеро по-прежнему хотели стать врачами и учителями. Один хотел стать фермером и выращивать свиней. Про любовь в связи с успехом не вспоминали. Инженером не хотел стать никто. Никто не хотел служить Родине.

Меньше двух лет назад я, разбирая рабочий шкаф, случайно наткнулась на карточки с ответами и поняла, что опять прошло уже больше десяти лет (как летит время!). И что же, все опять поменялось? Месяца три я помнила о своем проснувшемся интересе, опрашивала подростков и делала пометки на обратной стороне тех же карточек. Всего мною было опрошено 38 человек. Возраст почти тот же – от 13 до 17. Вопрос тот же. Конец 2011, начало 2012 года.

Семь человек по-прежнему, несмотря ни на что, хотят стать врачами, учителями и инженерами – я люблю вас, ребята! Десять человек, по-разному это называя, хотят стать чиновниками. Еще девять – певцами, артистами, шоуменами. Счет в банке тоже присутствует (у пятерых). Двое считают успешными людей, у которых есть свой бизнес. Пятеро хотят стать домохозяйками с детьми, на иждивении мужа. Один хочет жениться на девушке, у которой богатые родители. Семеро считают: успех – это если ты родился в богатой семье, тогда ты всего добьешься. Одиннадцать человек хотят жить не в России, но никто не рвется именно «валить отсюда», хотят быть «гражданами мира» – тут пожил, там пожил… Трое говорят: «успех – это когда работа не напрягает, а приносит деньги и удовольствие». Две девочки считают, что успех – это встретить настоящую любовь. Один мальчик хочет стать президентом.

А что вы думаете по поводу всего этого? И что такое успех для вас? Менялись ли ваши представления об успехе на протяжении вашей жизни?

В моей крови – дорога

– Когда мне было пять лет, я мечтал о том, чтобы меня украли цыгане, – сказал мужчина.

– Вот прямо так и мечтали?

– Именно так. Ложился вечером спать, укрывался с головой одеялом и представлял, что меня украли, я теперь цыган, кибитка едет по какой-то дороге в ночном лесу, над моей головой шумят деревья, сбоку, провожая кочующий табор, бежит луна…

– Эй, погодите, погодите! – подозрительно воскликнула я. – А откуда вы в пять лет вообще знали о возможности быть украденным цыганами?!

– Так меня пугала прабабушка. «Не будешь слушаться, будешь один за калитку ходить, тебя цыгане украдут и увезут далеко-далеко, мы тебя найти не сможем!» У нас была дача под Гатчиной, там большой цыганский поселок. Я убегал из дома, доходил до пожарного пруда и демонстративно прохаживался туда-сюда, постепенно теряя надежду заинтересовать цыган своей персоной…

– А у нас в семье передается легенда о том, что один из моих предков был настоящим пиратом… – бледно улыбнулась женщина и тут же с силой закрыла глаза ладонями. – Но ведь это всё не то! Не то!

– Да, пожалуй, не то… – вынуждена была согласиться я.

Мы говорили о наследственности. Я искала какую-нибудь зацепку и, как и все предыдущие специалисты, работавшие с этой семьей, не могла ее найти.

Самая обычная семья. Познакомились в институте, поженились после его окончания, теперь он работает по специальности, инженером, а она – в недвижимости. Двое детей – мальчик и девочка. Мальчика зовут Вадим.

В десять лет Вадим учился в третьем классе с одной тройкой по математике, ходил на футбол и в фотокружок, любил лепить из пластилина и не любил делать уроки. Обычное дело. Однажды вечером сын с матерью поссорились из-за уроков, она была на нервах из-за работы и крикнула ему что-то вроде: не хочешь все делать как полагается – тогда вообще не хочу тебя видеть! Убирайся! Вадим тут же перестал психовать и молча ушел в свою комнату. Мать выпила на кухне две чашки кофе и подумала, что эти чертовы уроки того не стоят. Наутро все было как обычно: Вадим позавтракал, взял ранец, помахал провожающему его отцу от угла, за которым была школа, и… больше в этот день (и в много последующих) его никто не видел.

В школу он не пошел, домой не вернулся. В 10 часов вечера милиция приняла заявление родителей. В одиннадцать Вадим позвонил бабушке и сказал: со мной все в порядке, не волнуйтесь, я просто ушел.

Портреты Вадима висели в метро и универмагах. Его нашли через три месяца в Вологодской области. Милиционерам его «сдал» местный бомж со словами: не дело оно, мальчонка ведь еще совсем. Про семью не рассказывает ничего: небось родители – звери…

«Звери»-родители плакали и молились за того бомжа. Были длинные разговоры «в одни ворота» (Вадим молчал), мать просила у сына прощения и, как велел психолог, говорила о своих чувствах. Наняли репетитора, Вадим вернулся в школу, в свой класс, учительница была подготовлена и ни о чем не спрашивала.

– Ну как тебе в школе? – заботливо спросили родители после первой недели.

– Ничего, только скучно, – ответил мальчик и, подумав, добавил: – Там совсем нет ветра.

Вадим отучился два или три месяца и опять исчез. Пожилой капитан милиции сказал отцу: «Не волнуйтесь, поймаем! Нынче уж знаем, что он не в люк свалился и не в канаве убили, а по своей воле. Но губу не раскатывайте, он опять уйдет. Поверьте моему опыту, теперь уже ничего сделать нельзя. Так и будет бегать, натура такая. Я таких много видал…»

Но откуда, отчего же эта натура?! В семье всё в порядке, мозги у самого мальчика вроде тоже на месте…

Все было. Лечили у психиатра. Сначала был заторможенный и ничего не хотел, потом перестал спать и есть. Однажды сказал: я теперь уйду или умру. Испугались, лечение прекратили, Вадим немного пришел в себя и, конечно, тут же исчез… По совету педагогов отдали в кадетский корпус. Там продержался почти полгода, говорил: любопытно. Как только надежда родителей окрепла, сбежал, увел с собой еще двух мальчиков. Тех быстро нашли, Вадим их бросил на вокзале со словами: слабаки вы, идите назад…
Страница 6 из 7

Ругали, били, упрашивали, убеждали, записывали в туристический кружок, окропляли святой водой и возили к экстрасенсу. Ничего не помогало. Один раз вернулся сам, своей волей, черный и страшный – выдалась очень холодная зима и еще что-то такое случилось… он не рассказывал. Где и с кем жил, как добывал еду и прочее – можно было только догадываться. Приблизительно два года назад женщина-милиционер сказала: да он у вас чудо-рассказчик, такого мне наплел, интересно даже… После этого случая подобные отзывы родители слышали не раз: интересно даже.

Мне, конечно, тоже стало интересно.

– Где сейчас Вадим?

– Если бы знать… – мать заплакала. – Мы ведь каждый раз думаем: всё! Больше мы его не увидим… Убьют, умрет где-нибудь в подвале…

– Когда проявится – приводите. Скажите, что таблеток у меня нет, а психолог я для него явно не первый, так что вряд ли он будет особо сопротивляться…

* * *

Вадим был небольшой, жилистый, обветренно-загорелый, похожий на небольшого койота.

– Жратву-то где берешь? – спросила я. – Воруешь?

– Бывало, – кивнул подросток. – Сейчас больше зарабатываю – собрать-разобрать, разгрузить-загрузить, покараулить чего. Дрова умею колоть, на рынке торговать, столярку простую, учился немного. И истории еще, особенно если в деревнях… Я город меньше люблю, мне проселочные дороги и поля нравятся. Мне, когда я дома, они завсегда снятся. Во сне я иду по дороге босиком, вокруг поля, пыль продавливается между пальцами, кузнечики по бокам стрекочут, солнце печет, жаворонок высоко-высоко, или, наоборот, над головой небо со звездами медленно так поворачивается…

– Что за истории?

– Это я еще когда совсем мальцом был, научился. Слушаешь других, как у них жизнь сплелась, а потом сложишь по-своему и рассказываешь, как будто про себя. Женщины плачут часто, мужики тоже жалеют, сигарет дадут, водки, ночлег…

– Расскажи мне что-нибудь.

– Хорошо. Только это девчонка одна, она в поселке при железной дороге жила, и я на себя переводить не буду, в память ее, да и вы ж все равно знаете…

У него изменилось все – мимика, голос, поза. И я буду не я, если он не впал в какую-то разновидность транса.

– «В нашем бараке теперь немного людей живет – уехали. Нам с матерью некуда было, мы жили. Сверху в окне одно стекло выбито было наискосок, сколько я себя помню, и через него всегда дуло. Мать уйдет куда по делам, а мне накажет: сиди тихо, а то тебя ведьма заберет. И я думала: ведьма вот оттуда прилетит, через дыру. Забьюсь под тряпье всякое, чтоб не вымерзнуть вовсе, и смотрю туда, чтоб не пропустить. Они и вправду ко мне тогда прилетали, ведьмы-то, и играли со мной… Закружится, загудит… Не веришь? Вот и мать тоже не верила, а ведь от них по всей комнате звездный иней оставался, разноцветными огнями играл… А потом однажды мать вовсе не пришла. Я ее трое суток ждала…»

Я, конечно, не заплакала и угощать мальчика сигаретой не стала бы ни при каких обстоятельствах. Но в конце истории (она кончилась совсем плохо) от полстакана водки не отказалась бы…

И вот с такими сюжетами, таким опытом и такими снами он возвращался к одноклассникам, которые рыдали о двойках и менялись наклейками с покемонами…

– У меня есть к вам просьба. Если вдруг уже изобрели таблетку, которая может это вылечить, не говорите про нее моим родителям. Хорошо?

– У меня нет для тебя таблетки. Но мы с тобой одной крови, ты и я. Ведь, по сути, я тоже рассказчик историй.

* * *

– Что стало с пиратом? – спросила я женщину. – Ну, с тем, который ваш предок?

– Он вроде потом остепенился, завел семью, кабак открыл. Торговал краденым, говорили, сундук с золотыми монетами где-то зарыл, но, как умер, не нашли… А к чему вы это спрашиваете?

– А если бы все можно было изменить, кем бы вы его хотели видеть?

– Да нам не надо ничего особенного! – горячо воскликнул отец. – Что-нибудь обычное – инженер или строитель, а если у него плохо с математикой, так пусть стал бы менеджером каким-нибудь…

– Ваш Вадим – человек Дороги. Все ушкуйники, корсары, первопроходцы, варяги, Колобок и Максим Каммерер – его духовные родственники. Но он не просто странник. Он еще и странник-сказитель. В африканской традиции они называются гриотами. В южноамериканской – это женщины, кантадоры…

Вадим слушал жадно: он не сомневался в себе, но устал слышать о том, что он изгой среди нормальных людей. Он хотел быть частью древней традиции. И, несмотря на всё, он был еще так юн и неопытен. Я ничем не могла ему помочь. Но архетип Дороги – один из самых мощных, там много древней и вечной силы и надежды; не всем же сидеть, уткнувшись в зомбоящики замасленными от чипсов мордочками…

– Ему никогда не сидеть в офисе, – лицемерно вздохнула я. – Но офис-клерков и маркетинг-менеджеров в нашем мире явный избыток, а сказителей устной традиции осталось немного. Ваш сын силен и талантлив, и не теряйте надежды – судя по судьбе предка-пирата, он все-таки может когда-нибудь остепениться.

– Но та жизнь, которую он… она же… ему же…

– Простите меня, – Вадим встал и пришел всем на помощь. – Не думайте, я все знаю и понимаю. И пусть моя жизнь будет опасной и недолгой, но все-таки это моя жизнь.

– Да, – как мы и договаривались, отец поднялся вслед сыну (для чего поднялись мы с матерью – не знаю). – Вот браслет. Там выгравирован наш домашний адрес, имена и телефоны. Ты знай, и все другие пусть знают: что бы ни случилось, есть место на земле, где тебя всегда ждут. Всегда.

– Спасибо, – Вадим слегка поклонился родителям и мне и защелкнул браслет на узком коричневом запястье.

Все мы родом из детства

Эта история произошла в Петербурге с одним из моих коллег-психологов. Он часто рассказывает ее студентам и потому наверняка не будет против, если я перескажу ее вам.

В тот раз моего коллегу (назовем его Александром) пригласили вести психологический тренинг в рамках работы крупной учительской конференции. Он был тогда достаточно молод; впрочем, это был далеко не первый тренинг в его жизни, и некоторый опыт их проведения у него, несомненно, имелся.

Конференция проходила в одной из петербургских школ во время каникул. Психологический тренинг в ее расписание устроители включили вовсе не по просьбе участников или какой-то необходимости, а просто для того, «чтобы идти в ногу со временем». Для проведения тренинга организаторы, не очень понимая, что, собственно, там должно происходить, на всякий случай отвели спортзал – пусть будет побольше места. Принесли и расставили стулья, заготовили по просьбе психолога листы бумаги и разноцветные маркеры и пожелали ему удачи.

И вот на следующий день перед нашим Александром смирно сидели в кружок тридцать-сорок человек. Здесь надо отметить еще одну особенность происходящего: конференция была довольно высокого уровня, на нее собрались люди из разных городов России. И именно поэтому (российская особенность подобных мероприятий) на ней практически не было «рядовых» и молодых учителей, ради которых, в сущности, эти конференции и затеваются – чтобы они могли обмениваться опытом и профессионально развиваться… Присутствовали в основном завучи и директора
Страница 7 из 7

школ. Почти исключительно женщины. Некоторые чуть ли не в два раза старше нашего Александра. Строгие костюмы в серо-коричнево-лиловых тонах. Снежно-белые, тщательно отглаженные блузки. Лодочки на низком каблуке. Прически в стиле «чугунный завиток», у некоторых – благородная седина с фиолетовым оттенком. На лицах – равнодушное отчуждение и покорность судьбе: мол, всё это какие-то глупые, никому не нужные новшества на злобу дня, и что понимает этот молодой человек в нелегкой нашей работе? Но дисциплина превыше всего: есть в программе психологический тренинг – значит, придется его отсидеть.

Почти час бедный Александр старался как мог, чтобы пробить эту броню. Он пытался раскрепостить аудиторию, предлагая им всякие игры и психодинамические упражнения. Призывал поговорить о чувствах и рассказать или разыграть истории из их повседневной практики. Аудитория не раскрепощалась и не отзывалась. Дамы категорически отказались обращаться друг к другу на «ты» (обычная практика во время психологических тренингов), а упражнения хотя и выполняли (дисциплина!), но с явным трудом и откровенным недовольством (какими глупостями нас, серьезных людей, тут заставляют заниматься, какая бессмысленная трата времени!).

Александр постепенно начал впадать в отчаяние. На тренинг было отведено три часа, прошло едва полтора, но он уже понимал, что все им запланированное вызовет точно такую же реакцию собравшихся, какую он наблюдает в данный момент. Что же делать? Признать свое поражение и отпустить педагогических дам пить кофе и обмениваться важными для них сведениями в кулуарах? Может быть, так и было бы лучше всего поступить, но Александр не привык сдаваться.

– Все мы родом из детства! – громко и радостно провозгласил он (регрессия иногда помогает в трудных случаях). – Сейчас вы все возьмете листочки и в течение десяти минут напишете на них крошечное эссе о самом симпатичном, приятном, духоподъемном воспоминании из вашего собственного школьного детства.

Дамы с явным облегчением достали фирменные блокноты, выданные им вместе с материалами конференции, взяли ручки и дружно принялись писать. Александр несколько приободрился – кажется, он на верном пути.

Ровно через десять минут одна из дам (по-видимому, назначившая себя «дежурной по классу») встала, собрала листочки и вручила их ведущему.

Александр быстро просмотрел написанное. Как он и ожидал, мысль пришла сразу – абсолютное большинство приятных детско-школьных воспоминаний собравшихся касалось так называемой «общественной жизни» в пионерской организации: слеты, конкурсы, дружба, песни, горны, барабаны…

– Сейчас мы все с вами будем пионерским отрядом! – на взлете креатива воскликнул Александр, по возрасту сам еще заставший пионерское детство. – Нам нужно будет придумать название отряда, выбрать командира…

– Ясно! – прервала психолога дама, которая собирала листочки. – Мы поняли ваше задание. Товарищи, давайте сюда поближе…

Далее минут пятнадцать-двадцать наш Александр ходил вокруг сгрудившихся почтенных дам и пытался через их плечи заглянуть в центр происходящего. На него никто не обращал внимания. Из центра неслись отдельные возгласы: «…Если я гореть не буду, если ты гореть не будешь!..», «Бороться и искать… как там дальше?..», «Найти и не сдаваться – вы что, Каверина не читали?», «Это не Каверин, это Жюль Верн!», «Да какая разница!», «Костер в звезде – хорошая эмблема!», «Слишком банально, и надо как-то отразить наш опыт…», «Что ж вы предлагаете – головешки?!», «Юные коммунисты…», «Нет, так пионерские отряды не называли!»

– Мы готовы! Вот название, эмблема отряда… – несколько дам с абсолютно живыми лицами и сияющими глазами (вероятно, самовыделившееся бюро, актив «класса») стояли перед Александром. – Что теперь?

– Теперь… – Александр судорожно соображал. До официального конца тренинга оставалось полчаса. – Теперь вам нужно построиться и провести смотр строя и песни!

– Ясно! – дамы развернулись на каблуках. – Отр-ряд! Стр-р-ройсь!

Буквально сметенный с дороги Александр (вообще-то он изначально предполагал, что командовать отрядом придется ему) прижался к лестницам шведской стенки и ошеломленно наблюдал, как седые строгие дамы быстро и ловко построились в колонну по четыре, подтянули животы, выпятили груди, выставили вперед «командира», «горниста», «барабанщика» (немногие среди них мужчины – с воображаемыми горном и барабаном), запевалу и, прямо на ходу синхронизируя шаг, двинулись по залу в его сторону.

– Наш отряд!

– Факел!

– Наш девиз!

– Бороться и искать, найти и не сдаваться!

– Речевка, раз-два!

– Шире шаг!

– Три-четыре!

– Выше флаг!

– Смелые, умелые, всегда мы тут как тут! Пионеры-ленинцы, ленинцы идут!

«Они шли на меня с ужасным согласным топотом, клином, свиньей, как шведские псы-рыцари, от них перла такая бешеная энергетика… – рассказывал Александр. – Я не мог их остановить, я их боялся… они прошли мимо, лихо развернувшись на повороте, и я вздохнул с облегчением: им не было до меня никакого дела, они жили внутри процесса…»

Расставаясь, дамы тепло поблагодарили тренера: спасибо за доставленное удовольствие. Вы были совершенно правы: все мы родом из детства…

Встать в пару

Мальчик, трех-четырех лет на вид, уверенно, молча, не глядя на меня, прошел через мой кабинет и нырнул под стоящую у окна банкетку. Я успела рассмотреть круглую голову, короткий ежик волос и смешную «ладанку» из футляра от бахил, висящую на шее. Дело было в разгар эпидемии гриппа, и в тот год среди некоторых родителей распространилось странное поверье: если на шею ребенку повесить коробочку с нарезанным чесноком – он не заболеет. Вот так, с чесночной ладанкой, эти дети ходили везде в людных местах, «благоухали», отгоняли вирусов и вампиров. Мне то и дело приходилось проветривать кабинет, но я не жаловалась – во время эпидемии частые проветривания полезны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/ekaterina-murashova/vse-my-rodom-iz-detstva-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.