Режим чтения
Скачать книгу

Я уеду жить в «Свитер» читать онлайн - Анна Никольская

Я уеду жить в «Свитер»

Анна Олеговна Никольская

Линия души

«Я уеду жить в „Свитер"» – новая повесть для подростков лауреата премии «Новая детская книга», популярной российской писательницы Анны Никольской.

В жизнь старшеклассницы Юли врывается стихийное бедствие – странная Верка, дочь известного дирижера. Юлина жизнь становится сплошным кошмаром. Что делать? Поселиться в любимом кафе «Свитер»? Переехать к занудному поклоннику? Или попробовать подружиться с несносной Верой?

Анна Никольская

Я уеду жить в «Свитер»

Посвящается моим маме, папе и А. Б.

Глава 1

Как кентавр

Я сразу поняла, кто у нас в гостях: по запаху и по сабо на огромной деревянной платформе. Такие носит только он. Они стояли в прихожей рядом с моими домашними тапочками. Удивительно, что он их вообще снял, я раньше думала, что эти сабо – неотъемлемая часть его сущности. Как копыта у кентавра.

– Кажется, Юлькин пришла! – слышится из кухни радостный мамин голос. – Юлькин, иди сюда! Смотри, кто к нам прилетел!

Будто я не знаю кто.

Вообще-то так говорят про птиц, когда они садятся на подоконник: «Смотри, кто прилетел!» Или, например, про ангелов. Но у мамы вообще такая странная манера выражаться. Да и сдается мне, что он для мамы с папой и есть что-то наподобие ангела. Ну, как минимум, небожитель.

Я иду на кухню, и запах по пути становится устрашающим. Такими духами, густыми и вязкими, как мед, обычно пахнет от старых бабушек интеллигентного вида. Ну и еще от него. Кажется, меня уже тошнит – я всегда была очень чувствительной к запахам.

– Евгений Олегович, смотрите, как она вытянулась! – волнуясь, кричит папа.

Мне становится за него неловко. Папа вечно из всего делает драму, даже из моего роста.

– Здравствуйте, Евгеолегыч, – вежливо здороваюсь я, но он не удостаивает меня ответом.

Такие заурядные вещи, как я и мой рост, ему совершенно неинтересны.

– Ваши котлеты, Людочка, это симфония ля-бемоль Рахманинова! – не говорит, а поет Евгений Олегович, грациозно взмахивая длинной, как у павиана, рукой. Другой он не менее грациозно отправляет в рот большой кусок котлеты на вилочке. – Особенно в композиции с этим вот острым соусом! Белиссимо!

– Да?! – как ребенок, радуется мама. – Это потому, что я в фарш кабачки и сахар добавляю! Юль, ты что замерла? Бери стул, садись за стол!

Но на моем стуле уже сидит Евгений Олегович, поэтому я говорю:

– Спасибо, я не голодна. Можно, я пойду к себе?

– Не глупи, – говорит папа.

Он хватает меня в охапку, целует в макушку и усаживает к себе на колени, как будто мне десять лет. Евгений Олегович морщится и двигает вверх-вниз усами. Они у него, как щетка для чистки обуви, выцветшие и жесткие.

– Вы не представляете себе, друзья мои, какое у меня давление! – как в театре, говорит он, потрясая благородной шевелюрой. – На протяжении вот уже полугода!

– Какое?! – ужасается мама.

– Сто пятьдесят на девяносто! И это после непременного дневного сна!

– Какой ужас, – сокрушается папа.

– А все интриги! Да-да, друзья мои, интриганы и завистники, все они. – Евгений Олегович печально качает головой. – Как внутри коллектива, так и далеко за его пределами. Дошло до того, что мне сорвали весенние гастроли! Первая скрипка, этот бездарь и симулянт, от которого отказались все приличные оркестры страны, сказался больным за день до выезда! Слыханное ли дело? – На лице Евгения Олеговича отражается такая горечь, что он громко запивает ее маминым компотом из слив.

Родители сочувственно кивают. Мама подливает ему компот, а папа подкладывает на тарелку новую порцию котлет. Еще чуть-чуть, и они разобьются для него в лепешку, а если понадобится, снимут с себя собственную шкуру. И не потому, что он маэстро, заслуженный деятель искусств России и дирижер от бога, совсем не поэтому. Просто они вот у меня такие, не от мира сего. Ради друзей готовы на все – уникумы из доисторических времен. Таких больше не производят.

– А Селиверстов, этот мелкий человечишка и плебей, так вообще заявил, что моя трактовка «Кармен» банальна! Каково, а? Не-е-ет, в таких условиях совершенно невозможно работать! Вы поймите, ведь меня же нужно беречь как зеницу ока! Ведь нас по пальцам перечесть можно: Тимерканов, Плетнев, Спиваков и я! А ведь есть еще и Америка!

– А что Америка? – интересуется папа.

– Она меня зовет! По контракту! На пять лет! – Евгений Олегович снова размахивает вилкой и чуть не попадает папе в глаз. Наверное, он думает, что это дирижерская палочка и он на пульте. – Уеду! Уеду к такой-то бабушке, а квартиру – подарок мэра – запишу на мать! Как вы со мной, так и я с вами!

Я замечаю, что у него дергается правый глаз.

В этот неподходящий момент наш кот Фенимор Купер решает проявить характер. Он кусает маэстро за щиколотку, и тот с криком: «А-а-а! Что это?!!» – как подкошенный рушится на пол.

Мама с папой бросаются ему на помощь, а мне становится до такой степени смешно, что я не могу сдержаться и хохочу. Я знаю, что над гостями, особенно такими дорогими, смеяться неприлично, и тем не менее я продолжаю хохотать, пока они подбирают его с пола и снова усаживают на стул. От смеха у меня уже колет живот.

– Что тут смешного? – взвизгивает Евгений Олегович. – Женя, Люда, уймите вашу дочь! Бескультурье какое-то!

Папа смотрит на меня, изо всех сил сдвинув брови, как будто он сердится. Но я-то вижу, что внутри у него все от хохота просто клокочет.

– Извините, – говорю я. – Мне пора делать уроки. – И ухожу в свою комнату.

– У вашей дочери отвратительные манеры, – доносится из кухни. – Моя Вероника ходит по струночке, как шелковая. Людочка, я могу у вас вздремнуть?

– Конечно, Евгений Олегович.

– Постелите мне тогда в детской.

Мы редко приходим с мамой в «Свитер». Не потому, что ей там не нравится, наоборот. Она там просто расцветает, распускается, как бутон тюльпана. Особенно когда одна знакомая бариста при виде нас с улыбкой включает Синатру. Мама от него кайфует – странное выражение, но она сама так говорит.

– Мм, я кайфую от старины Фрэнка! Возьми нам по кусочку вон того вишневого пирога!

В этом вся мама моя. Неисправимый жизнелюб она и любитель «понежиться». Это тоже ее фирменное выражение.

Особенно ей нравится нежиться в «Свитере», но есть одно но. Это моя территория, моя и моих друзей. Поэтому я привожу сюда маму в самых редких случаях, когда ей уж совсем невтерпеж.

Вишневый пирог куплен, латте – для мамы, капучино – для меня. Садимся за столик у окна. Трогаю рукой кирпичную кладку – она шершавая, теплая – солнце ее нагреть успело. «Свитер» утопает в нем, в солнце; огромные окна от пола до потолка – чувствую себя рыбой. Мне так хорошо в этом солнечном, согретом лучами аквариуме! Главное, душевно. Далеко не везде себя чувствуешь так – места ведь все разные. Но в «Свитере»… Одним словом, атмосфера. Она живая, я чувствую ее кожей, впитываю ее, пью кофе маленькими глотками, слушаю приглушенную болтовню посетителей, рассматриваю их лица. Высокий старик в одиночестве читает газету, хмурится. У него красивый лоб, говорят, такой был у древнего философа Сократа. А рядом на диване – две женщины с грудничками. На столике у них большая бутылка молока, забавно. Интересно, им зачем? И еще та девочка, я ее сразу заметила, как только
Страница 2 из 9

вошла. Ей лет десять, а пришла одна. Сидит, сосредоточенно жует чизкейк, в ушах – наушники. Вот бы услышать, что у нее внутри играет!

– Наблюдаешь? – спрашивает мама.

Я киваю.

– Наблюдай. Впитывай момент. Смакуй. Наслаждайся. Для этого мы и живем. – Она улыбается. Отправляет в рот вишенку и щурится от блаженства. – Не спеши.

«Никуда не спеши». Она все время мне это повторяет, как мантру.

Хорошо, когда с мамой можно вот так поговорить. Без лишних слов. Мы с ней родственные души, я это давно поняла, еще в детстве.

Мой взгляд цепляется за кофейник. Он маленький, из блестящей нержавейки, и в нем сейчас показывают небо. Голубой прямоугольник окна, а внутри – облака. Они плывут за моей спиной, проплывают мимо, но я-то их вижу.

Я думаю иногда, что мысли – как облака. Они быстры и переменчивы, они в движении постоянном, а небо – нет. Оно глубоко и бездонно; я сейчас – небо.

Хорошо, когда небо в голове, и живешь ты тогда не мыслями-облаками, а чувствами. Ощущениями.

По-настоящему живешь.

На природе это легко понять – в лесу или у озера на закате. А еще есть «Свитер» с маленьким кофейником и отраженным в нем кусочком голубого неба.

Глава 2

Тугая струнка

О том, что умерла тетя Света, мне сказала мама. И еще она сказала, что Верка будет жить теперь у нас.

– Не поняла. Почему у нас? У нее же отец есть.

– Ну да. – Мама как-то виновато кивает. – Но ты знаешь, Евгений Олегович все время ведь на гастролях. У него график на два года вперед расписан, и потом…

– Понятно. – Я чешу ссадину под рукавом. Это меня Мишка толкнул, я об стенку вчера локтем ударилась. – В общем, я против. Чтобы она у нас жила.

– Юльк.

Вот эти ее «Юльк» меня больше всего из себя выводят. Скажет «Юльк», главное, и молчит. Смотрит на меня, как Фенимор Купер, только еще хуже. У Фенимора по породе глаза такие – в них глубочайшая вселенская тоска, а у мамы по настроению. Сейчас у нее настроение, понятное дело, дрянь. Тетя Света же умерла.

До меня вдруг доходит.

– Подожди. Умерла? Ты серьезно?

Ну конечно же она серьезно! Никто про такие вещи не шутит, в смысле, про смерть. Разве что какие-нибудь законченные идиоты. Но просто я не могла этого понять: я тетю Свету видела на прошлой неделе, в филармонии. Да, в тот четверг. Она нормальная была, только из Питера утром прилетела. В смысле, когда человек при смерти, он же не ходит на концерты? Пускай даже собственного мужа. Тетя Света болтала с мамой в антракте, а потом повела меня в буфет – там свежие эклеры продавали.

– Мам, ей же всего тридцать лет!

– Тридцать четыре. Она болела, Юль. Просто никому про это не говорила.

– Чем она болела?

Да какая разница чем? Я сажусь на диван и чувствую, как в груди набухает облако. Нет, целая туча. Сейчас, наверное, разревусь. Начинаю вытягивать рот в тугую струнку, мне это иногда помогает, и думать о чем-нибудь веселом. Платье в фиолетовую полоску с зелеными корабликами – она его все время носила летом и осенью. Мне кажется, у нее одно это платье только и было. Ну или, может, она его так сильно любила, не знаю.

– Юльк, не плачь. – Мама присаживается рядом и обнимает меня. – Вернее, поплачь конечно. Если хочется.

Обними меня покрепче, мамочка! Держи меня, не отпускай!

– У нее редкое заболевание было, красная волчанка. Ну, в общем, надо было лечиться, но Света все время откладывала. Ты же ее знаешь.

– Знаю. – Я вдруг начинаю злиться. – Это из-за него она не лечилась, понятно же. Из-за этого вашего маэстро распрекрасного.

– Юля!

– Ладно, – говорю. – Пускай живет.

– Ты про Верочку? Значит, ты согласна?! – Мама так искренне радуется, как будто от моего согласия-несогласия действительно что-то зависит. Они все уже без меня решили, я же знаю.

– Только не в моей комнате, да? – Я смотрю на маму своим фирменным взглядом «а-ля рентген».

Она молчит.

– Здорово вы это, конечно, придумали, ничего не скажешь.

Я встаю и иду в ванную умываться. И высморкаться надо.

Историческая встреча

Я прекрасно помню, как впервые увидела Веронику. Наверное, потому, что нас в тот самый момент сфотографировал папа на свой новенький крутой «Кэнон». Чтобы запечатлеть эту историческую встречу, сфотографировал!

Я достаю альбом и разглядываю ту фотку. Две семилетки в нарядных платьях, с капроновыми бантами на хвостиках. В руках – букеты разноцветных гладиолусов. Стоим. Глядим друг на друга исподлобья. На заднем плане – наша классная руководительница Лилия Семеновна с перекошенным лицом. Рот у нее куда-то в сторону уехал. Она, видимо, кого-то из старшеклассников в это время отчитывала – не знала, что ее тоже фотографируют. А то бы улыбнулась.

Первое сентября. Меня первый раз в жизни привели в школу. Так страшно. Сейчас будет торжественная линейка, а потом нас поставят с Веркой в пару, велят взяться за руки и следовать за Лилией Семеновной в класс, на второй этаж. Рука у Верки горячая и сухая, как у старушонки. И сама она вся какая-то морщинистая, шершавая и конопатая, пахнет от нее чем-то… Не пойму чем, но мне неприятно. Мы придем, и нас без спроса посадят за одну парту (первую в третьем ряду), и будем мы сидеть за ней целых два года и тихо друг друга ненавидеть. И никому про это не говорить. И сами даже не понимать, что между нами такое происходит.

А потом Верка улетит в Питер, и я наконец заживу! У меня появится настоящая подруга! Любимая моя подруга Маша, которая сядет со мной за парту, и в жизни моей настанет белая, счастливая полоса! Потому что не будет в ней больше непонятной мне Вероники Волковой, человека с другой планеты. Не будет ее громкого эксцентричного папы-дирижера, которому необходимо все время улыбаться и угождать, как это делают мои родители. Не будет невыносимо скучных симфонических концертов в филармонии! Вернее, будут, конечно, но уже не так часто.

Еще много радостных лет всего этого не будет.

Глава 3

В пригороде Вены

– И как теперь жить? Она же дикая. Странная вообще.

– А вы разве не подруги? – Лева сидит за ноутбуком и в кого-то стреляет из пулемета.

Я фыркаю. Просто он мужчина. Поэтому ничего в жизни не смыслит.

– Я же говорила: у нас матери – подруги. Вернее, были раньше. Просто они нас за собой везде таскали – то на концерты, репетиции, то в гости к ним летали. Я же не могла с ней не общаться, когда вот так, постоянно, нос к носу…

– Ну да.

– Знаешь, мне реально с ней страшно наедине оставаться. Мы один раз у них ночевали – родители опять допоздна музицировали, – а там мебели же нет…

– Мм? – Лева издает заинтересованный звук.

– Ну да, у них пусто, кровать и то одна на всех. Ни диванов, ни кресел, вообще ничего, кроме рояля и сервировочного столика. Что тут, что в Петербурге. Хоть бы коврик какой-нибудь постелили для уюта, я не знаю. Евгений Олегович все время копит. Папа говорит, он хочет эмигрировать в Австрию, там купить квартиру или дом в пригороде Вены.

– А, понятно.

– Ну и вот, мы в спальники залезли с Веркой, я думала, поболтаем немного и будем спать. Решила спросить у нее про того парня. Она все с кем-то переписывается из Ярославля. А она такая: «Он в сумасшедшем доме сейчас лечится, я ему туда пишу. У него раздвоение личности. Виктор считает себя пумой».

«Серьезно? А от этого разве можно вылечиться?» – спрашиваю.

«Только током высокой частоты. К
Страница 3 из 9

голове специальные присоски приделывают и пускают электричество», – говорит. А потом как давай трястись! Выпучила глаза – они у нее и так чуть-чуть навыкате, – пальцы скрючила, спальник ходуном ходит! И, главное, представь, молчит при этом. Трясется в темноте – и молчит.

Лева что-то мычит в ответ.

– В общем, я как представлю, что мне с ней теперь жить в одной комнате… Хоть из дома беги. Лев, ты меня слушаешь вообще? – спрашиваю я у этой равнодушной квадратной спины с капюшоном.

Мне иногда кажется, что Лева любит свой пулемет куда больше, чем меня. Что он меня вообще не любит, еще иногда кажется.

Лева жмет на паузу и поворачивается.

– Юль, ну чего ты? Это же не навечно. – Он улыбается мне своей шикарной улыбкой – хоть фотографируй ее и посылай в журнал. – И вообще переезжай ко мне!

– Сейчас, разбежался! – говорю, а у самой все аж запело внутри от радости. Но я ему не показываю, конечно.

– А что? Будем у меня жить, родители тебя боготворят. А твои пусть с этой Волкодавовой возятся, раз им так приспичило.

– Она Волкова. Я подумаю, – говорю, – над твоим заманчивым предложением.

– Подумай, подумай. – Лева опять включает игру.

Тут в комнату стучится его мама и зовет нас кушать чебуреки с бараниной. Я быстренько придумываю, что мне надо готовиться к контрольной, и сматываюсь.

Не люблю заседать с чужими родителями. Чувствую себя при этом, как на выставке экспонат.

На потолке

– У меня есть Чика.

– Что?

Она все время меня вот так огорошивает. Подойдет сзади и выдаст что-нибудь вроде этого, если не хуже.

– Чика, – почти ласково повторяет Верка. – Она живет в моей комнате. Спускается с потолка.

Я смотрю на Волкову и, как всегда, не понимаю: она серьезно или нет?

Верка какое-то время молчит, а потом начинает хохотать. Знаете, как старая гиена, у которой двухсторонний бронхит. У меня от этого смеха мурашки по коже. Потом она уносится на стадион, а я возвращаюсь в класс. Я сегодня дежурная, надо подготовить доску для Лилии Семеновны. Стереть, что там мальчики накалякали.

Той же ночью мне снится кошмар. Что-то такое темное, какая-то тихая, вкрадчивая гадость притаилась в углу на потолке. Прямо над моей кроватью, где прикручен стеклянный ночник.

Я смотрю на нее, на эту штуку, и не могу пошевелиться. Руки у меня, кажется, связаны веревками, и ноги тоже. Хочу вскочить и убежать к родителям в спальню. Через коридор, дверь открыть и – ура – спасение! Заберусь между ними под одеяло, и сразу станет нестрашно. Будет хорошо.

Но у меня так не получается. Ножки мои, бедные, совсем одеревенели! А мерзкая сущность уже собралась прыгать – я же вижу, как она там всем телом напряглась, приготовилась меня атаковать. Сейчас она отцепится от потолка и свалится мне прямо на голову, со всеми своими склизкими щупальцами!

Я просыпаюсь, откидываю одеяло и убегаю к родителям.

Теперь по милости Верки в моей комнате тоже живет Чика.

Мордочка из ворсинок

Мы ждали их целый день. Всю субботу я дома из-за нее просидела! А Лева, между прочим, звал в «Свитер» в кои-то веки. Четыре сообщения подряд прислал! Это его личный рекорд.

Рейс из Питера должен был прибыть еще в полдевятого утра, папа поехал их встречать. Но потом вернулся. Сказал, что Евгений Олегович ему позвонил и сообщил, что они вечерним прилетают. Не мог раньше позвонить? Папа через весь город, между прочим, ехал в аэропорт, а потом обратно. В пробках стоял. Сейчас вот опять уехал – встречать вечерний.

Тетю Свету хоронили в Санкт-Петербурге, не у нас. Она ведь оттуда родом, хотя умерла в барнаульской больнице. Отпевали ее в старинном соборе. Верка после похорон две недели жила у бабушки, пока Евгений Олегович был в Германии. Просто ее не к кому было больше привезти. У бабушки давление, и она глухая. Глуховатая. А у второй, кажется, что-то с почками, ей недавно делали операцию.

Как по мне, так хоть бы они совсем не прилетали, эти Волковы.

Я села на кровать и в очередной раз осмотрела свою комнату.

Только она теперь не моя. Разве этого я хотела от жизни? Я хотела на летних каникулах сделать ремонт своими силами, обои переклеить. А теперь все желание пропало.

Две кровати. Вернее, кровать и раскладушка. Два шкафа, два письменных стола. Две настольные лампы, две тумбочки. Палата в пионерском лагере, а не комната! Комиссионный магазин! Папа хотел еще второе кресло поставить, из гостиной, чтобы Вере было где отдыхать, но я сказала: «Либо второе кресло, либо я». На потолок его, что ли, ставить? Такими судьбами я уже готова к Леве переехать и есть бараньи чебуреки круглый год.

Плакаты мама попросила тоже снять. Чтобы они не давили на Веркину психику.

– Комната должна быть нейтральной, понимаешь? Верочке нужно помочь освоиться.

А чем 5 Seconds of Summer может давить, я не понимаю? Объясни мне, мама, пожалуйста. Хорошо хоть, совсем меня из квартиры не выселили. Куда-нибудь к соседям.

Ой, кажется, звонок.

Мне стремительно становится тоскливо. Аж затошнило меня.

Мама сломя голову несется из кухни открывать. Она весь день жарила котлеты, варила харчо и резала салаты. Даже отгул взяла на работе на четыре дня. Вере нужно помочь устроиться, со школой договориться и все такое.

Побуду-ка я тут. Я решаю оставаться в комнате до последнего. Как капитан тонущего корабля. Я буду наблюдать за ними из-за двери, она застекленная.

– Какие люди! – во все горло кричит мама и с распростертыми объятиями кидается в коридорчик. – Евгений Олегович! Верочка! Проходите! Проходите! Мы вас уже заждались!

Ну.

Вот.

И.

Все.

Приехали, значит. В глубине души я все-таки надеялась, что это соседка с четвертого этажа пришла за яйцом. Она все время к нам ходит за разными продуктами. Я надеялась, что кто-нибудь угонит их самолет, какой-нибудь находчивый смельчак. И приземлятся они не в нашем городе, а где-нибудь в Калифорнии. В Санта-Барбаре, например. В нашей непростой ситуации это подошло бы абсолютно всем: и Верке, и мне. Всем.

– Людочка! Милая! Вы все хорошеете и хорошеете! Вам сколько лет? Двадцать пять? Аха-ха-ха!

– Аха-ха-ха! – вторит Евгению Олеговичу мама. Она его просто обожает.

– Так, мои тапочки еще живы? – игриво строжится Евгений Олегович.

– А как же! Вот они, прошу! – Папа, красный и белый с мороза, ныряет в кладовку и выуживает на свет велюровый мешочек с тапочками. Он у нас специально для Евгения Олеговича там лежит. Персональные тапки маэстро, на небольших каблучках.

– Верочка, что же ты стоишь? Раздевайся, солнышко! Юля, Верочка приехала! – кричит мне мама. – Ты слышишь?

Не слышу, мам. Я оглохла. Меня вообще тут нет. А Верка, кстати, еще ни слова не сказала, даже не поздоровалась. Как же не хочется к ним туда выходить! Просидеть бы тут, в комнате, месяца три, пока все это не кончится.

Я вдруг снова вспоминаю, что моя комната больше не моя. Мне даже спрятаться теперь негде! Личное пространство отобрано.

– Юля! – гремит папа. – Где ты, дочка?

Ладно, пора выходить. Интересно, какая Верка стала? Я ее вообще узнаю? Мы последний раз года три назад виделись, когда на «Спящую красавицу» в Мариинский ходили. Наверное, она сейчас еще более уродливая и морщинистая, чем раньше. Мне почему-то так кажется. Все-таки много лет уже прошло – у людей со временем морщин только прибавляется.

Я открыла дверь и вышла к ним.
Страница 4 из 9

Я, честно говоря, думала, что ее не узнаю. Но узнала: она ни капельки не изменилась. Только стала почему-то красивая. Высоченная, худющая, с длиннющими блондинистыми волосами. Стоит и ухмыляется. Королева. Нет, усталая фотомодель с обложки Vogue.

Я себя сразу гномиком почувствовала, причем толстым. Хотя мне тоже пятнадцать, я младше ее всего на два месяца, кажется.

– Здравствуйте, Евгений Олегович, – вежливо сказала я. – С приездом.

Ей я ничего не сказала. Только кивнула: мол, привет и все дела.

Она тогда опять ухмыльнулась и стала стягивать мокрые сапоги. Прямо на ковре, все, главное, вокруг заляпала.

– А ты все такая же пигалица, – сообщил мне Евгений Олегович с присущей ему беспардонностью. – Тебя что, не кормят?

– Она у нас худеет, – горестно доложила мама.

– Что-то незаметно, – хмыкнула Верка, и обе задушевно рассмеялись.

– Юль, займись Верочкой, покажи, где и что… – попросил меня папа и зачем-то подмигнул.

Знаю я, зачем он подмигивает. Не унывай, мол! Прорвемся!

Мне вдруг жутко захотелось как следует пореветь. Рухнуть на кровать, в подушку уткнуться и порыдать от души с полчасика.

Рухнешь тут, как же!

Я поспешно извинилась и убежала в туалет.

Я там просидела не знаю сколько. Может, десять минут, а может, целый час. Мама пару раз стучалась ко мне, а потом, я услышала, как она сказала что-то про переходный возраст. И про то, что внимания на меня не стоит обращать. Выкрутилась, как могла, в общем. Предательница.

А я сидела на унитазе и мрачно разглядывала дверь. Жизнь как-то вдруг резко кончилась. Папа ее несколько раз перекрашивал, в смысле дверь. К ней ворсинки от кисточки прилипли, а он их потом сверху опять закрасил. Получилась мордочка. Я ей говорю:

– Лучше бы не тетя Света, а…

Ладно. Не буду рассказывать, что я ей говорила. Это личное. Плохое. Такие вещи нельзя говорить даже мордочкам из ворсинок на туалетных дверях. Про такие вещи подло даже думать.

Но все-таки этот разговор мне помог. Я кое-что для себя решила тогда: не буду я тряпкой. Не дождешься, дорогая моя Вера. В детстве, может, и была я тряпочкой, которой с доски вытирают, но с тех пор многое изменилось. Так что.

Я зашла к ним на кухню – они все за столом уже сидели, пили чай – и говорю:

– Пойдем, Вер, я тебе комнату покажу.

Она посмотрела на меня без всякого выражения и говорит:

– Пошли.

Глава 4

Не Питер, а Петербург

Верка сразу плюхнулась на раскладушку, бросила рядом рюкзак.

– Ты на кровати будешь спать, – я ей говорю. – Это твой шкаф, там плечики, все такое. Если не хватит, я тебе еще дам.

– Да у меня шмоток мало, – говорит Верка и зевает. Руки под голову засунула, развалилась, как у себя дома. Простота нравов. А еще в петербургской женской гимназии воспитывалась – правда, ее оттуда выгнали.

– Стол вот этот твой будет, у окна. И тумбочка. Я фен тебе положила. Полотенца, белье тоже.

– Понятно.

– А где твой чемодан? – спрашиваю. Стою, главное, посреди ковра, как пальма в горшке, куда девать руки? Как будто это не моя комната, а ее. Как будто это я к ней в гости без спроса заглянула.

– Я без чемодана. Папа сказал, он мне здесь все купит, что нужно. В провинции все намного дешевле.

– Ясно.

Помолчали. О чем с ней говорить? Мы сто пятьдесят лет не виделись, чужие друг другу люди.

– Ты все-таки на кровать переляг, ты же гость.

Просто я знаю, что у Верки скалиоз. Ей на мягком нельзя спать, мне мама говорила.

– Да мне тут нормально. – Верка отвечает. Достала айфон, эсэмэску кому-то пишет.

Я пожимаю плечами. Мне же лучше. Ей же хуже. Сажусь за стол и беру из вазочки остро заточенный карандаш. Начинаю колоть себя в пальцы, поочередно, во все подушечки – мне это нравится. Успокаивает.

– Как там Питер?

– Не Питер, а Петербург, – морщится Верка. – Нормально.

– Как бабушка?

Просто я ее бабушку немного знаю, Викторию Петровну. Мы жили в ее квартире на Литейном несколько дней, во втором классе.

– Бабушка нормалек. Чего ей сделается?

– Слушай, мне очень жаль… Ну что тетя Света умерла…

– Заткнись.

– Что?

– Что слышала.

– Прости, я не.

– Ну можешь ты хоть минуту помолчать? – Верка приподымается на раскладушке и злобно на меня глядит.

– Извини. Я не хотела тебя расстроить.

– Да закроешь ты свой рот или нет?!

– Вера! Ты.

– Завали пасть, дура!

Я в ужасе. Она сейчас на меня накинется, как в тот раз.

Мне становится так страшно, что я вскакиваю из-за стола, выбегаю из комнаты, хлопаю дверью и замираю посреди коридора.

Дальше-то мне куда бежать?

Сильно старше

Мы с Веркой сидим во дворе на перилах под старыми тополями. Мама с тетей Светой готовятся к празднику. У Евгения Олеговича круглая дата – сорок лет. Нас выпроводили погулять, чтобы мы под ногами не мешались. Праздновать решили у нас, конечно, – это из-за мебели. У нас есть стулья, диваны, кресла и раздвижной стол. Рассядется почти весь оркестр – та его часть, с которой Евгений Олегович не враждует.

– Твоя мама раньше моей умрет, – ни с того ни с сего заявляет Верка.

– Что?

В этом вся Верка, понимаете? Вот кто еще такие вещи может вслух сказать? Или даже думать об этом. Я больше никого не знаю, кто так может.

– Тетя Люда моей мамы сильно старше.

– Ну и что из этого? – говорю. – Это еще ничего не значит.

– Конечно же значит. – Верка смотрит мне в глаза и улыбается.

Я отвожу взгляд. Зачем она мне это говорит?

– Люди в старости в основном умирают. Поняла? А моя мама молодая.

– Моя тоже! – кричу. Я вскакиваю с перил. – Дура, она не умрет!

– Все умирают. Успокойся и сядь.

Я подчиняюсь. Снова усаживаюсь рядом. Некоторое время мы молчим.

Я замечаю, что Верке на голову падает тополиная почка. Прилипает к волосам. Я протягиваю руку, чтобы ее убрать, Верка вдруг размахивается и бьет меня по лицу. Со всей силы ладошкой.

Потом она убегает за гаражи, где курят взрослые мальчишки. А я поднимаюсь домой и с ревом рассказываю все маме.

Через час приходят гости, начинается праздник.

Глава 5

Цифровой детокс

– Что, прямо так и сказала?

Маша, кажется, мне не верит. Она вообще такой природный уникум: верит исключительно в доброе и светлое. Всех людей вокруг считает ангелами небесными, как минимум. На нее один раз наехала машина, там за рулем какой-то парень оказался. Без прав, еще младше нас, кажется. Он решил на папиной машине покататься, а тут Маша идет.

В общем, она ногу сломала, когда от этого безумца отпрыгивала в сугроб. А когда дело дошло до суда, Маша позвонила его родителям и сказала, что претензий не имеет. Я чуть с ума не сошла! Представляете, она не имеет! Хотя сама три месяца в гипсе проходила, мы его всем классом расписали фломастерами. Красиво получилось.

Мы идем с ней по Ленина. В «Свитер» направляемся, там наши уже заждались, наверное.

– «Заткни рот», представь! У меня в доме сидит, главное, и «заткни рот»!

– Слушай. – Маша в задумчивости останавливается. – У нее все-таки мама умерла. Я представляю, каково ей сейчас.

– Маш, я тоже прекрасно представляю. – Я так волнуюсь, что не знаю, какие слова лучше подобрать, чтобы Маша меня поняла. – Ну то есть… Ты знаешь, она всегда такой была. Всю жизнь, сколько я ее помню. Мама тут совершенно ни при чем!

– Не знаю. – Машка шмыгает носом. – Мне кажется, это все-таки травма у нее. Психологическая. Может,
Страница 5 из 9

ее к психологу сводить?

– У меня мама психолог! Вернее, психиатр. Куда ее еще вести?

– Вот видишь. Тебе надо просто потерпеть. Она оттает.

А почему я должна терпеть? Почему именно мне это нужно делать? Мне так горько. Меня лучшая подруга не понимает, чего от родителей-то ждать? Или я просто злой человек…

Нет, нормальный. Как все я.

Выключаем телефоны, кладем их в карманы. Все уже на веранде, сидят посиживают. Вечер сегодня теплый, а посетители все равно внутри кофейничают.

– Привет!

Маша взбегает по деревянным ступенькам и сразу в Борькины объятия! Тот подхватывает ее на лету, как птичку, и кружит, кружит. У нее голова, наверное, сейчас оторвется.

Не оторвалась, слава богу. Машка с Борькой целуются и лопочут друг другу нежности. Как будто они не виделись пятьсот тысяч лет. Они вообще такие у нас – шумные люди, любвеобильные. Им все остальные до лампочки, могут прямо на перемене взасос целоваться. Прямо в коридоре, рядом с учительской – им все равно.

Я сажусь на перила рядом с Ксюшей. Вижу Мишку. Кто его опять позвал? Я лично – нет.

Но мы же знаем, ради кого он тут обитает, ради кого на автобусе через весь город сюда пилит.

Все наши рядом живут, в одном районе. И учатся в одной школе, только мальчики на год старше, они из десятого. Ксюша, Маша и я – мы лучшие подруги. И мы – круты! Нет, правда. С Зайцевым, Зыбаревым и остальными из класса мы не общаемся. Не почему-то там, а просто они маленькие. Я не про рост, а про поведение – они сильно от нас в развитии отстают. Честно говоря, я даже не в курсе, где мальчики из нашего класса собираются. Наверное, нигде – дома сидят, каждый у себя. Печалька «ВКонтакте».

Это Маша придумала – всем вместе удалиться. В смысле из «ВКонтакте» и прочих инстаграмов. Такой синхронный антифлешмоб. Только она по-другому назвала – цифровым детоксом. Это временный отказ от интернета и гаджетов. Маша говорит:

– Раньше люди умели общаться. А теперь только друг у друга репостят. Из головы даже уже никто не пишет. Это обезличивает, понимаете?

Наши поняли. Не сразу, конечно. Но им Машина идея понравилась, особенно Борьке. Типа мы элита. Родоначальники нового тренда и все такое. У нас теперь даже телефоны под запретом. Если собираемся в «Свитере» – все, никаких девайсов. Маша называет это «общением глаза в глаза».

Поначалу жутко было, если честно. Трудно. Никто не знал, о чем разговаривать. Мы обычно тут собираемся, на веранде, а когда холодно – внутри сидим. Приколы из «Лепры» обсуждаем, фотки друг у друга лайкаем и все такое. Беседа льется рекой, если смартфон перед глазами. А нет его?

Первые две недели «флешмоба» мы вообще слушали тишину, образно выражаясь. Оказалось, в нашем коллективе всего один оратор от природы. Ну да, это Маша. Даже Мишкино знаменитое остроумие куда-то резко улетучилось. Он ведь с нами решил расконтачиться, хотя опять же ему никто приглашения не высылал. А Беляев из десятого «Б», наоборот, смылся. Сказал, что ему без айфона не комильфо. Зря он шестой, что ли, покупал? На веранду больше не ходит.

Ну и ладно. Мало-помалу мы разговорились – это Маша придумала как. Она придумала брать друг у друга интервью, по очереди. Вопросы можно было любые задавать, а отвечать – не задумываясь. Сразу выяснилось, кто у нас тормоз что ни на есть. Нет, не я. Я много художественной литературы читаю, поэтому особых проблем с самовыражением у меня не возникло. А вот у Ксюши – да. Но я все равно ее люблю.

Ксюха, я тебя люблю!

– Кем ты видишь себя через десять лет? – Маша спрашивает у Борьки. Перчатку кожаную сняла и держит перед собой – это вроде бы у нее микрофон.

Борька нас уложил наповал.

– Антрепренером, – говорит.

Антрепренером! Я это слово только с третьего раза выговорила.

– Кем-кем? – хихикает Ксюша. Она сразу почему-то решила, что это что-то не совсем приличное.

– Частным предпринимателем в сфере искусств. Как отец.

У Борькиного папы картинная галерея в старом доме напротив бассейна. Мы у него иногда багетные рамы заказываем для маминых натюрмортов.

– То есть ты хочешь пойти по стопам своего отца? – Маша в роли журналистки очень даже хороша.

– Нет. Это он хочет. Семейный бизнес чтобы у нас был.

– Ну а ты? – не отстает Маша.

– А я… – Борька медлит. Задумался. – Мне нравится одна передача. «Вокруг света», знаете? Хочу ее вести. Ездить по разным странам, с интересными людьми встречаться, с туземцами, с альпинистами. На Эверест еще забраться хочу.

Маша после этого признания еще больше в Борьку влюбилась, по-моему.

Мишка говорит:

– Давай, спрашивай теперь у меня!

Вечно он поперек батьки в пекло лезет.

– Теперь Юлина очередь спрашивать. – Маша говорит и передает мне микрофон. То есть перчатку. – Юля?

А я не знаю, что у него спрашивать. Мишка мне совсем не интересен. Как личность и вообще. А если я начну у него что-то спрашивать, он себе еще чего-нибудь вообразит.

– Как твою кошку зовут?

– Так нельзя, – сразу прерывает Маша. – Нужно, чтобы у человека была возможность развернуто ответить. Чтобы завязался диалог, понимаете?

Ладно, думаю. Ладно.

– Миш, ты зачем сюда ездишь? – говорю. – За тридевять земель в тридесятое царство? Ты ведь не из нашей школы. У тебя там что, друзей совсем нет?

Все сразу напряглись. Вообще-то Мишку наши любят. Считают, он веселый, хохмач и все такое, хотя я так не думаю. Он мне однажды жвачку на дубленку прилепил. Изо рта вынул и вдавил, прямо в меховой манжет. Это разве нормально? А еще один раз. Ладно, потом расскажу.

– Есть, – отвечает, – у меня друзья.

И все.

Вот и поговорили, наладили диалог. И главное, в телефон теперь не уткнешься.

– Да к тебе он ездит, к тебе! – Ксюша говорит. – Это и ежику понятненько.

– Ко мне не надо! – Я вдруг как заору.

Просто я на Ксюшу разозлилась, зачем она встревает? Мне еще не понравилось, что Мишка промолчал. Стоит, главное, и молчит. И все его жалеют, я же вижу. Я чувствую!

Но что, я виновата, что другого люблю?!

В общем, Мишка потом ушел все-таки. Сказал, что ему пора на тренировку. Откланялся. Он карате занимается.

Ну и вот. Возвращаемся в настоящий момент. Про Верку я им все рассказала, естественно. Уже без всяких интервью. Наши ею сразу заинтересовались, решили почему-то, что она неимоверно крута. Все, кроме Ксюши. Она сама высокая блондинка, понимаете? А Димочка Изюмов – Борькин лучший друг, он тоже из десятого – говорит:

– Приводи ее в следующий раз. Познакомимся.

Хм. Я ему сказала, что подумаю.

Конечно же никого я никуда не поведу. Достаточно того, что меня из собственной комнаты уже выселяют. Своих друзей я с ней делить не намерена.

Золотые бантики

В Питер мы полетели на зимние каникулы во втором классе. Все вместе, вчетвером. Мама хотела гостиницу заказать, но тетя Света сказала, что будем экономить. Поживем у ее мамы, она будет только рада.

Я первый раз ходила по такому большому городу. По огроменнейшему! Таких широченных улиц я никогда еще не видела! Таких домов! Они были похожи на пирожные. На торты. Все в завитушках и в золоченых розочках! Я шла по Невскому проспекту, держа за руку маму, и в ушах у меня сверкали бантики.

Нам с Веркой прокололи уши! Сначала ей, потом мне. И бантики нам мамы купили одинаковые, чтобы было не обидно. А потом они купили нам карамельные яблоки, прямо на
Страница 6 из 9

мосту, в лотке. Я старалась отгрызать от своего яблока малюсенькие кусочки, чтобы мне его надолго хватило. Чтобы оно не кончилось прежде, чем Верка съест свое. Но она еще медленней грызла, какими-то микроскопическими укусиками! Как фруктовая муха. Поэтому в тот раз она опять выиграла. Она всегда побеждала в наших негласных соревнованиях, и я казалась себе никчемной.

– У меня бантики золотые, – сказала Верка.

– У меня тоже.

Мы плыли по какому-то глубокому каналу с темной и мутной водой. На маленьком деревянном кораблике. Все в воде отражалось вверх ногами. Купола, чугунные лошади, гранитные шары, колонны с решетчатыми балконами. А по черной поверхности канала плыли чайки и бумажный мусор.

– У тебя позолоченные. Твоей маме денег не хватило.

– Неправда.

– Папа мне из Америки шкаф с одеждой для Барби привезет. Такой только там можно купить, по каталогу.

– У нас такие тоже продаются.

– Что ты все время врешь? Еще не надоело?

Верка демонстративно от меня отворачивается. Она отламывает кусок от длинной булки и швыряет чайкам. Те с криками накидываются на подачку.

– Нельзя чаек хлебом кормить! – Мне хочется Верку ударить. Врезать ей прямо в опухшее ухо!

Я прочитала это, уже не помню где. Про чаек.

Вечером, засыпая в обнимку с мамой в чужой постели, я спрашиваю:

– Мама бантики? Они из чистого золота?

Мама улыбается в темноте:

– Из чистого. Тебе же ушки только что прокололи. Из нечистого пока нельзя носить.

– А Верка говорит…

– Спи, котик. Завтра на «Щелкунчика» пойдем, надо пораньше встать.

Глава 6

Пятая симфония

Он был все еще тут, Евгений Олегович. Решил задержаться у нас на пару-тройку дней, отдохнуть, отоспаться. Это ничего, что родители теперь на полу, на надувном матрасе отсыпаются, правда?

– Юльк, ты вернулась? – На пороге меня встречает мама. – А Верочка разве не с тобой?

– Нет. – Я расшнуровываю мокрые ботинки.

– А где она?

– Мам, откуда я знаю? Она мне не докладывает о своих передвижениях.

– Просто я думала, вы вместе погулять пошли. Ой, подожди, не раздевайся! Сбегаешь в магазин? Евгению Олеговичу ряженки захотелось.

– Вот сам пускай и сбегает, – говорю. – Мне уроки надо к понедельнику делать.

– Ладно, я тогда сама схожу. – Мама делает такое невообразимо грустное лицо, что я сразу сдаюсь.

– Спасибо, Юльк! – Она протягивает мне деньги. – Купишь вам с Верой чего-нибудь вкусненького, да?

– Ряженку только в зеленом пакете! Данке шон! – нараспев кричит из гостиной Евгений Олегович.

Я вижу голые ноги в голубых тапках на нашем диване. На них спит Фенимор Купер. Вот предатель.

– Нищт цу данкен, – сквозь зубы говорю я и чиркаю молнией на куртке.

На лестнице темно, а лампочку папа из принципа не меняет. Просто сейчас очередь соседей, они ее уже три раза пропускали. Мы с ними в состоянии холодной войны теперь из-за лампочки, как две супердержавы. Носами будем об стены биться впотьмах, а штуку, которая стоит три рубля, ни за какие коврижки не вкрутим! Это сумасшествие уже вторую неделю длится.

Ладно. Знаете, что я иногда еще думаю? Что деятелем искусства быть невыразимо великолепно, с какой стороны ни посмотри. Конечно, если ты достиг при этом каких-нибудь высот. Взять, к примеру, маэстро Волкова. Этого прекрасного небожителя в деревянных сабо. Этого превосходного ценителя ряженки в зеленых пакетах. Этого не знаю кого, но с непременной приставкой пре! Ведь никто не знает, каков он есть на самом деле. Ну не совсем никто, конечно, но от силы пять-шесть человек, включая ближайших родственников. Ведь в быту с маэстро мало кто сталкивается, к сожалению. Для абсолютного большинства жителей нашей планеты он – гениальный дирижер, музыкант от бога, редкостный талант, блистательный трам-пам-пам! А для меня, увы, редкостный жмот и эгоист. Я его насквозь вижу.

Но кто я в масштабах космоса? Жужелица. Разве для мирового искусства имеет какое-то значение мое мнение? Или то, что он, например, когда просматривает партитуру, конфеты ест килограммами, а фантики бросает под кровать. Под мою, а не под чью-то. Евгений Олегович, когда отдыхает у нас на даче, всегда в моей комнате останавливается – там можно ставни закрыть и будет прохладно. Или что он никогда не платит за себя в буфете? Это с превеликим удовольствием делает мой папа. Потому что мой папа – обыкновенный архитектор, а никакой не маэстро. Он проектирует многоквартирные дома, в которых живут миллионы людей в разных городах нашей страны и зарубежья, но разве он небожитель? Разве какая-то панельная девятиэтажка в Бийске сравнится с гениальной аранжировкой Пятой симфонии Бетховена, которой рукоплескал Ла Скала?

Обидно.

Не папе, а мне.

Все-таки я злая, наверное.

Я покупаю ряженку, коробку «Рафаэлло» и пакетик «Кошачьего лакомства» для одного изменника Родины. Возвращаюсь домой. В подъезде я понимаю, что подниматься в квартиру совсем не хочется. Сажусь на подоконник и открываю коробку с любименькими кокосиками.

Таким людям, как Маша и мой папа, гораздо проще на свете жить. Они не думают про такие вещи, как я. А я – постоянно. Горюшко от ума.

Внизу пищит домофон. Кто-то цокает вверх по лестнице подкованными каблучками. Отворачиваюсь к окну и засовываю в рот очередной кокосик. Пусть я буду жирная.

– Ты что тут сидишь? – слышу за спиной Веркин противный голос. Не такой уж он и противный, а все равно ничего отвратительней я в жизни не слыхивала.

– Хочется, – говорю, – и сижу.

Я даже не повернулась к ней. Пускай дальше топает.

– Ну раз хочется… – усмехается Верка.

Снова стук проклятых каблуков.

Звонок.

Лязганье замка.

– Ой, Верочка! Раздевайся скорей, сейчас будем кушать! Ты Юлю, случайно, не видела? Она в магазин убежала, что-то долго ее нет.

– Не видела, теть Люд. А что у нас сегодня на ужин? Я такая голодная! Аха-ха-ха!

– Аха-ха-ха!

Занавес.

И почему мне так плохо?

Я угощаю

Расскажу про Мишку. Ну чтобы понятно стало, что он за личность.

Я запомнила его спиной. Вот это ощущение неясной угрозы, от него исходящей, тревожные флюиды. Знаете, когда на затылке кожа холодеет и съеживается? Ну вот.

Иду я со своим тогдашним парнем под руку, с Данилом – мы вместе учимся в музыкальной школе, – а сзади Мишка. Мы тогда с ним в первый раз повстречались.

Он крикнул:

– Булкин! Это кто с тобой такая?

Булкин – Данина фамилия.

Ну мы, конечно, дальше идем. Не реагируем.

– Булкин, говорю! Ты язык проглотил?

А Данил – творческая личность. Понимаете, он скрипач. Он не знает, как себя в подобных ситуациях вести. Теряется от таких уличных хамов, как Гусев. Я повернулась тогда и говорю:

– Юля меня зовут. Теперь ты от нас отстанешь?

А Мишка:

– В кофейню пойдешь со мной? Я угощаю!

Вот такой наглый, да.

Понятное дело, ничего я ему не ответила. Данила под руку взяла, и мы ушли.

Это было три года назад. Я думала, Мишка ко мне охладеет со временем. Но нет.

Гусев однолюбом оказался.

Чужая колбаса

На ужин мама приготовила пиццу. По моему рецепту, кстати, я в сети один классный нашла. Там главное – корж основательно томатным соусом смазать, соуса не жалеть! А сверху побольше старого сыра! Тогда объедение получается.

Евгений Олегович ел пиццу и, как всегда, нахваливал маму:

– Людочка, ваша пицца подобна праздничной, искрящейся
Страница 7 из 9

музыке Рихарда Штрауса! Звучание вот этих вот грибков маринованных в унисон с вот этой копченой колбаской – божественно!

Надо отдать ему должное: на комплименты Евгений Олегович горазд.

– Верочка, а ты почему не ешь? – волнуется мама.

– Я не ем мясо, – поясняет Верка, разглядывая свои алые ногти. – Я вегетарианка.

Меня обдает жаркой волной.

Вот вр-руша! Я собственными глазами вчера видела, как она эту самую колбасу прямо на столе у нас резала! Даже доску не подложила! Тоненькими пластиками! Все спали, а Верка резала! А потом ела ее, наверное. Хотя этого я уже не видела – я в туалет зашла.

– Вероника! – Евгений Олегович грозно сдвигает косматые брови и трясет шевелюрой. – Не забывай о манерах, дочь!

Верка закатывает глаза к потолку. Нет, эти двое друг друга стоят.

– Хорошо, папа, не забуду, – говорит она через какое-то время гробовым тоном. – Я буду есть чужую колбасу. Я буду пить кипяченую воду из чайника. Я буду умывать лицо жидкостью для рук. Спать на раскладушке. Смотреть каждый вечер тупые сериалы по телевизору. Слушать Адель…

Я смотрю на родителей. Они притихли, просто прижухли, как какие-то кролики!

А Адель, интересно, ей чем не угодила?

– …Я все буду делать, как ты скажешь, дорогой мой папа. Только пожалуйста, только ради бога свали отсюда уже куда-нибудь подальше, а? Умоляю! Хоть в Иркутск! Потому что, если ты не свалишь…

Верка вдруг вскакивает из-за стола и убегает. В мою комнату, конечно. Куда же еще.

Вот, называется, и покушали пиццу в теплом семейном кругу.

Некоторое время все молчат. Фенимор Купер трется о мою ногу – ему, в отличие от Верки, очень хочется сегодня колбасы. Выковыриваю кусочек из теплого сыра и незаметно сую руку под стол. Мама не любит, когда я кота прикармливаю.

– Это ничего, – говорит она. – Это ничего. Это стресс, Евгений Олегович.

– Вы, пожалуйста, Евгений Олегович, не волнуйтесь, – подхватывает папа. – Мы все прекрасно понимаем, все!

– Женя, я не знаю, как с ней быть. После кончины Светланы она совершенно вышла из повиновения! – Маэстро трагически вскидывает руки, словно собирается тут нами дирижировать.

А вот мне всегда было интересно: почему он – Евгений Олегович и на «вы», а мой папа – на «ты» и Женя? Они, между прочим, ровесники.

– Юльк, сходи, посмотри, как там Вера, – просит мама.

Это она намекает, чтобы я убралась куда подальше. Оставила их одних для серьезного взрослого разговора.

«Сходи, посмотри, как там Вера». Я бы с большим удовольствием в клетку к тигру сходила, посмотрела бы лучше, как он там.

– Может, я доем все-таки?

По маминому красноречивому взгляду я все понимаю. Я-то пока не вышла из повиновения.

Встаю, забираю тарелку и иду в гостиную. Из моей комнаты доносятся чужеродные звуки. Тяжелый немецкий рок. Ага, могла бы и наушники надеть. Адель ей, видите ли, не нравится.

Падаю на диван и врубаю телевизор. Буду сейчас тупой сериал смотреть. По крайней мере это куда приятней, чем сидеть в одной клетке с тигром.

Мужчина по имени Дафна

Ночью Верка плакала. Я проснулась от ее сдавленных всхлипываний и больше не могла уснуть. Лежала под одеялом, словно мышь, и слушала, как она там надрывается. Аж раскладушка под ней трясется. А я даже пошевелиться боялась, честно говоря.

Жалко Верку все-таки. Без мамы человек остался. Тетя Света была хорошая, печенье пекла – «Мазурку». Я такого больше ни у кого не пробовала.

Начинаю думать про печенье, а потом про тот день. Даже не знаю, почему он мне запомнился.

«В джазе только девушки» – смотрели такой фильм? Ну Джозефина, Дафна, а Мерилин Монро там играет Душечку? Мама с тетей Светой повели нас с Веркой в старый кинотеатр «Первомайский». Его должны были снести, и мама сказала, что это наш последний шанс увидеть «эту прелесть» на большом экране.

Мне фильм очень понравился! Особенно тот момент, когда миллионер Филдинг, влюбленный в Дафну, говорит в конце: «У каждого свои недостатки!» Просто Дафна на самом деле была мужчиной – контрабасистом Джерри. Это, если вы не смотрели фильм, я поясняю на всякий случай.

А потом мы вышли из кинотеатра, и мама купила нам по эскимо. Верка лижет свое, лижет, как кошка, чтобы мороженое подольше не кончалось. А я взяла и откусила чуть ли не половину сразу! Надоело мне с ней соревноваться. Тогда Верка рассмеялась и тоже так сделала. И за руку меня взяла.

Мы к ним пошли пить чай с «Мазуркой», а потом весь вечер Верка учила меня на своем велосипеде кататься. Я на двухколесном тогда еще не умела. Он высокий, но без рамы, поэтому было не так страшно. Верка сбоку бежала, держалась за руль и орала:

– Давай, давай! Ногами работай!

Я работала. И еще я думала, пока мы по их двору круги нарезали, что Верка, оказывается, ничего такая. Нормальным человеком может быть.

Сейчас на месте «Первомайского» супермаркет. Я покупаю там «Кошачье лакомство».

А Верка больше не ревет. Заснула, наверное. На велосипеде она в тот раз меня все-таки научила кататься.

Глава 7

Черная глыба

Евгений Олегович наконец-то «свалил». Вернее, улетел на гастроли в Южную Корею. В самую несчастную страну на Земле. Нет, правда. Как-то раз проводили соцопрос, так вот, в Южной Корее больше всего людей, которые чувствуют себя несчастными. Хоть какая-то польза будет от маэстро – красивая музыка делает людей счастливыми. Правда, ненадолго.

Смотрю на остывающую овсянку, потом на Верку и ощущаю себя южным корейцем.

– Кушайте, девчонки. Нам скоро выходить. – Мама прихорашивается у маленького зеркала на подоконнике.

Она вчера подстриглась. Очень коротко – стала на тетю Свету похожа. Такая же худенькая и рыжая. Она еще и перекрасилась.

– Вам идет. – Верка говорит и залпом допивает кофе.

– Правда? – радуется мама. – Спасибо, Верочка. Не слишком коротко?

– В самый раз, тетя Люда.

Утю-тю, какие между нами нежности.

Я встаю из-за стола и демонстративно выскребаю остатки каши Фенимору в миску.

– Кс-кс-кс!

– Так, ну вы готовы? Одеваемся и на выход! – командует мама.

Мы спускаемся на улицу, переходим через дорогу, ждем автобуса, садимся в него, мама покупает билеты, едем, выходим через три остановки и идем гуськом по заиндевелым лужам. Они трескаются под ногами и хрустят. За голыми деревьями маячит школа. Вот и кончились каникулы. Вдоль обочины дворняга бежит, сосредоточенно внюхиваясь в смерзшийся мусор. Остановилась и лапу задрала на черную глыбу снега, воздвигнутую дворником.

– Вспоминаешь, Вер? – спрашивает мама.

– Ну да, – небрежно бросает Верка.

Ну да. Наш город – это не Санкт-Петербург. Уж простите.

Я вдруг понимаю, что Верка нервничает. Волнуется! А я думала, что она человек-скала. Что у Вероники Волковой вместо нервов железобетонные конструкции.

Вот и хорошо. Пускай понервничает. Она в нашей школе шесть лет не была. За это время многое переменилось, включая завуча и директора. Я вообще не понимаю, кому приспичило ее обязательно в эту школу устраивать? Походила бы в ту, что рядом с домом. До лета всего несколько месяцев осталось, не растаяла бы.

Просто у нас очень хорошая школа. Я просто не уверена, что Верку к нам возьмут.

Мы вешаем пальто в гардеробной, и мама говорит:

– Пожелай нам ни пуха ни пера! – Она вся просто светится от предвкушения. Как будто не Верку привела в школу устраивать, а
Страница 8 из 9

победителя каких-нибудь международных олимпиад.

– Ни пуха, – вяло говорю я и иду к парадной лестнице. Наш класс на третьем этаже.

– К черту! – кричит вдогонку мама.

Стеклянная пудреница

Маша уже в классе. Она всегда самая первая приходит. Я сажусь рядом, вынимаю из рюкзака учебник и тетрадь. Сейчас будет математика, которую я просто обожаю, в кавычках.

– Как ты? – спрашивает Маша и касается моей руки.

– Мама к директору ее повела.

Маша кивает.

– Значит, все-таки тут Вера будет учиться?

– Я не знаю, Маш. Она же троечница. Не знаю даже, как ее возьмут.

В класс влетает Ксюша. Остальной народ тоже потихоньку подтягивается.

– Всем привет! У вас кто-то умер? – Ксюша падает за соседнюю парту впереди.

– Никто у нас не умер.

– А что такие хмурые?

Только мы не успеваем ответить, потому что Ксюша сразу начинает докладывать про вчерашний поход в кино. Не со Змеевым – Виталя у нас теперь в прошлом. На каникулах Ксюша познакомилась с неким А., которому, на минуточку, двадцать два года.

– Представьте, он не на джипе приехал, как в прошлый раз, а на-а… ну, на-а… Короче, не помню, желтенькая такая, двери еще вверх у нее открываются. Так вжик!

– «Ламборджини», – подсказывает с первой парты Зыбарев. У него слух, как у дельфина.

– Все-то ты знаешь, Толенька! – хохочет Ксюша. – А теперь быстренько отвернись!

Зыбарев ее слушается и утыкается в учебник. Вот он у нас как раз победитель олимпиад и все такое.

– Какой фильм смотрели? – спрашивает Маша.

– Ой, да никакой! – отмахивается Ксюша.

– В смысле?

Мы с Машей переглядываемся. Честно говоря, не нравятся нам походы Ксении в сопровождении великовозрастных мужчин.

– Мы весь сеанс в кофейне на первом этаже просидели. Общались.

– Интересно, на какую тему? – с ехидцей спрашиваю я.

Я просто не представляю, о чем с Ксюшей два часа – или сколько там длится фильм – можно разговаривать? У меня самой с этим, если честно, иногда проблемы возникают.

– О жизни. – Ксюша вдруг становится серьезной. – У него, знаете какая увлекательная и насыщенная жизнь? Ахмад исколесил полмира!

– Ахмад? В смысле, как чай? – спрашиваю я и делаю над собой колоссальное усилие, чтобы не прыснуть.

– Сама ты как чай! – злится Ксюша.

– А он откуда? – спокойненько так спрашивает Маша.

– Ну-у я так и не поняла, если честно. – Ксюша лезет в рюкзак и достает стеклянную пудреницу. – И вообще какая вам разница? Я счастлива наконец, и это главное! Он, смотрите, что мне подарил, Chanel!

Мы сидим притихшие. Хорошенькая такая, конечно, пудреница.

– Нет, ну вы можете за подругу хоть немного порадоваться?

Я открываю рот, чтобы выразить словами все, что я об этом думаю, но Маша наступает мне на ногу под партой.

– Что-то Галины Петровны долго нет, – меняет она тему.

– Ой! Я же забыла! – взвизгивает Ксюша. – Я ее в коридоре встретила, она к директору шла. Галечка сказала, чтобы мы без нее урок начинали. Так! Все внимание! Открываем учебники на странице восемьдесят пять и решаем первую задачу!

– Что это ты, Бесчастных, раскомандовалась? – волнуются в классе.

– Меня Галечка попросила немножечко вами покомандовать. А ты против, что ли, Царькова?

Царькова хочет что-то ответить, но потом решает с Ксюхой не связываться. Себе дороже.

– Получается, ее в наш класс хотят пристроить… – осеняет меня ужасная догадка.

– Кого ее? – не понимает Ксюша.

– Волкову. Слушайте, за что мне это все, а?

И главное, мама ничего мне не сказала. У нас четыре девятых класса в школе! Четыре: «А», «Б», «В» и «Г»! Почти на все буквы алфавита! Почему ее нужно устраивать именно в наш?

– Спокойствие, только спокойствие, – хором говорят мне подруги.

Мы всегда так друг друга успокаиваем, если что. Знаете, голосом Карлсона. Сразу становится как-то повеселей.

И тут дверь открывается, и в класс заходят по очереди: директор, Галина Петровна, мама и Верка. У всех четверых такой вид, словно они только что в Филях заседали. Да уж. Чует мое сердце.

– Здравствуйте, ребята! Садитесь! – говорит директор и подергивает плечами. У него нервный тик, мне кажется. Он когда на сцене выступает, плечами дергает и раскачивается всем телом. Вот сейчас опять. – Мы только на минуточку. Галина Петровна, вы сделаете объявление, да?

– Разумеется, Виктор Дмитриевич. – Галечка откашливается и говорит: – Ребята, в вашем классе будет учиться новая девочка, Вера Волкова. Она приехала из культурной столицы нашей Родины, Санкт-Петербурга!

Все молча смотрят на Верку.

А вот у Салиха Боза с последней парты другая, например, родина. Зачем так обобщать?

За руку Верку держит моя мама. Верка вдруг высвобождается и принимает независимый вид. Наверное, именно так выглядят коренные санктпетербурженки, по ее мнению. Вверх подбородок задрала, щеку языком подперла. Только я-то вижу, каково ей. Я-то знаю.

– Ребята, Верин папа – очень известный человек, – продолжает Галина Петровна. – Великий, я не побоюсь даже так выразиться…

Верка моментально багровеет.

– Известный во всем мире музыкант, дирижер.

– Может, не надо, а? – сквозь зубы бормочет Верка.

Мне прямо жалко ее.

– Хорошо, я тогда быстро подведу итог. – спохватывается классная. Кажется, она тоже не в своей тарелке. – Так, ребята. Словом, недавно в Вериной семье произошла трагедия, скончалась ее мама.

Ой, ну а про это-то зачем сейчас рассказывать? Сами бы потом узнали, если кому-то интересно.

Тут Верочке на помощь приходит моя мамочка. Как всегда.

– Галина Петровна, давайте, наверное, про это не будем. Пусть Вера лучше садится сейчас за парту.

Мама у меня психиатр, я, кажется, уже говорила. Она знает, когда дело надо в свои руки взять. Классная у меня мама.

– Да? – Галина Петровна вопросительно смотрит на директора. Тот передергивает плечами и кивает. – Хорошо. Тогда, Вера, садись за парту с Юлей. Маша, ты пересядешь? Вот, рядом Ксюшей Бесчастных свободное место. Да?

Нет.

Нет, нет и нет. Люди, вы что, издеваетесь?

Я смотрю на Машу. Вид у нее растерянный.

– Сиди, – говорю. – Не вставай.

– Девочки, давайте не будем никого задерживать, – с нажимом говорит классная. – Маша Солнцева, пожалуйста, уступи место Вере.

И Маша конечно же уступает. Она собирает рюкзак и пересаживается за парту вперед, к Бесчастных. Рядом со мной садится Верка.

Клетка захлопывается.

– Ну вот и хорошо, – сладко улыбается Галечка. – Так, Виктор Дмитриевич, мы тогда начинаем урок, если вы позволите? Или у вас еще какие-то вопросы?

– Нет-нет, Галина Петровна, приступайте.

Мама с директором уходят, и мы встаем, чтобы их торжественно проводить.

В дверях мама оборачивается и подмигивает. Только не мне, а Верке.

Глава 8

Человек мира

На большой перемене мы с девочками идем в столовую. Покупаем салат и сок, садимся за дальний столик. Честно говоря, мне булку с какао зверски хочется – это из-за нервов. Но я Ксюше клятвенно обещала питаться правильно, чтобы похудеть. Ну или не толстеть по крайней мере.

– Не такая уж она и красавица, как ты ее расписала, – говорит Ксюша. Она режет салат на малюсенькие кусочки и очень медленно ест. Истинная француженка наша Ксюша. – Я-то думала, фотомодель, а у нее внешность самая примитивная.

Не хочу я Верку обсуждать. Тем более ее внешность. Человек не выбирает, каким
Страница 9 из 9

ему рождаться.

– На географии ко мне пересядешь, – говорю я Маше. – Пусть Верка с Зыбаревым за первую садится.

– Юль, нет, – отвечает Маша.

– В смысле «нет»? – Я даже есть перестала. Положила вилку на стол.

– Не хочу я с Галечкой конфликтовать. Она же все равно узнает рано или поздно.

– Да не нужно ни с кем конфликтовать, – говорю. – Пересядешь, как раньше, и все. Никто ничего не заметит.

– Нет.

– Да ладно тебе, – встревает Ксюша. – Пусть Машуня теперь со мной посидит маленько. Да же, Маш?

Меня вдруг пронзает острая неприязнь к Бесчастных.

– Молчи, Ксения, я с Машей сейчас разговариваю.

– Юль, ну все. Это больше не обсуждается. Давайте доедайте скорей, а то меня Боря ждет.

– Ничего, подождет твой Боря, не растает, – говорю. – Слушайте, вы на чьей вообще стороне? Такое ощущение, что все просто сговорились!

Нет, правда. У меня такое ощущение.

– Я больше не буду. – Ксюша отодвигает тарелку с салатом. Она к нему еле притронулась. – Объелась!

– Пойдемте тогда. – Маша встает из-за стола. – Юль, ты как, с нами?

– Нет.

Никуда я не пойду с ними.

Девчонки уходят. А я встаю в очередь и покупаю две булки с сахаром. И какао с пенкой. Возвращаюсь за столик, открываю книжку и пытаюсь сосредоточиться. Я читаю «Хорошо быть тихоней» Стивена Чбоски. Фильм я уже посмотрела, еще давно. Эмма Уотсон там здорово играет. Хочу быть, как она: красивой, дерзкой и чтобы все в меня влюблялись по уши.

– У тебя не занято?

Поднимаю голову и вижу Верку.

– Занято, не видишь?

Верка усмехается и падает рядом. Разворачивает фольгу – у нее там бутербродик. Какая прелесть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21232069&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.