Режим чтения
Скачать книгу

Заговор в Уайтчепеле читать онлайн - Энн Перри

Заговор в Уайтчепеле

Энн Перри

Томас Питт #21

Весь Лондон потрясло нашумевшее убийство видного публициста Феттерса, застреленного его ближайшим другом, известным политиком. Расследование поручили суперинтенданту столичной полиции Томасу Питту. Именно на основании его показаний в суде присяжные вынесли вердикт «виновен», хотя ни одной прямой улики против обвиняемого не нашлось. Убийцу казнили, но у него осталось много влиятельных друзей. Они отомстили Питту – сместили с высокой должности и отправили следить за порядком в один из самых неблагополучных лондонских районов – Уайтчепел, где всего четыре года назад свирепствовал Джек Потрошитель. Однако с таким положением дел не захотела мириться жена Томаса, Шарлотта. Она во что бы то ни стало решила выяснить, из-за чего убили Феттерса. И наткнулась на страшную тайну, способную подорвать устои британской монархии…

Энн Пери

Заговор в Уайтчепеле

Посвящается моим друзьям

Хью и Энни Пиннок

Anne Perry

ThE Whitechapel Conspiracy

Copyright © 2001 by Anne Perry

© Перевод на русский язык, Сахацкий Г.В., 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Зал судебных заседаний в Олд-Бейли[1 - Центральный уголовный суд в Лондоне.] был переполнен. Свободные места уже давно отсутствовали, и стоявшие у дверей судебные приставы больше не пускали людей внутрь. Было 18 апреля 1892 года, понедельник после Пасхи, день открытия лондонского светского сезона, а также третий день слушания дела заслуженного военного Джона Эдинетта, обвинявшегося в убийстве Мартина Феттерса, коммивояжера и антиквара.

Томас Питт, суперинтендант полицейского управления на Боу-стрит, готовился дать свидетельские показания стороне обвинения, которую представлял прокурор Эрдал Джастер.

– Начнем сначала, мистер Питт, – произнес обвинитель.

Этот темноволосый, высокий и стройный мужчина лет сорока обладал необычной внешностью. Он был довольно привлекателен, и в то же время в его повадках сквозила кошачья грация.

Он бросил взгляд в сторону скамьи свидетелей.

– Почему вы оказались на Грейт-Корэм-стрит? Кто вас вызвал?

Томас немного приосанился. Он тоже был немаленького роста, но на этом его сходство с Джастером заканчивалось: полицейского отличали слишком длинные волосы, мятые брюки с оттопыренными карманами и неаккуратно повязанный галстук. Он давал свидетельские показания на протяжении двадцати лет, с тех пор когда был еще констеблем, но это занятие никогда не доставляло ему удовольствия, поскольку от его слов зависела репутация, а возможно, и свобода человека. В данном же случае от них зависела жизнь. Питт не боялся встретиться глазами с холодным, невозмутимым взглядом Эдинетта, сидевшего на скамье подсудимых. Он собирался говорить только правду и никоим образом не мог повлиять на последствия этого судебного заседания. Однако мысль об этом отнюдь не служила для суперинтенданта утешением.

В зале повисла гнетущая тишина. Ни единого звука. Ни единого шороха.

– Меня вызвал доктор Иббс, – ответил Питт на вопрос Джастера. – Некоторые обстоятельства смерти мистера Феттерса вызвали у него подозрение. Он работал со мною прежде, при проведении других расследований, и знает, что может положиться на меня в том случае, если допустит ошибку.

– Понятно. Не расскажете ли вы нам, что произошло после того, как вас вызвал доктор Иббс?

Джон Эдинетт сидел совершенно неподвижно. Он был худ, но крепко сложен, и на его лице лежала печать уверенности в себе и собственной значимости. Многие из присутствующих испытывали к нему симпатию и даже восхищались им. Они не верили, что этот человек мог совершить преступление, в коем его обвиняли. Это, вероятнее всего, была ошибка. Защита наверняка выступит с убедительным опровержением, и ему будут принесены глубочайшие извинения.

Питт сделал глубокий вдох и продолжил:

– Я немедленно отправился домой к мистеру Феттерсу на Грейт-Корэм-стрит. Это было в начале шестого. Доктор Иббс ждал меня в прихожей, и мы вместе с ним поднялись в библиотеку, где было обнаружено тело мистера Феттерса.

Он замолчал, отчетливо вспомнив, как поднимался по залитой лучами лестнице и шел мимо огромного китайского горшка с декоративным бамбуком, картин с изображением птиц и цветов и четырех расписанных и украшенных резьбой деревянных дверей. Заходящее солнце освещало красноватым светом сквозь высокие окна турецкий ковер, стоявшие на полках книги с золотым тиснением на корешках и большие потертые кожаные кресла.

Заметив, что Эрдал намеревается поторопить его, свидетель стал рассказывать дальше:

– В дальнем углу лежало тело мужчины. Я стоял в дверях, и его голова и плечи были закрыты от меня одним из больших кожаных кресел. Доктор Иббс сказал мне, что дворецкому, который пытался оказать хозяину помощь, пришлось немного отодвинуть кресло в сторону…

С места поднялся Реджинальд Глив, адвокат подсудимого.

– Милорд, как может мистер Питт свидетельствовать о том, чего не видел? Разве кресло было сдвинуто у него на глазах?

На лице судьи появилось усталое выражение. Он уже предчувствовал, что это судебное заседание станет ареной ожесточенной схватки. Ни одна мелочь, какой бы несущественной она ни казалась, не останется без внимания.

Томас ощутил, как его лицо заливает краска негодования. Ему следовало быть осторожнее. Еще до начала заседания он дал себе слово не совершать ошибок, и все же, уже в самом начале, допустил огрех. Он занервничал, и на его ладонях выступил пот. Джастер сказал, что все зависит от него. Больше им просто не на кого было положиться.

Судья взглянул на Питта.

– Расскажите подробно, что вы видели, суперинтендант, пусть даже жюри присяжных что-то покажется не вполне понятным.

– Да, милорд.

В голосе свидетеля прозвучало напряжение, которое можно было принять за проявление гнева. Усилием воли он заставил себя вернуться к воспоминаниям об увиденном в библиотеке.

– Верхняя полка с книгами располагалась довольно высоко, и достать до нее с пола было невозможно. Для этой цели имелась небольшая лестница в несколько ступенек, на колесиках. Она лежала на боку, примерно в ярде от ног мистера Феттерса, и рядом с ней валялись на полу три книги – одна закрытая и две раскрытые, лежавшие страницами вниз. В каждой из раскрытых книг несколько страниц были загнуты.

Эта картина до сих пор стояла у него перед глазами.

– На полке оставалось пустое место, как раз для трех книг, – добавил полицейский.

– На основании всего этого вы сделали какие-либо заключения, которые побудили вас к проведению дальнейшего расследования? – спросил Джастер с самым невинным видом.

– Судя по всему, мистер Феттерс потянулся за книгой, потерял равновесие и упал с лестницы, – ответил Питт. – Доктор Иббс сказал мне, что у него на голове сбоку образовался синяк, а шея оказалась сломанной, и это послужило причиной смерти.

– Да, именно таковы его показания, – подтвердил обвинитель. – Это совпадает с вашими выводами?

– Поначалу я тоже так подумал…

По залу пробежал глухой ропот, в котором явственно ощущалась враждебность.

– Но затем, осмотрев место происшествия более тщательно, я заметил несколько небольших несоответствий, которые вызвали у
Страница 2 из 24

меня некоторые сомнения и побудили к проведению дальнейшего расследования, – объявил Томас.

Черные брови Эрдала поползли вверх.

– Что это за несоответствия? Пожалуйста, изложите их детально, чтобы мы могли понять суть ваших заключений, мистер Питт.

Это было предостережением. Дело целиком и полностью основывалось на этих косвенных уликах. Несколько недель расследования не выявили у Эдинетта какого-либо мотива причинять зло Мартину Феттерсу. Они были близкими друзьями, принадлежали к одному кругу и придерживались сходных убеждений. Оба они были состоятельны, много путешествовали и ратовали за социальные реформы. Они имели множество общих друзей и пользовались всеобщим уважением.

Суперинтендант неоднократно мысленно проговаривал все это – не для суда, а для себя. Он тщательно изучил каждую деталь, прежде чем предъявить обвинение.

– Во-первых, книги на полу, – начал он.

Томас вспомнил, как наклонился, поднял их и рассердился, увидев, что они повреждены.

– Одна из них представляла собой английский перевод «Илиады» Гомера, вторая – историю Османской империи, а третья была посвящена торговым маршрутам Ближнего Востока.

Джастер изобразил удивление.

– Я не понимаю, почему это вызвало у вас сомнения. Соблаговолите объяснить.

– Потому, что остальные книги на полке принадлежали к художественной литературе, – сказал Питт. – Это были романы сэра Вальтера Скотта, Диккенса и Теккерея.

– А «Илиада», по-вашему, не принадлежит к художественной литературе?

– Книги на средней полке были посвящены различным темам, связанным с Древней Грецией, – пояснил полицейский. – В частности, Трое, раскопкам, предпринятым мистером Шлиманом, произведениям искусства и предметам, представляющим исторический интерес… Все, кроме трех томов Джейн Остин, место которым было скорее на верхней полке.

– Я хранил бы романы, особенно Джейн Остин, в более доступном месте, – заметил Джастер, слегка улыбнувшись и пожав плечами.

– Вряд ли, если вы уже прочитали их, – возразил Томас без тени улыбки, поскольку испытывал слишком сильное напряжение. – И если вы антиквар, проявляющий особый интерес к Древней Греции, то наверняка не станете хранить основную часть книг по этой тематике на средней полке, а три из них – среди романов.

– Не стану, – согласился прокурор. – Это представляется по меньшей мере странным, так как создает излишнее неудобство. Что же вы сделали, когда увидели эти книги?

– Более внимательно осмотрел тело мистера Феттерса и попросил дворецкого, который был одним из тех, кто обнаружил его, подробно рассказать о том, что произошло.

Питт взглянул на судью, словно спрашивая, должен ли он повторить рассказ дворецкого.

Председатель суда кивнул. Ричард Глив ссутулился и поджал губы, приготовившись слушать.

– Расскажите, если это относится к делу, – сказал судья.

– Дворецкий сообщил мне, что мистер Эдинетт вышел через входную дверь и отсутствовал десять минут или около того, а потом он услышал звонок в библиотеке, после чего направился туда. Подойдя к двери, дворецкий услышал крик и глухой удар, после чего, встревожившись, поспешил войти внутрь и увидел ноги мистера Феттерса, торчавшие из-за стоявшего в углу большого кожаного кресла. Он тут же бросился к нему, чтобы посмотреть, не получил ли тот травму. Я спросил его, перемещал ли он тело. Дворецкий ответил отрицательно, но сказал, что ему пришлось слегка отодвинуть кресло, чтобы добраться до него.

Присутствующие беспокойно зашевелились, и по залу пронесся шорох. Все это казалось крайне малозначительным. Ничто не свидетельствовало о насилии, тем более об убийстве.

Эдинетт пристально смотрел на Томаса, сдвинув брови и поджав губы.

Джастер колебался. Он чувствовал, что теряет поддержку жюри присяжных. Это было написано у него на лице. Факты имели значение, но еще более важное значение имела убежденность.

– Слегка, мистер Питт? – резко произнес он. – Что вы имеете в виду под «слегка»?

– Он был весьма точен: до края ковра – примерно одиннадцать дюймов. – Суперинтендант сделал паузу и продолжил, не дожидаясь нового вопроса Джастера: – Следовательно, оно находилось под неудобным для освещения углом – как со стороны окна, так и со стороны газового рожка – и слишком близко к стене, что тоже представляло неудобство. Это кресло преграждало доступ к значительной части книжных полок, где хранились туристические путеводители и книги по искусству, которыми, по словам дворецкого, мистер Феттерс часто пользовался.

С этими словами Томас посмотрел Эрдалу прямо в глаза.

– На этом основании я заключил, что кресло обычно стояло в другом месте, и, осмотрев ковер, обнаружил отпечатки его ножек, – закончил он и перевел дыхание. – Кроме того, на ворсе имелись слабые следы потертости, и когда я вновь взглянул на туфли мистера Феттерса, то увидел ворсинки в трещине на каблуке одной из них. Судя по всему, это были ворсинки ковра.

На этот раз ропот донесся со стороны скамьи присяжных. Реджинальд Глив еще больше поджал губы, но сейчас его лицо выражало скорее гнев и решимость, нежели страх.

Питт снова продолжил, не дожидаясь вопроса:

– По мнению доктора Иббса, мистер Феттерс слишком далеко наклонился, стоя на лестнице, потерял равновесие и упал, ударившись головой о книжные полки в углу. Удар оказался достаточно сильным, чтобы вызвать не только образование гематомы, но и перелом шейных позвонков, что и послужило причиной смерти. Я высказал предположение, что ему нанесли удар, после чего он потерял сознание, а его падение с лестницы было инсценировано.

В первом ряду послышался шум. Прозвучал сдавленный женский возглас, а один из присяжных, нахмурившись, подался вперед.

Томас продолжал говорить с тем же выражением лица, однако он чувствовал, как внутри у него нарастает напряжение, а ладони все больше потеют.

– Книги, которыми он чаще всего пользовался, были сняты с полки и брошены на пол. На их место были поставлены книги с верхней полки, чтобы объяснить использование лестницы. Кресло было придвинуто ближе к углу, и тело оказалось наполовину скрытым за ним.

На лице Глива появилось саркастическое выражение. Он посмотрел на Питта, затем на Джастера и, наконец, перевел взгляд на присяжных. В нем пропадал великий актер. Естественно, он заранее знал, что именно будет говорить суперинтендант полиции.

Прокурор пожал плечами.

– Кто же передвинул кресло? – спросил он. – Мистер Эдинетт уже ушел, и когда дворецкий вошел в комнату, там не было никого, кроме мистера Феттерса. Вы считаете, что дворецкий говорит неправду?

Отвечая на этот вопрос, свидетель старался еще тщательнее подбирать слова:

– Я считаю, что он говорит правду, не зная, что произошло в действительности.

Глив поднялся на ноги. Это был широкоплечий мужчина плотного телосложения.

– Милорд, мнение суперинтенданта по поводу правдивости дворецкого не имеет никакого отношения к делу и совершенно неуместно. Жюри имело возможность само заслушать показания дворецкого и решить, правдивы они или нет, является ли он честным человеком и может ли выступать в качестве свидетеля.

Джастер сдерживался с видимым трудом. Его щеки заливал румянец.

– Мистер Питт, не соблаговолите ли
Страница 3 из 24

рассказать нам, что вы сделали после того, как у вас сформировалась столь необычная версия, не упоминая о причинах, поскольку это, похоже, раздражает моего достопочтенного друга? – обратился он к Томасу.

– Я осмотрел комнату в поисках каких-либо других свидетельств того, что могло произойти там, – ответил тот, воспроизведя в памяти картину увиденного в библиотеке. – На маленьком столике в дальнем углу лежал поднос и стоял бокал, наполовину наполненный портвейном. Я спросил дворецкого, когда ушел мистер Эдинетт, и тот ответил. Затем я попросил его переставить кресло в то положение, в котором оно находилось, когда он вошел, и как можно более точно воспроизвести все предпринятые им действия.

Питт сделал паузу. Ему вспомнился недоуменный вопрос в глазах дворецкого. Очевидно, по его мнению, это было проявлением неуважения по отношению к покойному. Тем не менее он с видимой неохотой подчинился. Его движения были неуклюжими и резкими – слуга старался не выказывать обуревавших его чувств.

– Я стоял за дверью, – продолжил полицейский. – Когда дворецкий должен был двинуться в обход кресла, чтобы посмотреть, что случилось с мистером Феттерсом, я вышел из комнаты, пересек холл и вошел в противоположную дверь.

Он замолчал, давая Эрдалу возможность отреагировать на его слова.

Все присяжные слушали его с большим вниманием. Они сидели не шевелясь и не спускали с него глаз.

– Дворецкий позвал вас? – уточнил прокурор, тоже тщательно подбирая слова.

– Не сразу, – ответил свидетель. – Я услышал его негромко звучавший голос, а затем он, видимо, понял, что находится в комнате один, вышел на лестничную площадку и позвал меня.

– И из этого вы сделали вывод, что он не заметил вашего ухода?

– Да. А потом я повторил эксперимент, поменявшись с ним ролями. Сидя на корточках за креслом, я не слышал, как он вышел.

– Понятно.

Теперь в голосе Джастера прозвучала нотка удовлетворения, и он едва заметно кивнул.

– А почему вы вошли в расположенную напротив комнату, мистер Питт?

– Потому что расстояние между дверью библиотеки и лестницей составляет примерно двадцать футов, – пояснил Томас.

У него перед глазами возникла лестничная площадка, перечеркнутая полосками солнечного света, проникавшего через красно-желтые витражи окна.

– Если б дворецкий позвонил в колокольчик, призывая на помощь, я почти наверняка столкнулся бы с кем-нибудь, поднимающимся по лестнице, прежде чем выбрался бы из дома, – добавил суперинтендант.

– Предположим, вы не хотели, чтобы вас видели, – продолжил за него обвинитель. – Вы вышли, не скрываясь, пятнадцатью минутами раньше, затем вернулись через боковую дверь, прокрались наверх, совершили убийство и инсценировали несчастный случай…

В зале послышался приглушенный гул, а одна женщина вскрикнула.

Реджинальд с красным лицом вскочил на ноги.

– Милорд, это возмутительно, я…

– Да-да, – согласился судья. – Не стоит развивать эту мысль, мистер Джастер. Если я позволю вам такую вольность, мне придется сделать то же самое по отношению к мистеру Гливу, а это может вам не понравиться.

Прокурор попытался изобразить раскаяние, что получилось у него крайне неубедительно. Питт подумал, что он не проявил особого усердия.

– Вы не заметили ничего необычного, находясь в комнате напротив библиотеки? – простодушно осведомился Джастер. – Кстати, что это за комната? – Его черные брови взметнулись вверх.

– Бильярдная, – ответил Питт. – Да, я заметил свежую царапину на двери – тонкую, закругляющуюся вверх – прямо над щеколдой.

– Любопытно, – заметил Эрдал. – Я полагаю, такую царапину нельзя нанести при закрытой двери?

– Нет, только когда она открыта, – подтвердил полицейский. – Но при открытой двери играть в бильярд очень неудобно.

Джастер подбоченился. Это была довольно угловатая поза, но выглядел он при этом вполне непринужденно.

– Итак, вероятнее всего, ее нанес кто-то, кто входил или выходил из бильярдной? – уточнил он у свидетеля.

Адвокат вновь поднялся на ноги с багровым лицом.

– Как уже было сказано, при открытой двери играть в бильярд неудобно. Разве это само по себе не является ответом на данный вопрос? Кто-то поцарапал дверь кием, поскольку, как весьма проницательно заметил мистер Питт, открытая дверь мешает играть.

Он улыбнулся, продемонстрировав идеальные зубы.

В зале повисла тишина. Питт бросил взгляд на Эдинетта, который неподвижно сидел на скамье подсудимых, слегка подавшись вперед. Почти по-детски невинное выражение на лице Джастера совсем не шло ему и представлялось довольно нелепым. Он с удивлением посмотрел на Томаса, как будто подобная мысль до сих пор не приходила ему в голову.

– Вы пытались выяснить происхождение царапины, суперинтендант? – задал он новый вопрос.

Питт повернул голову в его сторону.

– Да. Горничная, убиравшаяся в комнате, заверила меня в том, что утром никакой царапины не было и что после нее туда никто не заходил.

Затем, немного помедлив, он добавил:

– Царапина была свежей. Какие-либо следы полировального лака, воска или грязи в ней отсутствовали.

– Вы поверили горничной? – спросил вдруг Глив.

Джастер протянул руку в его сторону.

– Я извиняюсь. Пожалуйста, не отвечайте на этот вопрос, мистер Питт. Мы заслушаем саму горничную, и жюри решит, является ли она честным человеком, способным выступить в качестве свидетеля… и добросовестно ли выполняет свою работу. Возможно, миссис Феттерс, несчастная женщина, сможет сказать нам, хорошая она горничная или нет.

Среди присяжных прокатилась волна негодования и послышались смешки. Напряжение спало. Реджинальд помрачнел и насупил брови, понимая, что его вмешательство сейчас было бы пустой тратой времени.

Судья сделал глубокий вдох, но не произнес ни слова.

– Что вы сделали потом, суперинтендант? – небрежным тоном продолжил прокурор.

– Я спросил дворецкого, имел ли мистер Эдинетт при себе трость, – ответил Питт и, не дожидаясь, пока Глив что-либо возразит, добавил: – Оказалось, что имел, и привратник подтвердил это.

Джастер улыбнулся.

– Понятно. Благодарю вас. Теперь, прежде чем мой достопочтенный друг приступит к своим вопросам, я задам вам еще один. Удалось ли вам найти кого-нибудь, кто слышал бы, как ссорились или спорили мистер Эдинетт и мистер Феттерс?

– Я действительно спрашивал об этом людей, но никто ничего подобного не слышал, – ответил полицейский, с горечью вспомнив, какие усилия были им предприняты. Даже миссис Феттерс, убежденная в том, что ее муж был убит, не сумела припомнить ни единого случая каких-либо разногласий между ним и Эдинеттом и даже назвать причину, по которой Эдинетт мог желать ему зла. Это поставило Томаса в тупик.

– Тем не менее на основании этих скудных свидетельств вы пришли к мнению, что Мартин Феттерс был убит, а его убийцей является Джон Эдинетт? – Джастер явно давил на Питта, говоря с ним едва ли не ласковым тоном, но взгляд его при этом был колючим. – Сдвинутое кресло, перестановка трех книг на полках, потертость на ковре, ворс в трещине на каблуке и свежая царапина на двери бильярдной? На этом вы основываете обвинение человека в самом страшном из преступлений?

– На этом я основываю необходимость расследования
Страница 4 из 24

причастности человека к самому страшному из преступлений, – поправил его Томас, чувствуя, как его лицо заливает краска, – поскольку, по моему глубокому убеждению, все факты свидетельствуют о том, что Джон Эдинетт убил Мартина Феттерса. Я уверен в том, что он убил его в процессе неожиданно вспыхнувшей ссоры и затем инсценировал…

– Милорд! – воскликнул Глив, снова поднявшись и воздев вверх руки.

– Нет, – спокойно, но твердо произнес судья. – Супер-интендант Питт является экспертом по отысканию улик на месте преступления. За двадцать лет службы в полиции он приобрел богатый опыт. – На его лице промелькнула грустная улыбка. – Дело жюри решать, является ли он честным человеком, достойным доверия.

Свидетель окинул взглядом присяжных и увидел, как их председатель едва заметно кивнул. Его лицо было невозмутимым, взгляд – прямым и спокойным.

Женщина на галерке рассмеялась и тут же прижала к губам ладонь.

Лицо адвоката приобрело бледно-пурпурный цвет. Джастер наклонил голову и сделал Питту знак рукой, чтобы он продолжал.

– …несчастный случай, – закончил фразу полицейский. – Я считаю, что затем он покинул библиотеку, заперев дверь снаружи. Он спустился по лестнице, попрощался с миссис Феттерс, и свидетелями его ухода были также дворецкий и привратник.

Председатель жюри переглянулся с сидевшим рядом с ним присяжным, после чего они оба посмотрели на Питта. Тот продолжал описывать события, как он себе их представлял:

– Эдинетт вышел на улицу, прошел ярдов сто или около того, а затем вернулся и проник через боковую калитку в сад. Именно в это время там видели человека, подходящего под его описание. Он вошел через боковую дверь в дом, снова поднялся в библиотеку, открыл дверь и позвонил в колокольчик, призывая дворецкого.

В зале воцарилась тишина. Взгляды всех присутствующих были прикованы к Томасу. Казалось, люди затаили дыхание.

– Когда дворецкий вошел в библиотеку, Эдинетт стоял, спрятавшись за открытой дверью, – продолжал Питт. – Дворецкий зашел за сдвинутое кресло, наклонился над мистером Феттерсом, и в этот момент Эдинетт выскользнул из библиотеки и направился к бильярдной, чтобы скрыться там – на тот случай, если дворецкий поднимет тревогу и другие слуги бросятся к нему на помощь по лестнице. Затем, когда на лестничной площадке уже никого не было, он вышел из бильярдной, задев тростью дверь, и, никем не замеченный, покинул дом.

По залу пронесся вздох, и послышался шелест одежды.

– Благодарю вас, суперинтендант. – Джастер наклонил голову. – Эти улики носят косвенный характер, но, как вы сказали, все факты свидетельствуют в пользу вашей версии. – Он бросил быстрый взгляд на жюри и вновь повернулся к свидетелю. – Вы прекрасно справились со своими обязанностями, мистер Питт. Мы чрезвычайно признательны вам.

Он сделал плавный жест рукой, предоставляя слово Гливу.

Питт повернулся в сторону Реджинальда и приготовился к атаке, о которой его предупреждал Эрдал.

– Думаю, после ланча, милорд, – сказал защитник с улыбкой, и в его глазах зажглись огоньки сладостного предвкушения. – Я займу у суда значительно больше времени, нежели оставшаяся четверть часа.

Это не удивило Питта. Джастер неоднократно говорил ему, что исход судебного разбирательства целиком и полностью зависит от его показаний, и Глив сделает все возможное, чтобы развалить дело. И все же Томас был слишком озабочен предстоящим, чтобы баранина с овощами, предложенная ему в трактире за углом здания суда, могла доставить ему удовольствие. Половина блюда так и осталась недоеденной, что было совершенно для него не характерно.

– Он будет всеми силами пытаться высмеять и опровергнуть все свидетельства, – сказал обвинитель, глядя на Питта, сидевшего напротив него за столом.

У него тоже не было особого аппетита. Его рука беспокойно двигалась по полированной деревянной поверхности стола, и, очевидно, только чувство приличия не позволяло ему барабанить по ней пальцами.

– Не думаю, что горничная сможет выдержать его натиск, – сказал Эрдал. – Уже одно присутствие в зале судебных заседаний нагонит на нее страху, не говоря уже о том, что «джентльмен» будет выражать сомнение в ее честности и умственных способностях. Если он выскажет предположение, что она не в состоянии отличить один день от другого, горничная, весьма вероятно, согласится с ним.

Полицейский отпил глоток сидра.

– С дворецким этот номер у него не пройдет.

– Знаю, – согласился Джастер, скорчив гримасу. – И Гливу это тоже известно. Здесь он прибегнет к совершенно иному подходу. На его месте я польстил бы ему, завоевал бы его доверие и внушил бы ему, что от того, убийство это или несчастный случай, зависит репутация Феттерса. Готов биться об заклад, Глив так и поступит. Изучение личности, выявление слабостей – это его профессия.

Питту хотелось поспорить, но он знал, что это правда. Проницательный адвокат подмечал все и чувствовал человеческие слабости, как гончая чувствует след дичи. Он умел льстить, запугивать и добиваться своего. В горле суперинтенданта возник комок, лишивший его аппетита – так велико было его негодование из-за хитрости и изощренности Глива, а также из-за страха поражения. Он не сомневался в том, что Мартин Феттерс был убит, и, если ему не удастся убедить в этом жюри, Эдинетт выйдет из зала суда с гордо поднятой головой.

Вернувшись в зал суда, Томас занял свидетельское место, преисполненный твердой решимости противостоять попыткам Глива вывести его из равновесия, сбить с толку и манипулировать им.

– Итак, мистер Питт, – начал защитник, который стоял перед ним, расправив плечи и слегка расставив ноги, – давайте рассмотрим столь важные, по вашему мнению, свидетельства, основываясь на которых вы поведали нам эту душераздирающую историю.

Он сделал эффектную паузу, дав возможность жюри оценить его сарказм.

– Стало быть, вас вызвал доктор Иббс, человек, который, судя по всему, является почитателем ваших талантов.

Томас был готов взорваться, но тут же понял, что Реджинальд именно этого и добивается. Слишком очевидная ловушка.

– Человек, который, очевидно, желал удостовериться в том, что он не упустил из виду ни одного важного факта, – продолжал Глив, едва заметно кивая и поджимая губы. – Нервный человек, сомневающийся в своих способностях. Или же человек, у которого возникло желание совершить злодеяние и выдать несчастный случай за преступление.

Уже по одному его тону было ясно, что он отказывает Иббсу в доверии.

Со своего места поднялся Джастер.

– Милорд, мистер Питт не является экспертом в области моральных качеств и эмоций, свойственных докторам в общем или данному врачу в частности. Он не может знать, почему доктор Иббс вызвал его. Ему известно только то, что сказал мистер Иббс, и мы уже слышали это. Доктор Иббс счел, что версия несчастного случая не вполне соответствует фактам, какими он увидел их на месте происшествия, и поэтому вызвал полицию.

– Ваше возражение принимается, – сказал судья. – Мистер Глив, прекратите спекуляции и задавайте вопросы.

– Милорд, – пробормотал адвокат и впился глазами в Питта. – Доктор Иббс говорил вам о своем подозрении, что это убийство?

Свидетель усмотрел в этом вопросе еще
Страница 5 из 24

одну ловушку – и опять она была слишком очевидной.

– Нет. Он спросил, что я думаю об этом, – ответил суперинтендант.

– Вы ведь полицейский, а не врач, не так ли?

– Разумеется.

– Спрашивал ли когда-либо прежде другой врач ваше мнение в области медицины? Относительно причины смерти, например?

Под внешней невинностью этого вопроса проглядывал откровенный сарказм.

– Нет. У меня спрашивали только мое мнение относительно конкретных фактов. – Томас был настороже в ожидании дальнейших ловушек.

– Следовательно, когда доктор Иббс вызвал вас, вы наверняка предположили, что происшествие вызвало у него подозрение в плане его криминального характера?

– Да.

– В таком случае, сказав, что он не говорил вам ни о каких своих подозрениях, вы были не вполне искренни? Я не решаюсь произнести слово «нечестны», но именно оно приходит мне в голову, мистер Питт.

Свидетель почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Едва избежав одной ловушки, он угодил в другую и теперь выглядел чуть ли не лжецом. Что он мог сказать, чтобы исправить положение или хотя бы не усугубить его?

– Некоторое расхождение фактов не обязательно означает, что совершено преступление, – медленно произнес Томас. – Люди передвигают мебель по многим причинам и не всегда со злым умыслом. – Теперь он с трудом подбирал нужные слова. – Иногда они делают это, чтобы оказать помощь, снять вину за несчастный случай с других или скрыть небрежность либо беспечность. И даже чтобы замаскировать самоубийство.

На лице Глива появилось удивление – он явно не ожидал подобного ответа. Это была маленькая победа. Но расслабляться было рано.

– Теперь что касается следов на ковре, – возобновил атаку защитник. – Когда они появились?

– Они могли появиться в любой момент после последней чистки, которая, по словам горничной, проводилась утром того дня, – ответил Питт.

Реджинальд вновь напустил на себя невинный вид.

– Могли они быть вызваны чем-либо иным, кроме волочения мертвого тела?

В зале раздался нервный смешок.

– Конечно, – согласился Томас.

Глив улыбнулся.

– А может быть альтернативное объяснение крошечному кусочку ворса в туфле мистера Феттерса? Например, угол ковра завернулся, он зацепился за него и упал? Или же сидел в кресле и сбросил туфли? У этого ковра имелась бахрома, мистер Питт?

Адвокату было прекрасно известно, что имелась.

– Да, – подтвердил это свидетель.

– Вот именно!

Реджинальд сделал театральный жест обеими руками.

– Эта ворсинка – тонкая нить, простите мне мой каламбур, на которой подвешен уважаемый человек, храбрый солдат, патриот и ученый, каким является Джон Эдинетт. Вам так не кажется?

В зале послышался ропот. Люди задвигались на своих стульях и обратили взоры на Эдинетта, и на их лицах Питт увидел выражение почтения. Потом он окинул взглядом жюри присяжных – его члены проявляли гораздо больше сдержанности. Это были здравомыслящие люди, с благоговением относившиеся к своим обязанностям. Аккуратно одетые, тщательно причесанные, с постриженными бакенбардами, они сидели неподвижно, глядя прямо перед собой. Томас им не завидовал. Ему никогда не хотелось быть судьей, принимающим окончательные решения о судьбах людей. Даже на первый взгляд спокойный, невозмутимый председатель жюри не мог скрыть своей озабоченности. Пальцы его вытянутых вперед рук были переплетены и крепко сжаты.

На лице Глива играла улыбка.

– Вы не будете удивлены, мистер Питт, узнав, что горничная, убиравшаяся в бильярдной, уже не уверена, что обнаруженная вами столь чудесным образом царапина является свежей? Теперь она говорит, что эта царапина вполне могла быть там и раньше, оставаясь незамеченной.

Полицейский некоторое время молчал, не зная, что ответить на этот каверзный вопрос.

– Я не знаю ее достаточно хорошо, чтобы удивляться или не удивляься, – сказал он наконец. – Порой свидетели меняют свои показания… по разным причинам.

Реджинальд, казалось, оскорбился.

– На что это вы намекаете, сэр?

Тут в допрос снова вмешался Джастер:

– Милорд, мой ученый друг спросил свидетеля, не будет ли он удивлен. Свидетель ответил на его вопрос без каких-либо намеков.

Адвокат не стал дожидаться реакции судьи.

– Давайте посмотрим, что мы имеем в этом необычном деле, – сказал он. – Мистер Эдинетт навестил своего старого друга. Они провели в приятной беседе полтора часа в библиотеке. После этого мистер Эдинетт ушел. С этим, надеюсь, вы согласны?

Глив вопросительно поднял брови.

– Да, – кивнул Питт.

– Очень хорошо. Далее. Спустя двенадцать-пятнадцать минут в библиотеке зазвонил колокольчик, и, когда дворецкий поднялся по лестнице и подошел к двери, он услышал вскрик и глухой звук удара. Открыв дверь, дворецкий, к своему ужасу, увидел хозяина, лежавшего на полу рядом с опрокинувшейся лестницей. Он, естественно, решил, что произошел несчастный случай – как оказалось, роковой. Никого больше не увидев в комнате, он обратился за помощью. С этим вы тоже согласны?

Томас вымученно улыбнулся.

– Не знаю. Я даю свои показания и нахожусь здесь не для того, чтобы обсуждать показания дворецкого.

– Но это соответствует известным вам фактам? – спросил адвокат, сделав резкое движение рукой в ответ на взрыв смеха в зале.

– Да.

– Благодарю вас. Это чрезвычайно серьезное дело, мистер Питт, а вовсе не возможность развлекать публику и демонстрировать то, что вы считаете чувством юмора.

Суперинтендант густо покраснел. Он слегка перегнулся через ограждение, чувствуя, как в нем закипает ярость.

– Вы задали мне вопрос, который не имеет ответа, – возразил он. – Я указал вам на это. Если высказываемые вами глупости веселят публику, это ваша проблема, а не моя.

Лицо Глива потемнело – такого отпора он не ожидал. Однако ему удалось быстро подавить гнев. В конце концов, он был прекрасным актером.

– Доктор Иббс по не известной нам причине проявил чрезмерное усердие, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Вы прибыли по его вызову и обнаружили все эти загадочные знамения. Кресло находилось не там, куда вы поставили бы его, будь эта замечательная комната вашей. – В голосе Реджинальда прозвучали насмешливые нотки. – Дворецкий полагает, что оно стояло где-то в другом месте. На ковре имелись отпечатки его ножек. – Глив с улыбкой взглянул на членов жюри. – Книги стояли не в том порядке, в каком вы расположили бы их, принадлежи они вам.

Теперь улыбка уже не сходила с его лица.

– Бокал портвейна был не допит, и все же он позвал дворецкого. Почему, мы никогда не узнаем… но наша ли это забота? – Он повернулся в сторону жюри. – Можем ли мы на основании этого обвинить Джона Эдинетта в убийстве? – Улыбка на лице защитника вдруг сменилась выражением изумления. – Лично я – нет, джентльмены. Это всего лишь набор не связанных между собою фактов, собранных скучающим от безделья доктором и полицейским, который хочет сделать себе имя, пусть даже за счет смерти одного человека и чудовищно несправедливого обвинения в убийстве другого человека, являвшегося другом покойного. Все это самая настоящая чушь, и не более того.

– Это ваша защитная речь? – громко спросил Джастер. – Похоже, вы подводите итоги.

– Нет, – ответил Глив. – Хотя мне едва ли
Страница 6 из 24

понадобится и дальше отнимать у вас время. Во всяком случае, ваш свидетель свободен.

– У меня есть еще несколько вопросов, – сказал прокурор, занимая его место. – Мистер Питт, когда вы впервые беседовали с горничной, она была уверена в существовании царапины на двери бильярдной?

– Абсолютно.

– Значит, затем что-то заставило ее изменить свое мнение?

Полицейский облизнул губы.

– Да.

– Интересно, что бы это могло быть? – Джастер недоуменно пожал плечами. – И дворецкий был уверен в том, что кресло в библиотеке стояло не на своем обычном месте?

– Да.

– Он тоже изменил свое мнение? – Обвинитель воздел вверх руки. – О, конечно, вы не знаете! Он его не изменил. И мальчик-слуга тоже абсолютно уверен в том, что достаточно тщательно вычистил туфли хозяина и на них не могли остаться кусочки ворса с середины ковра или с его бахромы. – На его лице появилось выражение, будто ему неожиданно пришла в голову идея. – Между прочим, то, что вы обнаружили в туфле, – нитки бахромы или ворсинки?

– Ворсинки. Судя по их цвету, именно из середины ковра, – ответил Питт.

– Так. Мы видели туфли, но не ковер. – Джастер улыбнулся. – Не видели мы и книжные полки с книгами, расположенными не в надлежащем порядке. – Он озадаченно взглянул на присяжных. – Почему путешественник и антиквар, очарованный Троей, ее легендами, ее волшебством и ее руинами, лежащими в самом центре нашего исторического наследия, поставил три наиболее интересующие его книги на полку, до которой ему пришлось бы добираться с помощью лестницы? И очевидно, они действительно были нужны ему, иначе зачем он полез за ними, в результате чего лишился жизни? – Обвинитель театрально пожал плечами и добавил: – Если, конечно, он сделал это.

* * *

В тот вечер Питт никак не мог успокоиться. Он бродил по своему саду, вырывая сорняки и глядя на цветы и только что распустившиеся листья на деревьях, но надолго сосредоточиться на чем-нибудь был не в состоянии.

К нему вышла его жена Шарлотта, на лице которой лежала печать тревоги. Лучи предзакатного солнца образовывали нимб вокруг ее головы и придавали волосам рыжеватый оттенок. Дети уже легли спать, и в доме стояла тишина. В воздухе ощущалась прохлада…

Томас повернулся к жене и улыбнулся. Объяснять ей что-либо не было нужды. Она следила за ходом расследования с первых дней и понимала, почему ее муж сейчас так озабочен, даже не имея понятия о мучивших его предчувствиях. Он не сказал ей, насколько серьезная ситуация может сложиться, если Эдинетт будет признан невиновным, поскольку жюри присяжных считало, будто Питтом движут личные мотивы, будто он стремится создать дело из ничего, чтобы удовлетворить собственные амбиции или добиться каких-то своих целей.

Они с Шарлоттой долго беседовали о разных мелочах, медленно прогуливаясь вдоль лужайки туда и обратно. Не имело значения, о чем они говорили, – главным для супер-интенданта было исходившее от любимой женщины тепло, ее близость. Она не задавала ему никаких вопросов и старалась не выказывать свои собственные страхи.

* * *

На следующий день Глив начал свою защитную речь. Он уже сделал все возможное, чтобы опровергнуть показания доктора Иббса, слуг, заметивших все те небольшие изменения, о которых говорил Питт, и прохожего, видевшего, как человек, похожий на Эдинетта, входил в боковую дверь дома Феттерса. Теперь адвокат вызвал свидетелей защиты, в которых у него не было недостатка, в чем очень скоро убедились все присутствующие в зале судебных заседаний. Он демонстрировал их одного за другим, и эти свидетели представляли самые разные сферы: социальную, военную, политическую, а один из них был даже священнослужителем.

Последним суд заслушал достопочтенного Лайэлла Биркетта. Это был стройный светловолосый мужчина с умным, аристократичным лицом и элегантными манерами. Он произвел на всех сильное впечатление еще до того, как начал говорить. По его мнению, Эдинетт был, вне всякого сомнения, невиновен – этому хорошему человеку просто не повезло, и он попал в сети интриг.

После дачи показаний суд позволил Питту остаться в зале, и, поскольку он являлся начальником управления на Боу-стрит, ему не перед кем было отчитываться о своем отсутствии на работе. Поэтому суперинтендант решил дослушать судебное заседание до конца.

– Двенадцать лет, – ответил Биркетт на вопрос Глива о том, как долго он знаком с Эдинеттом. – Мы познакомились в клубе «Сервисес». Там редко встречаются случайные люди.

Он едва заметно улыбнулся. Его улыбка не была ни нервной, ни располагающей. Не была она ни в коем случае и веселой. Это было всего лишь проявление доброго нрава.

– Мир тесен, – продолжил свидетель. – Мужчины проверяются на поле боя. Довольно быстро выясняется, кто обладает характером, на кого можно положиться, когда есть что терять. Стоит немного поспрашивать, и обязательно натолкнешься на кого-нибудь, кто знает интересующего тебя человека.

– Думаю, мы все способны понять это, – сказал адвокат довольным тоном и тоже улыбнулся присяжным. – Ничто не проверяет так подлинную ценность человека, его смелость, верность и честь в бою, как угроза жизни или, возможно, даже в еще большей степени страх стать калекой и постоянно испытывать боль.

На его лице появилось выражение глубокой печали. Он медленно повернул голову в сторону галерки – так, чтобы это видели присяжные.

– Мистер Биркетт, слышали ли вы что-нибудь плохое о Джоне Эдинетте от ваших компаньонов по клубу?

– Ни единого слова.

Лайэлл не воспринимал происходящее слишком серьезно. Говорил он ровным голосом, не проявляя особых эмоций. Ему все это представлялось глупой ошибкой, которая будет исправлена через день-два, а может быть, и раньше.

– Но они хорошо знали мистера Эдинетта? – напирал Глив.

– О да, конечно! Он отличился во время службы в Канаде. Что-то связанное с «Компанией Гудзонова залива» и мятежом внутри страны. Об этом мне рассказывал Фрэзер. По его словам, Эдинетта послали туда потому, что он отличался храбростью и хорошо знал местность. – Он приподнял брови. – Ну да вы, разумеется, знаете. В окрестностях Тандер-Бэй. Человеку, который не обладает воображением, стойкостью и чрезвычайной преданностью делу, умом и безграничной смелостью, делать там нечего.

Адвокат кивнул.

– А как насчет честности?

Биркетт наконец удивился. Его глаза округлились.

– Само собой разумеется, сэр. В клубе нет места человеку без чести. Любой человек может совершать те или иные ошибки, но ложь недопустима и непростительна.

– А верность друзьям, компаньонам?

Глив постарался задать этот вопрос как можно более небрежным тоном и сделал вид, будто не знает ответа на него. Но он мог не опасаться, что переиграет. Никто в этом зале, за исключением Джастера, Питта и судьи, не был достаточно умудрен опытом судебных баталий, чтобы распознать его тактику.

– Верность дороже жизни, – произнес свидетель будничным тоном. – Я доверил бы Джону Эдинетту все, что только имею, – дом, землю, жену, честь, – и ни на секунду не усомнился бы в том, что не потеряю что-либо из этого.

Глив был чрезвычайно доволен собой. Присяжные смотрели на Лайэлла с восхищением, и их отношение к подсудимому претерпело явные изменения. Чаша весов
Страница 7 из 24

правосудия склонялась в его сторону, и он уже предвкушал победу.

Питт бросил взгляд на председателя жюри и увидел, что тот нахмурился.

– А не были вы, случайно, знакомы с мистером Феттерсом? – как бы между делом осведомился Реджинальд, вновь повернувшись к свидетелю.

– Немного.

Лицо Биркетта помрачнело, и появившееся на нем выражение грусти было столь пронзительным, что не оставляло сомнений в искренности его чувств.

– Это был замечательный человек, – сказал он. – По иронии судьбы он путешествовал по миру в поисках древностей, дабы проникнуть в славные тайны прошлого, а погиб, упав с лестницы в собственной библиотеке. – Он испустил печальный вздох. – Я читал его статьи о Трое и открыл для себя новый мир. Никогда прежде не думал, что это так… занимательно. Насколько мне известно, именно страстный интерес к богатству разных культур объединял Феттерса и Эдинетта.

– Между ними никогда не возникали конфликты на эту тему? – спросил Глив, и по его глазам было видно, что он заранее знает ответ на этот вопрос.

Свидетель изумился.

– Бог мой, конечно же нет! Феттерс был специалистом, а Эдинетт – всего лишь любителем, который оказывает поддержку тем, кто реально занимается изысканиями, и восхищается ими. Он всегда говорил о Феттерсе в возвышенных тонах, никогда не проявлял стремления подражать ему и лишь радовался его достижениям.

– Благодарю вас, мистер Биркетт, – сказал защитник, сопроводив свои слова легким поклоном. – Вы лишний раз подтвердили то, что мы уже слышали от других. Никто, от самых известных до самых скромных людей, не сказал ни единого плохого слова о мистере Эдинетте. Не знаю, имеет ли мой ученый друг что-то сказать вам, но у меня больше нет вопросов.

Джастер без колебаний вышел вперед. Расположение жюри ускользало от него, и Питт видел, что он понимает это. Но тень нерешительности лишь на мгновение мелькнула на лице прокурора.

– Благодарю вас, – снисходительно произнес он и повернулся к Биркетту.

Томас ощутил, как в его груди разрастается чувство тревоги. Лайэлл был неприступен, подобно всем предыдущим свидетелям защиты. За последние два дня благодаря своим связям с теми, кто восхищался им и был готов выступить в суде в его защиту, Эдинетт оказался почти недосягаемым для критики. Атака на Биркетта привела бы к отчуждению со стороны присяжных, и таким путем обвинителю точно не удалось бы убедить их в том, что некоторые факты свидетельствуют против него.

– Мистер Биркетт, – спросил Эрдал с улыбкой, – вы говорите, что Джон Эдинетт проявлял абсолютную верность в отношении своих друзей?

– Абсолютную, – подтвердил Лайэлл, кивнув.

– Это качество, на ваш взгляд, достойно восхищения?

– Разумеется.

– И оно ценнее верности своим принципам?

– Нет. – Теперь Биркетт выглядел несколько удивленным. – Я не сказал этого, сэр. А если и сказал, то это было неумышленно. Прежде всего человек должен неукоснительно соблюдать свои принципы, иначе он ничего не стоит. И от своего друга следует ожидать того же. Во всяком случае, я придерживаюсь этого правила.

– Я тоже, – согласился Джастер. – Человек должен поступать так, как считает правильным, даже ценой потери друга или репутации среди тех, уважением кого он дорожит.

– Милорд, – произнес Глив, порывисто поднимаясь с места. – Это соображения морального порядка, но не вопрос. Если у моего ученого друга имеется какой-то аргумент в связи со всем этим, не разъяснит ли он нам его суть?

Судья испытующе взглянул на обвинителя. Тот ничуть не смутился.

– Аргумент имеется, и весьма важный, милорд. Как только что выяснилось, мистер Эдинетт является человеком, который ставит свои принципы выше дружбы. Или, другими словами, он готов пожертвовать дружбой, какой бы крепкой она ни была, ради соблюдения своих принципов, если между тем и другим возникает противоречие. Мы установили, что жертва – мистер Феттерс – был его другом. Я признателен мистеру Гливу, поскольку он установил, что дружба не является для Эдинетта главным в жизни и что он принес бы ее в жертву принципам, если б оказался перед таким выбором.

В зале послышался ропот. На лице одного из присяжных отразилось недоумение, сменившееся через несколько мгновений пониманием. Председатель жюри глубоко вздохнул, после чего испытал чувство облегчения.

– Мы отнюдь не установили, что такой конфликт существовал, – запротестовал Реджинальд, сделав шаг вперед.

– Как и то, что его не существовало, – возразил Джастер, повернувшись к нему.

Судья строгим взглядом пресек их препирательства. Прокурор поблагодарил Биркетта и легкой походкой, слегка покачиваясь из стороны в сторону, вернулся на свое место.

* * *

На следующий день Глив предпринял последнее наступление на Питта. Он повернулся в сторону жюри.

– Все это дело, сомнительное и надуманное, основывается, целиком и полностью, на свидетельствах одного человека – суперинтенданта Томаса Питта. – В его голосе прозвучало нескрываемое презрение. – Если не принимать эти свидетельства во внимание, то что остается? Нет нужды говорить – не остается ничего. – Адвокат принялся загибать пальцы. – Прохожий, который видел человека, вошедшего через калитку в сад. Этим человеком мог быть Джон Эдинетт, а мог и не быть. – Он загнул второй палец. – Царапина на двери, которая могла появиться за несколько дней до происшествия – вероятно, в результате небрежного обращения с бильярдным кием. – Третий палец. – Кресло в библиотеке, которое могло быть сдвинуто по самым разным причинам. – Четвертый палец. – Книги, стоящие не на своем месте.

Глив пожал плечами и взмахнул руками.

– Возможно, они были оставлены на столе, и горничная, не интересующаяся древнегреческой мифологией, поставила их на свободное место, где, как ей казалось, они и должны были стоять. Ее заботил порядок в комнате, а не порядок расположения книг в соответствии с их тематикой. Вполне вероятно, она вообще не умеет читать. Что дальше? Нить от ковра в туфле. – Реджинальд округлил глаза. – Каким образом она могла попасть туда? Кто знает… Но самое абсурдное – это наполовину наполненный портвейном бокал. Мистер Питт пытался уверить нас в том, будто это означает, что мистер Феттерс не имел возможности вызвать дворецкого, позвонив в колокольчик. В действительности это означает, что мистер Питт не обладает опытом общения с прислугой, о чем нетрудно догадаться, поскольку он полицейский.

Последнее слово защитник произнес чуть ли не с отвращением. В зале воцарилась тишина.

Глив кивнул.

– Я предлагаю вызвать нескольких свидетелей, хорошо знающих мистера Питта, которые могут рассказать вам, что это за человек, чтобы вы могли сами оценить, чего стоят его свидетельства.

У Томаса упало сердце, когда он услышал имя Альберта Дональдсона и увидел знакомую фигуру на месте свидетеля. За пятнадцать лет, прошедших с тех пор, как Дональд-сон перестал быть его непосредственным начальником, выйдя в отставку, он заметно поправился и поседел. Однако выражение его лица оставалось все тем же, каким его помнил суперинтендант, и допрос прошел именно так, как он ожидал.

– Вы служили в полиции Большого Лондона, мистер Дональдсон? – спросил его адвокат.

– Да.

Глив едва заметно
Страница 8 из 24

кивнул.

– Когда вы занимали должность инспектора в управлении на Боу-стрит, служил ли там констебль Питт?

– Служил.

Выражение лица Альберта выдавало обуревавшие его чувства. Реджинальд улыбнулся и опустил плечи, расслабившись.

– Что это за человек, мистер Дональдсон? Насколько я понимаю, вы работали вместе с ним и он подчинялся вам?

– Он никогда никому не подчинялся. – Бывший начальник быстро отыскал глазами сидевшего в первом ряду Питта и просверлил его взглядом. – Никто ему был не указ. Он всегда считал себя умнее всех остальных.

Долгие годы Дональдсон ждал случая, чтобы отомстить Томасу за непокорность, за нарушение правил, которые Питт считал бессмысленными ограничениями, и за то, что он расследовал дела, не информируя об этом начальство. Теперь, когда суперинтендант сам руководил управлением, он понимал, что тогда был не прав.

– Ему подошло бы определение «высокомерный»? – осведомился Глив.

– Очень подошло бы, – не раздумывая, ответил Альберт.

– А «самоуверенный»? – продолжал адвокат.

Джастер приподнялся было со стула, но потом передумал. Председатель жюри, нахмурившись, подался вперед. Эдинетт сидел неподвижно.

– И еще, – добавил Дональдсон. – Он всегда делал все по-своему, пренебрегая официальными процедурами. Стремился к славе, и это было видно с самого начала.

Глив предложил свидетелю привести примеры высокомерия Питта, его амбициозности, пренебрежения правилами, и тот с радостью ухватился за предоставленную возможность. Защитнику даже пришлось спустя некоторое время прервать безудержный поток его излияний. Ему очень не хотелось передавать Дональдсона прокурору, но выбора у него не было. Эрдал же взялся за дело с видимым удовольствием.

– Вы не любили констебля Питта, не так ли, мистер Дональдсон? – спросил он с простодушным видом.

Отрицать очевидное было бы для бывшего полицейского нелепо. Он понимал это и дал волю своим чувствам.

– Невозможно любить человека, который вносит хаос в работу своих сотрудников! – В его голосе отчетливо слышались оправдательные нотки.

– Потому, что он расследовал дела нетрадиционными способами, по крайней мере иногда? – спросил Джастер.

– Потому, что он нарушал правила, – поправил его Дональдсон.

– Совершал ли он ошибки?

Обвинитель смотрел свидетелю прямо в глаза, и тот слегка покраснел. Он знал, что Эрдал мог легко поднять документы и, вероятно, уже сделал это.

– Пожалуй, не больше, чем большинство других полицейских, – признал Альберт.

– В действительности меньше, чем большинство других, – возразил Джастер. – Вы можете назвать людей, осужденных на основании свидетельств мистера Питта, которые, как выяснилось впоследствии, оказались невиновными?

– Я не следил за всеми его расследованиями, – ответил Дональдсон. – У меня было много других, более важных дел, чем контроль за расследованиями, проводимыми отдельными амбициозными констеблями.

Эрдал улыбнулся.

– Тогда я скажу вам. Дело в том, что знать тех, кому я доверяю, – часть моей работы. Ни один человек не был ошибочно осужден на основании свидетельств суперинтенданта Питта за весь период его службы.

– Это потому, что у нас хорошие адвокаты, – сказал Дональдсон, бросив взгляд на Глива. – Благодарение богу.

Джастер ухмыльнулся. Он не собирался демонстрировать свои чувства в присутствии присяжных.

– Питт был амбициозен? – Прокурор произнес это скорее как утверждение, а не как вопрос.

– Я уже говорил. Чрезвычайно, – кивнул свидетель.

Обвинитель сунул руки в карманы.

– Очень может быть. Он дослужился до чина суперинтенданта и руководит одним из самых важных управлений. Стало быть, он поднялся по карьерной лестнице выше вас, не так ли?

Дональдсон залился краской.

– Я не был женат на женщине из состоятельной семьи со связями.

На лице Джастера появилось удивленное выражение. Его черные брови взметнулись вверх.

– Значит, он превзошел вас и в социальном плане? И я слышал, что она не только из состоятельной семьи, но к тому же умна, обаятельна и красива… Ваши чувства понятны, мистер Дональдсон. У меня больше нет к вам вопросов.

Глив поднялся на ноги, но, осознав, что положение уже не исправить, снова сел. С пунцовым лицом и поникшими плечами Альберт направился к дверям, не взглянув на Питта, когда проходил мимо.

Реджинальд вызвал следующего свидетеля, мнение которого о Томасе было не лучше, хотя и по другим причинам. С ним Джастеру пришлось труднее. Человек, которого он допрашивал, испытывал неприязнь к Питту в связи с давним расследованием, в ходе которого будущий суперинтендант подозревал в совершении преступления его друга, впоследствии оказавшегося невиновным. Это было далеко не самое блестящее дело Томаса.

Третий свидетель по фамилии Слэли рассказал о нескольких случаях, характеризовавших Питта как надменного и необъективного человека. Его молодые годы расписывались в черных красках.

– Говорите, он сын егеря? – спросил Глив подчеркнуто нейтральным тоном.

Суперинтендант похолодел. Он помнил Джеральда Слэли и понял, о чем сейчас пойдет речь. Но предотвратить это было не в его силах. Ему не оставалось ничего иного, кроме как сидеть и слушать, стиснув зубы.

– Совершенно верно. Его отец был выслан за воровство, – подтвердил Слэли. – Сам он всегда недоброжелательно относился к джентри[2 - Мелкопоместное дворянство.]. Устроил против нас настоящий крестовый поход. Посмотрите дела, которые он вел, и вы увидите это. Именно поэтому он и получал повышения: его начальники поручали ему дела, в которых фигурировали состоятельные люди… когда по политическим соображениям им нужно было добиться обвинительного приговора. И он никогда не подводил их.

– Да, – глубокомысленно произнес адвокат. – Я тоже изучал документы по делам, которые расследовал мистер Питт. – Он посмотрел на Джастера, а затем перевел взгляд обратно на Слэли. – И обратил внимание на то, что он специализировался на делах, в которых были замешаны известные люди. Если мой ученый друг желает оспорить это, я могу перечислить эти дела.

Эрдал покачал головой: он знал, что это лишь навредило бы им. Томас действительно расследовал слишком много нашумевших дел, и среди их фигурантов могли оказаться друзья присяжных или люди, к которым они относились с уважением.

Глив был доволен. Он представил суперинтенданта амбициозным и безответственным человеком, движимым не соображениями чести, а давней озлобленностью и стремлением отомстить за отца, осужденного за преступление – по его мнению, несправедливо. Здесь Джастер ничего не мог исправить.

Прокурор подвел итоги. Адвокат произнес речь, вновь напомнив присяжным о том, что обвинение основывается исключительно на свидетельствах Питта. Присяжные удалились в совещательную комнату, и в тот вечер их больше не видели. Лишь на следующий день, за четыре минуты до полудня, они наконец появились в зале судебных заседаний.

– Вы вынесли вердикт? – мрачно спросил судья.

– Да, милорд, – ответил председатель жюри.

Он не смотрел ни в сторону скамьи подсудимых, ни на Джастера, сидевшего неподвижно, со слегка наклоненной вперед головой, ни на Глива, лицо которого расплылось в самоуверенной улыбке. В его позе не чувствовалось
Страница 9 из 24

напряжения, а осанка была прямой.

– И вы вынесли его единогласно? – спросил его судья.

– Да, милорд.

– Виновен подсудимый Джон Эдинетт в убийстве Мартина Феттерса или нет?

– Виновен, милорд.

Обвинитель резко поднял голову. Глив издал возглас возмущения и приподнялся с места. Эдинетт не шелохнулся, сохраняя полную невозмутимость.

Галерка взорвалась криками изумления, а журналисты поспешили к выходу, чтобы как можно быстрее сообщить в свои редакции о том, что случилось невероятное.

– Мы подадим апелляцию! – раздался голос адвоката на фоне поднявшегося гомона.

Судья призвал всех к порядку и, когда наконец в зале установилась зловещая тишина, послал судебного пристава за черной шапкой, которую должен был водрузить себе на голову, прежде чем огласить смертный приговор Джону Эдинетту.

Питт застыл на месте. Это была победа, но вместе с тем и поражение. Его репутация безвозвратно погибла, к какому бы мнению ни пришло жюри. Это был всего лишь вердикт. Полицейский не сомневался в виновности Эдинетта, хотя и понятия не имел о его мотивах. Тем не менее из всех преступлений, которые он расследовал, какими бы ужасными они ни представлялись, не было ни одного, за которое он отправил бы человека на виселицу. Томас всегда верил в необходимость наказания – для преступника, для жертвы и для общества. Это было начало выздоровления, исправления человека, преступившего закон. Но он никогда не верил в необходимость уничтожения человека, любого человека – в том числе и Джона Эдинетта.

Выйдя из здания суда, суперинтендант двинулся по Ньюгейт-стрит, не испытывая ни малейшего удовлетворения от одержанной победы.

Глава 2

– Леди Веспасия Камминг-Гульд, – объявил привратник, не спросив у приблизившейся дамы пригласительного билета.

Во всем Лондоне не было такого слуги, который не знал бы ее. Она была самой восхитительной женщиной своего поколения – и самой бесстрашной. Вероятно, Веспасия оставалась такой и сейчас. В глазах некоторых людей ей не было равных.

Леди Камминг-Гульд вошла в здание через двойные двери и остановилась у подножия лестницы, которая, изящно закругляясь, вела в танцевальный зал. Когда она появилась там, зал был уже на три четверти полон. На некоторое время мерный гул голосов стих. Эта леди все еще умела привлекать к себе всеобщее внимание.

Она никогда не была рабой моды, прекрасно понимая: то, что ей идет, гораздо лучше, чем последнее повальное увлечение. Тонкие талии и почти исчезнувшие турнюры этого сезона смотрелись великолепно, если рукава не были слишком экстравагантными. Леди Камминг-Гульд носила зеленовато-серый атлас с брюссельскими кружевами цвета слоновой кости на груди и рукавах и, конечно, жемчуг – как всегда – на шее и в ушах. Ее серебристые волосы были уложены в форме диадемы. Окинув своими ясными серыми глазами публику, она пошла в глубь зала, приветствуя знакомых и отвечая на их приветствия.

Разумеется, Веспасия знала большинство из присутствующих, тех, кому было за сорок, как знали ее и они, пусть даже и понаслышке. Среди них были и друзья, и враги. Невозможно отстаивать убеждения или даже просто сохранять верность принципам и при этом не вызывать у кого-то злобу или зависть. А она всегда боролась за то, во что верила, – не всегда в согласии со здравым смыслом, но всегда от всего сердца и руководствуясь своим недюжинным умом.

За полстолетия цели и мотивы изменились. Изменилась вся жизнь. Разве могла молодая королева Виктория – деспотичная, благочестивая, лишенная воображения – предвидеть появление прекрасной, амбициозной и аморальной Лилли Лэнгтри? И разве мог солидный, серьезный принц Альберт сказать что-либо искрометному и эксцентричному Оскару Уайльду, чьи произведения были проникнуты таким состраданием, а слова могли быть столь блестяще поверхностными?

Прошлое и настоящее разделила эпоха перемен, страшные войны, в которых погибло бесчисленное количество людей, и столкновения идей, вероятно унесших еще больше жизней. Открывались континенты, рождались и умирали мечты о реформах. Мистер Дарвин подверг сомнению фундаментальные основы бытия.

Веспасия слегка поклонилась пожилой герцогине, но не остановилась, чтобы перемолвиться с ней словом. Они уже давно сказали друг другу все, что могли сказать, и ни одна из них не желала повторяться. Леди Камминг-Гульд лишь удивилась, с какой стати эта женщина присутствует на подобном дипломатическом приеме. На ее взгляд, здесь собралась чрезвычайно пестрая публика, и ей потребовалось некоторое время для того, чтобы понять, что объединяет этих людей. Она поняла, что это стремление развлечься – для всех, кроме герцогини.

Принца Уэльского было легко узнать – он был весьма заметен. Помимо характерной внешности, хорошо знакомой Веспасии, поскольку она встречалась с ним бессчетное число раз, этому способствовала небольшая, но бросающаяся в глаза дистанция, которую соблюдали окружавшие его люди, стоявшие в почтительной позе. Какой бы забавной ни казалась шутка, как бы увлекательно ни звучала сплетня, никто не осмеливался приближаться к наследнику престола на недопустимое расстояние и злоупотреблять его хорошим настроением.

Кто это, интересно, ему улыбается? Ах, это маленькая бесстыдница Дейзи Уорвик! Вероятно, она полагала, что всем присутствующим уже известно об их близких отношениях и никому нет до этого дела. Дейзи никогда не предавалась такому пороку, как лицемерие, а такую добродетель, как благоразумие, проявляла избирательно. Вне всякого сомнения, она была прекрасна, и ей была свойственна элегантность, достойная восхищения.

Веспасии никогда не хотелось быть королевской любовницей. Она считала, что связанные с этим опасности значительно перевешивают преимущества, не говоря уже об удовольствиях. И в данном случае старая леди не испытывала к принцу Уэльскому ни симпатии, ни неприязни. Она лишь сочувствовала бедняжке принцессе. Будучи глухой, та жила в собственном, весьма ограниченном мире, но тем не менее знала о вольностях, которые позволял себе ее муж.

Гораздо большей трагедией была для нее смерть ее старшего сына в начале этого года. У герцога Кларенса, как и у его матери, имелись серьезные проблемы со слухом. Между ними существовала прочная связь, сближавшая мать и сына в их почти безмолвном мире, и теперь принцесса переживала свое горе в одиночестве.

В десятке шагов от Веспасии принц Уэльский от души смеялся тому, что рассказывал ему высокий мужчина с мощным, слегка искривленным носом. На волевом лице этого человека лежала печать интеллекта и было написано нетерпение, хотя в данный момент он улыбался. Камминг-Гульд не была с ним знакома, но знала, кто он: Чарльз Войси, судья апелляционного суда, чрезвычайно образованный человек, пользовавшийся блестящей репутацией среди коллег и даже внушавший им благоговейный трепет.

Принц Уэльский увидел ее, и его лицо осветилось радостью. Веспасия была старше его на целое поколение, но он всегда отдавал должное женской красоте и помнил эту женщину в ее лучшие годы, когда сам был молод и исполнен надежд. Теперь же он устал ждать, устал от обязанностей, не вознаграждаемых уважением, оказываемым монарху. Он попросил прощения у Войси и направился к своей
Страница 10 из 24

старой знакомой.

– Леди Веспасия, – произнес принц с нескрываемым удовольствием. – Я очень рад, что вы смогли прийти. Без вас этот вечер не был бы столь великолепен.

Пожилая дама встретилась с ним глазами, прежде чем присесть в реверансе. Это движение все еще получалось у нее необычайно грациозным. Спина ее оставалась абсолютно прямой, а равновесие – идеальным.

– Благодарю вас, ваше высочество. Действительно чудесный вечер.

У Веспасии промелькнула мысль, что этот прием столь же чудесен, как и многие другие подобные мероприятия того времени: расточительный, с огромным количеством еды и лучшими винами. Повсюду слуги, музыка, ослепительные люстры, множество живых цветов… Более пышную роскошь и не вообразить. Прежде на приемах и балах было больше смеха, больше радости, и обходились они значительно дешевле. Пожилая дама вспоминала те времена с ностальгией.

Уже на протяжении длительного времени принц Уэльский жил не по средствам. Давно никто не удивлялся устраиваемым им грандиозным вечеринкам и лукулловым пирам, охотничьим вылазкам по уик-эндам, гигантским суммам, проигрываемым на скачках, и чрезмерно щедрым подаркам, которые он делал своим фавориткам. Даже говорить об этом почти перестали.

– Вы знакомы с Чарльзом Войси? – осведомился он.

Поскольку тот стоял рядом с ним, этого требовали светские приличия.

– Войси, леди Веспасия Камминг-Гульд, – представил принц своих собеседников друг другу. – Мы знаем друг друга так давно, что ни один из нас не способен вспомнить, как именно долго. Нам следовало бы сжать этот временной промежуток. – Принц свел ладони вместе энергичным жестом. – Отбросить все скучные моменты и оставить только смех, музыку, замечательные обеды, увлекательные беседы и, возможно, немного танцев. Но тогда нам следовало бы находиться в соответствующем возрасте, не правда ли?

Веспасия улыбнулась.

– Это лучшее предложение из тех, что я слышала за многие годы, сэр, – с воодушевлением произнесла она. – Я даже не возражала бы против того, чтобы оставить некоторые трагические события и ссоры. Давайте избавимся от нескольких лет пустого общения, обмена ничего не значившими фразами и вежливой ложью.

– Вы правы, правы, – с готовностью согласился принц. – Только сейчас я осознал, как мне недоставало вас. Больше этого нельзя допускать. Я потратил годы своей жизни на выполнение долга перед обществом и отнюдь не убежден в том, что те, кто находился все это время вместе со мной, удовлетворены больше меня. Мы делаем в высшей степени предсказуемые замечания и получаем столь же предсказуемую реакцию на них.

– Боюсь, это часть королевских обязанностей, сэр, – вступил в разговор Чарльз Войси. – Пока мы имеем престол и монарха на нем, я не вижу, каким образом можно было бы изменить подобное положение вещей.

– Войси – судья апелляционного суда, – пояснил принц Веспасии, – и это дает мне основание предположить, что он во всем руководствуется принципом прецедента. Если чего-то не было раньше, лучше не делать этого теперь.

– Напротив, – возразил Чарльз, – я всей душой за новые идеи, если они действительно хороши. Отсутствие прогресса равносильно смерти.

Веспасия посмотрела на него с интересом. Весьма необычная точка зрения для того, чье внимание, в силу особенностей его профессии, обращено в прошлое. Судья не ответил на ее улыбку, что, вероятно, сделал бы менее уверенный в себе человек.

Принц тем временем уже думал о чем-то своем. Судя по всему, его восхищение идеями других имело чрезвычайно узкие пределы.

– Разумеется, – сказал он беззаботным тоном. – В последнее время делается невероятно много открытий. Всего десять лет назад мы и представить не могли, что можно сделать с помощью электричества.

Войси едва заметно улыбнулся, и его глаза на мгновение задержались на Веспасии.

– В самом деле, сэр. Остается лишь гадать, что еще ждет нас в ближайшем будущем.

Он был безупречно вежлив, но леди Камминг-Гульд уловила легкую нотку презрения в его голосе. Судья был человеком больших идей, широких концепций и революции сознания. Его не интересовали детали – они существовали для людей менее крупного масштаба, взгляды которых формировались на более низком уровне.

К ним подошел известный архитектор с женой, и беседа приняла более общий характер. Принц взглянул на Веспасию с улыбкой сожаления и принялся говорить банальности. Пожилая леди извинилась и направилась в сторону политического деятеля Сомерсета Карлайла, с которым водила знакомство на протяжении многих лет. Тот выглядел усталым, но в то же время оживленным. Его лицо было изборождено морщинами, и в нем чувствовался сильный характер. Им с леди Камминг-Гульд было что вспомнить о совместных политических кампаниях, о триумфах и трагедиях, а порой и комедиях.

– Добрый вечер, Сомерсет, – поприветствовала его Веспасия с искренним удовольствием. Она успела забыть, с какой симпатией относилась к нему когда-то. Он переживал одинаково с достоинством и поражения, и победы.

– Леди Веспасия, – сказал политик с зажегшимися в глазах огоньками, – вы словно неожиданное дуновение свежего воздуха.

Он едва коснулся губами протянутой ею руки. Это был скорее символический жест, чем реальное действие.

– Хотелось бы мне предпринять вместе с вами какую-нибудь новую кампанию, но, боюсь, нам это уже не под силу, – добавил мужчина.

Он окинул взглядом шикарно убранный зал и постепенно заполнявшую его толпу весело беседовавших гостей. Шелк и парча вечерних платьев женщин, как и бледная кожа их лиц, отражали блеск бриллиантов. В глазах Сомерсета появилось жесткое выражение.

– Общество уничтожит себя… если не осознает смысл своего существования в течение ближайшего года-двух. – В его голосе прозвучало смятение, смешанное с горечью. – Почему они не видят этого?

– Вы действительно так думаете? – спросила Веспасия.

На мгновение ей показалось, что он преувеличивает, чтобы произвести драматический эффект, но внезапно она заметила его поджатые губы и грусть в глазах.

– Ведь вы… – заговорила она снова, но осеклась.

Ее собеседник повернулся к ней.

– Если Берти не сократит значительно свои расходы, – сказал он, кивнув в сторону принца Уэльского, громогласно смеявшегося чьей-то шутке в десяти ярдах от них, – а королева не вернется в общественную жизнь и не начнет опять добиваться популярности среди своих подданных…

В этот момент недалеко от них снова раздался взрыв смеха.

Сомерсет понизил голос:

– Многие из нас пережили горе. Большинство из нас потеряли то, что любили. Мы не можем позволить себе все бросить и перестать трудиться из-за этого. Население страны состоит из нескольких аристократов, сотен тысяч докторов, юристов и священников, миллиона-двух разного рода торговцев и фермеров, а также десятков миллионов простых мужчин и женщин, которые работают от зари до зари, поскольку им нужно кормить своих детей и стариков. Мужчины умирают, у женщин разрываются сердца. Но мы продолжаем жить.

Где-то в дальнем конце зала заиграла музыка, раздался звон бокалов.

– Людям нельзя морочить голову до бесконечности, – продолжал политик. – Она больше не одна из нас. Она стала бесполезной. А Берти чересчур один из нас с его
Страница 11 из 24

аппетитами – только он удовлетворяет их не за свой собственный счет, как это приходится делать нам.

Веспасия знала, что Сомерсет говорит правду, но ей никогда не доводилось слышать, чтобы кто-то еще проявлял такую смелость. Карлайл всегда отличался безответственным остроумием и эксцентричностью, о чем ей было хорошо известно. Она вспомнила о том, какие сражения они вели в прошлом и какие нелепые поступки совершал этот человек, пытаясь добиться проведения реформ. Но она слишком хорошо знала его и понимала, что сейчас он не шутит и не преувеличивает.

– Виктория будет последним монархом, – произнес Сомерсет едва ли шепотом с отчетливой ноткой сожаления в голосе. – Если определенные люди достигнут своей цели… Поверьте мне, в стране зреет бунт, гораздо более серьезный, чем все то, что произошло за два последних столетия, или даже больше. Бедность населения в некоторых районах просто ужасающа, не говоря уже об антикатолических настроениях, о страхе перед евреями-либералами, наводнившими Лондон после революции сорок восьмого года в Европе; ну и, конечно же, об ирландцах.

– Совершенно верно, – согласилась пожилая дама. – Но почти все это было всегда – так почему же опасность велика именно сейчас, Сомерсет?

Некоторое время Карлайл молчал. Мимо собеседников прошла группа людей – один из них говорил, остальные лишь кивали, не перебивая.

– Не могу сказать точно, – вздохнул Сомерсет наконец. – Сочетание факторов. Время. Прошло почти тридцать лет со дня смерти принца Альберта, и все это время мы живем без эффективного монарха. Выросло целое поколение, которое начинает понимать, что мы можем довольно успешно обходиться без него. – Он слегка приподнял одно плечо. – Лично я не согласен с ними. На мой взгляд, сам факт существования монарха, независимо от того, делает тот что-либо или нет, служит гарантией от многих злоупотреблений властью. Мы не осознаем этого – вероятно, потому, что на протяжении столь длительного времени имели этот щит. Разумеется, должна быть конституционная монархия. Премьер-министр должен быть головой нации, а монарх – ее сердцем. Я думаю, не следует наделять обеими этими функциями одну фигуру. Это означает, что мы можем изменить свое мнение, когда выясним, что ошибаемся, не совершая самоубийства.

– Да, пожалуй, – сказала Камминг-Гульд столь же мягким тоном. – Мы имеем монархию на протяжении тысячи лет, и я не думаю, что нужно что-то менять.

– Я тоже. – На лице политика неожиданно появилась веселая ухмылка. – Я слишком стар для этого.

Он был моложе Веспасии по меньшей мере на тридцать пять лет, и она обдала его ледяным взглядом, способным заморозить на расстоянии двадцати шагов, хотя и знала, что на него это не подействует.

К ним подошел худощавый мужчина ростом чуть выше леди Камминг-Гульд, с копной темных волос и сединой на висках. У него были темно-карие глаза, длинный нос и четко очерченный чувственный рот, и он производил впечатление умного, ироничного и усталого человека – словно многое повидал в жизни и все больше разочаровывался в ней.

– Добрый вечер, Наррэуэй. – с интересом посмотрел на него Карлайл. – Леди Веспасия, разрешите представить вам Виктора Наррэуэя. Он глава Особой службы[3 - Особая служба – название политической полиции в Великобритании.]. Не знаю, следует ли хранить это в тайне, но вы знаете немало людей, которых могли бы спросить, если вас интересует это. Виктор, это леди Веспасия Камминг-Гульд.

Наррэуэй наклонил голову.

– Я полагал, вы слишком заняты, выслеживая анархистов, чтобы тратить время на болтовню и танцы, – сухо заметил Сомерсет. – Сегодня Англии ничего не грозит, как вы считаете?

Виктор улыбнулся.

– Не все опасности таятся в темных аллеях Лаймхауза, – ответил он. – Чтобы представлять реальную угрозу, нужно обладать гораздо более длинными щупальцами.

Веспасия внимательно изучала его, пытаясь определить, разделяет ли он взгляды Карлайла, но никак не могла понять, как может сочетаться его явно веселое настроение с грустью в глазах. Спустя некоторое время Наррэуэй сделал какое-то замечание в адрес министра иностранных дел, и беседа приняла тривиальный оборот.

Спустя час леди Камминг-Гульд сидела в одиночестве, наслаждаясь вкусом великолепного шампанского. До ее слуха доносились звуки ритмичной мелодии вальса, и вдруг она увидела в десяти футах от себя принца Уэльского, который беседовал с крепко сбитым мужчиной среднего возраста, с приятным, серьезным лицом и редеющими на макушке волосами. Судя по всему, они говорили о сахаре.

– …Не так ли, Сиссонс? – спросил принц с вежливым, но скучающим выражением лица.

– Главным образом через порт Лондона, – ответил его собеседник. – Разумеется, это весьма трудоемкая отрасль.

– Неужели? Вынужден признать, я ничего не знаю об этом. Мы воспринимаем это как должное. Ложка сахара в чай и так далее…

– О, сахар содержится во многих продуктах! – с чувством произнес Сиссонс. – В пирогах, кондитерских изделиях и даже там, где вы никогда не заподозрили бы его присутствие. Например, небольшое количество сахара невероятно улучшает вкус томатов.

– В самом деле? – Принц слегка приподнял брови, делая вид, будто эта информация представляет для него интерес. – Я всегда считал, что вкус им придает соль.

– Сахар в большей степени. Львиную долю его себестоимости составляют трудозатраты.

– Прошу прощения?

– Трудозатраты, сэр, – повторил Сиссонс. – Поэтому район Спиталфилдс подходит идеально. Тысячи людей, нуждающихся в работе… почти неиссякаемый источник рабочей силы. Разумеется, весьма изменчивый.

– Изменчивый? – Принц явно все еще был занят собственными мыслями.

Веспасия заметила неподалеку нескольких человек, прислушивавшихся к этому довольно бессвязному разговору. Среди них находился лорд Рэндольф Черчилль – пожилая леди была знакома с ним, а до него знала его отца. Ей было известно о его уме и приверженности своим политическим убеждениям.

– Там живут очень разные люди, – пояснил Сиссонс, – по происхождению, религиозной принадлежности и так далее. Католики, евреи и, конечно, ирландцы. Много ирландцев. Потребность в работе – это единственное, что их объединяет.

– Понятно.

Принц чувствовал, что сказал достаточно для соблюдения приличий и может с извинениями удалиться, чтобы прекратить этот чрезвычайно скучный разговор.

– Это должно принести хорошую прибыль, – продолжал предприниматель; его лицо раскраснелось, а голос звучал настойчиво.

– Ну, я думаю, имея в своем распоряжении пару заводов, вы сможете проверить это. – Наследник престола доброжелательно улыбнулся, словно давая понять, что вопрос исчерпан.

– Нет, – резко возразил Сиссонс, сделав шаг вперед, в то время как принц шагнул в сторону. – В действительности три завода. Но главное – это не прибыльность, а необходимость обеспечить работой тысячу человек во избежание хаоса и беспорядков, которые могут последовать, если не сделать этого. – Он стал говорить все быстрее и быстрее. – Я даже не берусь гадать, к чему все это может привести. По крайней мере в этой части города. Понимаете, им просто некуда идти.

– Идти? – Принц Уэльский нахмурился. – А зачем им нужно куда-то идти?

Веспасия внутренне
Страница 12 из 24

сжалась. Ей было хорошо известно об ужасающей нищете, царившей в некоторых районах Лондона, особенно в Ист-Энде, сердцем которого являлись Спиталфилдс и Уайтчепел.

– В поисках работы. – Возбуждение Сиссонса нарастало; об этом свидетельствовали капельки пота на его лице, сверкавшие отблесками света люстр. – Без работы они умрут от голода. Бог свидетель, они уже на грани этого!

Принц молчал. Он явно испытывал смущение. Подобная тема представлялась ему совершенно неуместной во время этой пышной демонстрации радости жизни. Это было дурным вкусом – напоминать мужчинам с бокалами шампанского в руках и женщинам, увешанным бриллиантами, о том, что всего в нескольких милях от них тысячи людей не имеют еды и крова. Все они чувствовали себя сконфуженными.

– Необходимо, чтобы я остался в бизнесе. – Голос Сиссонса слегка возвысился на фоне гула голосов и отдаленных звуков ритмичной музыки. – Я должен быть уверен в том, что соберу все свои долги… чтобы иметь возможность продолжать платить им.

Принц озадаченно смотрел на него.

– Разумеется. Да… пожалуй. Это очень похвально.

У Сиссонса судорожно дернулся кадык.

– Абсолютно все… сэр.

– Да… конечно.

Наследник британской короны выглядел совершенно несчастным. Его стремление выбраться из этого нелепого положения было очевидным.

Рэндольф Черчилль взял на себя смелость вмешаться в ситуацию. Веспасию это не удивило. Она знала об их длительных отношениях с принцем Уэльским, которые со временем претерпевали радикальные изменения. Черчилль возненавидел принца лютой ненавистью из-за дела Эйлсфорда в 1876 году, когда тот вызвал его на дуэль на пистолетах, которая должна была состояться в Париже, поскольку в Англии дуэли находились под запретом. Шестнадцать лет назад принц публично отказался переступать порог дома всех тех, кто принимал у себя Черчиллей, и впоследствии почти все эти люди были подвергнуты остракизму.

Постепенно страсти улеглись, и Дженни Черчилль, жена Рэндольфа, настолько очаровала принца, что стала одной из множества его любовниц. Он стал охотно ужинать в их доме на Коннот-плейс и дарил ей дорогие подарки, а Рэндольф вновь вернул себе его расположение. Помимо того что он был назначен спикером палаты общин и канцлером казначейства – то есть получил две высших должности в стране, – Черчилль стал ближайшим доверенным лицом принца, участвовал вместе с ним во всех официальных и увеселительных мероприятиях, давал ему советы и пользовался полным его доверием. И вот теперь он пришел на помощь своему патрону.

– Все правильно… э-э-э… Сиссонс, – бодро произнес он. – Только так и можно управлять бизнесом. Но сейчас время для развлечений. Выпейте еще шампанского, оно превосходно.

Затем он повернулся к королевскому наследнику.

– Должен поздравить вас, сэр, прекрасный выбор. Понять не могу, как вам это удается.

Лицо принца просветлело. Перед ним был его человек, на которого он мог положиться не только в политическом, но и в социальном плане.

– Великолепно, не правда ли? – спросил он.

– Превосходно, – с улыбкой согласился Черчилль.

Это был мужчина среднего роста, с правильными чертами лица и с длинными, закрученными вверх усами, которые выделяли его среди других, одетый с большим вкусом и отличавшийся безупречными манерами.

– Мне кажется, оно требует того, чтобы закусить его чем-нибудь сочным. Может быть, распорядиться, чтобы вам прислали закуски, сэр?

– Нет-нет, я пойду вместе с вами. – Принц Уэльский с радостью ухватился за возможность прервать неприятный разговор. – Кстати, мне нужно побеседовать с французским послом. Хороший парень. Извините нас, Сиссонс.

Он повернулся и удалился в сопровождении Черчилля – настолько поспешно, что Сиссонсу не оставалось ничего иного, кроме как пробормотать что-то вполголоса и отправиться восвояси.

– Сумасшедший, – негромко произнес стоявший рядом с Веспасией Сомерсет Карлайл.

– Кто? – спросила она. – Этот сахарный человек?

– Вообще-то насчет него я тоже не уверен, – сказал политик с улыбкой. – Во всяком случае, он крайне нудный. Но если это безумие, то под замок надо посадить полстраны. Я имею в виду Черчилля.

– О да, конечно, – произнесла леди Камминг-Гульд небрежным тоном. – Но вы далеко не первый, кто говорит это. По крайней мере, теперь он знает, в чем заключается его преимущество. Вероятно, ситуация с Эйлсфордом послужила ему хорошим уроком.

– Знаете этого седого мужчину с пристальным взглядом? – спросил ее собеседник.

Веспасия посмотрела в указанном кивком направлении и затем снова повернулась к Карлайлу.

– Не помню, чтобы я видела его раньше, но он излучает почти евангельскую страсть.

– Это Торольд Дисмор, владелец газеты. Сомневаюсь, что ему понравились бы ваши слова о нем. Он республиканец и убежденный атеист. Но вы правы, в нем есть что-то от прозелита.

– Никогда не слышала этого имени. А я всегда считала, что знаю всех владельцев газет в Лондоне…

– Не думаю, чтобы вы когда-нибудь читали его издание. Оно вполне солидное, но Дисмор имеет обыкновение недвусмысленно выражать через него свои взгляды.

– В самом деле? – Она вопросительно подняла брови. – И почему это должно было мешать мне читать его газету? Я никогда не думала, что люди сообщают новости, не отфильтровав их через свои собственные предрассудки. Они у него сильнее, чем у большинства людей?

– Думаю, да. И он пропагандирует их при каждом удобном случае.

По спине пожилой леди пробежал холодок. Стоило ли удивляться? Она снова, на сей раз внимательнее, посмотрела на издателя. Пронзительный взгляд, мужественное, умное лицо, отражающее сильные эмоции… Он показался ей человеком, не привыкшим уступать в чем-либо кому бы то ни было, обладающим добрым нравом, но при этом чрезвычайно вспыльчивым и страшным в гневе. Но первое впечатление могло быть обманчивым.

– Не хотите познакомиться с ним? – спросил Карлайл, взглянув на Веспасию с любопытством.

– Возможно, – ответила она. – Но я определенно не хочу, чтобы он знал об этом.

Ее собеседник ухмыльнулся.

– Я позабочусь о том, чтобы он не узнал. Он будет уверен в том, что это его идея, и будет очень благодарен мне за помощь в ее осуществлении.

– Сомерсет, ваше поведение граничит с дерзостью, – сказала Веспасия, испытывая к нему прилив нежности.

Он был смелым, нелепым и непоколебимым в своих убеждениях. Под налетом легкомысленности в нем скрывалась своеобразная, утонченная натура. А леди Камминг-Гульд всегда импонировали эксцентричные люди.

* * *

Было уже за полночь, и Веспасия начала подумывать, имеет ли смысл оставаться здесь дольше, когда до ее слуха донесся голос, отбросивший ее на полстолетия в прошлое, в незабываемое римское лето: 1848 год, год революций, разразившихся по всей Европе. Это было бурное время, слишком короткое и наполненное эйфорией. Подобно лесному пожару, мечты о свободе захлестнули Францию, Германию, Австро-Венгрию и Италию. Но этим мечтам не суждено было сбыться. Рушились баррикады, гибли люди, священники и короли вновь обретали власть. Надежды на реформы были растоптаны солдатскими сапогами. В Риме это были сапоги французских солдат Наполеона III.

Пожилая леди даже не повернула головы. Это могло быть только эхо,
Страница 13 из 24

игра воображения. Вероятно, это был голос какого-нибудь итальянского дипломата – возможно, из той же области и даже из того же города. Она думала, что забыла его, забыла тот беспокойный год, исполненный страсти и надежды, насыщенный смелостью и болью и завершившийся утратой…

После этого Веспасия приезжала в Италию, но больше никогда не была в Риме. Она всегда находила предлог, чтобы не заезжать туда, будучи не в состоянии объяснить почему. Это была отдельная часть жизни, далекая от ее замужества, Лондона и даже от недавних приключений с замечательным полицейским Томасом Питтом. Мог ли кто-нибудь вообразить, что Веспасия Камминг-Гульд, олицетворение аристократизма, связанная кровными узами с половиной королевских домов Европы, способна объединить усилия с сыном егеря, который стал полицейским? Но беспокойство по поводу того, что могут подумать о них другие, подорвало здоровье половины ее знакомых, лишив их радостей жизни.

Она все-таки повернулась на голос. Это было сильнее ее.

В десяти футах от пожилой дамы стоял мужчина примерно ее возраста. Когда они познакомились, ему было двадцать с небольшим. Он был стройным, темноволосым, гибким, словно танцовщик, с голосом, наполнявшим ее сны. Теперь же его волосы поседели, фигура стала чуть более грузной, но разлет бровей и улыбка оставались прежними.

Он беседовал с каким-то мужчиной и, словно почувствовав взгляд Веспасии, повернулся к ней. По его глазам нетрудно было догадаться, что он мгновенно узнал ее – без каких-либо сомнений или колебаний.

И тут Веспасия испугалась. Могла ли действительность соответствовать воспоминаниям? Не обманывалась ли она по поводу того, что произошло в реальности, путая желаемое с действительным? Напоминала ли она сейчас, хотя бы отдаленно, себя в молодости? Не лишили ли ее приобретенные с возрастом опыт и мудрость способности мечтать? Нуждалась ли она в том, чтобы увидеть его в расцвете молодости – с освещенным римским солнцем лицом, с ружьем в руке, стоящего на баррикаде, готового отдать жизнь за республику?

Мужчина направился в ее сторону. Леди Камминг-Гульд охватила паника, но выработанная годами самодисциплина не позволила ей двинуться с места. Он остановился перед ней, и ее сердце гулко забилось в груди. За свою жизнь она любила неоднократно – иногда со страстью, иногда со смехом, а чаще всего с нежностью, – но никого так, как Марио Корена.

– Леди Веспасия, – сказал он довольно официальным тоном, словно они были всего лишь знакомыми.

Однако ее имя мужчина выговорил с нежностью – в конце концов, оно имело древнеримское происхождение, о чем она узнала от него столько лет назад. Император Веспасиан отнюдь не был героем.

Следовало ли и ей держаться с ним столь же официально? Ведь когда-то их объединяли надежда, страсть и трагедия. Это было похоже на отречение.

Поблизости никого не было.

– Марио…

Так странно было произносить это имя вновь. В последний раз Веспасия шептала его в темноте. Тогда в горле у нее стоял комок, а лицо заливали слезы. В Рим входили французские войска. Мадзини сдался, чтобы спасти людей. Гарибальди ушел на север, в направлении Венеции; его беременная жена сражалась рядом с ним, одетая в мужскую одежду, с ружьем в руках. Вернувшийся Папа одним росчерком пера отменил все реформы и упразднил все свободы.

Но это было в прошлом. А Италия впоследствии объединилась – по крайней мере, эта мечта нашла свое воплощение.

Корена пристально всматривался в лицо своей давней возлюбленной. Она надеялась не услышать от него слов о ее немеркнущей красоте; для него ее красота никогда не имела значения.

Может быть, ей нужно что-нибудь сказать, чтобы опередить его? Какая-нибудь банальность была бы сейчас невыносима. Но если она заговорит, то никогда не узнает… Времени для игр не оставалось.

– Я часто представлял нашу встречу, – сказал наконец Марио. – Никогда не думал, что она может произойти… вплоть до сегодняшнего дня. – Он едва заметно пожал плечами. – Я приехал в Лондон неделю назад, и все это время, находясь здесь, не мог не думать о вас. Никак не мог решить, следует ли разыскать вас или лучше не тревожить душу. Затем кто-то упомянул ваше имя, и прошлое вернулось ко мне, как будто все это произошло вчера, и я ничего не мог с собой поделать. Я подумал, что вы будете здесь.

Он окинул взглядом великолепный зал с его гладкими колоннами и ослепительными люстрами, наполненный музыкой и смехом. Веспасия прекрасно понимала, что он хотел сказать. Это был ее мир – мир денег и привилегий, добытых кровью. Может быть, они и были заработаны в далеком прошлом, но отнюдь не этими мужчинами и женщинами, собравшимися здесь.

Леди Камминг-Гульд легко могла бы возобновить старый спор, но не хотела этого. С таким же отчаянием, как и он, Веспасия верила в революцию в Риме. Во время осады она дни и ночи трудилась в госпиталях – ухаживала за ранеными, приносила солдатам воду и еду, а потом даже стреляла из ружья, стоя плечом к плечу с последними защитниками. И она поняла, почему, когда Марио пришлось выбирать между любовью и республикой, он выбрал свои идеалы. Душевная боль от этого так никогда и не покинула ее до конца, даже по прошествии всех этих лет. Но если б он сделал другой выбор, было бы еще хуже. Веспасия не могла любить его точно так же, поскольку знала, во что он верил.

Она улыбнулась ему в ответ.

– У вас есть преимущество. Я никогда, даже в самых безумных грезах, не думала встретить вас здесь, рядом с принцем Уэльским.

Взгляд его смягчился, глаза увлажнились. Вспомнились старые шутки.

– Туше?, – признал Марио. – Но сегодня поле битвы повсюду.

– Так было всегда, – отозвалась пожилая леди. – Здесь все сложнее. Немногие вещи так же просты и понятны, какими они представлялись нам тогда.

Корена не сводил с нее глаз.

– Они были просты и понятны.

Как мало он изменился внешне, подумалось ей: всего-то лишь поседели волосы, появились едва заметные морщины… По всей вероятности, он стал мудрее, и наверняка его тело покрывали шрамы, но былые надежды и мечты явно не умерли у него в душе.

Леди Камминг-Гульд забыла, что любовь может быть такой всепоглощающей.

– Мы хотели республику. Право голоса народу, землю бедным, дома бездомным, больницы страждущим, свет заключенным и безумным. Это было легко представить, легко осуществить, если б у нас была власть… в течение короткого промежутка времени перед возвратом тирании.

– У вас не было для этого средств, – напомнила она ему.

Он заслуживал того, чтобы ему говорили правду. В конце концов, пришли бы французские войска или нет, республика все равно пала бы, поскольку у нее не хватило бы денег для поддержания ее тщедушной экономики.

Кровь бросилась Марио в лицо.

– Я знаю.

Он окинул взглядом роскошный зал, все еще наполненный музыкой и гомоном.

– Одних только имеющихся тут бриллиантов нам хватило бы на несколько месяцев. Как вы думаете, сколько денег тратится в неделю на проведение подобных банкетов? Сколько несъеденной еды потом выбрасывается за ненадобностью?

– Достаточно для того, чтобы накормить бедноту Рима, – ответила Веспасия.

– А бедноту Лондона? – спросил ее друг с усмешкой.

– Для этого недостаточно, – ответила она, и в ее голосе прозвучала
Страница 14 из 24

горечь.

Корена молча смотрел на праздную толпу. Его лицо выражало усталость. Усталость от долгой борьбы со слепотой и глухотой человеческих сердец. Пожилая леди наблюдала за ним, понимая, о чем он думал все эти годы в Риме, и не сомневаясь в том, что эти мысли не дают ему покоя и сейчас. Тогда был Папа со своими кардиналами, теперь – принц со своими придворными, поклонниками и прихлебателями… Это была корона Британии и ее империи, а не тройная тиара Папы, но все остальное было то же самое: блеск и безразличие, бездумное употребление власти, человеческие слабости…

Зачем он приехал в Лондон? Хотела ли Веспасия знать это? Вероятно, нет. Это была сладостная минута. Здесь, в этом шумном, сверкающем зале, она ощущала лицом тепло римского солнца, видела пыльные улицы и чувствовала, как содрогаются камни мостовой под ногами легионеров под красными гребнями шлемов, марширующих с высоко поднятыми орлами, завоевавших все известные в те времена земли, выкрикивая: «Да здравствует Цезарь!» Она вновь оказалась там, где бросали на растерзание львам христианских мучеников, сражались гладиаторы, был распят вверх ногами святой Петр, расписывал Сикстинскую капеллу Микеланджело… И не хотела, чтобы настоящее затмевало прошлое. Оно было слишком дорого ей, слишком глубоко вплеталось в ткань ее грез. Нет, она не будет ни о чем спрашивать Марио.

В этот момент, прервав ее ностальгические воспоминания, к ним приблизился мужчина по фамилии Ричмонд. Он радостно поприветствовал их с Кореной и представил свою супругу, а спустя несколько секунд к ним присоединились Чарльз Войси и Торольд Дисмор, и беседа приняла общий характер. Она была вполне тривиальной, пока миссис Ричмонд не заговорила о древней Трое и сенсационных открытиях Генриха Шлимана. Усилием воли Веспасия вернула себя в настоящее.

– Замечательно, – согласился Дисмор. – Упорство этого человека достойно всяческих похвал.

– А найденные им артефакты? – с воодушевлением продолжала миссис Ричмонд. – Маска Агамемнона, ожерелье, принадлежавшее, по всей видимости, Елене… Это трудно вообразить! Персонажи древних легенд были столь же реальны, как обычные смертные люди из плоти и крови.

– Возможно, – сдержанно произнес Войси.

– О, я почти уверена в этом! – запротестовала женщина. – Вы читали эти замечательные статьи Мартина Феттерса? Вот поистине блестящий ученый. Он все подробно разъясняет доступным нам языком.

Возникла пауза.

– Да, – неожиданно сказал Дисмор. – Это большая утрата.

– О! – Лицо миссис Ричмонд залилось краской. – Я совсем забыла. Это ужасно… Мне очень жаль. Он… упал…

Она запнулась, явно не зная, что сказать дальше.

– Разумеется, он упал, – с раздражением произнес Торольд. – Одному Богу известно, о чем думали присяжные, вынося свой вердикт. Откровенная нелепость! Но апелляционный суд наверняка его отменит.

Он взглянул на Войси, Ричмонд тоже повернул голову в его сторону. Чарльз молча смотрел на них, а на лице Марио появилось изумленное выражение.

– Извините, Корена, пока я не могу высказать свое мнение. – Лицо Войси побледнело, а губы сжались. – Почти наверняка я буду одним из судей, призванных рассмотреть эту апелляцию. Насколько мне известно, этот проклятый полицейский Питт – амбициозный и безответственный человек, испытывающий неприязнь к знатным и состоятельным людям. Он использует власть, которой наделен в силу занимаемой им должности, чтобы демонстрировать свои возможности. Его отец был выслан за воровство, и это до сих пор не дает ему покоя. Его действия – своего рода месть обществу. Нет ничего ужаснее высокомерия невежественного человека, облеченного теми или иными полномочиями.

У Веспасии было ощущение, будто ей нанесли пощечину. Несколько секунд она не находила слов. В голосе Войси звучал гнев, а глаза его горели огнем. Хотя ее гнев был ничуть не меньшим.

– Я и не предполагала, что вы знакомы с ним, – произнесла она ледяным тоном. – Но я убеждена, что судья обязан судить любого человека, независимо от его происхождения или социального статуса, только на основании свидетельств, проверенных самым тщательным образом. Вы не должны допускать, чтобы на выносимое вами решение влияли слова и поступки других людей, и тем более ваши чувства. Правосудие одинаково для всех, или это не правосудие вовсе. – В ее словах сквозил откровенный сарказм. – Таким образом, вынуждена предположить, что вы знаете его гораздо лучше, чем я.

Чарльз побледнел так сильно, что на его лице стали видны веснушки. Он сделал глубокий вдох, но так и не произнес ни слова.

– Он мой родственник, по мужу, – закончила Веспасия.

Очень дальний родственник, подумала она про себя, но добавлять это не было нужды. Ее внучатый племянник, ныне покойный, приходился Питту свояком.

Миссис Ричмонд была поражена. Поначалу она нашла это чуть ли не забавным, но потом заметила, как все вдруг посерьезнели. В воздухе теперь чувствовалось почти физическое напряжение, словно перед грозой.

– Мне очень жаль, – сказал Дисмор, нарушив затянувшееся молчание. – Возможно, этот парень выполняет свои обязанности так, как считает необходимым. И все же апелляционный суд, вне всякого сомнения, отменит вердикт.

– Да, – согласился с ним Ричмонд. – Никаких сомнений.

Войси же от каких-либо высказываний воздержался.

Глава 3

Спустя три недели со дня судебного заседания Питт вернулся с Боу-стрит раньше обычного и с удовольствием возился в саду. Май был одним из самых чудесных месяцев, наполненным светло-зелеными молодыми листьями на деревьях, огненными бутонами тюльпанов, источающей густой аромат бархатистой желтофиолью, нежными люпинами, яркими гвоздиками и шелковистыми маками.

Полицейский больше наслаждался всей этой красотой, чем трудился, хотя работы в саду было предостаточно. Ему хотелось, чтобы Шарлотта быстрее закончила свои домашние дела и присоединилась к нему. Услышав, как открылись застекленные створчатые двери, он с радостью обернулся, но вместо жены увидел Эрдала Джастера, бредущего по аллее с мрачным выражением лица.

Первой мыслью Питта было, что судьи апелляционного суда усмотрели в процедуре какой-то изъян и отменили вердикт. Новых улик быть просто не могло – Томас тщательно осмотрел место происшествия и допросил всех, кого только можно было допросить.

Остановившись перед ним, Джастер окинул взглядом цветочные клумбы, а затем поднял голову, посмотрел на залитую солнечным светом крону каштана, стоявшего в конце лужайки, и принялся вдыхать ароматы цветов и сырой земли.

Хозяин дома уже собрался было что-нибудь сказать, чтобы разрядить обстановку, как прокурор наконец заговорил сам.

– Апелляция Эдинетта отклонена, – произнес он спокойным голосом. – Завтра об этом напишут газеты. Большинством четыре голоса против одного. Объявил об этом Войси. Он был одним из четырех. Единственный голос «против» принадлежит Аберкромби.

Томас ничего не понимал. Его гость выглядел так, будто принес известие о поражении, а не о победе. Суперинтендант мог объяснить это только чувством неудовлетворенности, которое испытывал сам, и причина этой неудовлетворенности заключалась в следующем: отправить человека на виселицу означало унизить себя и лишить
Страница 15 из 24

этого человека возможности рассказать о своем грехе и времени для исправления. Питт был убежден в том, что Эдинетт совершил большое зло, но его угнетало, что он понятия не имеет о причинах его преступления. Вполне возможно, если б они знали всю правду, картина произошедшего выглядела бы иначе. Но даже если это было бы не так и что бы ни представлял собой Эдинетт, такое наказание казалось чрезмерным.

Лицо Джастера, освещенное лучами вечернего солнца, сохраняло озабоченное выражение. Его глаза поблескивали, отражая свет.

– Его повесят, – облек Питт свои мысли в слова.

– Конечно, – отозвался юрист и сунул руки в карманы, продолжая хмуриться. – Но я пришел не по этому поводу. Вы узнаете все, что известно мне, из завтрашних газет. Я пришел предостеречь вас.

Полицейский в изумлении взглянул на него. По его спине, несмотря на теплый вечер, пробежал холодок. Эрдал закусил губу.

– С обвинением всё в порядке, но многие не верят, что такой человек, как Эдинетт, действительно мог убить Феттерса. Если б мы могли представить мотив, то они, возможно, признали бы такую возможность.

Он посмотрел Питту прямо в глаза.

– Я имею в виду не простых людей с улицы – те будут довольны тем, что правосудие свершилось… Может быть, даже будут рады тому, что человек, занимающий столь высокое положение в обществе, ответил перед правосудием точно так же, как могли бы ответить и они сами. Такие люди не нуждаются в том, чтобы что-либо понимать. – Прокурор слегка прищурился от солнечного света. – Я имею в виду людей уровня Эдинетта. Людей, облеченных властью.

Питт все еще не понимал, куда он клонит.

– Если они не отменили вердикт, – сказал он, – значит, признали, что он виновен и что судебное расследование проведено без нарушений. Они могут испытывать к нему жалость, но что им еще остается делать?

– Наказать вас за вашу смелость, – ответил Джастер, криво усмехнувшись. – И возможно, меня тоже, если они решат, что моя роль в этом деле достаточно велика.

Под порывом теплого ветра затрепетали листья каштана, и из его кроны вспорхнула стая скворцов.

– Они, наверное, проклинали меня на все лады, когда я давал показания в суде, – сказал Томас.

Его лицо залила краска гнева при воспоминании об обвинениях, высказанных в адрес его отца. Удивительно, но, как выяснилось, это до сих пор могло причинять ему душевную боль. Томас думал, что все осталось в прошлом и давно забыто, и его поразило, с какой легкостью открылась вновь эта рана.

Сумрачное выражение не сходило с лица Эрдала. Его щеки покрывал легкий румянец.

– Мне очень жаль, Питт. Кажется, я сделал все, чтобы предостеречь вас, но не уверен в этом до конца.

Суперинтендант ощутил в горле комок, и ему на несколько мгновений стало трудно дышать.

– Что они могут сделать?

– Не знаю, но Эдинетт имеет могущественных друзей… недостаточно могущественных, чтобы спасти его от виселицы, но они наверняка примут эту потерю близко к сердцу. Мне очень хотелось бы сказать вам, чего конкретно следует опасаться, но я не знаю.

По глазам и слегка опущенным плечам юриста было видно, как сильно он переживает.

– Это все равно ничего не изменило бы, – возразил Питт. – Если бы вы отказались выступить в качестве обвинителя, а я – в качестве свидетеля из-за того, что обвиняемый имеет влиятельных друзей, грош цена была бы закону, да и нам тоже.

Джастер улыбнулся, но уголки его рта тут же опустились вниз. Он знал, что это правда, но цена такой правды была слишком высока. Понимал он и то, что со стороны полицейского это была бравада, к тому же в его словах прозвучала ирония.

Прокурор протянул ему руку.

– Если вам потребуется помощь, обращайтесь ко мне, Питт. Я умею не только обвинять, но и защищать.

– Спасибо, – сказал Томас с искренней благодарностью. Помощь Джастера вполне могла ему понадобиться.

Тот кивнул.

– Мне нравятся ваши цветы. Так и нужно делать – сажать их по всему саду. Терпеть не могу прямые грядки. Слишком бросаются в глаза изъяны.

Питт заставил себя улыбнуться.

– Я тоже так считаю.

Некоторое время они стояли, впитывая в себя краски вечера, ленивое жужжание пчел, звучавший в отдалении детский смех и щебетание птиц. Аромат желтофиоли ощущался почти как вкус во рту. Затем Джастер попрощался, и полицейский, проводив его, пошел в дом.

* * *

Как и предсказывал Эрдал, на следующий день все газеты пестрели сообщениями об отклонении апелляции Джона Эдинетта и о том, что он будет казнен через три недели. Питту уже было известно об этом, но одно дело – знать понаслышке, и совсем другое – увидеть собственными глазами.

В одной из газет, почти под передовицей, где ее невозможно было не заметить, помещалась большая статья Реджинальда Глива, который горячо отстаивал невиновность своего подзащитного. Он называл вердикт одной из самых крупных ошибок британского правосудия в текущем столетии и предсказывал: однажды людям станет стыдно за то, что от их имени была совершена столь вопиющая несправедливость.

Он не винил судей апелляционного суда, но резко высказывался в адрес судьи, принявшего вердикт жюри присяжных. К самим присяжным адвокат был довольно снисходителен, называя их людьми, несведущими в правовых вопросах, которых злонамеренно ввели в заблуждение. Одним из тех, кто повлиял на них, он называл Эрдала Джастера, а основным виновником несправедливого судебного решения объявлялся Томас Питт:

«…Этот в высшей степени нетерпимый человек, злоупотребляющий своими должностными полномочиями для осуществления личной вендетты в отношении представителей имущих классов за то, что его отец был осужден за воровство, когда сам он был слишком молод, чтобы осознавать необходимость и справедливость такой меры. С тех пор он постоянно бросал вызов властям всеми способами, какие только могло подсказать ему его воображение, и не раз был на грани того, чтобы лишиться своей должности, а вместе с ней и полномочий, которые ему так необходимы. Чтобы никто не заблуждался на его счет, стоит сказать, что это чрезвычайно амбициозный человек, имеющий жену, которая требует больших средств на свое содержание, и сам всеми силами старающийся производить впечатление джентльмена. Однако государственные служащие, призванные стоять на страже закона, должны быть беспристрастными и справедливыми в отношении всех граждан, никого не бояться и никому не благоволить. В этом состоит основа правосудия».

Дальше статья продолжалась в том же духе, но суперинтендант лишь пробежал ее остаток глазами, время от времени выхватывая отдельные фразы. Шарлотта, сидевшая напротив него за столом с ложкой в руке, с тревогой наблюдала за мужем. Что он мог сказать ей? Если она прочитала статью, то, вероятно, сначала испытала негодование, а затем страх за него. И если избегать разговора на эту тему, будет только хуже.

– В чем дело, Томас? – спросила наконец Шарлотта.

Ее голос прервал ход его мыслей.

– Реджи Глив написал довольно злобную статью об этом деле, – ответил полицейский. – Апелляцию Эдинетта отклонили, и это его сильно огорчило. Если помнишь, он защищал его. Вероятно, он действительно считает его невиновным.

Шарлотта смотрела на мужа, сощурив глаза и не столько слушая произносимые им слова, сколько изучая выражение
Страница 16 из 24

его лица.

Питт выдавил из себя улыбку.

– Есть еще чай?

Он сложил газету и несколько секунд сидел в нерешительности. Если забрать ее с собой, жена вполне может выйти на улицу и купить другую. Да и сам факт, что он не хочет, чтобы она читала газету, еще больше встревожит ее. В конце концов глава семейства положил газету на стол.

Миссис Питт отложила ложку в сторону и налила ему чаю. Она не произнесла больше ни слова, но суперинтендант знал, что, как только за ним закроется дверь, статья будет тут же прочитана.

В средине дня заместитель комиссара полиции Джон Корнуоллис вызвал Питта к себе. Переступая порог его кабинета, Томас уже знал, что произошло что-то серьезное. Он представлял себе какое-нибудь чрезвычайно сложное и деликатное дело – возможно, сходное с убийством Феттерса, – в котором замешана какая-нибудь важная персона. В последнее время он занимался в основном именно такими делами.

Корнуоллис стоял рядом со столом, как будто только что расхаживал по кабинету, не желая садиться. Это был стройный мужчина среднего роста. Основную часть своей жизни он прослужил в военно-морском флоте, и, глядя на него, еще и сейчас можно было подумать, что ему больше подходит командовать матросами на корабле, противостоя природной стихии, чем лавировать в изменчивом море политики и общественного мнения.

– Слушаю вас, сэр, – сказал Питт.

Его начальник выглядел подавленным – словно он долгое время искал слова, которые должен был сказать, но так и не смог подобрать их.

– Новое дело? – поинтересовался Томас.

– И да… и нет. – Корнуоллис пристально посмотрел на него. – Питт, мне очень неприятно. Я все утро сражался – и потерпел поражение. У меня еще никогда не было такой тяжелой битвы. Если б я знал, что еще можно сделать, то сделал бы это. – Он покачал головой. – Но судя по всему, если я буду упорствовать дальше, это лишь осложнит ситуацию.

Суперинтендант не знал, что и думать. Всматриваясь в несчастное лицо Корнуоллиса, он ощутил внутри холодок дурного предчувствия.

– Так что за дело? Кто в нем фигурирует?

– Ист-Энд, – ответил Джон. – Но кто фигурирует, не имею понятия. Половина анархистов Лондона, насколько мне известно.

Питт тяжело вздохнул. Как и все офицеры полиции – да и большинство остальных граждан, – Томас знал о деятельности анархистов в Европе, включая взрыв большой силы в парижском ресторане, а также о нескольких взрывах в Лондоне и других европейских столицах. Французские власти разослали досье с фотографиями пяти сотен разыскиваемых анархистов. Некоторые из них ждали суда.

– Кто погиб? – спросил он. – И почему обратились к нам? Ист-Энд – не наша территория.

– Никто не погиб, – ответил Корнуоллис. – Этим занимается Особая служба.

– Ирландцы? – изумленно спросил Питт.

Как и все, он прекрасно знал о проблемах с ирландцами – о фениях, об истории, мифах, насилии, трагедии и борьбе, являвшихся реалиями жизни в Ирландии в течение последних трехсот лет. И ему было известно, что в некоторых районах Лондона существует угроза взрывов, убийств и уличных беспорядков, для борьбы с которой было создано специальное полицейское подразделение. Оно получило название «Особая служба по делам Ирландии».

– Да нет, не обязательно ирландцы, – ответил Джон. – Это общеполитические проблемы. Правда, они предпочитают не называть их политическими. Общественности это не понравилось бы.

– Почему же все-таки мы? – спросил Питт. – Не понимаю.

– Вам лучше присесть.

Корнуоллис указал рукой на стул, стоявший перед его столом. Суперинтендант повиновался.

– Не мы, а вы, – сказал его шеф.

Он не отвел взгляда в сторону и смотрел Томасу прямо в глаза.

– С сегодняшнего дня вы освобождаетесь от руководства полицейским управлением на Боу-стрит и прикомандировываетесь к Особой службе.

Питт был ошеломлен. Это просто невозможно. Как это его переводят с Боу-стрит? Он не допустил ни единой небрежности, которую можно было бы квалифицировать как некомпетентность, не говоря уже о серьезной ошибке. Томас хотел было протестовать, но не мог найти подходящих слов. Губы Корнуоллиса вытянулись в тонкую полоску, словно он испытывал физическую боль.

– Приказ пришел сверху, – сказал он как можно более спокойным тоном. – С самого верха. Я усомнился в целесообразности такого решения, а потом начал его оспаривать, но воспрепятствовать ему было не в моих силах. Люди, принимавшие его, хорошо знакомы друг с другом. Я для них посторонний, поскольку не принадлежу к их кругу.

Он заглянул Томасу в глаза, пытаясь понять, насколько тот уловил смысл его слов.

– Не принадлежу к их кругу… – эхом отозвался Питт.

Воспоминания нахлынули на него, будто темная волна. В сознании Томаса всплыли все мельчайшие проявления коррупции, лица людей, заключавших тайные союзы, верность которым становилась для них выше понятия чести и долга, покрывавших преступления друг друга и отдававших предпочтение своим в ущерб всем остальным. Это явление было известно как «Узкий круг». Длинные щупальца этого монстра прикасались к Питту и раньше, но поначалу он мало задумывался об этом. Однако теперь Корнуоллис говорил ему, что это враг. Вероятно, Томасу не стоило удивляться. В прошлом он нанес этим людям несколько ощутимых ударов. И они, по всей видимости, ждали удобного случая, чтобы отомстить ему, – и таким случаем стало его выступление в суде со свидетельскими показаниями.

– Друзья Эдинетта? – спросил он, уже догадываясь об ответе.

Помощник комиссара едва заметно кивнул.

– Точно я не знаю, но скорее всего.

Он тоже избегал называть имена, но они понимали друг друга. Корнуоллис тяжело вздохнул.

– Вы должны явиться к мистеру Виктору Наррэуэю, начальнику Особой службы в Ист-Энде, по адресу, который я вам дам. Он сообщит вам о ваших новых обязанностях.

Неожиданно Джон запнулся. Возможно, он хотел сказать, что Наррэуэй тоже принадлежит к «Узкому кругу»? Если это так, то Питт был еще более одинок, чем ему казалось.

– К сожалению, я больше ничего не могу рассказать вам о Наррэуэе, – сокрушенно вздохнул Корнуоллис. – Для нас Особая служба вообще представляет собой книгу за семью печатями.

Он неприязненно поморщился. Может быть, в секретных службах и существовала необходимость, но это оскорбляло помощника комиссара полиции, как и большинство англичан.

– Я думал, проблема с фениями пошла на спад, – сказал Томас. – Что я могу сделать такого в Спиталфилдсе, чего не могут сделать их люди?

Джон перегнулся через стол.

– Питт, это никак не связано с фениями или анархистами, и Спиталфилдс не имеет никакого значения, – произнес он, понизив голос. – Они просто хотят убрать вас с Боу-стрит и твердо намерены при возможности вовсе вас уничтожить. Но по крайней мере, это работа, за которую вам будут платить. Деньги будут поступать на банковский счет, открытый на имя вашей жены. И если вы проявите осторожность и благоразумие, они не смогут найти вас, и, поверьте мне, это будет чрезвычайно желательно на будущее.

Суперинтендант хотел встать, но почувствовал невероятную слабость в ногах. Он спросил, на какой срок его ссылают гоняться за тенями в Ист-Энде, лишают достоинства и руководящей должности и вынуждают изменить образ жизни, ставший для него
Страница 17 из 24

привычным… и заслуженный им. Однако, посмотрев Корнуоллису в лицо, он понял, что у его начальника нет ответа на этот вопрос.

– Мне придется жить… в Ист-Энде? – спросил Томас сухим, надтреснутым голосом, словно не говорил несколько дней.

Он понял, что это следствие шока. Ему не раз доводилось слышать подобный голос в разговоре с другими людьми, когда он сообщал им страшные известия.

Глубоко вздохнув, суперинтендант покачал головой. Ничего страшного не произошло. Все, кого он любил, были живы и здоровы. Томасу придется на время уехать из дома, но там останутся Шарлотта, Дэниел и Джемайма. Просто его не будет с ними.

Однако это было несправедливо. Он не совершил никакого преступления или даже ошибки. Эдинетт был виновен. Питт представил доказательства его вины, присяжные рассмотрели их и вынесли вердикт. Почему Джон Эдинетт убил Феттерса? Даже Джастер не смог назвать хотя бы одну мало-мальски убедительную причину. Все в один голос утверждали, что они были близкими друзьями, разделявшими не только страсть к путешествиям и предметам, связанным с историей и легендами, но также идеалы и стремление изменить будущее. Они мечтали о более гуманном, более терпимом обществе, которое предоставляло бы всем своим членам возможности для совершенствования.

Эрдал подозревал, что мотивом убийства могли стать деньги или женщина. Обе версии были проверены, но ни одна из них не нашла подтверждения. Никто не мог вспомнить о каких-либо, даже самых малейших, разногласиях между этими двумя людьми, никто никогда не слышал, чтобы они повышали голос друг на друга. Когда за полчаса до трагедии дворецкий принес им портвейн, они казались неразлучными друзьями. И тем не менее Томас был уверен, что не ошибся.

– Питт… – Корнуоллис все еще сидел, перегнувшись через стол и глядя ему прямо в глаза.

– Да? – отозвался суперинтендант, встретившись с ним взглядом.

– Я сделаю все возможное. – Помощник комиссара выглядел смущенным, как будто понимал, что этого недостаточно. – Вы только дождитесь… Будьте осторожны. И ради бога, никому не верьте!

Его пальцы вцепились в полированное дерево стола.

– Как бы мне хотелось что-то сделать! Но я даже не знаю, с кем сражаюсь…

Опальный полицейский встал.

– Здесь уже ничего не поделаешь, – произнес он безучастным тоном. – Так где я могу найти этого Виктора Наррэуэя?

Корнуоллис протянул ему листок бумаги с записанным на нем адресом: «Лэйк-стрит 14, Майл-Энд, Нью-Таун». Это было на самом краю района Спиталфилдс.

– Но сначала съездите домой, соберите одежду и необходимые вам вещи. Подумайте, что сказать Шарлотте… Не говорите… – Джон осекся, передумав говорить то, что собирался сказать. – Там анархисты, – сказал он после некоторой паузы. – Настоящие, с динамитом.

– Может быть, они планируют что-нибудь здесь.

– Я не исключаю такой возможности. После Кровавого воскресенья на Трафальгарской площади[4 - 13 ноября 1887 г. при разгоне полицией и армией демонстрации, организованной социалистами и Ирландской национальной лигой на Трафальгарской площади в Лондоне, было убито и ранено множество ее участников. В дальшейшем автор допускает ошибку, датируя это событие годом позже.] меня уже мало что может удивить. Хотя это было четыре года назад.

Подойдя к двери, Питт обернулся.

– Я знаю, вы сделали все возможное. – Ему было трудно говорить. – «Узкий круг» – это раковая опухоль. Я знал об этом… Просто в какой-то момент забыл.

Не дожидаясь ответа, Томас вышел из кабинета, прошел по коридору и спустился по лестнице, не замечая встречавшихся ему на пути людей и не слыша их вопросов. Он боялся рассказать обо всем Шарлотте, поскольку о таких вещах нужно говорить сразу.

– Что случилось? – спросила она, когда Питт вошел в кухню.

Шарлотта стояла у большой черной плиты. Кухня была залита солнечным светом и насыщена ароматом свежего хлеба. На сушилке висели выстиранные простыни, на буфете стояла сине-белая фарфоровая посуда, а в центре тщательно вымытого деревянного стола возвышалась ваза с фруктами. В пустой корзине для белья лежал, вылизываясь, коричнево-белый кот Арчи, а его рыжий брат Энгус полз по подоконнику к кувшину с молоком.

Дети были в школе, а горничная Грейси Фиппс, должно быть, находилась на втором этаже или вообще отсутствовала, выполняя какое-нибудь поручение. Томас очень любил свой дом. Его переполняло счастье, когда он возвращался сюда после расследования страшных трагедий, слышал веселый смех и наслаждался окружавшей его чистотой, сознавая, что здесь его любят. Все это проливалось бальзамом на душевные раны, полученные им в течение дня. Как он будет обходиться без этого? Как будет обходиться без Шарлотты?

Его захлестнула волна слепой ярости против тех неизвестных людей, которые так бесчеловечно обошлись с ним. Находясь в полной безопасности, обеспечиваемой им анонимностью, они лишили его самого дорогого, вторглись в его жизнь и растоптали ее, словно сухую траву, не неся ни перед кем никакой ответственности. Он хотел сделать с ними то же самое, но только лицом к лицу, чтобы смотреть им в глаза и видеть, что они понимают, почему это происходит.

– Томас, что случилось?

В голосе миссис Питт прозвучал страх. Она пристально смотрела мужу в глаза. Тот смутно отметил при этом, что Энгус добрался до кувшина с молоком и принялся лакать его.

– Меня откомандировали в Особую службу, – ответил суперинтендант.

– Не понимаю, – медленно произнесла его супруга. – Что это значит? Что такое Особая служба?

– Это подразделение полиции, которое борется против бомбистов и террористов, – пояснил Томас. – В основном против фениев – по крайней мере, так было до прошлого года. Теперь оно противодействует еще и тем, кто организовывает мятежи и подготавливает политические убийства.

– Почему же все это так ужасно?

Шарлотта посмотрела на мужа, стараясь понять скорее испытываемые им чувства, чем его слова. Она видела, что его что-то мучит, но не знала причины этого.

– Я больше не буду работать на Боу-стрит, вместе с Корнуоллисом. Буду работать с человеком по фамилии Наррэуэй… в Спиталфилдсе, – ответил полицейский.

Шарлотта нахмурилась.

– Спиталфилдс? Ист-Энд? То есть, ты хочешь сказать, тебе придется каждый день ездить в полицейское управление в Спиталфилдс?

– Нет… мне придется жить в Спиталфилдсе как частному лицу.

Последовала пауза, и когда до женщины наконец дошел смысл сказанного, в ее глазах вспыхнули огоньки гнева.

– Но это… ужасно, – произнесла она с выражением крайнего недоумения на лице. – Они не могут так поступить! Это чудовищная несправедливость. Чего они боятся? Неужели кучка анархистов способна представлять опасность для Лондона?

– Это не имеет отношения к охоте за анархистами, – сказал Питт. – Они хотят наказать меня, поскольку Джон Эдинетт входит в «Узкий круг», а я дал свидетельские показания, на основании которых он будет повешен.

Миссис Питт побледнела.

– Да, я знаю… Они что, слушают людей вроде этого Глива, который написал статью? Это же нелепо! Эдинетт виновен, но при чем здесь ты?

Томас ничего не ответил.

– Ну ладно. – Шарлотта отвернулась в сторону, и в ее голосе послышались слезы. – Неужели никто не может помочь? Ведь это так
Страница 18 из 24

несправедливо! – Внезапно ее лицо просветлело. – Может быть, тетя Веспасия?..

– Нет.

Боль в душе суперинтенданта была почти нестерпимой. Он посмотрел на раскрасневшееся от гнева и отчаяния лицо жены, ее растрепавшиеся волосы и полные слез глаза… Разве сможет он жить в одиночестве в Спиталфилдсе, не видя ее каждый вечер? Без их разговоров, шуток и даже споров. Разве сможет он обходиться без прикосновений к ней, без ощущения тепла ее тела?

– Это ведь не навсегда, – сказал мужчина, успокаивая не только ее, но и себя.

Он не задержится там ни на один лишний день. И найдет какой-нибудь способ, чтобы бороться с происками против него… со временем.

Шарлотта шмыгнула носом, вытащила из кармана фартука платок и громко высморкалась. Питт заколебался. До того как войти в кухню, он был твердо намерен быстро собрать вещи и уехать, не затягивая прощание. Теперь же ему хотелось оставаться дома как можно дольше. Хотелось обнять супругу и, поскольку в доме никого не было, даже подняться с ней наверх, чтобы заняться любовью перед разлукой, которая продлится неизвестно сколько времени. Он не знал, станет ли ему от этого легче…

В конце концов, отбросив сомнения, Томас привлек ее к себе, поцеловал и сжал так сильно, что она невольно вскрикнула. Чуть ослабив объятия, он взял ее на руки и понес на второй этаж.

* * *

После того как Питт ушел, Шарлотта села на кровать напротив зеркала и принялась расчесывать волосы. Ей пришлось вытащить несколько шпилек и заколоть их заново. Выглядела она не лучшим образом. В покрасневших глазах все еще стояли слезы. Теперь это были слезы гнева, отчаяния и одиночества.

Хлопнула входная дверь, и до ее слуха донеслись звуки шагов Грейси в прихожей. Быстро приведя себя в порядок, хозяйка дома спустилась по лестнице вниз. Молодая горничная стояла посреди кухни с растерянным видом.

– Чегой-то случилось? – встревоженно спросила она. – У вас подгорел хлеб. Гляньте-ка!

И тут до девушки дошло, что дело гораздо серьезнее.

– Что-нибудь с мистером Питтом? Он ранен?

Кровь отхлынула от ее лица.

– Нет, – быстро ответила Шарлотта. – С ним всё в порядке. В смысле, он здоров.

– Что ж тогда? – продолжала допытываться Фиппс, вся напрягшись и крепко сжав свои маленькие кулачки.

Миссис Питт медленно опустилась на стул. Такое нельзя было рассказать в двух словах.

– Его перевели с Боу-стрит в Особую службу, в Ист-Энд.

Она никогда ничего не скрывала от Грейси. Та появилась в их доме восемь лет назад, когда была тринадцатилетней беспризорницей, недоедавшей, неграмотной, но с острым языком и волей к совершенствованию. Для нее Томас Питт был самым замечательным человеком на свете и лучшим в своей профессии. Она считала себя лучше любой другой горничной в Блумсбери, потому что служила у него, и жалела тех, кто служил у «простых бестолковых лордов». У них в их скучной жизни не было никакой цели.

– Что такое Особая служба? – с подозрением спросила служанка. – И для чего его туда перевели?

– Вообще она борется с ирландскими бомбистами, – пояснила Шарлотта. – Но теперь, насколько мне известно, они занимаются больше анархистами и нигилистами.

– А кто это?

– Анархисты – это те, кто хочет свергнуть все правительства и создать хаос.

– Для того штобы создать хаос, не нужно свергать правительства, – презрительно произнесла Грейси. – А другие «исты»?

– Нигилисты? Люди, которые хотят вообще все разрушить.

– Но это же глупо! С какой стати все разрушать? Ведь тогда у них самих ничего не будет.

– Да, глупо, – согласилась Шарлотта. – Думаю, ими движет не здравый смысл, а ярость.

– Стало быть, мистер Питт будет бороться с ними? – Теперь в голосе Грейси прозвучало уже чуть больше оптимизма.

– Сначала нужно найти их. Поэтому ему придется некоторое время пожить в Спиталфилдсе, – вздохнула ее хозяйка.

Девушка пришла в ужас.

– Неужто они заставят его жить в Спиталфилдсе?! Им известно, что это за место? Черт возьми! Там же сплошь грязища и постоянная вонь! Там никто не чувствует себя в безопасности от грабителей, убийц и болезней. – Ее голос зазвенел от волнения. – Они там болеют лихорадкой, сифилисом и еще бог знает чем! Тот, кто подорвал бы это место динамитом, оказал бы миру большую услугу. Вы должны сказать им, что они не правы. За кого они его принимают? За какого-нибудь никчемного полицейского?

– Им хорошо известно, каково там, – сказала Шарлотта, вновь преисполнившись грустью. – Именно поэтому они его туда и отправили. Это наказание за то, что он нашел улики против Джона Эдинетта и представил их в суде. Он больше не начальник управления на Боу-стрит.

Грейси втянула голову в плечи, как будто ее ударили. Девушка выглядела очень маленькой и худой. Свершившаяся несправедливость казалась ей столь вопиющей, что она отказывалась верить в реальность произошедшего.

– Это неправильно, – сказала она после некоторой паузы. – Но я думаю, что если эти франты имеют на него зуб, то ему лучше скрыться с их глаз. Ведь ему в этой Службе будут платить?

– Да, конечно. Правда, я не знаю сколько.

Миссис Питт не подумала об этом, но ее горничную всегда отличала практичность, поскольку основная часть ее жизни прошла в нищете. Грейси знала и страшный голод, и пронизывающий холод, и долгое время питалась объедками. Ломтик хлеба был для нее тогда роскошью. Она жила сегодняшним днем и не представляла, что с ней будет завтра.

– Думаю, денег нам хватит, – сказала Шарлотта. – Голодать точно не будем – но, может быть, придется отказаться от излишеств. Скоро лето, сэкономим на угле. И пока никаких новых платьев, игрушек и книг.

– И никакой баранины, – добавила Грейси. – Селедка тоже неплоха. Устрицы дешевы. И я знаю, где можно раздобыть кости для супа. Все у нас будет хорошо. – Она тяжело вздохнула. – И все ж таки это несправедливо.

* * *

Объяснить детям сложившуюся ситуацию тоже было нелегко. В свои десять с половиной Джемайма была довольно высокой, и ее лицо утратило детскую округлость. В ее облике уже отчетливо проступали черты будущей женщины. Восьмилетний Дэниел выглядел более крепким, но еще оставался ребенком, и хотя в его лице угадывалась сила, кожа мальчика была нежной, а волосы завивались сзади точно так же, как у Питта.

Шарлотта постаралась сказать им о предстоящей долгой разлуке с отцом таким образом, чтобы они поняли, что это не его выбор и что он будет ужасно скучать по ним.

– Но почему? – тут же спросила Джемайма. – Если он не хотел уезжать, почему все-таки уехал?

Она не хотела мириться с отъездом отца, и ее лицо исказило негодование.

– Мы не всегда делаем то, что нам нравится, – ответила миссис Питт.

Она старалась говорить спокойно, сознавая, что дети воспринимают не только ее слова, но и эмоции. Необходимо было сделать все возможное, чтобы скрыть от них свое горе.

– Нужно делать то, что является правильным, – добавила Шарлотта.

– Но почему он должен делать это? – не унималась ее дочь. – Почему не кто-то другой? Я не хочу, чтобы он уезжал!

Мать нежно прикоснулась к ней.

– Я тоже не хочу. Но если мы будем нервничать, папе будет только тяжелее от этого. Я сказала ему, что мы будем заботиться друг о друге и скучать по нему и что у нас все будет хорошо до самого его возвращения.

Джемайма
Страница 19 из 24

некоторое время размышляла, стоит принять такое объяснение или нет.

– Он разыскивает плохих людей? – спросил Дэниел, впервые вступив в разговор.

– Да, – поспешила ответить Шарлотта. – Их нужно задержать, а у него это получается лучше всех.

– Почему?

– Потому что он очень умный. Другие пытались сделать это, но у них ничего не получилось, и поэтому они вызвали папу.

– Понятно. Тогда у нас все будет хорошо, – уверенно заявил мальчик и ненадолго задумался. – А это опасно?

– Он не будет драться с ними, – сказала его мать с большей уверенностью в голосе, чем чувствовала в действительности. – Только выяснит, кто они такие.

– Он не будет задерживать их? – спросил Дэниел, насупив брови.

– Он будет действовать не один, – пояснила миссис Питт. – Расскажет про них другим полицейским, и они вместе задержат их.

– Ты точно знаешь?

Мальчик видел, что его мама встревожена, хотя и не мог понять почему.

Шарлотта выдавила из себя улыбку.

– Конечно.

Ребенок удовлетворенно кивнул.

– Но я буду скучать по нему.

– Я тоже, – сказала женщина, усилием воли сохраняя на лице улыбку.

* * *

Питт приехал на поезде в северную часть Спиталфилдса, где находилось здание, адрес которого дал ему Корнуоллис. Это был небольшой дом, располагавшийся позади мастерской. Виктор Наррэуэй ждал его. Это был худощавый мужчина с копной темных волос, подернутых сединой, а печать интеллекта, лежавшая на его лице, была настолько очевидной, что это внушало опасение. Он не мог оставаться незаметным, поскольку тут же привлекал к себе внимание, едва на нем останавливался глаз.

Наррэуэй с интересом посмотрел на своего нового сотрудника.

– Присаживайтесь, – сказал он, указывая на простой деревянный стул, стоявший перед его столом.

Меблировка кабинета была весьма скудной: шкаф с запертыми выдвижными ящиками, маленький стол и два стула. Вероятно, прежде здесь размещалась буфетная.

Томас сел. На нем была самая старая его одежда, которую он надевал, когда отправлялся в бедные районы города, чтобы не выделяться среди окружающей публики. Прошло много времени с тех пор, как он пользовался ею последний раз. Заняв должность начальника управления, суперинтендант стал возлагать подобные задачи на своих подчиненных. Сейчас он чувствовал себя в этой одежде очень неуютно. У него возникло ощущение, будто все эти годы профессиональных успехов канули в Лету, оставшись призрачной мечтой, неосуществимым желанием.

– Не думаю, что от вас будет большая польза, – мрачно произнес Наррэуэй, – но дареному коню в зубы не смотрят. Мне вас навязали насильно, и поэтому я воспользуюсь этим в полной мере в своих интересах. Вы известны своим умением разбираться в скандалах среди представителей джентри. Вряд ли Спиталфилдс является подходящим местом для вас.

– Совершенно верно, – неохотно подтвердил Питт. – Мое место на Боу-стрит.

– Где, черт возьми, вы научились так говорить?

Брови Виктора поползли вверх. Сам он обладал хорошим произношением, данным ему от рождения и к тому же отшлифованным образованием – но оно было не лучше, чем у Томаса.

– Я учился в одном классе с сыном своего хозяина, – ответил Питт.

В его памяти всплыли залитая солнечным светом классная комната, учитель в пенсне с тростью в руке и хор учеников, раз за разом повторяющих произносимые им слова. Поначалу у сына егеря это вызывало негодование, но потом он постепенно увлекся и теперь испытывал благодарность к учителю.

– Вам повезло, – произнес Наррэуэй с натянутой улыбкой. – Однако если вы хотите принести здесь какую-то пользу, придется разучиться говорить подобным образом, и как можно быстрее. Внешне вы похожи на уличного торговца или бродягу, а говорите как выпускник Атенеума[5 - Школа ораторского искусства в Древнем Риме.].

– Когда захочу, я смогу говорить, как уличный торговец, – возразил суперинтендант. – И конечно, не как местный, поскольку это было бы глупостью. Они знают всех своих.

Выражение лица Виктора впервые смягчилось, и на мгновение в его глазах вспыхнули искорки одобрения. Хотя это был всего лишь первый шаг для сближения с новым сотрудником, не более того. Он кивнул в знак согласия.

– Большинство лондонцев понятия не имеют, насколько все серьезно, – произнес глава Особой службы с мрачным видом. – Они думают, что это всего лишь волнения. А в действительности это нечто большее. – Он внимательно посмотрел на Питта. – Речь идет не о безумцах-фанатиках с динамитными шашками, хотя нам приходится иметь дело и с таковыми. – На его лице промелькнула усмешка. – Месяц или два назад один тип попытался смыть шашку динамита в унитаз. Она застряла в канализационной трубе и заблокировала ее. Домовладелица вызвала водопроводчика, тот извлек шашку и, не имея представления, что это такое, решил использовать ее для заделки трещин в своем доме. Он положил ее на чердак, чтобы просушить, и она разнесла ему полдома.

На первый взгляд этот случай выглядел забавным. Он мог бы вызвать смех, если б не был связан с трагедией.

– Кого же мы тогда ищем, если не нигилистов, стремящихся осуществить свои амбиции? – спросил Питт.

Улыбнувшись, Наррэуэй откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.

– Перед нами всегда стояла и будет стоять ирландская проблема, и я не представляю, как бы она могла рассосаться сама собой. Но не она является нашей главной заботой в данный момент. В Лондоне есть еще фении. В прошлом году мы арестовали многих из них, и сейчас их соратники ведут себя сравнительно тихо. Зреют антикатолические настроения.

– Они представляют опасность?

Тень сомнения на лице Томаса не ускользнула от внимания Виктора.

– Не сами по себе, – ответил он довольно резким тоном. – Вам придется многому научиться. Начните с того, что научитесь слушать, не привлекая к себе внимания. Найдите себе какую-нибудь работу, чтобы окружающим было понятно, чем вы зарабатываете на жизнь. Ходите по улицам, смотрите в оба и держите рот на замке. Прислушивайтесь к разговорам, отмечайте, о чем люди говорят и о чем не говорят. Воздух пропитан злобой, чего здесь не было десять или, может быть, пятнадцать лет назад. Помните кровавое воскресенье восемьдесят восьмого года и убийства в Уайтчепеле той осенью? С тех пор прошло четыре года, и за это время положение только усугубилось.

Разумеется, Питт помнил лето и осень 1888 года. Об этом помнили все, но полицейский не представлял, что ситуация все еще настолько взрывоопасна. Ему казалось, что время от времени происходят отдельные вспышки насилия, которые быстро гаснут. Он даже подумал, не слишком ли Наррэуэй драматизирует события – возможно, для того, чтобы придать себе больший вес? Среди различных подразделений правоохранительных органов существовало жесткое соперничество. Каждое из них стремилось расширить сферу своего влияния за счет других.

Новый начальник как будто прочитал его мысли.

– Не делайте скоропалительных выводов, Питт. Обязательно проявляйте здоровый скептицизм, но делайте то, что вам велят. Не знаю, правду ли говорил о вас Дональдсон, когда давал свидетельские показания, но вы будете подчиняться мне, пока служите в Особой службе, иначе я вышвырну вас вон и сделаю так, что вам, вместе с вашей семьей, придется до конца
Страница 20 из 24

жизни прозябать в Спиталфилдсе или в каком-нибудь другом подобном месте. Я достаточно ясно излагаю?

– Да, сэр, – ответил Томас, все глубже осознавая, на какую опасную тропу он ступил. У него не было друзей и было слишком много врагов. Ни в коем случае нельзя было давать Наррэуэю ни малейшего повода вышвырнуть его вон.

– Хорошо. – Виктор сел прямо. – Тогда слушайте меня и запоминайте все, что я говорю. Что бы вы ни думали, я прав, и вы должны действовать в соответствии с моими указаниями, если хотите выжить и тем более если хотите принести мне реальную пользу.

– Да, сэр.

– И не повторяйте, словно попугай. Если б мне была нужна говорящая птица, я пошел бы и купил ее. – Лицо мужчины приняло жесткое выражение. – Ист-Энд пронизан ужасающей бедностью, какую жители других районов города даже не могут себе представить. Люди умирают от голода и болезней, вызванных голодом… мужчины, женщины, дети. – Из-за плохо сдерживаемого гнева его голос сделался хриплым. – Большинство детей умирает в младенческом возрасте, и это обесценивает жизнь. Здесь совсем другие приоритеты. Поставьте человека в ситуацию, когда ему почти нечего терять, и вы получите проблему. Поставьте в эту ситуацию сотню тысяч человек, и вы получите здоровенную бочку с порохом, взрыв которой способен вызвать революцию.

Виктор пристально смотрел Питту в глаза и добавил:

– Именно в такой ситуации католики, анархисты, нигилисты и евреи представляют опасность. Один из них может сыграть роль искры и непроизвольно воспламенить всех остальных. Требуется лишь начало.

– Евреи? – с удивлением переспросил Томас. – А что за проблема с евреями?

– Совсем не та, какую мы ожидали, – признался Наррэуэй. – К нам из Европы приехало множество евреев-либералов. Они появились после революций сорок восьмого года, которые были подавлены тем или иным образом. Мы ожидали, что они будут изливать свою ярость здесь, но пока этого не произошло. – Он слегка пожал плечами. – Однако это вполне может случиться в будущем. А здесь широко распространены антисемитские настроения – главным образом из-за невежества и страха. Когда жизнь становится тяжелой, люди начинают искать виноватых, и первой их целью становятся те, кто отличается от них.

– Понимаю.

– Видимо, не понимаете, – покачал головой Виктор. – Но поймете, если будете внимательны. Я нашел вам жилье на Хенигл-стрит, у некоего Исаака Каранского, польского еврея, пользующегося уважением в этом районе. Там сравнительно безопасно и есть возможность наблюдать, слушать и черпать информацию.

Эти инструкции носили слишком общий характер, и Питт плохо представлял, что от него требуется. Он привык расследовать конкретные, уже совершенные преступления: выяснять, каким образом – и, если возможно, почему – они были совершены, и устанавливать виновных. Сбор информации о каких-то неопределенных действиях, которые могли быть (а могли и не быть) совершены в будущем, – совсем другое дело. С чего начать? Изучать было нечего, опрашивать некого, и, что хуже всего, Томас не имел никаких полномочий.

У суперинтенданта возникло ощущение, будто он потерпел поражение, еще не вступив в борьбу. В этой работе от него не будет никакого толку. Она требовала определенных навыков и знаний, которыми он не обладал. Томас был здесь чужаком, почти иностранцем. Его послали сюда в наказание за смертный приговор Эдинетту, а не потому, что он мог принести какую-то пользу. Возможно, также – как полагал Корнуоллис – ради его безопасности и чтобы он имел какой-нибудь заработок для содержания семьи. За это полицейский был благодарен, пусть даже в данный момент и его раздирали такие противоположные чувства, как страх и ярость.

Он обязан попытаться. Ему нужно как можно больше узнать у Наррэуэя, пусть даже для этого придется поступиться гордостью и заставить себя задавать вопросы. После того как он покинет эту крошечную, непрезентабельную комнатку, будет поздно. Ему предстояло действовать в полном одиночестве, чего прежде, за всю его профессиональную карьеру, никогда не было.

– Вы полагаете, что кто-то готовится организовать беспорядки или же они могут вспыхнуть спонтанно, в результате стечения обстоятельств? – уточнил суперинтендант.

– Последнее весьма возможно, – ответил Виктор. – И всегда было возможно. Но в данный момент я считаю более вероятным первое. По всей вероятности, беспорядки будут выглядеть спонтанными, и, бог свидетель, здесь достаточно бедности и несправедливости, чтобы быстро разжечь их, едва они вспыхнут. И достаточно расовой и религиозной нетерпимости, чтобы на улицах разразилась настоящая война. Наша задача, Питт, заключается в том, чтобы предотвратить ее. Казалось бы, одной смертью больше или меньше, не имеет большого значения – но только не для тех, кого это касается непосредственно. – В его голосе вновь зазвучали жесткие нотки. – И не говорите мне, что виновниками всех трагедий и несправедливостей становятся отдельные люди… Я знаю это. Но даже лучшие общества мира не смогли искоренить индивидуальные грехи зависти, жадности и гнева, и я не верю, что этого удастся когда-нибудь добиться. Мы ведем речь о своего рода безумии, когда никто не чувствует себя в безопасности, а все, что представляет собой ценность, подвергается разрушению.

Питт молчал. Мрачные мысли, вихрем проносившиеся в его голове, вызывали у него страх.

– Вы когда-нибудь читали о Французской революции? – спросил Наррэуэй. – Я имею в виду ту, что произошла в тысяча семьсот восемьдесят девятом году, а не недавнюю, потерпевшую фиаско.

– Да, – кивнул Томас.

По его телу пробежала дрожь, когда он вспомнил, как школьный учитель описывал улицы Парижа, залитые кровью, стекавшей с эшафота, на котором стояла работавшая без перерыва гильотина.

– Большой террор, – не вполне уверенно произнес он.

– Совершенно верно, – поджал губы Наррэуэй. – Париж совсем недалеко от нас, Питт. Не думайте, будто подобное не может случиться здесь. В Англии достаточно неравенства.

«Неужели он говорит серьезно? – изумился Питт. – Разумеется, это преувеличение. Но даже если в его словах есть хотя бы доля правды, это ужасно!»

– Что вам нужно от меня конкретно? – спросил он, стараясь говорить как можно более спокойным тоном. – Скажите, что именно я должен искать.

– Мне от вас вообще ничего не нужно, – ответил Виктор с внезапно появившейся на лице гримасой отвращения. – Мне навязали вас сверху, и я не знаю, зачем и почему. Но раз вы здесь, я буду использовать вас так, как мне заблагорассудится. Я нашел вам жилье, относительно приличное для Спиталфилдс, а ваш домовладелец Исаак Каранский пользуется определенным влиянием в своей общине. Наблюдайте за ним, слушайте его и все запоминайте. Если узнаете что-нибудь достойное внимания, сообщайте мне. Я бываю здесь каждую неделю, в то или иное время. Сообщайте все сапожнику, который занимается починкой обуви в мастерской, расположенной рядом с этим зданием, а он будет передавать это мне. Приходите сюда, только если раздобудете важную информацию, – но тогда приходите обязательно. И запомните: лучше переусердствовать и ошибиться, чем недоглядеть и упустить что-то важное.

– Понятно, сэр.

– Хорошо, можете идти.

Томас
Страница 21 из 24

поднялся и направился к двери.

– Питт! – позвал его вдруг новый начальник.

– Да, сэр? – Обернувшись, суперинтендант встретился взглядом с Наррэуэем.

– Будьте осторожны, – сказал тот. – У вас здесь нет друзей. Не забывайте об этом ни на секунду. Никому не доверяйте.

– Понятно, сэр. Благодарю вас.

Выйдя на улицу, Питт вдохнул полной грудью. После гнетущей атмосферы кабинета, пропитанной сладковатым запахом гниющей древесины, дышать свежим воздухом, пусть и с примесью навозного амбре, было подлинным блаженством.

Расспросы привели его в серый, узкий переулок в районе Хенигл-стрит. Он отыскал дом Исаака Каранского, стоявший на углу Брик-лейн, оживленной улицы, которая тянулась от массивного здания сахарного завода, увенчанного башней, до Уайтчепел-роуд. На стук в дверь никто не отозвался, и Томас, чуть подождав, постучал еще раз.

Спустя некоторое время дверь открылась, и на пороге появился мужчина лет пятидесяти пяти. У него было смуглое лицо с ярко выраженными семитскими чертами. Черные локоны волос перемежались с седыми прядями. Его глаза излучали ум в сочетании с добротой, однако было заметно, что жизненные обстоятельства приучили его к осторожности.

– Слушаю вас.

– Мистер Каранский? – спросил Томас.

– Да… – В низком, усталом голосе хозяина дома слышался легкий иноземный акцент.

– Меня зовут Томас Питт. Я только что приехал в этот район и ищу жилье. Мой друг сказал мне, что у вас может быть свободная комната, где можно остановиться.

– Каково имя вашего друга, мистер Питт?

– Наррэуэй.

– Хорошо. У нас есть комната. Пожалуйста, проходите и посмотрите, устраивает ли она вас. Она небольшая, но чистая. Моя жена отличается большой аккуратностью.

Исаак посторонился, давая Томасу пройти. Прихожая была тесной, и лестницу отделяла от двери всего пара ярдов. Всюду царила тьма, и новый жилец подумал, что зимой здесь, должно быть, холодно и сыро. Однако в прихожей пахло чистотой, свежестью, лаком и какими-то травами, что было для него непривычно. Это был уютный, семейный дом, в котором хозяйка поддерживала образцовый порядок.

– Вверх по лестнице, – жестом пригласил полицейского Каранский.

Питт стал медленно подниматься, и ступеньки скрипели под его ногами. Когда они оказались на лестничной площадке, хозяин указал суперинтенданту на дверь, и тот открыл ее. Комната действительно оказалась маленькой, с одним окном – настолько закопченным, что через него ничего нельзя было рассмотреть. Зато это давало пищу воображению. Можно было создавать собственные картины того, что находится за стеклом. В комнате стояла железная кровать, уже застеленная свежей простыней, поверх которой лежала стопка одеял. Имелся деревянный шкафчик с десятком выдвижных ящиков с причудливыми ручками, на котором стояли кувшин и таз, а на стене висело небольшое зеркало. Платяной шкаф отсутствовал, но к двери были прикреплены два крючка. На полу рядом с кроватью лежал сшитый из лоскутов коврик.

– Это мне вполне подходит, – сказал Питт.

У него возникло ощущение, будто он вернулся в далекое прошлое и вновь стал мальчиком, который жил в поместье. Вот отца уводят полицейские, а его вместе с матерью выселяют из егерского коттеджа в помещение для прислуги в вестибюле. Тогда они сочли себя счастливыми. Сэр Мэтью Десмонд пустил их в свой дом, хотя кто-нибудь другой наверняка просто выбросил бы их на улицу.

Томас окинул взглядом комнату и вспомнил бедность, холод и страх, – как будто все прошедшие с тех пор годы были всего лишь сном, а теперь настало время просыпаться и возвращаться в реальность. Стоявший в комнате запах казался ему на удивление знакомым. Он знал, насколько холоден пол, если ступить на него босыми ногами, какие узоры рисует иней на оконном стекле, как прохладна вода в кувшине…

Кеппел-стрит представлялась суперинтенданту каким-то фантастическим видением. Ему недоставало физического комфорта, к которому он привык, а еще больше – в неизмеримо большей степени – недоставало душевного тепла, звуков смеха, любви, ощущения уюта.

– Это будет стоить вам два шиллинга в неделю, – раздался у него за спиной голос Каранского. – Со столом еще шиллинг и шесть пенсов. Приглашаю вас разделить с нами ужин, если пожелаете.

Помня о том, что Наррэуэй говорил ему о положении, занимаемом Исааком в своей общине, Питт без колебаний принял приглашение.

– Благодарю вас, это просто замечательно.

Он достал из кармана бумажник и отдал два шиллинга за первую неделю, после чего вспомнил, что его новый шеф велел ему найти себе какую-нибудь работу, чтобы не вызывать подозрений.

– Я здесь никого не знаю. Где можно найти работу? – спросил Томас.

Каранский пожал плечами с выражением сожаления на лице.

– Трудно сказать. У нас тут идет борьба за выживание… Кажется, бог не обидел вас силой. Что вы готовы делать?

До сих пор Питт всерьез не задумывался на такие темы. Минуло уже много лет с того дня, когда он в последний раз прилагал физические усилия. Порой ему приходилось много времени проводить на ногах, но работал он в основном головой, особенно после того, как стал начальником управления на Боу-стрит.

– Даже не знаю, – развел руками Томас. – Каких-то особых предпочтений у меня нет.

По крайней мере, ему не придется грузить уголь на подъемную клеть, поскольку доки находились довольно далеко отсюда.

– Как насчет сахарного завода? – спросил полицейский после некоторой паузы. – Я обратил внимание, что он располагается вдоль Брик-лейн. Запах ощущается даже здесь.

Каранский поднял черную бровь.

– Вас интересует сахарный завод?

– Интересует? Да нет. Я просто подумал, что там можно найти работу. Производство сахара – процесс трудоемкий и требует множества рабочих, не так ли?

– О да, там трудятся сотни людей, – подтвердил хозяин дома. – Каждая вторая семья в округе имеет по крайней мере одного своего представителя на заводе. Он принадлежит человеку по фамилии Сиссонс. Этот Сиссонс владеет тремя такими заводами, и все они расположены в нашем районе – два по эту сторону от Уайтчепел-роуд, один по другую.

Питт почувствовал неуверенность в тоне Исаака.

– Это хорошее место? – спросил он как можно более небрежным тоном.

– Любая работа хороша, – уклончиво ответил Каранский. – Платят там неплохо. Рабочий день довольно длинный, и труд может быть тяжелым, но прожить можно, если соблюдать осторожность. Это гораздо лучше, чем умирать с голоду, а здесь многие голодают. Но не стоит особо рассчитывать на то, что вы устроитесь на завод, если у вас нет знакомых, которые могли бы помочь вам в этом.

– Я и не рассчитываю. Где еще можно найти работу?

Исаак посмотрел на него с удивлением.

– Вы что, не будете даже пытаться попасть туда?

– Я попытаюсь. Но вы ведь сами говорите, что не стоит рассчитывать…

В этот момент с лестничной площадки через открытую дверь донесся какой-то шум, и Каранский обернулся. Питт бросил взгляд через его плечо и увидел симпатичную женщину. Она была примерно того же возраста, что и хозяин дома, но ее волосы сохранили природный цвет, хотя лоб избороздили морщины нескончаемых забот и постоянной усталости. И еще у этой женщины был затравленный взгляд, как будто в ее душе навечно поселился страх. Тем не
Страница 22 из 24

менее черты ее лица отличались изящной пропорциональностью, а в облике сквозило достоинство, которое жизненный опыт лишь облагородил, вместо того чтобы разрушить.

– Так вам подходит комната? – спросила она нерешительно.

– Всё в порядке, Лия, – успокоил ее Каранский. – Мистер Питт будет жить у нас. Завтра он отправится на поиски работы.

– Саулу требуется помощник, – сказала женщина, бросив взгляд на Томаса. – Вы можете поднимать и переносить грузы? Работа не очень тяжелая.

– Мистер Питт интересуется сахарным заводом, – возразил ее муж. – Пожалуй, для него это будет лучший вариант.

Лия посмотрела на него с удивлением и тревогой, а потом нахмурилась, словно испытывая разочарование.

– Может быть, все-таки лучше к Саулу?

По ее лицу было видно, что это не просто слова и что она хочет, чтобы супруг понял ее. Каранский пожал плечами.

– Можно попробовать и то и другое.

– Вы сказали, что я не получу работу на сахарном заводе, если у меня нет знакомых, – напомнил ему новый жилец.

Исаак в течение нескольких секунд смотрел на него, словно пытаясь понять, насколько сказанное им было правдой. Паузу нарушила миссис Каранская:

– Сахарный завод – не самое лучшее место, мистер Питт. Саул платит меньше, но работа у него легче, можете мне поверить.

Томас лихорадочно попытался принять решение. Если он отдаст предпочтение безопасности и видимости здравого смысла, то потеряет возможность выяснить, что за опасности связаны с сахарными заводами, которые служат источником доходов для половины жителей района – непосредственным или косвенным образом.

– А чем занимается Саул? – спросил он.

– Ткет шелк, – ответил Каранский.

У Питта сложилось стойкое впечатление, что хозяин дома хочет, чтобы его новый жилец попытал счастье на сахарном заводе, несмотря на все предостережения. Он вспомнил, как Наррэуэй говорил ему, что доверять никому нельзя.

– Я схожу к нему завтра и, если мне повезет, получу у него работу, – сказал суперинтендант. – Что-то лучше, чем ничего, пусть даже и на несколько дней.

Миссис Каранская улыбнулась.

– Я предупрежу его. Он наш хороший друг и постарается найти для вас место. Может быть, не самое лучшее, но все-таки… А сейчас вы, должно быть, проголодались. Мы будем обедать через час. Присоединяйтесь к нам.

– Благодарю вас, – охотно принял приглашение Питт, вспомнив о доносившихся из кухни ароматах и содрогнувшись при мысли о грязных, унылых улицах, пахших горем и нищетой. – Я обязательно приду.

Глава 4

Томас не впервые отсутствовал дома ночью, но в этот раз Шарлоттой овладело такое неизбывное чувство одиночества, какое ей прежде никогда не доводилось испытывать – вероятно, потому, что теперь она не представляла, когда он вернется, и вернется ли вообще.

Она долго не могла заснуть из-за душившего ее гнева и беспрестанно ворочалась с боку на бок, сбив в результате простыню в ком. В два часа женщина поднялась с кровати и застелила ее чистой простыней, а спустя еще полчаса к ней наконец пришел сон.

Проснулась миссис Питт, когда уже рассвело, с головной болью и твердой решимостью каким-либо образом попытаться исправить сложившуюся ситуацию. Случившееся было просто невыносимо, и мириться с этим не было никакой возможности. Страшная несправедливость – в первую очередь и главным образом по отношению к Томасу, но и по отношению к его семье тоже.

Одевшись, женщина спустилась в кухню, где увидела сидевшую за столом Грейси. Дверца буфета была открыта, и лучи солнца отражались от чисто вымытого пола. Дети уже ушли в школу, и Шарлотта рассердилась на себя за то, что не смогла проводить их, тем более сегодня.

– Доброе утро, мэм. – Горничная встала и направилась к закипавшему на каминной полке чайнику. – Я сейчас заварю свежий чай.

Она налила кипяток в заварочный чайник и поставила его на стол, где стояли две чашки.

– С Дэниелом и Джемаймой всё в порядке, они позавтракали и пошли в школу, как обычно, – стала рассказывать девушка. – А я вот все думаю. Нам нужно что-то делать. Это неправильно.

– Согласна с тобой, – с готовностью отозвалась Шарлотта, сидевшая за столом напротив нее и с нетерпением ожидавшая, когда заварится чай.

– Хочете тост? – предложила Грейси.

– Пока нет. – Миссис Питт осторожно покачала головой, в которой все еще пульсировала боль. – Я тоже думала полночи, но так и не придумала, что можно сделать. Коммандер Корнуолисс сказал мистеру Питту, будто это делается ради его собственной безопасности, а также для того, чтобы у него имелась хоть какая-нибудь работа. Люди, которым он причинил неприятности, были бы рады видеть его не у дел и в пределах досягаемости со своей стороны. Они могли подстроить ему несчастный случай на улице или еще что-нибудь в этом роде…

Ей не хотелось произносить эти слова, но нужно было все объяснить.

Грейси отнюдь не была потрясена, поскольку видела слишком много смертей, когда жила в Ист-Энде. Она прекрасно помнила свое детство, пусть даже отдельные подробности и поблекли в ее памяти.

– И все токмо из-за того, что он честно делал свою работу и добился смертного приговора этому Эдинетту?! – воскликнула она. – Что они от него хотели? Шобы он представил дело так, будто Эдинетт не убивал мистера Феттерса? Или исделал вид, будто не понимает, шо произошло?

– Да. Думаю, именно этого они от него и хотели, – согласилась Шарлотта. – И я думаю, не каждый доктор понял бы, что здесь что-то не так. Им просто не повезло, что Иббс сразу заметил определенные странности и вызвал Томаса.

Брови Грейси поползли вверх.

– А почему кто-то хочет, шобы Эдинетт избежал наказания за убивство мистера Феттерса?

– Он принадлежит к «Узкому кругу», – ответила миссис Питт, внутренне содрогнувшись. – Чай уже готов?

Служанка пристально посмотрела на нее – вероятно, пытаясь понять, какие чувства она испытывает. Заварка была слабой, и аромат уже постепенно улетучивался, хотя чай все еще оставался слишком горячим.

– Значит, они могут безнаказанно убивать людей? – В голосе Грейси прозвучало негодование.

– Да, если в дело не вмешается какой-нибудь смельчак. Тогда они избавляются и от него.

Шарлотта попыталась отхлебнуть из чашки, хотя и знала, что может обжечься. Но большее количество молока испортило бы чай.

– Так шо нам делать? – Грейси вопросительно смотрела на нее округлившимися глазами и после некоторой паузы сама ответила на свой вопрос: – Мы должны доказать, шо он был прав. Какой бы там ни был энтот круг, но мы знаем, че нас больше, чем их.

Девушка не допускала даже мысли, что ее хозяин мог ошибиться. Она была твердо убеждена в его правоте.

Шарлотта улыбнулась, несмотря на охватившее ее отчаяние. Преданность Грейси оказывала на нее более благотворное влияние, чем чай. Горничная всеми силами старалась подбодрить ее, внушить ей оптимизм и говорила первое, что приходило ей в голову, лишь бы они не молчали.

– Это судебное заседание отличалось от других тем, что никто не знал, почему Эдинетт сделал это, – стала рассказывать миссис Питт. – Он и Феттерс дружили на протяжении многих лет, и никто никогда не слышал, чтобы они ссорились – ни в тот день, ни когда-либо прежде. Некоторые люди не могут поверить, что у Эдинетта могла быть какая-то причина
Страница 23 из 24

для убийства, и все представленные в суде свидетельства касались предметов, но не чувств. Было много странностей, но каждая в отдельности, казалось, мало что значила.

Отпив еще глоток чая, женщина продолжила:

– А некоторые свидетели отказались от своих показаний, когда дело дошло до принесения клятвы в суде, под давлением со стороны адвоката подсудимого, который своими вопросами старался выставить их в неприглядном свете.

– Стало быть, нам нужно выяснить, почему он исделал это, – сказала Грейси. – Должна была быть какая-то причина. Просто так он не убил бы человека.

Шарлотта уже размышляла на эту тему. В газетах содержалось очень мало информации об этих двух джентльменах. Говорилось лишь об их достоинствах, об общественной значимости и непостижимости случившегося. Если представленные в суде свидетельства соответствовали действительности – а миссис Питт в этом не сомневалась, – значит, необходимо было узнать еще очень многое, включая нечто чудовищное и отвратительное, что привело к убийству одного и смертному приговору для другого. Сейчас все это было скрыто под завесой тайны.

– Почему человек, которого собираются повесить, не говорит никому – хотя бы для того, чтобы спасти свою жизнь, – почему он убил друга? – произнесла она вслух.

– Потому как это не может служить ему оправданием, – ответила Грейси. – Ежели б это его оправдывало, он непременно сказал бы.

Хозяйка задумалась над ее словами, прихлебывая чай.

– Почему люди вообще убивают своих друзей, с которыми не состоят в родстве или в любовной связи, от которых не могут унаследовать деньги?

– Вы убиваете людей, когда ненавидите или же боитесь их, – вполне логично заметила служанка. – Или когда они получают то, шо хотели получить вы, а они вам это не отдают. Или когда вас охватывает безумная ревность.

– Эти двое явно не ненавидели друг друга, – возразила Шарлотта, протянув руку за кусочком хлеба. – Долгие годы они были друзьями, и никто никогда не слышал, чтобы между ними случались ссоры.

– Женщина? – предположила Грейси. – Может, мистер Феттерс застал Эдинетта с миссис Феттерс?

– Думаю, такое возможно, – задумчиво произнесла миссис Питт, намазывая на хлеб масло и джем. – Он не стал бы рассказывать об этом в свою защиту, поскольку это нисколько его не оправдывает. Этим он только еще больше восстановил бы против себя публику. Застав с ним свою жену, Феттерс мог напасть на него. – Она вздохнула и откусила кусочек бутерброда, лишь сейчас ощутив сильное чувство голода. – Только вряд ли он напал на него, столкнув с лестницы в библиотеке. Будь я присяжной, ни за что не поверила бы в это.

– Вы не присяжная, а женщина, – заметила горничная, – и у вас есть собственный дом и деньги.

Шарлотта не потрудилась ответить на это замечание.

– А как насчет денег? – спросила она все так же задумчиво.

Грейси покачала головой.

– Я не представляю, как можно ссориться, стоя на лестнице, тем более ежели она на колесиках.

– Я тоже, – согласилась миссис Питт. – Итак, что бы ни произошло в действительности, Эдинетт всеми силами старался скрыть это и делал вид, будто он не имеет к этому никакого отношения. Следовательно, он этого стыдился.

Круг замкнулся. Они вернулись к исходному пункту.

– Нам нужно во всем разобраться, – сказала служанка. – А вы должны нормально позавтракать. Хочете еще шо-нибудь? Я могу разбить на тост яйцо.

– Нет, этого достаточно, спасибо, – отказалась Шарлотта.

Вероятно, отныне им не следовало быть столь расточительными и есть яйца на завтрак, поскольку денег они не зарабатывали. Выросшая в нищете Грейси была привычна к экономии и все прекрасно понимала.

– Думаю, мне стоит навестить миссис Феттерс, – сказала миссис Питт, покончив с третьим бутербродом. – Томас рассказывал о ней как об очень приятной женщине и говорил, что она абсолютно убеждена в виновности Эдинетта. И наверняка не меньше нас хочет узнать, почему погиб ее муж.

– Хорошая идея, – согласилась Грейси.

Она вымыла тарелки и убрала в шкаф масло и джем, после чего тоже принялась рассуждать:

– Она должна знать кое-шо об Эдинетте и очень многое о своем покойном муже. Представляю, как ей сейчас тяжело… Ежли б я потеряла близкого человека, то оделась бы во все черное, задернула бы шторами окна, завесила бы зеркала и остановила бы часы. Когда мы хоронили моего деда, мне пришлось отхлестать себя по бледным щекам, шобы на них выступил румянец, потому как я боялась, не положили бы меня в могилу вместо него.

Шарлотта невольно улыбнулась. Она встала, налила немного молока в блюдце и соскребла в тарелку остатки вчерашней «пастушьей запеканки» для Арчи и Энгуса, которые в предвкушении трапезы с урчанием крутились у ее ног и потом с жадностью набросились на еду.

Удостоверившись в том, что Грейси закончила все домашние дела, миссис Питт вновь поднялась в спальню. Горничная работала размеренно, словно заранее распланировала все свои обязанности, но сейчас Шарлотту меньше всего занимало домашнее хозяйство.

Она переоделась, выбрав в гардеробе платье цвета морской волны. Оно очень шло ей и к тому же выглядело весьма скромно и вполне подходило для визита в дом, где был траур. Затем женщина тщательно и с большим вкусом уложила волосы. Эта процедура отняла у нее немало времени, но ей было хорошо известно, что прическа имеет большое значение и от нее в значительной степени зависит успех мероприятия. Грациозная осанка и обворожительная улыбка также существенно повышают шансы.

Миссис Питт проехала несколько остановок на омнибусе и прошла некоторое расстояние пешком. Следовало экономить деньги, к тому же стояла прекрасная погода. Разумеется, она знала от мужа, где жил Мартин Феттерс; кроме того, этот адрес упоминался во всех газетах. Его красивый дом, ничем не отличавшийся от соседних, если не считать задернутые портьеры в окнах, находился на Грейт-Корэм-стрит, между Уобарн-плейс и Брансвик-сквер. И если в день смерти Феттерса мостовую здесь устилала солома, приглушавшая стук колес, то теперь она уже отсутствовала.

Без каких-либо колебаний Шарлотта поднялась по ступенькам и постучала в дверь. Она не имела ни малейшего представления, будет ли миссис Феттерс рада видеть ее или же сочтет этот визит неуместным. Но ее это не волновало. Она обязательно должна была поговорить с вдовой.

Дверь открыл сумрачный дворецкий, который с вежливым безразличием окинул ее взглядом.

– Слушаю вас, мадам.

Шарлотта тщательно продумала, что будет говорить.

– Доброе утро, – сказала она, протягивая свою визитную карточку. – Будьте добры, передайте это миссис Феттерс и спросите, не найдется ли у нее несколько минут для меня. Речь идет о деле, имеющем для меня большое значение, а возможно, и для нее тоже. Оно касается моего мужа, суперинтенданта Томаса Питта, который расследовал обстоятельства гибели мистера Феттерса. Сам он прийти не смог.

Домоправитель с изумлением смотрел на нее.

– О господи! – Очевидно, он никогда прежде не оказывался в подобной ситуации и еще не отошел полностью от горя, обрушившегося на семью его хозяев. – Да, мадам, я помню мистера Питта. Он был чрезвычайно вежлив с нами. Если вы подождете в столовой, я спрошу миссис Феттерс, примет ли она
Страница 24 из 24

вас.

Дворецкий не стал разыгрывать представление и притворяться, будто не знает, дома ли она. Он провел неожиданную гостью в небольшую комнату, ярко освещенную солнечными лучами и украшенную модными китайскими эстампами, фарфоровыми изделиями и шелковыми трафаретами с изображениями золотых хризантем, а спустя пять минут вернулся и проводил ее в другую, явно женскую комнату, выдержанную в розовых и зеленых тонах, с выходившей в сад дверью.

Джуно Феттерс была привлекательной, статной дамой, державшейся с большим достоинством. У нее были каштановые волосы, однако кожа ее отличалась удивительной белизной. Одета она была, естественно, в черное, и этот цвет шел ей, как ни одной другой женщине.

– Миссис Питт? – спросила она, с любопытством оглядывая Шарлотту. – Пожалуйста, входите и располагайтесь, как вам будет удобно. Я оставила дверь открытой, поскольку люблю свежий воздух. – Она указала на дверь, выходившую в сад. – Но если вы сочтете, что здесь холодно, я сразу же закрою ее.

– Нет-нет, благодарю вас, – поспешно сказала гостья, садясь в кресло напротив нее. – Здесь просто восхитительно. Запах травы столь же сладостен, как и аромат цветов.

Джуно бросила на нее встревоженный взгляд.

– Бакленд сказал, что мистер Питт не может прийти сам. Надеюсь, у него все в порядке?

– В полном порядке, – заверила ее Шарлотта.

Умное лицо хозяйки дома отличалось необычайным своеобразием. В лучшие времена небольшие морщинки, расходившиеся лучами вокруг ее глаз, можно было бы принять за признак веселого нрава. Миссис Питт решила рассказать ей всю правду, за исключением того, где находится Томас. Впрочем, она и сама представляла себе это весьма туманно.

– Его освободили от руководства управлением на Боу-стрит и отправили куда-то с секретной миссией, – сказала Шарлотта. – Это своего рода наказание за то, что он дал свидетельские показания против Эдинетта.

Изумление на лице Джуно быстро сменилось негодованием.

– Это возмутительно!

Она выбрала именно то слово, которое Шарлотта тоже считала наиболее подходящим.

– С кем мы можем поговорить, чтобы это решение было отменено? – спросила миссис Феттерс.

– Ни с кем, – сокрушенно покачала головой миссис Питт. – Расследовав это дело, мой муж нажил себе могущественных врагов. Вероятно, это даже лучше, что некоторое время он будет вне пределов их видимости. Я пришла к вам потому, что Томас очень хорошо отзывался о вас. По его словам, вы убеждены в том, что ваш муж стал жертвой убийства, а не несчастного случая.

Она попыталась понять, какие чувства испытывает Джуно, и по ее лицу заметила быстро промелькнувшее на нем выражение невыразимого горя.

– Я действительно убеждена в этом, – произнесла вдова спокойным тоном. – Сначала мне в это не верилось. Я находилась в состоянии ступора и просто не могла осознать случившееся. Мартин не был… неуклюжим. И я точно знаю, что он никогда не ставил книги о Трое и Древней Греции на верхнюю полку. Это совершенно бессмысленно. Были и другие странности, на которые указал мистер Питт: сдвинутое со своего обычного места кресло, ворс в трещине каблука его туфли…

Она быстро заморгала, стараясь взять себя в руки.

Шарлотта заговорила, чтобы дать ей время прийти в себя и отвлечься от глубоко личных переживаний, связанных с туфлей погибшего мужа. При упоминании о ней ее воображение наверняка нарисовало картину, как его тело перетаскивают по полу, которая, очевидно, была для нее невыносимой.

– Если б вы знали, почему Эдинетт совершил убийство, то наверняка сказали бы об этом на суде или еще раньше. – Шарлотта слегка подалась в сторону собеседницы. – Ведь у вас было время хорошенько все обдумать?

– Других занятий у меня практически и не было, – ответила Джуно, безуспешно пытаясь выдавить из себя улыбку. – Но в голову мне так ничего и не пришло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21633148&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Центральный уголовный суд в Лондоне.

2

Мелкопоместное дворянство.

3

Особая служба – название политической полиции в Великобритании.

4

13 ноября 1887 г. при разгоне полицией и армией демонстрации, организованной социалистами и Ирландской национальной лигой на Трафальгарской площади в Лондоне, было убито и ранено множество ее участников. В дальшейшем автор допускает ошибку, датируя это событие годом позже.

5

Школа ораторского искусства в Древнем Риме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.