Режим чтения
Скачать книгу

Зеркало для России читать онлайн - Владимир Хотиненко

Зеркало для России

Владимир Хотиненко

Это первая книга знаменитого кинорежиссера Владимира Хотиненко, лауреата многих международных и отечественных кинопремий. Все фильмы, снятые им, посвящены судьбе России в разные периоды ее истории – от далекого Смутного времени XVII века до животрепещущих тем современности.

Никогда не гонясь за конъюнктурой, Владимир Хотиненко в работе над каждой картиной стремится прикоснуться к метафизической природе России, к ее вечной тайне. Картины «Зеркало для героя», «Макаров», «Мусульманин», «72 метра» давно стали классикой. Новые его картины «Гибель империи», «1612», «Поп», «Достоевский», «Бесы» пересматриваются зрителем по многу раз. Каким же был непростой путь режиссера к успеху?

Детство в маленьком алтайском городке, работа на тракторном заводе, учеба в Архитектурном институте Свердловска, служба во внутренних войсках с конвоированием заключенных… и наконец судьбоносная встреча с Никитой Михалковым. Работа декоратором, художником и ассистентом режиссера. Первые трудности и неудачи на режиссерском поприще… Но словно все перипетии жизни готовили режиссера к его главным работам.

Обо всем этом сам Владимир Иванович Хотиненко рассказывает в этой книге.

Владимир Хотиненко

Зеркало для России

© Хотиненко В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Вступление

За плечами – 25 картин. Говорят, что 25 – число мистическое. Я попробовал окинуть все эти картины мысленным взором, невольно задавая себе, казалось бы, самый простой и в то же время очень непростой вопрос: что их объединяет?

И вдруг для себя самого совершенно неожиданно (и при этом со всей очевидностью) понял, что всякий, кто затруднит себя простым перелистыванием моей фильмографии, увидит прежде всего то, что у меня нет ни одной картины, не относящейся к судьбе России в тот или иной драматический период ее жизни.

Каждый раз, даже в ретроспективных или исторических фильмах, я непроизвольно (а порой и осознанно) писал незакатный портрет моей Родины. Действие могло происходить и 50, и 150, и 400 лет назад, но каждый раз сквозь фактурные мазки «той эпохи» проступало лицо сегодняшней России. Я как мог старался не выпячивать свое alter ego, чтобы не помешать случайно полноте отражения этого волшебного пространства. Получилось это или нет – решать вам.

Для меня это было как молитва. Как для иконописца иконы – это не «живопись», не просто почтенная профессия с ее «вершинами мастерства», а именно молитва. И одновременно – попытка понять, что же это за страна такая – моя Родина, таинственная и чудесная, порою труднообъяснимая и нелепая, страдающая и тоскующая, но при этом словно осиянная непобедимым светом.

Я совершенно точно знаю, что Россия – страна мистическая. Во всех смыслах этого слова. И в метафизическом, и в геополитическом, и в философском… Даже на бытовом уровне. Почему я так уверен в этом? Ответ – на страницах этой книги. Но даже первое мое воспоминание – мистическое. Именно самое первое в жизни. Это в своем роде как горчичное зернышко, которое «меньше всех семян», но, как в Евангелии от Матфея замечательно сказано, «когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его».

Всякий, кто затруднит себя простым перелистыванием моей фильмографии, увидит прежде всего то, что у меня нет ни одной картины, не относящейся к судьбе России в тот или иной драматический период ее жизни.

Когда я еще был совсем маленьким, моя кроватка стояла в спальне у родителей (был у нас домик, который отец сам построил). Однажды ночью я проснулся – почему-то горит свет в столовой (условно говоря, поскольку в небольших домишках гостиная часто является столовой). Родители спят, но свет почему-то горит. Я в кроватке стою, держась за перегородку, выглядываю… А у меня в то время была кружечка-невеличка с цветочками, замечательная, детская такая кружечка, из которой только я пил. Кажется, иногда мама наливала в нее для меня молоко еще с вечера, чтобы утром оно было не холодным. И вот я вижу: стоит возле стола диковинное существо, которое вполне подходит под описания домового. Я хорошо запомнил его облик: существо было одето почему-то во все розовое, большие уши лежали на плечах… Поскольку я был еще совсем несмышленым, я совершенно не испугался и просто во все глаза наблюдал, как этот ушастый преспокойно пил из моей кружечки. Я ощутил ужасную обиду (не помню, насколько я мог тогда выражать свои чувства, мог ли уже говорить, это действительно самое раннее мое воспоминание!). Может быть, именно эта обида и заслонила страх, который я просто не успел почувствовать. Ведь он пил именно из моей кружечки с цветочками! Ведь о том, что эта кружечка моя, знали все! Все сами уверяли меня в этом!.. А тут!.. Обида притупила даже любопытство.

В родном доме в Славгороде – я (в центре) с двоюродными сестрой и братом

Но тут непрошеный гость начал поворачиваться и… Его лица я так и не успел разглядеть. Или просто не запомнил? Вот на этом повороте его головы – как отрезало. То ли я уснул и сполз в свою кроватку, то ли память оказалась с этого момента кем-то слизана. Но я уверен в том, что это был не сон. Я же помню, наяву все это было! Домовой, одетый во что-то розовое, словно в детскую пижаму. Как будто специальный детский домовой!

Россия – страна мистическая. Во всех смыслах этого слова. И в метафизическом, и в геополитическом, и в философском…

Да и потом в моей жизни было много мистики. Теперь даже в Интернете, обращаясь с каким-то вопросом ко мне, адресаты обычно начинают со слов «Мы слышали, что Вы – человек мистический, поэтому, будьте любезны, подскажите, поделитесь тайным знанием…» или «Ждем квалифицированной консультации…». Ну и так далее.

Еще одно детское воспоминание. Ни одного застолья в Славгороде (а застолья тогда были делом обычным!) не происходило без того, чтобы не налили водочки в граненую стопку и не поставили в углу. «Для домового» – буквально так и называлось. (Эта деталь вошла потом в мой фильм «Патриотическая комедия» 1992 года.) Наше язычество не вытравливается ничем. Да еще и живет душа в душу с ревностным православием.

Раннее детство

Редкие отчетливые «кадры» из раннего детства объединены в моем воспоминании с ощущением непрерывной и бескрайней благодати, разлитой вокруг.

Вот я, совсем маленький, играю Георгиевскими солдатскими крестами моего деда. Я уже знаю, что изумительное место, куда меня привозят из Славгорода на все лето, называется село Табуны, но мне еще предстоит узнать, что всего-то километрах в трех находится огромное красивейшее озеро, называемое Яровое. Я пока еще не ведаю, что все это – и домики Славгорода, и степи вокруг Табунов – Алтайский край, что скоро мы переедем в более крупный город, Павлодар, который окажется почему-то уже в Казахстане (хотя жили там в основном русские). Все это придет уже сверху – а пока, в фундаменте всего этого будущего, оказываются Георгиевские кресты деда.

Конечно, не из глубоких соображений «патриотического воспитания» мне позволяли играть военными наградами. Просто игрушек было крайне мало, вот и давали мне разные катушки, шахматные фигурки, детальки от простых сельских
Страница 2 из 14

механизмов и эти Георгиевские кресты.

Близкие называли деда Дед Серега. Он приходился мне дедом по маме. Это казачья линия рода. По отцу мы украинцы, по маме – донские казаки. Только потом, уже узнав об этом, я понял, почему дед, когда мне было всего-то лет пять, посадил меня на спину серой в яблоках кобылы и пустил сначала по двору, по кругу, а после… повернулся и ушел в избу. Потом-то, подрастая, я осознал, что эта кобылка была небольшая и смирная, но тогда она показалась мне просто гигантским сказочным конем. Я вцепился в ее холку и старался не смотреть вниз. Дед спокойно ушел, и кобыла куда-то повезла меня по селу. Мы миновали ветряк (кстати, потом именно такой механизм, качающий из речки воду, я поместил в фильм «В стреляющей глуши») и приехали на скотный двор. Здесь лошадка встала. Просто остановилась у какого-то забора и ни с места. Я тоже посидел, подумал, немного успокоился… Затем собрал поводья, как-то дернул, потянул их… И потихоньку-полегоньку вернулся домой.

С того дня я веду отсчет своих самостоятельных путешествий. Здесь же начинается история моего общения с лошадьми, выездки и верховой езды, вообще моя история уже как наездника, всадника, так сказать, человека «лошадного» (потом «лошадных» картин у меня было много). До сих пор и верховые прогулки, и скачки, и самих лошадей я ужасно люблю и, может быть, самонадеянно считаю, что хорошо умею ездить верхом.

Воспоминания о Славгороде и его окрестностях всегда дарят мне, если можно так выразиться, абсолютно бунинские ощущения, с непередаваемым ароматом русского лета… Сенокос, кони, яблоки… Бесконечный простор…

Дед Серега был мне не родным, а «двоюродным дедом» по маме. Его брат, мамин отец, сгинул в лагерях. В тридцатые он был большим начальником в Славгороде. «На посту», так сказать, его и арестовали…

Дед Василий был огромным человеком – два метра три сантиметра ростом. На старой фотографии, помню, он сидит на стуле, такой дородный, лысый, а бабушка Фрося стоит рядом, и их головы вровень!

Бабушка рассказывала, в юности у Василия с его другом было развлечение: они укладывали доски на дорогу, ложились под них сами, и полуторка по доскам проезжала через них. Вот такого зверского здоровья были люди. С такими развлечениями. Но однажды доска треснула, и друга задавила машина.

Семья была у дедушки большая, даже по тем временам, – восемь человек. Жену его, то есть мою бабушку, бабу Фросю, я застал. Это была очень сильная женщина, даже в старости. Ее не сломили страшные невзгоды, которые выпали и на наш род, и на всю страну в ту ужасную пору. По ее словам, дед не дожил всего один день до своего освобождения. Накануне выхода на волю пошел в баню, потом переоделся в чистое белье, лег на лавку и умер.

Удивительное совпадение: когда я снимал картину «Рой», будто сама судьба закинула меня в те места, где располагался когда-то лагерь деда. Но ни лагеря, ни тем более дедовой могилы я так и не нашел… В ближайших поселках и деревнях говорили одно: лагеря в этих местах давно нет. Ни заборов, ни построек. Даже кладбища не осталось. Нет ничего. И при этом буквально вот где-то здесь все это было!

И когда я снимал «Рой», вся наша родня приехала туда, то есть ко мне в киногруппу, и помянули мы деда…

Дед мой по отцу, Афанасий Лукич Хотиненко, долгое время считался пропавшим без вести во время Великой Отечественной. И только совсем недавно моя сестра отыскала место его гибели. То есть оказалось, что он не «пропал без вести», а убит. 1 декабря 1942-го. В звании рядового. В возрасте 45 лет.

Мой отец – Иван Афанасьевич Хотиненко

Мама – Валентина Васильевна

А отец мой, Иван Афанасьевич, во время войны был еще подростком, но уже работал на заводе токарем. Все тогда работали, кто не на фронте. Дети, женщины вкалывали, пока ноги держат – «Все для фронта! Все для Победы!». Потом на этом же заводе в Славгороде отцу стружкой выбило глаз. Они тогда с мамой уже «женихались» (было тогда в употреблении такое словечко). И тут отец, совсем молодой еще парень, теряет глаз! Так он в отчаянии помчался к железной дороге – бросаться под поезд. Как Анна Каренина! Мама за ним! И уже возле рельсов она так навтыкала ему! Мама всегда была сильной женщиной, и дома потом всем заправляла.

Казалось бы, не самая богатая родословная. Но такой была судьба многих российских семей в XX веке, в котором на долю нашей земли выпало столько потрясений, катаклизмов, революций, войн и междоусобиц. Самые естественные наследные связи неумолимо рвались. Тем не менее интерес к истории своих семейств, как к истории всей нашей страны, неистребим. И пока жива страна, мы будем распутывать вплетшиеся в ее могучее древо ветви своих родословий. Моя дотошная сестра Татьяна первой выяснила происхождение нашей фамилии. А происходит она от названия древней крепости Хотин. С X века эта крепость вместе с растущим вокруг нее городом входила в состав Киевской Руси. С XII века это уже были земли Галицко-Волынского княжества, а начиная с XIV в. Хотин в разное время находится под властью Генуи, Молдавского княжества, Османской империи и Речи Посполитой! Скольким странам принадлежала эта крепость! И только в 1812 году Хотин надолго отошел к Российской империи. И то не окончательно. В XX веке произошли метания в Румынию и обратно, в Россию, но уже в советскую. Сегодня Хотин относится к Черновицкой области «незалежной» Украины. Городок этот нынче не слишком велик, чуть больше 11 тысяч жителей. Такова судьба многих важных военных твердынь Средневековья, в которых затем – в XIX–XX веках – не возникло промышленных центров.

Зодчие и защитники снеговой крепости в Славгороде (я – второй слева)

Это изыскание позволяет мне сделать вывод, что все люди, носящие сегодня фамилию Хотиненко (кстати, довольно редкую), ведут свой род от жителей крепости Хотин. То есть практически все Хотиненки – родственники.

Воспоминания о Славгороде и его окрестностях всегда дарят мне абсолютно бунинские ощущения, с непередаваемым ароматом русского лета… Сенокос, кони, яблоки… Бесконечный простор…

Для меня никогда не стояло вопроса, как определиться со своей национальностью. Все советские люди, чей родной язык был русским, осознавали себя русскими людьми. Но сам факт звучащей по-украински (или по-малороссийски) фамилии слегка, как бы в шутку, обозначал акцентик моего «национального вопроса». Отец по паспорту писался украинцем, хотя, конечно, был он украинцем чисто номинальным, по крайней мере, обрусевшим совершенно. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что многие наши родственники на Украине – украинцы настоящие. Мама моя – русская, донская казачка. Но, получая паспорт, я спокойно себя записал украинцем! Может быть, в этом просто была для меня дань традиционного уважения к отцу, благодарное признание его неоспоримого авторитета. А серьезных размышлений о своей «национальной идентификации» не было. Просто у меня не было сомнений в том, что настоящий украинец – это русский. И наоборот. Настоящий русский – это украинец. Ведь когда-то именно на украинских землях было создано и даже достигло могущества наше первое, наше исконное государство – Киевская Русь.

Поэтому сегодня для меня все то, что организовано врагами рода человеческого на
Страница 3 из 14

Украине, – нелепость, позорище и несусветная чушь. Когда-нибудь мы все будем воспринимать это как семейный раздор. Ведь бывает, что кровные братья поссорятся до драки! Так бывает, ничего не поделаешь – природа человеческая.

Однажды на банкете, когда мы с «Мусульманином» получили Гран-при в Монреале, ко мне подошли два человека в серых костюмах. Очень похожие на кагэбэшников в рамках стереотипных представлений. Два серых неприметных человечка, но с коктейлями. И один из них мне говорит: «Як же так? Твое прiзвище – Хотиненко, а ти на москалiв працюеш?» На дворе стоял 1996 год, напомню. До всех этих жутких событий было еще очень далеко. Всего пять лет назад Советский Союз еще существовал! И большинство жителей Украинской ССР, как и подавляющее большинство жителей нашей общей страны, высказалось на референдуме за сохранение единого государства.

С сестрой Татьяной

Я тогда перед этими двумя «мышатами» с коктейлями просто оторопел. Я потерял дар речи. Их слова прозвучали тогда каким-то болезненным бредом. Но, оказывается, это были уже первые звоночки к их бездарному кровавому представлению, которое случилось через 18 лет. «Дайте взрасти поколению!» – говорил герой романа «Бесы» гениального провидца Достоевского – романа, который мне довелось экранизировать по странной воле судьбы именно в тот год, когда случились эти страшные события в Киеве, в Одессе, на Донбассе… «Взошло», а точнее, было взращено поколение, не ведающее ни своей родословной, ни истории своей страны, ни ее духа, ни культуры, ни экономических, ни нравственных законов. Но речь об этом еще впереди.

Школьные годы

Уже в третьем классе я пристрастился к чтению. Года за два, наверное, всю школьную библиотеку перечитал. Читал я очень быстро. Оказывается, в процессе этого «проглатывания» книг у меня выработалось специфическое «диагональное чтение». Многие целенаправленно учатся этому методу (как видеть всю страницу, выхватывать ключевые фразы), а в меня он будто бы внедрился сам, от жадности до книг!

Сестра моя, которая всегда читает вдумчиво и неторопливо, просто не поверила, что я за один вечер осилил «Трех мушкетеров». Устроила мне проверку. Открывает роман на первой попавшейся странице, зачитывает первую фразу, а я должен рассказать, что было дальше. И каково же было ее изумление, когда я каждый раз начинал ей расписывать все похождения героев Дюма и коллизии их взаимоотношений довольно близко к тексту, не путаясь и не морща долго лоб.

Это «диагональное чтение» и теперь меня очень выручает. Например, при чтении сценариев или сценарных заданий, которые выполняют студенты. Скажем, сдает мой ученик 10 страничек того или иного наброска, этюда и собирается услышать от меня его оценку только завтра, а я здесь же прочитал и сразу говорю ему: так, мол, и так… Он удивляется: «Неужели прочли уже, Владимир Иванович?» – «Да, прочел, вот смотри, здесь у тебя так, там эдак, а в целом вообще не то…»

Вообще в школе я был просто патологическим отличником. Оценка 4 для меня была равносильна оскорблению. При этом я никогда не зубрил, не сидел за конспектами или задачниками до утра. Я был абсолютно уличный пацан. Очень рано узнал, «откуда берутся дети» и всю сопутствующую атрибутику, включая ненормативную лексику во всем ее богатстве и разнообразии. Два раза меня даже исключали из школы, причем еще в средних классах, в Славгороде. За что? А просто я устроил… забастовку в школе. Именно забастовку. В те глубоко советские, девственные времена. А что? Начитанный был мальчик, развитой.

Детский сад при заводе имени 8 лет Октября в Славгороде. «Выпускное фото» (я – первый во втором ряду справа)

Заходит в класс учительница – все молчат. Встать положено – мы не встаем, сидим как приклеенные. Учительница спрашивает дрогнувшим голосом: «Что это такое?» И кто-то не выдержал, пискнул: «Мы бастуем!» Она чуть в обморок не грохнулась.

В общем, довольно быстро меня (и еще двух зачинщиков) вычислили, потянули к директору на допрос… Всех троих исключили из школы. Впрочем, ненадолго – всего дней на десять. Причем в приказе была замечательная уточняющая формулировка, такая трогательная: «С запретом ходить в кино». То есть чтобы не особо исключению этому радовались. А так как в Славгороде был только один кинотеатр, вычислить нас в случае ослушания было совсем нетрудно.

А раз в кино ходить нельзя, мы с друзьями решили убежать из дома. И даже цели какой-то заманчивой мы не успели придумать. На Черное море, Тихий океан, в Москву, на Северный полюс или в Африку… Нет. Просто долой из дома!

И вот – вокруг студеная снежная зима, а мы выезжаем на санях из города. Огромные такие сани, в которых в какой-то колхоз сено везли. Я только записку оставил родителям. Кстати, довольно пронзительную: «В нашем побеге винить школьную учительницу такую-то…» и прочие горделивые глупости.

Вот выезжаем мы в санях из города, зарылись в это сено (а может, в солому? – не вспомню уже, но вроде как тепло было). И вдруг стало невыносимо тоскливо. Мрак кругом. И удаляются огоньки нашего города. Очень хорошо помню это ощущение. 50 лет прошло, а при воспоминании каждый раз испытываю этот ужас.

Мы тогда только переглянулись с пацанами, спрыгнули с этих саней и побрели назад. Там, естественно, уже искали нас – родители в жутком волнении метались по городу…

В музыкальной школе, с бая ном – драгоценным подарком отца

Я ждал сильного нагоняя от отца. До этого за разные провинности он мне ремня несколько раз давал (впрочем, всегда за дело). Однажды он был особенно потрясен моими действиями. Как я уже говорил, в Славгороде дом у нас был свой, построенный отцом собственноручно. Об иных домах, построенных в старину народными умельцами, когда-то говорили, что они сделаны без единого гвоздя. О нашем доме с полным основанием можно сказать «построено без единого гвоздя, купленного в магазине». Отец выковал сам все гвозди на заводе и выносил через проходную в карманах. Да, воровал, если так можно выразиться в отношении вещи, созданной своими руками. Однажды зимой мы с пацанами обнаружили на чердаке нашего дома птенчиков. Еще голеньких, дрожащих, беззащитных. Мы решили их согреть. И на чердаке деревянного дома, между сухих досок, на ковре из опилок и пыли, разожгли мы костер. Наши намерения были самыми благими. Но папа, видимо, представил именно то, о чем мы ни секунды не думали, – пожар. Он мог бы охватить всю улицу. И тогда мне папа всыпал. Или, лучше сказать, врезал. Да, так будет точнее.

Поэтому я после нашего побега со всей уверенностью ожидал неотвратимой кары…

Когда я вошел в дом, отца не было. Он бегал, искал меня по городу. Мамину реакцию на мое внезапное явление я плохо помню. Помню только, она покормила меня и уложила. Я уже задремывал, когда услышал, как батя зашел. Он подошел ко мне, поставил табуретку, сел рядом. И так сказал, что я запомнил на всю жизнь: «Ну как же ты мог, сынок?» Он не ругал меня, не бил. Просто спросил с укором. И все. Это был мой первый и последний побег из дома. После этого осуществлять такие планы оказалось невозможно.

Конечно, мы по-прежнему шалили и дрались. А в индейцев и в войнушку поиграть – это ж самое милое дело. Перья акварельной краской раскрашивали. Все романы Фенимора
Страница 4 из 14

Купера и Майн Рида были перечитаны по десять раз. Я хорошо делал луки с плетеной тетивой и стрелы с оперением. Отец был у меня рукастый, все очень тщательно, красиво и прочно делал, и я у него это перенял. И я выпилил, выстругал из дерева столько копий пистолетов, автоматов, что у меня скопился для игры в войнушку богатый арсенал. Эти копии, скажу без ложной скромности, были весьма похожи на оригиналы. Покрасишь их черной краской, и можно на гоп-стоп идти – поверят, что оружие настоящее.

Думается, сочетание вот этой уличности с какой-то самодисциплиной, пришедшей на смену отцовской строгости, и с моим бесконечным чтением книг и стало той закваской, из которой взошло что-то для дальнейшей жизни. Замешалась какая-то стихия вокруг детского моего самолюбия.

А самолюбие уже тогда дикое было. Чудовищное. Оглядываясь назад, я вижу, что во многом именно оно определило мою судьбу. Из-за этой, может быть, врожденной гордости и самолюбия я никогда не чувствовал себя провинциалом. То есть я ни в коем случае не отрекаюсь от «своих провинций», от Славгорода, Табунов и Павлодара, от Свердловска. Напротив, я на каждом углу повторяю: «Я провинциал». Но комплекса провинциальности, который, конечно же, ведет к определенным результатам, порой плачевным, а порой и положительным, у меня никогда не было. Жуткая моя гордыня, вот это «Что?! Думаете, мне слабо?! А ну! Кто?! Где?!..» – все-таки была хоть и не главным (я очень надеюсь на это), но одним из серьезных мотиваторов, помогавших мне преодолевать препятствия и как-то продвигаться по ухабистой дороге жизни.

В средней школе (я – в верхнем ряду, в центре)

Еще в средней школе я увлекся спортом. Даже «олимпийские игры» устраивал во дворах Славгорода. Сегодняшняя детвора, к сожалению, насколько я знаю и вижу (точнее, не вижу), подобных состязаний уже не затевает. А мы устраивали «олимпийские игры» – ни больше ни меньше.

Была у меня любимая книжка – «Римские Олимпийские игры» о летних Олимпийских играх в Риме в 1960 году, где как раз выступал мой кумир – легендарный рекордсмен в прыжках в высоту Валерий Брумель. Я тогда страшно хотел прыгать, как Брумель, в высоту. Мы собирались довольно большим коллективом, вскапывали в огороде площадки для мягких приземлений, ставили барьер. Дюралевой планки не было – веревочку натягивали. Прыгали и в длину, толкали ядро, метали копье…

Делали мы это не один раз. Через несколько месяцев еще, потом еще – смотрели, кто достиг лучшей спортивной формы, добросовестно тренировался и теперь покажет лучше результаты. Точное количество наших «олимпийских игр» я уже не вспомню, но совершенно точно, что мы несколько раз их проводили.

Сочетание вот этой уличности с какой-то самодисциплиной, пришедшей на смену отцовской строгости, и с моим бесконечным чтением книг и стало той закваской, из которой взошло что-то для дальнейшей жизни.

Участвовали все, кто хотел. То есть, очевидно, вообще все. Девчонок только не было совсем, по-моему, но это не с какой-то их целенаправленной дискриминацией было связано, а просто тогда они были более скромными, менее спортивными, стеснялись мало-мальски обнажаться, особенно в провинции, а какое же соревнование без полной свободы телесного движения?

С этими состязаниями связано у меня воспоминание об одном жестоком развлечении. Цельнометаллическое семикилограммовое ядро, которое мы покупали в магазине в числе прочих спортивных снарядов, раскрашивалось под резиновый мячик. Одна половина зелененькая, другая красненькая. И посередине белая полосочка. Ядро клалось на дорогу… Я, впрочем, такими злыми розыгрышами не занимался. Просто слух о них (и с жестоким детским смехом) сразу облетал весь Славгород.

Как раз в то время мой украинский дядька привез мне боксерские перчатки, и мы с друзьями, надевая по одной перчатке на правые руки, устраивали спарринги, а затем даже ввели бокс в наши «олимпийские игры». Сегодня и не вспомнить, сколько спортивных дисциплин у нас было! Жаль только, что Славгород – степной город: ни плавания, ни прыжков в воду наша программа не предусматривала.

Зато именно тогда я заразился прыжками в высоту. Потом, в Павлодаре, стал даже чемпионом Казахской ССР среди школьников. Тогда я спортом начал заниматься уже на профессиональном уровне.

Мой прыжок на чемпионате Казахской ССР на стадионе «Кайрат»

Переехали мы в Павлодар, когда я отучился в 6-м классе, лет 14 мне было. То есть в 7-й класс я уже в Павлодаре пошел. И, помнится, примерно тогда же у меня появилась замечательная фотография, на которой Брумель доставал ногой до баскетбольного кольца. Очевидно, просто оттолкнулся, когда бежал, и ногой до кольца дотянулся, а умелый фотограф схватил именно этот момент. И я решил во что бы то ни стало повторить это. Но… оказалось, что я все-таки не Брумель. Да и конституция у меня не та. Увы, достать до кольца так и не получилось.

Кажется, предаваться воспоминаниям о детстве можно вечно. Но, помня о формате книги, что-то отсеиваешь. Да и сидит внутри этот безжалостный счетчик драматурга. И счетчик, и компас. Эти приборы заставляют вычленять вещи, скажем так, определяющие.

Например, тот великий момент, когда Гагарин полетел в космос и мы с пацанами, вопя от восторга, носились по улицам. От избытка чувств мы обливались из ведер, из шлангов и леек водой. На небе ни облачка, на улице жара… И вот как-то, в очередной раз, я стал пересказывать кому-то этот случай. Уже в Москве, и именно в День космонавтики. И вот 12 апреля рассказываю я эту историю. А за окном – еще не очень-то весенняя Москва, холодновато, порхают снежинки. И я чувствую, что слушатели мне как-то не верят. И сам думаю: «А не привиделось ли мне то невероятное ликование в детстве, с сияющими небесами, обливаниями, не выдумал ли я всю эту волшебную историю случайно?» Но я же все так ясно вижу. Как мы бегаем в сатиновых трусах. Чувствую, как нам жарко. И переживаю снова то веселье и упоение, с которым мы обливаемся прохладной водой.

Но сегодня всегда под рукой Интернет. Я вбил дату, совместил с местом и обнаружил полное подтверждение своим словам, потому что в Славгороде, и на всем Алтае, в этот самый день (12 апреля 1961 года) действительно стояла тридцатиградусная жара! Вот один из ярчайших примеров благотворного влияния на нашу жизнь Интернета. Я все нашел, все подтвердилось, и я успокоился. Значит, все это было. А то, признаться, мне уже начинало казаться, что я по причине какой-то неизученной болезни режиссеров-сценаристов уже и свою жизнь невольно выдумываю, сам перед собой завираюсь.

Сочинять я любил всегда. Когда-то в пионерском лагере я рассказывал товарищам кинокартины. Причем многие из них я и не видел, поскольку таких фильмов никогда не существовало. Тем охотнее я придумывал сюжеты. И вот однажды я что-то так зарассказывался и заврался, что меня поймали просто на какой-то ерунде. Излагал же я некий захватывающий сюжет, происходящий в Белоруссии в годы Гражданской войны, якобы связанный с Первой конной армией, и употребил слово «соединение». И въедливый один парнишка, постарше меня, спрашивает: «А что такое соединение?» Я понимаю, что и сам не знаю толком, что за соединение такое. Так и не смог дать ему вразумительный ответ, и мне поставили фингал за
Страница 5 из 14

ложь.

Употреби я слово «дивизия» или «армия», наверно, это прокатило бы. Но они зацепились за непонятное «соединение» и смекнули, что не видел я этот фильм, да и, скорее всего, такого «кина» просто нет в природе. Но ведь слушали же, гады! А я их развлекал, придумывал истории. И в итоге получил от «благодарных зрителей» в глаз. У меня даже фото есть: как раз родители приехали ко мне в пионерлагерь в выходной, захватили с собой фотоаппарат, и я на фотографии стою с фингалом под глазом. И каждый раз, когда ее вижу, вспоминаю, за что я его получил. Впрочем, не исключено, что этот въедливый парнишка уже специально выискивал, до чего бы докопаться…

Это был первый острый, даже «клинический», прецедент моего творчества и первый момент взаимоотношения с критиками (причем с кинокритиками!), вплоть до физического контакта. Сейчас это всего лишь забавное и трогательное воспоминание. Тогда мне и в голову не могло прийти, что я стану режиссером, буду снимать фильмы. Но к тому времени магия кино уже владела мной безраздельно.

Первым моим кинопотрясением был фильм «Человек-амфибия». Это тоже одна из бусин, нанизанных на нить судьбы. В мае 1962 года на единственном славгородском кинотеатре «Авангард» появилась рисованная афиша «Человек-амфибия», наполнившая меня томительным ожиданием.

Магия кино ушла. Закончились времена кинозвезд-небожителей. Это нередко отражается на качестве кино. Но главное – это отражается на «качестве жизни».

Надо сказать, кассовый зал у этого кинотеатра был не очень большой, где-то три на четыре метра. И накануне премьеры пробиться к кассам было просто невозможно. Даже моему двоюродному брату, хулигану Кольке, в распоряжении которого имелась целая шайка шпаны. Возле кассы народ был стиснут как шпроты в банке. И вот Колька с корешами меня взяли, приподняли над чащобой голов и забросили к кассе. С предупреждением, что если этого пацана кто-то тронет… – все равно потом всем выходить. И я, в положении вверх ногами, купил на всю нашу компанию билеты – синенькие такие, как сейчас помню. Меня аккуратно передали Кольке назад, и через некоторое время я сидел в зале, предвкушая с сердечным трепетом тот момент, когда в зале погаснет свет и оживет экран. «Вот щас начнется!.. Вот щас!» И когда загорелся экран, зазвучала музыка и поплыл Ихтиандр – все остальное перестало для меня существовать. Только фильм! Только пространство экрана! Это не красивые слова – я до сих пор помню физически свои ощущения.

В этом смысле магия кино вообще ушла, что там говорить. Закончились времена кинозвезд-небожителей. Это не плохо и не хорошо. Просто пришло такое время. Это нередко отражается на качестве кино. Но, главное, это отражается на «качестве жизни».

Да, сегодня есть известные режиссеры, но в период моей юности это были боги. Режиссер был богом. Был целый пантеон богов – Бунюэль, Антониони, Феллини, Бергман, Вайда, Тарковский… И тебе было на кого ориентироваться. Существовала шкала ценностей. А сегодня этот пантеон закрыли, ключи выбросили – все.

Это похоже на реальный знаменитый римский Пантеон, который много раз менялся и наконец превратился в обычный музей. Хотя там и богослужение сегодня ведется, но… ведется уже не на сакральных высотах откровения и культа, а на таком вот незатейливом музейном уровне.

Бывает, и сегодня некоторые фильмы называют культовыми. Даже современные (если иметь в виду те, что сняты лет десять назад, это тоже еще современность). Но настоящий культ – это, конечно, не наше кино…

Павлодар

Отчасти ради нас, детей, родители решили переехать в более крупный культурный и промышленный центр – город Павлодар. До них дошла весть, что в Павлодаре строится тракторный завод и там нужны профессиональные кадры. Отец съездил, узнал что да как, и мы переехали в Павлодар.

Как я уже говорил, в 7-й класс я пошел уже в Павлодаре. Год мы жили в гостинице «Иртыш», которая и по сей день там стоит, только называется иначе. Она находится в частном пользовании, все номера, конечно, переделали. Я даже недавно останавливался в ней.

Но уже через год нам дали квартиру. Она с непривычки показалась мне такой огромной – хоть Маяковского декламируй. Я был в полном восторге! Еще бы – горячая вода, ванна, душ и туалет в самой квартире! Третий этаж! Балкон!

Домик в Славгороде мы продали – нужны были деньги для обустройства на новом месте. Те волшебные ощущения, связанные с жизнью в своем маленьком доме, рядом с огородом, в соприкосновении со всеми стихиями земли, о чем я писал раньше, были мной тогда забыты. Они словно уже не имели для нас никакого значения, настолько были перешиблены в нашем сознании «достижениями цивилизации». Щемящая и благодарная память о родном моем домике вернулась ко мне много позже, на «новом витке».

В старших классах (я – второй справа в верхнем ряду)

А тогда просто тянуло какое-то время к оставленным в Славгороде пацанам. А домик и все, что с ним связано, постепенно забылось…

Там была новая, вполне современная для тех лет школа. Буквально в первый год, когда я поступил в павлодарскую школу, мы стали на субботнике сажать деревья. Школьный двор был еще абсолютно голым. Играла музыка из репродуктора – «Суббота, суббота, хороший вечерок»; весело тогда было на этих субботниках. И я очень хорошо помню те саженцы с грязными корешками, которые мы тогда высадили и сразу забыли их как страшный сон.

Вот они – посаженные мною тополя. Вот оно – воплощенное время…

И вот несколько лет назад я приезжаю в Павлодар к сестре и мы с ней, поскольку местные журналисты захотели снять репортаж, пошли в нашу школу. Приходим, а там – огромные пирамидальные тополя! А я же помню, как мы их сажали и где именно я деревца вкапывал. Там погрешность может быть – плюс-минус одно дерево.

И вот стоят эти великаны, рвутся ввысь, я уже и обхватить ни один ствол не могу и понимаю – вот оно, время явленное. Время – это огромное-огромное дерево, уходящее ввысь. Боже мой, это же та самая веточка с грязными корешками, которую я посадил. Что-то невероятное!

Я думаю, детей с самого раннего детства надо приучать к этим вещам, тогда они жизнь будут чувствовать иначе – шире, ответственнее, глубже.

Любой переезд – не просто перемещение на определенное расстояние. Это смена образа жизни. По сравнению со Славгородом Павлодар был большим промышленным центром. Там даже был свой Бродвей. Я не шучу. Улица Ленина называлась Бродом – так сокращали слово «Бродвей». Впрочем, в каждом городе есть свой Бродвей. В Павлодаре им была улица Ленина.

Огромные пирамидальные тополя! А я помню, как мы их сажали и где именно я деревца вкапывал!

Теперь линию горизонта вокруг меня, куда ни глянь, перекрывали большие дома. Рядом гудел большой завод. И первые полгода минимум я только вписывался в новую реальность, и самолюбие мое претерпевало испытание за испытанием. Ведь я попал в среду, где практически все были самолюбивые! По сравнению со Славгородом это был мегаполис! Автобусы, троллейбусы, легковые машины. Это рождало совсем иную систему отношений.

Признаться, я тогда немного опешил. Не менее полугода мне понадобилось там на адаптацию. Даже в учебе случился какой-то сбой… Но через полгода я свои позиции вернул, то есть все-таки
Страница 6 из 14

довольно быстро. Даже спортом занялся. Мою фотографию повесили на Доску почета, и все встало на свои места.

С одноклассниками в Павлодаре (я – первый справа)

Артистическая особенность натуры – стараться быть на виду – снова пригодилась. Да и судьба ко мне благоволила. Не исключено, что совсем иначе она сложилась бы, попади я из крохотного Славгорода сразу в Москву. Возможно, я был бы подавлен громадной и максимально отстраненной по отношению к незваным пришельцам Москвой, мог бы быть в чем-то даже сломлен ее отвесными высотами. А так я как-то поэтапно, по ступенечкам… Из Славгорода в Павлодар, потом в Свердловск – город по сравнению с Павлодаром тоже другого масштаба. И потом уже достаточно спокойно и по-деловому мной была воспринята Москва. Я к ней словно постепенно адаптировался, проходя через необходимые для этого этапы подготовки.

«Гринабель»

Это уже был класс 8-й или 9-й, то есть года полтора-два я уже жил в Павлодаре. Вдруг я узнаю про существование юношеского военно-патриотического объединения «Гринабель». Название было составлено из имен писателя Грина, самого большого романтика XX века, и Абеля, нашего прославленного разведчика.

Организация располагалась в подвале одной пятиэтажки, причем участники «Гринабеля» сами сделали там отличный ремонт. К тому времени, как я туда пришел, в организации была уже сформирована своя особенная субкультура. Постоянно разбирали-собирали автоматы, выезжали на стрельбища. Занимались боксом, самбо. Учились работать с рацией, водить мотоцикл. Каждый выходной – либо поход, либо военная игра. В детское, по сути, общество внедрена была военизированная система управления. У нас имелась своя форма – курточка с нашивками (рубашки сами подбирали), пилотка. А что такое форма для подростка? Это практически все! В моих мечтах чередовались тогда самые разные жизненные планы, но все они имели военный прицел. Одно время я очень хотел быть следователем. Потом начала грезиться карьера дипломата, причем махнуть из следователей в консулы мне казалось почему-то легче легкого. Вообще, я выстраивал очень длинную и увлекательную перспективу различных занятий для себя.

Я – капитан военно-патриотического объединения «Гринабель»

Создал и возглавил «Гринабель» человек с непростой судьбой, за спиной которого угадывалось немало испытаний (поговаривали, что в том числе и отсидка) и затем «естественно» возникших перед ним чиновничьих барьеров, которые он сумел преодолеть, что было очень непросто в советское время. Звали его Виталий Еремин. Он имел замечательную эрудицию, очень хорошо знал английский язык. И человеком был не просто незаурядным, а невероятным каким-то!

Удивительно, как человеку с такой непростой биографией разрешили создать в городе не что-нибудь, а военно-патриотическое объединение, причем совершенно независимое от пионерии и комсомола! Очевидно, Еремину помог дар убеждения, которым он обладал в высшей мере. Несмотря на «боевой опыт», человек он был интеллигентнейший. Очень интересное у него было лицо – худое, вытянутое, с огромной внутренней энергией, этакий Штирлиц. Когда надо, он бывал очень жестким. А как иначе? Пацанов надо было «строить».

Причем одновременно мы должны были втянуть определенное количество других детей в нашу жизнь, ходить по дворам, по школам и убеждать их, приводить и встраивать в ряды нашей организации.

«Гринабель» на марше (я – первый слева, во главе колонны)

На лето мы уезжали в лагеря, к красивейшим озерам природного парка Баянаул, жили там в палатках. Поэтому в армию я пришел абсолютно подготовленным. Автомат и пистолет разбирал с закрытыми глазами. В «Гринабеле» в числе прочих состязаний мы не раз проводили соревнования, кто быстрее с завязанными глазами разберет и соберет автомат Калашникова. И строевая подготовка крепкая у нас была. Даже маршировали на городских парадах. И, как это ни удивительно, девчонок в нашем обществе было хоть отбавляй.

С отцом, Иваном Афанасьевичем Хотиненко

У нас имелись свои знаки отличия, похожие на те, что были в Красной армии до 1943 года, до возвращения погон, когда были в ходу петлички с ромбиками и звездами. В нашей иерархии я дослужился до комиссара – у меня было три звездочки. В «Гринабеле» это была вторая по значению должность после президента. Представляете, в самые махровые застойные времена Виталий Еремин официально назывался президентом! Он для нас был царь и бог. А я был его комиссаром. Этот президент сумел убедить власти выделить ему какое-никакое финансирование, помещение и вообще оказывать всемерную поддержку!

В подвальных помещениях нами были расписаны стены. Всюду алели паруса. Там же мы готовили спектакли. Младший брат Виталия, Вовка Еремин, закончил театральное училище, и мы с ним ставили всевозможные отрывки из пьес или повестей. Я как-то сыграл Гейку в «Тимуре и его команде».

«Гринабель» стал для меня своего рода гвардией. С жесткой дисциплиной, множеством полезных навыков, с незыблемым кодексом чести.

Вообще во всем этом для нас заключался большой жизненный смысл. То есть, когда заканчивалась учеба в школе, в тебе сразу возникал этот смысл. Заканчиваются уроки – и ты ныряешь в «Гринабель». А уж там всегда есть дело: ты либо репетируешь, либо оружием занимаешься, либо расписываешь стены, либо тебя отправляют в какой-то неблагополучный район, там «трудные подростки» (хулиганы в просторечии) – надо с ними побеседовать…

Имя педагога и писателя Антона Макаренко тогда было очень популярно, и Виталию льстило, когда его с ним сравнивали. Причем сравнивали, конечно же, по праву. Да и в методах их было много общего.

Счастливый комиссар «Гринабеля» – с тремя заветными звездами на петлице и автоматом в руках

Возможно, у кого-то наш «Гринабель» вызовет ироничную насмешку – мол, «солдафонство», совок. Кто-то скажет, что подобная милитаризация отнимает у детей детство, а у человека творческого – саму возможность творчества. Я так не думаю. Ведь мы живем в России, в стране, где воинский дух, военное дело изначально близки сначала мальчику, а потом и мужчине. В этой традиции огромный смысл. Без сильного войска нет ни земли, ни культуры нашей. Недаром большинство наших великих писателей либо служили в гвардии, либо прошли через армию. Державин, Баратынский, Лермонтов, Лев Толстой, Фет, Гаршин, Куприн… Пушкин, хоть и не служил, прекрасно разбирался в оружии, имел коллекцию дуэльных пистолетов, часто дрался на дуэлях. А уж в XX веке с его двумя великими войнами кто только не гордился годами своей воинской службы – Гумилев, Блок, Булгаков, Тарковский, Бабель, Зощенко, Шолохов, Гайдар, Симонов, Окуджава, Довлатов… А знаменитая «лейтенантская проза»? А разве интеллигентнейшие люди науки не делали свои величайшие открытия, работая для армии? Хирург Пирогов, ракетчик Королев, ядерщик Курчатов. Воевали знаменитые режиссеры и актеры Чухрай, Тодоровский, Басов, Смоктуновский, Никулин, Этуш, Гердт. Служил во флоте Никита Михалков.

Я без плана никогда не жил. Планы рушились, менялись, ссорились один с другим, но я все-таки старался придерживаться некой стратегии.

«Гринабель» стал для меня своего рода гвардией. С жесткой дисциплиной,
Страница 7 из 14

множеством полезных навыков, с незыблемым кодексом чести. Потом я со спокойным сердцем пошел в армию. Но речь об этом впереди. «Патологическому отличнику» после школы следовало сначала поступить в институт. А чтобы сделать это, нужно было как минимум этот институт выбрать.

После «Олимпийских игр» в Славгороде секция легкой атлетики в Павлодаре, с настоящим стадионом, стала для меня новым радостным этапом, будто новая взятая высота на прыжковой площадке. Не только прыжки в высоту, но и тройной прыжок, и десятиборье – словом, многие виды легкой атлетики были мной неплохо освоены.

Я собирался достичь высот – не таких, может быть, как мой кумир Брумель, но довольно впечатляющих. Может быть, это было немножко наивно. Дело в том, что у меня и данные не совсем подходящие были для прыгуна, и мышцы совсем не те – не для высоты…

Но я неотвязно думал о большом спорте. Причем я уже не был любителем. На самом деле, спорт – один из лучших способов обучения жизни. Там ты всегда в определенном коллективе, где развиваются свои отношения, порой совсем непростые. И у тебя есть цель. В жизни она не всегда есть, не у каждого, а в спорте она есть всегда. Ты прикладываешь максимум усилий для того, чтобы ее достичь. И в результате честной и ответственной работы ты всегда чего-то достигаешь. Помню, когда у меня случился прорыв. Мы с моим другом Сашей Новичковым пахали как папы Карло. Тренировка заканчивалась, а мы шли в зал и пахали со штангой, приседали. Уж такую утвердили мы себе программу: качаться, приседания, потом прыжки, потом опять со штангой. Я очень хорошо помню этот свой «прорывной период»: полгода мы пахали, и на тебе – вот он результат! Я поднял планку на 10–15 см, то есть сразу вышел на приличный уровень. Для школьника.

Начал выступать за сборную Казахстана. Выиграл чемпионат Казахской ССР. Причем у меня был такой результат, с которым можно было в общем-то выиграть и союзные соревнования. Но тогда же наступило и прозрение.

Один из последних моих прыжков на школьном стадионе

Это случилось на спартакиаде (так назывались тогда чемпионаты среди школьников, все было очень серьезно, под это дело была выстроена целая система) в Киеве, там прыгали ребята из школы Ланского – знаменитая школа была. И вот я, чемпион Казахской ССР среди школьников, увидел, как они это делают.

Они выиграли у нас запросто – что называется, одной левой. Но меня это ничуть не смутило, а я просто понял вдруг, что это не мое. Просто увидел, что существуют люди, которые могут это делать значительно лучше меня. И я абсолютно осознанно сделал вывод, что мне уже не надо так много времени тратить на это. Я почувствовал свой предел. Потолок. Значит, надо заняться чем-то более перспективным. Тем более у меня тогда были уже другие мечты, манили иные ориентиры.

Мне почему-то тогда очень хотелось учиться в МГИМО. Но я догадывался, что так с ходу туда не поступишь, и поехал сначала в Свердловск поступать на юридический. Думалось, закончу юридический, а потом уже «с языком» пойду в МГИМО. У меня была выстроена длинная программа. Я без плана в общем-то никогда не жил. Планы рушились, менялись, ссорились один с другим, но я все-таки старался придерживаться некой стратегии. Причем мои планы порой были взаимосвязаны чисто интуитивно: вот хотел я быть то ли следователем, то ли адвокатом и странным образом считал, что это как-то совместится потом с дипломатической деятельностью. Видимо, еще наивность детская присутствовала во всем этом…

Пауза

В первый раз я попал в Свердловск, когда там шла кубриковская «Одиссея». Проходил какой-то фестиваль в кинотеатре «Космос». Это словно был еще один кинематографический «звоночек» для меня. Свердловск – большой город, причем не только по сравнению с Павлодаром, но и по общероссийским меркам. В РСФСР только в Свердловске, после Москвы и Ленинграда, имелась своя киностудия. Но тогда я и не подумал об этом.

Зато я быстро понял, что профессия следователя и вообще юридическая карьера в моем случае – иллюзия. Даром что Свердловский юридический институт был тогда одним из лучших.

Образовалась пауза, которую я решил заполнить работой на Павлодарском тракторном заводе. Там и родители мои работали, и я туда пошел – в бюро эстетики. Дело в том, что я неплохо рисовал. Вот и чертил там всякое на ватмане, закрепленном на планшетах. Цвета подбирал для покраски цехов и станков. В общем, это была симуляция деятельности. Пользы заводу от меня было немного, зато мне от него – с лихвой: новый опыт, взрослые люди, заводской коллектив… Про это вообще можно отдельную книгу написать. Там я стал заводским парнем в общем-то. Надо сказать, что этот большущий завод, Павлодарский тракторный, гремел тогда на всю страну. И в меня это впиталось все-таки. Я полюбил ходить по цехам – надо было по работе то одно мне, то другое посмотреть, обмерить какие-то трубы, станки, помещения. Я там бродил, вдыхал запахи и ощущал какое-то родство со всем этим. Я же сызмальства жил «при заводе». И детский сад был при заводе, и родители на нем работали. И этот пафос, эта заводская романтика сидели где-то внутри.

На распутье, в моем павлодарском дворе…

Я проработал там около полугода. Легкой атлетикой я еще занимался тогда, но уже больше для здоровья, а не для спортивных рекордов. Чтобы быть в тонусе, в форме. Вообще я считаю, что человека хорошо занимают занятия спортом. Хуже, когда он плюет в потолок.

Помню, шли мы с тренировки с Сашей Новичковым – друг закадычный у меня был, ну и есть, просто редко видимся, он в Свердловске живет. Саша и говорит: «Слушай, а давай в архитектурный?» А он был на год младше меня и соответственно годом позже заканчивал школу. То есть он заканчивал школу, а я уже работал на тракторном. И он предложил мне поступать в Свердловский архитектурный институт. Ты, мол, уже был в Свердловске, знаешь, что там да как. А мы оба рисовали в общем-то прилично. Я говорю: «Ну давай!» Это был какой-то минутный порыв. Вообще-то я никогда не планировал поступать в архитектурный.

Мы очень смешно готовились к поступлению. Там ведь абитуриентам нужно было представлять много работ. А где взять, к примеру, в Павлодаре гипс? И мы с Сашей вырезали скульптуру сначала из пенопласта. Скажем, голову античную. Затем красили ее белой краской, чтобы было похоже на гипс, а потом уж это изваяние рисовали с натуры. Ведь на гипсе – определенная светотень. А у экзаменационной комиссии были ко всем поступающим единые требования – рисунки с гипсовой натуры подай им, хоть тресни. Оказалось, что для архитекторов гипс – это святое, везде и всегда. Конечно, то, что мы мастерили, не было гипсом в прямом смысле слова. Все-таки поверхность была сформирована краской. Но мы хоть потренировались.

Тогда мне вообще казалось, что рисовал я здорово. Но потом, как увидел, как ребята там, в архитектурном, рисуют… В общем, самомнения убавилось.

Но как бы там ни было, мы с Сашей, подготовившись, поехали в Свердловск и поступили. Если оценивать по 5-балльной системе, я все-таки тогда рисовал на четверочку.

Архитектурный институт

Именно тогда, когда мы с Сашей поступили, Свердловский архитектурный существовал первый год в новом здании. Однако новым его можно было назвать условно: само здание было
Страница 8 из 14

старым, оно все было наполнено коммунальными комнатушками. И нам под институт отдали один или два этажа, откуда были выселены жители. Всего в том здании было шесть этажей. Старый подковообразный дом, внизу – ресторан, кафе, не имевшие к нам никакого отношения.

Вестибюль мы сами делали, уже на первом курсе. То есть мы учились и одновременно строили себе учебное здание. С верхних этажей пахло борщом – там люди жили, стряпали на общей кухне. Ходили с кастрюлями и сковородками по коридорам и лестницам из своих комнат на кухню и обратно. Мы же, позанимавшись в одном крыле здания (там была часть аудиторий), потом шли в другое крыло, а в промежутке между этими крыльями еще находились коммунальные квартиры, их еще не отселили. И вот этот чудесный запах борща… Женщины в бигудях и в халатах с кастрюлями. Работяги в трениках, курящие у окон в коридоре, посреди студенческой «движухи». Сюрреалистическое зрелище!

Но было жутко интересно. На первом курсе я даже допускал проколы в учебе. Так интересно стало жить, что я, вечный отличник, просто перестал быть таковым. Даже получил по истории КПСС тройку, которая спустя три года помешала мне получить ленинскую стипендию. А ведь я мог бы стать первым в истории Свердловского архитектурного института человеком, получившим «ленинскую». И деньги другие, и почет все-таки. Но обнаружилось, что я на первом курсе по истории партии получил «трояк». И уже не пересдать ничего.

С друзьями-студентами в колхозных полях

А колхоз? Просто песня! Те, кто застал, никогда не забудут, что это такое было – первый раз поехать в колхоз после поступления. Кто на картошку, кто на лук, мы на морковку. У каждого свои колхозные воспоминания… У тебя – еще ни малейших проблем, ты ничего еще не смыслишь в будущей профессии. Интересует просто сама жизнь. И я с наслаждением погружался в эту замечательную новую среду – вокруг были талантливые, умеющие рисовать люди. Именно тогда я достаточно определенно увидел разницу между провинциальным миром и большим культурным центром.

На первых же курсах мы, все волосатые, джинсовые, организовали рок-группу и назвали ее… «Машина времени»! Любопытно, что в это же самое время в Московском архитектурном институте Макаревич создал свою «Машину времени»…

Я как-то был приглашен на кулинарную программу к Андрею и рассказал ему эту историю. Он, естественно, о ней не знал. Смеялся жутко. Удивительное совпадение!

На конкурсе авторской песни

Группа наша просуществовала всего года два. Причем мы сразу стали полуподпольной, запрещенной командой. Получили нагоняй за первый же концерт, на котором попытались играть свои сочинения. Совершенно определенно могу сейчас сказать, что у нас это было просто легким увлечением. Причем до появления Бутусова с «Наутилусом» в Свердловском архитектурном было всего две группы: наша «Машина времени» и еще «Синкопа» – ансамбль, который существовал еще до нас. На этой платформе музицирования студентов-архитекторов и возник «Наутилус». Вот у этих ребят уже все было серьезно. Для нас же это было хобби.

С Вячеславом Бутусовым (случайная встреча в поезде)

Я в группе играл на бас-гитаре, в акустических концертах, естественно, на шестиструнке. Тогда частенько проводились конкурсы патриотической песни. И вот один из самых больших моих позоров связан с этим конкурсом. Я сам писал тогда тексты и музыку к песням и специально к конкурсу приготовил песню про войну. Вышел к микрофону… Заранее скажу – я получил Гран-при на этом конкурсе. Но меня это никак не утешило. Потому что, начиная со второго куплета, а публика-то в зале – сплошь студенты, все ядовито-остроумные, и вот где-то со второго куплета мне начали подсказывать слова. То есть рифмы, да и сами образы были настолько банальными и примитивными, что в зале начали угадывать чуть ли не каждую следующую реплику. Ужас! Значит, у меня строка: «Вот и остались только гранаты. / Но надо…» Из зала: «…держаться, ребята». Пою дальше: «И первым поднялся парень…» Из зала: «С голубыми глазами…»

Это превратилось в тихое издевательство. Тем не менее я – может быть, в утешение – получил один из главных призов. То, что нас не убивает, делает нас сильнее, как говорится. И для меня этот невольно найденный «контакт со зрителем» послужил очень хорошим уроком. Я стал ответственно относиться ко всему, что делаю.

Зал полон, Герасимову вопросы задают, к его фильмам у всех студентов неподдельный интерес, а мы, будто в особом нелегальном клубе, затаив дыхание, слушаем самый скандальный набоковский роман в первом переводе.

Это были времена фанатов «Битлз». Хотя в 1970-м «Битлз» уже распались. Но «Роллинг Стоунз» до сих пор выступают. Уже были и «Пинк Флойд», и «Бич Бойз», и «Би Джиз» – в общем, неслабое разнообразие… И все равно выделялось два фанатских клана – за «битлов» и за «роллингов». Как Монтекки и Капулетти.

Я – солист нашей, свердловской «Машины времени»

«Роллингстоунзоманов» было значительно меньше, но я принадлежал именно к их числу. Мы тогда поспорили на ящик шампанского, что «Роллинг Стоунз» переживут всех. И я сейчас, пожалуй, мог бы его получить, вместе с Сашей Кротовым, выступившим против битломанов на моей стороне. Но, к сожалению, уже не вспомнить, с кого этот ящик шампанского надо получить. А Мик Джаггер до сих пор поет, и «Роллинг Стоунз» существуют, а больше никого из их музыкальных ровесников не видно и не слышно. До сих пор люблю «роллингов».

Учась в архитектурном, я влюбился в западную модернистскую литературу. Увлекался Кафкой, Камю, Борхесом, Кортасаром. Прежде эта литература, уводящая своими приемами от внешней реальности к исследованию внутренних состояний сознания, была мне совершенно неведома. И конечно же, не ниже (а думается, еще и повыше) стоят наши писатели XX века, гении художественно-философского эксперимента – Андрей Платонов, Владимир Набоков… Тогда я и ими зачитывался.

Афиша свердловской «Машины времени». 1971 год

Один мой знакомый из Свердловска, по фамилии Капустин, учился в МГИМО. Так он переводил нам «Лолиту», изданную на английском, с листа. Я очень хорошо помню, приехал из Москвы Сергей Аполлинариевич Герасимов на встречу с архитекторами (как раз он фильм об архитекторах в 1972-м снимал – «Любить человека»), а мы на этой встрече в дальнем уголке аудитории сидим, и Капустин шепотом нам переводит «Лолиту» с английского. Зал полон, Герасимову вопросы задают, к его фильмам у всех студентов неподдельный интерес, а мы, будто в каком-то «своем домике» или в особом нелегальном клубе любителей изящной словесности, затаив дыхание, слушаем самый скандальный набоковский роман в первом переводе.

Еще очень помог тогда расширению моего культурного кругозора, вообще самообразованию, тот факт, что, поскольку в Свердловске имелась своя киностудия, там устраивались так называемые «просмотры по кольцу», то есть закрытые просмотры всех новинок. Для своих. И мы, студенты-архитекторы, всеми правдами и неправдами на эти просмотры пробирались. Так мне удалось увидеть «Зеркало» Тарковского, «Все на продажу» Вайды, многое другое.

Все наше архитектурное поколение было помешано на кино. А я еще в школьные годы влюбился в польскую актрису Полу
Страница 9 из 14

Раксу. Кажется, в 10-м классе. На каждой тетрадке я рисовал ее. Специально, по фотографии, выучился ее рисовать. И друзья все знали, что я без памяти люблю красавицу польку. Как раз, когда я учился в архитектурном, вышел «Пепел» с Полой Раксой, и там с ней рядом появился талантливейший красавец Даниэль Ольбрыхский (который, кстати, потом снимется у меня в «Гибели империи»). Потом с ним же вышел потрясающий фильм «Все на продажу». Как раз тогда погиб Збигнев Цыбульский, звезда польского кино мировой величины, и в польском кино словно образовался вакуум, все невольно ждали какую-то замену. И вот появился Ольбрыхский и тоже стал звездой первой величины.

Мои художественные творения в Сургуте, которые, надеюсь, до сих пор радуют глаз сургутян

Он ходил тогда в длинной оранжевой дубленке и даже в нескольких фильмах в ней снялся. А я в студенческие годы успел стать неплохим фарцовщиком, прилично зарабатывал. Мы на Север ездили, в Сургут, – зарабатывать деньги. Главным образом во время летних каникул. Но иногда и зимой выскакивали. Я мог, скажем, заработать на машину, это тысяч пять. Но эти халтуры – отдельная тема. Тоже школа жизни. Рассказ о ней, думаю, еще впереди. Так вот, я своим товарищам-фарцовщикам тогда заказал точно такую же дубленку, как на Ольбрыхском. И они мне привезли ее – действительно, один в один, как на польском артисте. Через много лет я рассказал ему эту историю, мы от души повеселились.

Вот чем мы зарабатывали деньги в студенчестве

На заработанные в Сургуте деньги я смог даже родителям машину купить. У них самих ни в Славгороде, ни даже в Павлограде никогда не было шанса приобрести автомобиль. Их заработки не позволяли. А я уже стал зарабатывать. Но себе машину все равно не мог купить. Тогда это сделать так запросто было нельзя. За автомобилями все стояли в очереди. А поскольку родители у меня уже порядочно отпахали на заводе, были заслуженными ветеранами труда, то их очередь уже подходила. И я «Жигули»-тройку взял им – по тем временам это была шикарная модель.

В общем, я смог доставить маме с папой радость. Поначалу думал, что, когда институт закончу, заберу у них машину. Но потом она так и осталась у них на всю жизнь. Таким косвенным образом я вернул отцу один важный долг – когда-то батя продал свой любимый мотоцикл, чтобы купить моей сестре, серьезно занимавшейся музыкой, пианино. А мне тогда с продажи мотоцикла был куплен баян. Вот этот наш с сестрой должок мне и удалось вернуть еще во время учебы в институте. И родители испытали наконец счастье поездить на личном авто. Тогда это было еще в диковинку.

Я очень рано, еще в институте, женился. В 1972-м у меня родился сын Илья, и отсюда начинается уже совсем другой отсчет жизни. Моя мама, например, рассказывала, что я, когда родился, в первый год орал по ночам, как резаный, не давал никому спать. Измучилась она со мной жутко. А потом раз – и как отключили. Вдруг нормальным стал ребенком. И Илюша будто за родителей мне отомстил. Так же куролесил целый год. А мне же надо было хоть немножечко учиться, проекты делать. Ведь что такое архитектурный институт? Ходишь на лекции, вроде бы чему-то учишься, что-то сам чертишь, рисуешь, придумываешь, но, в общем, главная нагрузка, фантастическая, жуткая, – перед сдачей проектов. Это последние две-три ночи, когда ты просто живешь в институте. Погружаешься в полное рабство. Причем с первого курса ты в эти дни уходишь в рабство к старшекурсникам. Вроде бы даже звучит неприлично, но удивительно полезная вещь. Студенты младших курсов, закатав рукава, вкалывают – что-то расчерчивают, переписывают, штрихуют фоны… Это так и называлось – «рабство». «Я ушел в рабство к такому-то».

С сыном Ильей

Батя продал свой любимый мотоцикл, чтобы купить моей сестре, серьезно занимавшейся музыкой, пианино. А мне тогда с продажи мотоцикла был куплен баян.

А уж к дипломнику в рабство пойти считалось очень престижным. Ты поднимался по социальной лестнице на совершенно новую ступень. Поэтому «в рабство» все охотно сами шли. Никого не заставляли. Ведь у толкового дипломника можно было гораздо быстрее и проще, чем у иного профессора, обучиться многим полезным вещам.

Я занимался на кафедре дизайна, которая в архитектурном появилась даже позже моего поступления в институт. Тогда, даже в масштабах страны, это дело было совершенно новым. И я, при своем любопытстве, на год перешел на кафедру дизайна. Объявлен был международный конкурс на проект жилища для пострадавших от стихийных бедствий. То есть, случись какой-то катаклизм, который оставит большое количество людей без жилья, надо срочно позаботиться, чтобы пострадавшим как можно быстрее стало тепло и комфортно. В общем, весьма интересная дизайнерская задача. И вот мы с дипломником Светловым начали кумекать, он-то уже был настоящим дизайнером…

Фактически нашей идеей стал дом-палатка. Казалось бы, любую палатку люди сами могут растянуть, поставить. Но ведь после удара стихии люди измучены, потрясены, может быть, ранены. Поэтому нужно что-то такое, что предельно быстро и минимальными усилиями можно развернуть. Да и не всякая палатка спасет от сильного мороза или ветра. Здесь нужен был целый комплекс, но предельно компактный, функциональный, легкий, простой в установке.

За работой над дипломным проектом

И вот к чему мы в итоге пришли. С самолета или вертолета сбрасывалась людям, терпящим бедствие, такая кассета, где-то 2,5 на 2,5 метра, а в высоту всего сантиметров 80. Конечно, можно было кассеты и автомобилями завозить, но если нет дороги, то кассеты сбрасывались. Вот эта коробочка устанавливается на земле более или менее ровненько. Потом нажимается кнопка, и за счет того, что стены надуваемые, она разворачивалась, и получался домик, причем с жестким потолком и жестким полом. Там и двери обнаруживались, застегивались. Все остальное в домик вкладывалось. Газовая плита (с маленьким газовым баллончиком) и все вещи первой необходимости. Вот такой должен был выпасть из самолета набор.

Когда я учился в институте, мне даже в голову не могло прийти, что я буду заниматься режиссурой! А ведь все шло к этому.

В нашем домике были даже небольшие круглые окошки. Затем могли быть сброшены специальные балки, с помощью которых несколько таких домиков можно было собрать в жесткую конструкцию, с приличным пространством внутри, которое тоже можно было замечательно использовать.

Я потом эту идею использовал, когда свой диплом делал. А для диплома я взял разрабатывать плавучую атомную электростанцию. И там использовал вот эти домики для своего проекта. Вот моя атомная станция пристает к берегу, уверенно переходит на стационарный режим и, чтобы наладить поскорее работу коллектива, тут же на берегу организуется поселочек.

Так что диплом я на «отлично» защитил.

Наша «Машина времени» порой меняла имидж…

А вот на международном конкурсе мы ничего тогда не получили. Даже в финал не попали, хотя наши идеи понравились. Это, пожалуй, был первый мой опыт выхода «на международную арену». И опыт очень необычный. Он ведь был в полной мере оригинальным. Ни на одном курсе у учившихся до нас студентов-архитекторов подобного проекта не было!

К нам в институт тогда, кстати, и
Страница 10 из 14

дочки Ельцина заглядывали, тогдашнего первого секретаря Свердловского обкома КПСС. К тому времени, когда я свой диплом делал, мы с ними почти подружились.

Архитектурный институт стал одним из самых важных периодов в моей жизни. Первой магистральной колеей. Во-первых, занятие архитектурой уже позволяло реализовываться каким-то амбициям. Во-вторых, это само по себе очень хорошее образование. Оно образовывает практически во всех сферах жизни. Такое полное-полное образование. От естественнонаучных дисциплин (сопромата, матанализа и всяческой техники) до высокого искусства. Кстати, любопытно: когда я поступал в институт, для меня Ван Гог как художник не существовал, хоть я и знал, что был такой… Ну, забавный парень, не очень хорошо умеющий рисовать, – я, в общем, тоже так могу. А через несколько лет учебы в архитектурном Ван Гог стал для меня одним из самых любимых художников. Это то, что может с человеком произойти, если он нащупал верный вектор своего движения. Это как книга: если ты не знаешь, скажем, английского языка, то и книжку на нем не прочтешь. У тебя она будет в руках или на книжной полке, совсем рядом, эта книжка, но ты ничего в ней так и не поймешь.

Потом даже Никита Михалков мне сказал: «У тебя какие-то картины архитектурные». Действительно, архитектурное образование дает мне возможность всегда, даже на подсознании, чувствовать конструкцию произведения, будь то здание, скульптурная группа или кинолента.

Причем, когда я учился в институте, мне даже в голову не могло прийти, что я буду заниматься режиссурой! А ведь все шло к этому. Когда я заканчивал институт, в голове уже сидели новые проекты… Как раз примерно в это время в Париже построили на Пляс Бобур Центр Помпиду. Вот это для меня был стоящий проект! А когда я вышел за ворота института, у меня как шоры, как пелена какая-то вдруг с глаз упала. И внезапно я понял: какое Пляс Бобур?! Вот тебе Клуб железнодорожников! Дворец культуры в лучшем случае! Вот и все, что тебя ждет! И раньше все это можно было понять, конечно. Но пока ты учишься, пока ты в соприкосновении с гениальными образцами, ты все равно живешь иллюзиями… Ты что-то придумываешь, чертишь, рисуешь и думаешь: вот же, оно на бумаге уже существует. Сейчас даже термин такой есть «бумажная архитектура» – проекты, которые никогда не будут реализованы, так и останутся только на чертежах и в макетах. А я уже тогда был именно такой «бумажный» архитектор. Это как пьесы для чтения. Пьесы, которые не для постановки пишутся, а только для того, чтобы их читать. И это меня сокрушило. Потому что к тому времени я уже достаточно набрался чего-то очень стоящего плюс мои амбиции… То есть рутинные, халтурные проекты и проектики меня не интересовали вообще.

Впрочем, я еще пометался некоторое время. Мне предложили, естественно, аспирантуру, потому что институт я очень хорошо закончил. Но мне тогда подумалось, что аспирантура – это агония. Или, скажем, добавленное время в матче с разгромным счетом.

Архитектурный институт стал одним из самых важных периодов в моей жизни. Первой магистральной колеей.

Мне говорили: заодно от армии уйдешь. Потом появилась возможность осесть в Подмосковье. В одном из городов Московской области жили добрые знакомые моих родителей. Были там не последними людьми, со временем обзавелись связями, и в итоге с их подачи меня пригласили туда – жить и работать. Я мог стать в одночасье главным архитектором города. Шутка ли – живописные места Подмосковья, столица рядом, главный архитектор города! Дали бы квартиру, конечно. Жизнь, казалось, уже становилась какой-то человеческой. Налаженной, комфортной.

Помню, ночь провел в раздумьях, почти не спал. И утром сказал «нет». Даже не помню почему. Все было уж чересчур соблазнительно. И я, тем не менее, сказал «нет». Вернулся в Свердловск и сдался в армию. Сам пришел в военкомат и сказал: «Хочу служить в армии».

Несмотря на некоторую спонтанность, даже взбалмошность, для меня это было рациональное, очень трезвое решение. Ведь если не армия, значит, надо идти отрабатывать «молодым специалистом» три года, чтобы получить свободу. И я понял, что мне нужно срочно повернуть в какую-то другую сторону.

В армии мне нужно было служить всего год. Но все равно казалось – новый опыт получу, хоть какая-то польза будет. Ни на секунду не подумалось, что этот путь окажется таким промыслительным. Но не буду забегать вперед.

Я из Свердловска уходил в армию, мама приехала меня провожать, очень несчастная: «Ну что же ты, сын, с ума сошел?» Впрочем, надеялась, что, может, хоть в армии я образумлюсь и вернусь на архитектурную стезю. Очень сокрушалась, ей так нравилось, что ее сын получил такое замечательное образование, стал архитектором, она с гордостью говорила всем: «А мой-то, мой-то…» Особенно тем своим подружкам, которые в свое время (я же ведь родился недоношенным) сетовали: «Эх, Валя, не жилец он у тебя». А я – надо же, архитектором стал! И вдруг это все рушится. Я понимаю, как им больно было – маме и отцу.

Внутренние войска

Конечно, поначалу было тяжко. Каким бы «рациональным» ни было это мое решение, такого я не ожидал. В учебке ты просто не знаешь ни где ты, ни что ты. Носишься, выполняя самые бессмысленные или развеселые приказы; ты – никто. К этому довольно сложно привыкнуть. Ты не просто ноль, а даже отрицательная величина – ведь вокруг пацаны желторотые выполняют те же дуболомные команды, а я все-таки взрослым человеком себя уже чувствовал. Дипломированным архитектором! В 1976 году мне было 24 года. А со мной служила пацанва восемнадцатилетняя.

Но рано или поздно все заканчивается, кончилась и учебка. Меня определили во внутренние войска. Часть наша находилась в Свердловске.

Здесь мне посчастливилось узнать, что за специфический контингент служит во внутренних войсках. Так ведь и служба специфическая, да еще и с оружием. Причем «внутренние войска» – очень широкое понятие. Я служил не просто во внутренних, а в конвойных. К примеру, писатель Сергей Довлатов тоже служил в конвойных, но он на вышке стоял. Ему там конвоировать – плевое дело. А мы развозили по всей стране заключенных в вагонах, которые – оскорбительно для премьер-министра Петра Столыпина – так и назывались столыпинскими. Столыпин-то их придумал совсем для другого. В этом вагоне – купе, только стенки между ними не сплошные, а решетчатые. И если в нормальном купе размещаются по четыре человека, то в столыпинском – человек по 10–15. И еще одни нары сверху. В общем, весь вагон набит людьми.

Рядовой внутренних войск Хотиненко

Начался совсем другой период. Я уже все-таки с образованием, уже знаю, кто такой Ван Гог, что-то слышал о Бахе и Прусте… И тем не менее посещают эти весьма специфические ощущения, когда ты по коридору вагона проходишь, поезд куда-то несется (наши вагоны цепляли даже к обычным поездам, непосредственно к концу поезда, а доезжая до узловой станции, перецепляли), и у тебя пистолет в кобуре так приятно ремень справа оттягивает – мы с «макаровыми» службу несли. И что-то такое неправильное в тебе всплывает. Потому что эти люди за решеткой, а ты с пистолетом – хозяин.

Автомат был только у повара. То есть в принципе и автомат был. Нас, конвойных, ездило по нескольку человек, чтобы
Страница 11 из 14

дежурить посменно. И повар еще с нами ехал – вот это была хорошая часть программы, потому что готовил он для каждого из нас индивидуально. Кому картошечки пожарить, кому овощей потушить. Главным у нас прапорщик был.

Заключенные – это отдельный мир был совершенно. Кстати, тоже не особо бедствовали. Между прочим, среди них попадались очень образованные люди. Я всерьез про Солженицына узнал вот в этих коридорных разговорах с зэками. Через решетку. Они все уже знали, кто такой Солженицын, а я нет! В каждом вагоне можно было ходить по коридору и беседовать то с одним человеком, то с другим об изгнанном из страны Солженицыне.

Дела зэков мы всегда вместе с ними везли. Если кто-то заинтересовал, то идешь после смены и находишь его дело. Прочитаешь, кто он и за что сидит, что с ним в жизни приключилось, пойдешь еще посмотришь на него… Довольно фантастический период в моей жизни – этот год. Именно он вдруг все определил, расставил в жизни все. Произвел такую рокировку, если пользоваться шахматной терминологией. Фантастическую, промыслительную! В полном смысле этого слова.

К сожалению, в конвой меня ставили реже, чем я того хотел. Я должен был оформлять красные уголки и всяческие стенды – просто потому, что умел это делать.

Часть наша стояла в самом Свердловске. Причем не на окраине, а довольно центрово. Смотришь с третьего этажа казармы – перед тобой как на ладони и Центральный рынок, и площадь Ленина. Столько соблазнов!

Человек с ружьем – не простая штука. Особенно ближе к концу службы. Именно в конце службы мне, что называется, «повезло». Хотя я это посчитал тогда везением безусловным. В марте случился бунт на зоне.

Тогда о таких происшествиях не писали. Это сейчас все телеканалы это показывали бы, а тогда же все скрывалось. А это был мощный бунт. Поубивали «стукачей», «шестерок», сожгли зону. Нас, как только начальство услыхало, что на зоне бунт, – по машинам. Я не захватил даже запасных теплых портянок, автомат только схватил – и в машину! Главным было увидеть, как это, что это такое – бунт на зоне. Подъезжаем – впереди автоматные выстрелы, и одиночные, и очереди. Вот приехали, а ничего не понятно. Как на войне. Все полыхает, и командир наш, полковник Алекса, стоит на куче угля, какие-то команды сверху раздает. Где-то совсем рядом кто-то в кого-то стреляет, а у нас и патронов с собой нет. Автоматы-то мы похватали, а патроны нам не выдали. Загнали нас в какую-то казарму, построили, стоим…

И помню я такое ощущение, что хочется патронов – как пить хочется! И наконец приносят цинк с патронами, а оказывается, у нас ножа никто не взял. Этот цинк ведь вскрывать нужно, а ножа нет! Стали ломать его о перила кровати, чем попало долбать – и вот, наконец, он разломался. Патроны раскатились по всей казарме. И лейтенант кричит: «По три патрона!» Я нырнул под кровать – там целая россыпь патронов. Я три сразу отложил, чтоб только показать, а в карманы насовал, сколько влезло. Вставил потом в магазин эти три патрона – помню, легко встали, хорошо. С грудой патронов-то в запасе.

Мой армейский автопортрет

В общем, к утру бунт усмирили как-то – нас даже не подпустили. Мы только постояли в дальнем оцеплении. Но потом их развозить нужно было по зонам (здешней зоны-то не стало, дотла спалили). Там недалеко была железная дорога, и мы их в автозаках развозили по вагонам. К этому моменту – я же портянок не взял запасных – у меня ноги так задубели, что я их уже не ощущал. Злой был, как собака.

Вдруг Михалков говорит: «Может быть, попробовать в режиссуру? Заканчивай службу, вот тебе мой телефон и приезжай в Москву».

Март на Урале – удовольствие то еще. Иногда капель, но чаще лютый холод. Помню это ощущение, когда ног под собой не чувствуешь. Да еще эти зэки злые, грузишь их, грузишь. Помню, одну партию в автозак загрузили, а они нам сквозь решетку: «Ну, мы тебя, дрянь бацильная…» и слова замысловатые всякие. А на автомате, на конце ствола, есть компенсатор. Чтобы отдача поменьше была и ствол не вело. Он скошенный такой, довольно острый. Вот этим компенсатором туда, через решетку, в них и тычешь – зверюга в тебе тоже просыпается (сегодня это очень неприятно вспоминать).

Когда вернулись в часть, я ноги засунул в батарею, между колен радиатора. А батарея холодная! И я подумал: «Ну все, не могу больше».

Но все равно, в армии постоянным ощущением было – себя открываешь. Ведь разумный человек читает себя как книгу. Сам себя читает. И это была страница, которую я очень внимательно прочел.

Мой рисунок для одного из дембельских альбомов

С другой стороны, в армии мне все-таки повезло с тем, что часто заставляли оформлять всяческие красные уголки и ленинские комнаты. Эта работа по сравнению со многими другими работами в армии была комфортной. Да просто кайф – сиди себе в тепле, никаких нарядов, строевой, сходил пообедал, рисуешь, чертишь…

В основном в этой части служили чеченцы, ингуши и западенцы. Их направляли в конвой по понятным причинам: «приболтать» их, то есть уговорить, подбить на что-то, зэкам гораздо труднее. Я рисовал своим товарищам самые значимые, гордые, заключительные страницы дембельских альбомов, где человек, который демобилизуется, уже в аксельбантах, в загнутых погонах, в приталенной парадке. А поскольку я эти портреты рисовал, то был персоной абсолютно неприкасаемой. Меня ночью будили картошечки поесть с мясом, были и другие привилегии.

Никаких инцидентов с однополчанами у меня в армии не было. Хотя порою балансировал на грани. Но, в общем, получалось «разрулить» дипломатическими средствами, бескровно.

Главное, что произошло со мной во время службы в армии, случилось во время моего отпуска, который был мне предоставлен через полгода безупречной службы. Как раз я досрочно оформил очередной красный уголок и получил недельный отпуск. В кабинете замполита ночами сидел – все писал что-то плакатным пером, рисовал. И наконец-то был вознагражден – вышел на волю.

Целая неделя отпуска! И мой товарищ Саша Кротов, однокурсник, говорит: «Послушай, приехал Никита Михалков». Кажется, по линии общества «Знание». И Саша чуть ли не силой меня потащил к Михалкову. Я Саше говорил: «Зачем я пойду? У меня всего неделя. Надо скорее пить, закусывать, гулять с девчонками!» Напоминаю, я ни о какой режиссуре тогда даже не помышлял. Но Саша был настойчив. И вот в гостинице «Центральная», отлично помню, в большом номере-люкс собралось человек 10–12 – такая камерная была устроена встреча Никиты Сергеевича с творческой молодежью Свердловска. Кто это организовал, не помню.

Михалков только что закончил съемки «Неоконченной пьесы», но фильм еще не вышел. И, кажется, он снимался уже в «Сибириаде» на тот момент. Или вот-вот должен был начать сниматься. Они же в Сибири снимали, поэтому путь его после Свердловска лежал дальше на восток. Но мы разговорились с Никитой совсем о другом.

Выступления, которого я изначально ждал, как такового не было. Просто все сидели и общались. Задавали друг другу вопросы. За разговором что-то выпивали.

Среди всех гостей только я был в солдатской форме. И мы разговорились с Никитой. Ведь он тоже, может быть, единственный из сидящих за этим столом, отслужил в армии. Причем не в кавалерийском полку при «Мосфильме», как многие его
Страница 12 из 14

коллеги, а на Тихоокеанском флоте, на Камчатке.

Разговаривали мы долго. Я в красках расписал ему свои перипетии, конвойные войска, бунт зэков и свой «кризис жанра». В загашнике были уже случаи интересные из армейской службы. И что-то, видимо, его зацепило. Вдруг он говорит: «Слушай-ка, если у тебя так все неопределенно, может быть, попробовать в режиссуру? Заканчивай службу, вот тебе мой телефон и приезжай в Город-герой Москву».

В тот момент я в происходящее не очень-то верил.

И все-таки эти слова Михалкова тогда подарили мне надежду.

Вернувшись в часть, я даже рисовать начал уже с ориентиром на кинокадр и кинообраз, с сюжетным развитием темы. Начал писать рассказы с прицелом на экранизацию. И собирал все это как материал для моего поступления на Высшие курсы режиссеров и сценаристов.

Именно на них ориентировал меня Никита Сергеевич. Он сказал мне, что будет набирать на Высшие курсы свою мастерскую и туда, может быть, попробует принять меня.

Это казалось таким далеким… Надо было полгода дослуживать. Но появилась надежда. В жизни появился смысл.

Вскоре все уже прослышали, что я познакомился с Никитой Михалковым. Тогда он был уже известен: была снята «Раба любви», снят «Свой среди чужих». Старший его брат был более знаменит, конечно. Но имя Никиты уже громко звучало.

Примерно в это время я устроил для однополчан «литературные чтения» – читал им «Золотого осла» Апулея в казарме ночью. А тогда по рукам, особенно солдатским, ходили всякие самиздатовские вещички в жанре порно. Я глянул, что это такое, и ребятам говорю: «Ну чего вы дичь всякую читаете? Давайте я вам классику хорошую прочту. Тоже эротика, но другой совсем художественный уровень!» И вот ночью, после отбоя, я читаю им вслух «Золотого осла». Избранные места, конечно. Ужасно всем понравилось. «А тебе самому слабо такое вот написать?» – спрашивают. Я отвечаю: «Не знаю, попробую. Хотите, напишу на пробу что-нибудь такое эротическое».

До «Золотого осла» я, конечно, не поднялся. Назвал этот рассказ «Золотой дождь». Это была история двух лесбиянок. И на второй вечер я уже читал свое собственное произведение! Надо сказать, приняли благосклонно. Сказали: «Не так, конечно, сильно, как у Апулея, но, в общем, тоже ничего».

Это был, пожалуй, первый опыт моего публичного чтения. Потом я часто читал свои сценарии, но вот чтения в столь сюрреалистических обстоятельствах, в каких случился этот первый опыт, уже не повторилось.

Тема «эротического искусства» в армии имела свое продолжение. Мне оставалось служить буквально месяц, все уже поднадоело, грезилась Москва, пора было ехать к Михалкову, служить совершенно уже не хотелось. Хотелось на волю! И вот один офицер, близкий друг начальника части, вдруг спрашивает: «А у тебя есть там, в городе, какие-то знакомые – порнушку какую-то достать, журналы там?» У меня были знакомые хоккеисты, баскетболисты – ну, думаю, «Плейбоя» может, не найду, но что-нибудь достану, конечно. Я даже не ожидал, какой меня ждет урожай!

Иду, и такое невероятное чувство начала новой жизни. Все вокруг очень важно! Вот сейчас что-то начнется…

Мне с утра – увольнительная. Я иду в город. Обошел всех знакомых хоккеистов, да вообще всех, кто был выездным. И за день собрал дивную коллекцию! Портфель набил «Плейбоями» и «Панорамой». Разложил все очень аккуратно, по мере возрастания «откровенности». И заканчивалась эта журнальная стопка абсолютно чудовищной порнухой. То есть 80 процентов – порнуха была жуткая. А 20 процентов было – ну, девушки топлесс там, легкая эротика. И я офицеру сую «Панораму» сначала. Самое невинное из того, что было. На другой день он подходит: «А нет чего-нибудь посерьезней?» А у меня-то все это лежит в тумбочке, в каптерке. Но я говорю: «Надо попробовать».

Мне увольнительную. Я – в город. Прихожу, уже ему «Плейбой» даю… И так по одному журнальчику в течение месяца ему выдавал. И весь месяц каждый день я ходил в город. У меня даже выработалось некое чувство благодарности к этому жанру. Дня уже не было, чтобы я в увольнение не сходил. И сослуживцы мои в казарме тоже эти журналы изучали. И никто не стуканул, что я уже для удовольствия просто хожу, а порнухой моя тумбочка в казарме набита.

Но я почему-то зарекся уйти хотя бы на день раньше, чем был призван. Словно была мистика в ощущениях какая-то. Мне очень хотелось, чтобы на мой дембель было так – не жарко, но тепло. Чтобы в мае это было. Может быть, чтобы легкий был дождичек, такой мелкий, чтобы дырочки в пыли от него… Я нарисовал некую идеальную картину своего «выхода». На свободу ведь выходишь, при всех прелестях моей конвойной жизни.

И я молил Бога, чтобы не случилось «усиления», потому что, если на зоне где-то ЧП происходит, бунт, побег или еще что, объявляется так называемое усиление. Тогда не отпускают никого. Я боялся этого больше всего, и Бог миловал…

И один в один погода оказалась – именно такая, как я задумал. Очень хорошо помню: иду, и такое невероятное чувство начала новой жизни. Все вокруг очень важно! Вдыхаешь этот воздух – вот она, новая жизнь… Вот сейчас что-то начнется…

Путь в кино

И вот в конце мая 1977 года с набором рассказов и картинок полетел я в Москву.

Хорошо помню смешной эпизод по прибытии в столицу. Я зашел в будку первого попавшегося на пути телефона-автомата, бросил монетку и с трудом накрутил на перекошенном вдавленном диске номер Михалкова. Мне ответил мужской голос. Я насторожился – голос явно не Никиты. Но спрашиваю:

– А Никиту Сергеевича можно?

Пауза.

И тут мужик мне отвечает. Я почему-то представил его ярко: в трениках, в майке, с сигаретой. И вот он сочувственно так мне отвечает:

– А вы знаете, Никита Сергеевич умер…

А надо сказать, что под Никитой Сергеевичем советский народ тогда подразумевал в первую очередь Хрущева. И он действительно умер, уже не будучи на посту главы государства, за несколько лет до этого телефонного разговора. Кстати, в прессе это событие широко не освещалось.

Но о Хрущеве я даже тогда не подумал и вышел из телефонной будки как громом пораженный.

Впрочем, походив, проанализировав всю ситуацию, довольно быстро понял, что мужик пошутил. Так что же, телефон неправильный?

Еще раз набираю, уже из другого автомата, с более ровным диском. И слышу тот же самый голос!

– А! Помню, помню! Ну давай, подъезжай на «Мосфильм», – и он объяснил, как доехать, как подойти к проходной «Мосфильма».

И вот сижу на проходной, жду пропуска. Мимо проходят люди, которых прежде я считал недосягаемыми. Сергей Бондарчук, Анастасия Вертинская – та самая, из «Человека-амфибии»! И охватывает предчувствие чего-то необыкновенного, что с тобой должно наконец-то случиться.

И вот идет ко мне по коридору Никита. Я его даже не сразу узнал, потому что он был выкрашен на «Сибириаду» – стали как-то рыжее, светлее и усы его, и прическа.

Зашли к нему в группу. Я успел рассмотреть во дворе студии макет нефтяной вышки к «Сибириаде». Потом зашли в буфет, взяли что-то перекусить. И там уже сидел за столиком Андрон Михалков-Кончаловский. Собственной персоной! Я так и впился в него глазами. Андрон с аппетитом ел гречневую кашу, которую я до того момента ненавидел. Мне даже в детском садике готовили отдельно в те дни, когда всем подавали гречневую кашу. Но
Страница 13 из 14

Андрон так ел эту кашу, что мне невероятно захотелось подойти и попросить хоть ложечку! И с тех пор гречневая каша стала одним из моих любимых блюд. Причем я теперь гречку сам готовлю, в нескольких вариантах, и уже жить без нее не могу. Что это было? То, что называется бзик? Телепортация органа вкуса из одного организма в другой? Но это случилось, причем мгновенно.

Мы вернулись в группу, и я Никите показал свои работы. Мы поехали к нему. Он жил тогда на Малой Грузинской. В том же доме жил тогда Высоцкий. И мы как раз проехались с Владимиром Семеновичем в одном лифте. При этом Высоцкий и Михалков поговорили о чем-то. Высоцкий еще перед этим ругался с консьержкой, которая пустила недавно, видимо, не того, кого нужно. А я просто стоял рядом и смотрел – Боже мой, это же сам Высоцкий! Столько всего навалилось сразу! Мне показалось, что новая жизнь уже началась. Мы пошли в Дом кино, я впервые оказался в его знаменитом ресторане (в те годы туда было трудно попасть с улицы). Там сидели мастера кино, литературы – Юлиан Семенов, Ваня Дыховичный…

С Никитой Михалковым через много лет после описываемых здесь событий

И там, за ужином, Никита дал мне дельный совет:

– Чего тебе толкаться на «Мосфильме»? В Свердловске есть киностудия. Устройся на ней в любом качестве. Я, даст бог, буду через полгода набирать мастерскую на Высшие курсы. А ты как раз к этому времени сможешь взять направление на Высшие курсы от киностудии. И тогда уже приедешь. А на «Мосфильме» что тебе теперь толкаться? Поезжай в Свердловск, там у тебя связи, знакомые, есть где жить и так далее.

Так я и сделал. Отправился в Свердловск, нашел нужных для поступления на киностудию знакомых. Один художник-постановщик меня запросто устроил.

Я уже оброс к этому времени – длинные волосы, борода, джинсовый костюм. И в таком «хипповом» виде являюсь к начальнику отдела кадров Свердловской киностудии Черемисину. Я знал, что он не мог меня не принять, потому что у меня была серьезная рекомендация. Но мой внешний вид ему жутко не понравился. Шокировала его и моя категоричность. Я же ему по-простому сказал: «Вот, я пока на временную работу устраиваюсь, а потом буду работать у вас режиссером». Сейчас бы я так, конечно, не сказал. Я сказал бы: «Бог даст, дорасту до режиссера».

Высоцкий ругался с консьержкой, которая пустила недавно, видимо, не того, кого нужно.

В общем, Черемисин дал мне третью, низшую категорию из трех возможных у ассистента художника-постановщика. Самую низкооплачиваемую. Конечно, мне, как человеку с высшим образованием, да еще и полностью подходящим по специализации – архитектурным, надо было давать первую категорию. Но тогда это меня меньше всего интересовало. Тем более что деньги еще оставались от архитектурных халтур.

Одно расстраивало. Пока я служил в армии, у меня разладилась личная жизнь. Я развелся с женой. Конечно, я сыну Илюхе помогал, все было по-человечески. Но, как говорится, чашка раскололась.

И вот одна из первых картин – «Ночь лунного затмения» (режиссер Барас Халзанов). Снимаем в Киргизии, на Иссык-Куле. Романтично все фантастически. Что замечательно, моим шефом на этой картине, художником-постановщиком, был человек по фамилии Тихоненко. То есть наши фамилии не просто были сходны по звучанию, а состояли из одних и тех же букв. В съемочной группе на эту тему часто шутили. Мы с Тихоненко сдружились. Я рукастый был, все его пожелания выполнить мог. И не задумывался, что эта картина готовит мне еще один жизненный поворот.

С дочерью Полиной

А за несколько лет до этой нашей работы по кинотеатрам прошла и стала очень популярной картина «Седьмая пуля» Али Хамраева. Я тогда еще учился в институте. И там снималась маленькая Дилором Камбарова, ей было тогда лет четырнадцать. Но я тогда уже, как-то заочно, влюбился в эту очаровательную восточную девочку. Романтически, как до того влюблялся в Полу Раксу.

И вот я приезжаю на Иссык-Куль, на съемки «Ночи лунного затмения» (по какой-то причине я приехал позже основной группы, съемки уже шли полным ходом). Начинаю входить в курс дела. А тогда делали такие «контрольки» (добросовестные художники-постановщики делают их и сейчас) – маленькие фотоснимки разных планов сцены, чтобы потом, при возвращении в тот же объект, сразу вспомнить, где и какой был расположен реквизит. И вот я сижу, листаю «контрольки», чтобы вжиться в съемочный процесс, понять, где что снимали. Там средневековая история, все очень красочно, ярко.

И вдруг вижу на одном из снимков Дилором Камбарову в историческом костюме. Спрашиваю:

– А что, она у вас снимается?

– Да она измучила нас всех! Уехала на фестиваль! У нас съемки из-за этого задерживаются!

Я взволновался.

– А когда приезжает?

– Завтра уже! Наконец будем снимать!

Судьба плетет свою нить. Сейчас у нас с Дилором взрослая дочка Полина, живет в Берлине.

Начиналось все так. Как-то иду я утром по берегу Иссык-Куля. Я очень точно все рассчитал: в этот момент она должна была идти в гримерную. И мы, проходя друг мимо друга, просто переглянулись. А дальше – абсолютно по Булгакову! «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли, как выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» У нас завязался роман. Моим главным средством соблазнения были песни под гитару.

Тогда там и Наташа Аринбасарова снималась, которая была звездой уже. Они с Дилором дружили. Наташа несколько, на правах старшей, опекала Дилором. И, помнится, Наташа ее даже отговаривала от сближения со мной. «Диля, ты что, с ума сошла?! Ты восходящая звезда! А он кто? Какой-то там ассистент художника! Зачем тебе это нужно?»

С дочерью Полиной на съемках «Мусульманина»

А закончилось все просто: у нас родилась дочка. Дилором успела сняться в моем первом полнометражном фильме «Один и без оружия». В девяностые она эмигрировала в США вместе с нашей дочкой. Работала программистом в Сиэтле. И сейчас у них все хорошо.

Свердловская киностудия

Я поначалу даже не предполагал, какую роль в моей жизни сыграет Свердловская киностудия. Поначалу я воспринимал ее просто как некий промежуточный этап. Надо получить здесь направление на Высшие курсы, опыт какой-никакой получить – и все. Но вот прошло уже без малого 40 лет, а я помню все, что связано со Свердловском, как будто это было вчера.

Первый замечательный художник, у которого я работал ассистентом, был Юрий Истратов. Он тогда уже был очень известным живописцем, членом Союза художников СССР, работал с Ярополком Лапшиным на всех его картинах. Это именно он помог мне после армии устроиться на студию (я через знакомых на него вышел), и мы с ним как-то хорошо сошлись.

В те годы джинсы нужно было «доставать», их нельзя было купить в любом магазине. А у меня были знакомые фарцовщики, и я достал Истратову стильные джинсы (а он уже был взрослый, солидный человек). И, помню, он с удовольствием носил их, причем довольно долго. Возможно даже, именно благодаря мне он вообще начал джинсы носить.

Очень многим я обязан Юрию и благодарен за то, что он опекал меня первое время. Хоть я вроде бы давно был самостоятельным человеком и в опеке не нуждался, но вступал в совершенно новый мир, и мир весьма специфический. Вообще
Страница 14 из 14

провинциальная киностудия – это особое пространство со своими принципами, установками и «подводными камнями». Там была своя вершина – Ярополк Лапшин, режиссер знаковых фильмов «Угрюм-река», «Приваловские миллионы» и многих других. Лапшину я тоже обязан чрезвычайно. Хотя характер был у Ярополка Леонидовича непростой. Сейчас мне даже удивительно, что он так меня приветил. Жена его, Лариса Козлова, тоже работала на студии редактором.

Идеализм и лирика мои довольно быстро растворились в повседневной рутине.

Прежде у меня было несколько идеалистическое представление об этой работе. Я выдумывал (ведь есть же и вкус, и чувство композиции, и образование) всевозможные фактуры. Я полагал, что буду на должности ассистента художника заниматься какими-то живописными деталями, выстраивать натюрморты или что-то подобное. Но практика очень быстро превратила меня в работягу на постоянном подхвате. На съемочной площадке есть такие люди – постановщики, кто расставляет декорации, что-то постоянно подправляет, всегда на площадке присутствует, прибивает гвозди, заворачивает шурупы, что-то подкрашивает и так далее. А я в этом смысле был универсальный человек. Я даже завел себе специальный саквояж, в котором у меня были краски, заколки, скотч, немножко гвоздей и шурупов, ножи, ножницы, отвертки, стамеска, молоток… Это был мой личный несессер.

Так что идеализм и лирика мои довольно быстро растворились в повседневной рутине. Там облупилось что-то – и нужно быстрее подкрасить, здесь что-то чем-то прикрыть, каким-нибудь неброским предметом.

Но в целом все это было на пользу. Было просто замечательно, когда твои представления о кино как о некоем идеальном мире, в котором ты почти стерильно существуешь, переворачиваются с головы на ноги практической деятельностью.

Я быстро во все врубился и благодаря этому довольно скоро приобрел определенный авторитет и стал нарасхват. Я знал, для чего я это все делаю. Не просто – человек устроился ассистентом, и ничего ему впереди не светит. У меня была ясная перспектива, мне надо было зарабатывать авторитет. Поэтому я, став очень исполнительным, начал пользоваться популярностью как ассистент. Я ни на минуту не забывал о своей цели.

Второй моей картиной стал фильм «Лекарство против страха». Там Саша Фатюшин играл главную роль, Шалевич играл эпизод. Сегодняшней молодежи, наверное, трудно представить, какое значение имел фильм «Старик Хоттабыч» в моем детстве. Я его смотрел бесчисленное количество раз, причем в кинотеатре. Ну, тогда, конечно же, «кина» было значительно меньше, чем теперь, и показывали много-много раз одни и те фильмы. Старика Хоттабыча играл замечательный актер, Николай Волков. В «Лекарстве от страха» он должен был сыграть какой-то эпизод – его, по-моему, даже нет в титрах. И вот, когда ты видишь актера, создавшего самый волшебный персонаж из твоего детства, это совершенно непередаваемое ощущение. Волков перед съемками своего эпизода в нашем фильме очень волновался, ведь он давно не снимался в кино. И я волновался вместе с ним…

Я потом даже маме сообщил, как в детстве, прибегая домой с улицы, рассказываешь о самом важном: «Представляешь, Николай Волков, Хоттабыч, играет у нас!»

Вообще, я считаю, что, если человек теряет это трепетное восприятие кино, ему там не надо работать. То есть он может выполнять, наверно, чисто механически какую-то обязанность. Но лучше никакой не надо.

Да, кино – это не только волшебство, но и рутинная работа. Однако в итоге обязательно должно случиться чудо. И ты обязан в самые нудные или тяжелые часы работы ждать этого чуда. Жить им. И всем своим существом всматриваться в этот ожидаемый волшебный результат!

И я точно пойму, что нужно уже уходить из кино, во всяком случае, не снимать его, если потеряется вот это чувство волшебства, чудесных откровений, которым нас способно одарить киноискусство.

Танечка, моя жена, недавно нашла замечательную цитату Годара, где он пишет, что кино все увеличивает (большие люди, большие головы), а телевидение уменьшает. В этом есть и аллегорический смысл, и буквальный, материальный. А еще, по Годару, кино – это живой волшебный свет, который льется на экран, а в телевидении – мертвый из экрана. И это тоже имеет значение.

Действительно, кино даже с точки зрения способа его показа ближе к человеку, к его естественной жизни. Мы ведь в жизни все воспринимаем в отраженном свете. Луч, отражаясь от предмета, приходит в глаз. Благодаря этому мы наш мир и видим. Точно так же и в кинотеатре мы воспринимаем отраженный от экрана свет. В телевизоре же или на экране компьютера все наоборот. Здесь ломается природная цепочка.

Тогда, на «Лекарстве против страха», мы очень сдружились с Сашей Фатюшиным, который был уже восходящей звездой. И дружили вплоть до его ухода. Царствие ему Небесное.

Конечно, Свердловская студия и «Мосфильм» – это «две большие разницы», как говорят в Одессе. Потому что провинциальная студия меньше, во-первых. Хотя там тоже были и павильоны, и вполне современная (по советским временам) аппаратура. Специфика заключалась прежде всего в том, что все всех знают. «Мосфильм» и Свердловская студия – это как город и деревня. И принципы в Свердловске были свои: да, мы, может, не такие богатые, не все можем себе позволить, как вы там, в столицах, но у нас есть своя правда. Были у нас и свои интриги. В кино без этого, я думаю, вообще никогда не обходится. А уж на небольшой киностудии это само собой разумеется.

При всем том к нам охотно ехали сниматься знаменитые актеры. Они прежде всего к Лапшину приезжали. Студия в семидесятых годах держалась на его авторитете.

Где-то за годик я в общем-то пообтесался. А на «Лекарстве против страха» даже снялся в эпизоде. Без слов, правда. Но все равно, увидеть себя на экране – еще одно новое, отдельное киноощущение.

«Ночь лунного затмения», с ее экспедицией на Иссык-Куль, была более сложной картиной. Режиссер Барас Халзанов (сейчас его тоже нет уже в живых) был поэтом. Бурят по национальности, своеобразный художник, по-своему очень талантливый… Но он совершенно не умел работать. Ведь кино – это помимо творчества еще и очень непростое производство, в котором на определенный срок объединяются усилия большого коллектива. А для этого нужен хоть какой-то план! И изначально он у нас был. То есть мы предполагали, что режиссер будет снимать, руководствуясь определенным планом… Но Барас был художник – его куда несло, туда и несло…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21619529&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.