Режим чтения
Скачать книгу

Желанная пристань читать онлайн - Ольга Ларькина

Желанная пристань

Ольга Ларькина

Рассказы для души

Удивительно красивые, душевные, добрые, трогательные и нежные рассказы Ольги Ларькиной читаются на одном дыхании. В них – боль и радость, горе и счастье, надежда и вера в Промысл Божий. В них мы убеждаемся в очередной раз, что Господь Бог, в Которого кто-то не верит и не желает верить, есть на самом деле, Бог видит нас, слышит наши молитвы и любит нас, заботится о нас каждую минуту. Книга предназначена для самого широкого круга читателей.

Ольга Ларькина

Желанная пристань

Допущено к распространению Издательским Советом Русской Православной Церкви

ИС Р16-520-0994

Об авторе

Ольга Ивановна Ларькина родилась в 1954 году в станице Рассыпная Илекского района Оренбургской области. Окончила Куйбышевский пединститут, ЛИТО. Работала в районных и многотиражной газетах, была редактором заводского радиовещания на заводе космического машиностроения РНКЦ «Прогресс». С 1998 года – корреспондент, затем зам. редактора православной газеты «Благовест» (г. Самара). Живет в Самаре.

Автор-составитель книги «Кровавая книга. Грех аборта в России» (2000 г.) и составленного на ее основе сборника «Когда ты была во мне точкой… дочка» (этот сборник в 2010 г. отмечен первым призом I Международного фестиваля социальных технологий в защиту семейных ценностей «ЗА ЖИЗНЬ-2010», г. Москва).

Автор сказочной повести «Ящик Пандоры, или Пропавшие дети» и ее продолжения – «Кольцо королевы Горделии», а также повести-сказки «Удивительные приключения Димки Голубева, которые помогли ему стать человеком».

Член Союза журналистов России. Награждена медалью Преподобного Сергия Радонежского II степени (2004 г.), епархиальной наградой Самарской епархии – Серебряным знаком Святителя Алексия (2014 г.).

Мать пятерых детей, теща и бабушка.

Лампадка из жестянки

Ну какая же это была лампада? Так – столетняя, наверное, жестяная консервная банка с прорезанными в стенках дырочками-продухами и фитильком из крепко скрученной и основательно промасленной узкой полоски бинта. Как будто мало в храмах настоящих лампад – и каких! Хочешь – металлические, хочешь – фарфоровые, на длинных цепочках или изящных ножках-подставках…

Дочь сердилась:

– Да на что она сдалась тебе, эта старая жестянка? Давно бы купил новую, а эту на помойку выбросил. Что, денег не хватает? Если уж ты у нас теперь такой молитвенник, так и быть, завтра же сама схожу в церковь и куплю тебе новую лампаду. Только скажи, какую.

– Не надо мне ничего! – угрюмо супил брови Сергей Алексеевич. – Меня эта устраивает.

Никак не могла Светлана понять такое скопидомство! Отец никогда не был Плюшкиным и старую рухлядь всегда выбрасывал без сожаления. А тут – какая-то банка-жестянка. Раньше её в руки взять было страшно, вся в застарелых чёрных потёках. Ну так – моряк, у него эта жестянка заблестела как новенькая, отчистил-отдраил. И всё равно – самоделка, она и есть самоделка.

Далась ему эта лампадка: каждый вечер проверяет, достаточно ли в ней масла, если надо – доливает. Зажигает тоненькую свечку, а от неё уже – самодельный фитилёк из туго скрученного бинта.

И ставит перед единственной в их квартире старенькой иконой – тоже никакой художественной ценности, работа сельского богомаза. Тёмная доска от времени выгнулась дугой, и при колеблющемся огоньке иной раз кажется, будто Николай Угодник едва заметно шевелит поднятой кверху правой рукой.

Когда Света Бочкарева была маленькой, старалась не смотреть на икону Чудотворца. Вот возьмет он сейчас и погрозит ей пальцем, и скажет:

– Опять уроки не сделала, пробегала во дворе? Ишь, лентяйка, всё про тебя отцу расскажу!..

Хотя – отец тогда и не стал бы его слушать. Был он моряком, штурманом, и уезжал из дома надолго, а когда возвращался из своего дальнего плавания, то к иконе и не подходил. И только хмурился недовольно:

– Убрала бы ты, мама, это старьё с глаз долой! Как неграмотная бабка деревенская – Богу молишься!

Бабушка не отвечала – молча поджимала губы и отворачивалась к окну. Убедить сына в том, что Бог, в Которого он не верит и не желает верить, есть на самом деле, что это не бабьи сказки, она не могла. Но и слышать, как он называет её любимую иконку старьём или пережитком прошлого, ей было больно.

Не верила в Бога и сноха. И когда свекровь поздно ночью вставала на колени и тихо шептала молитвы, она сердилась: ну вот, не даст Светке спать, богомолка!

Старая и малая спали в одной комнатке, которую называли детской, а отец шутя – «дедской».

Однажды Света проснулась среди ночи от того, что пружины колченогой бабушкиной кушетки жалобно скрипнули. Бабушка осторожно, стараясь не шуметь, поднялась с постели и как была, босая, чуть не бегом подбежала к своему молельному углу. Упала на колени и со слезами стала молиться:

– Господи, Господи, Милостивый Боже, спаси моего сыночка! Святитель Николай, защити раба Божьего Сергия!

Шёпот смешивался с рыданиями и потому был чуть более громким, чем всегда.

И Светлана услышала, что бабушка плачет и молится о её папе. Она хотела негромко сказать:

– Бабуля, не мешай спать! – а получилось, как будто она зарычала. Даже самой стало жутко, нехорошо от этого рычания. А в груди кто-то маленький и злой так и заворочался, подзуживая сказать что-то обидное бабушке, чтобы она раз и навсегда прекратила эти свои моленья. Ишь чего, вружилась[1 - Вружиться – взяться, излишне усердно начать делать что-либо (прим, редактора).]по ночам шептать!

Не успела. Мама в соседней комнате услышала, включила свет и, сонно щурясь, вошла в детскую.

– Ну что же такое, Нина Сергеевна, вы что – так и не ложились спать?

– Ложилась. – Бабушка подняла на сноху заплаканные глаза. – Мне страшный сон приснился. Будто Серёжин корабль попал в шторм, и…

– Хватит вам, накаркаете ещё! – оборвала её сноха. – Вы ещё мне Светочку напугайте своими глупостями! И так по вечерам всё шепчете и шепчете. Так сейчас-то чего не спится? На часы посмотрели бы – ведь три часа ночи! Ложитесь и нечего молиться. И жестянка эта круглые сутки коптит – того и гляди пожар устроите! Вот приедет Сергей, заставлю выкинуть этот хлам!

– Тогда я от вас уйду. – Бабушка, кажется, в первый и единственный раз осмелилась спорить со снохой. И та осеклась, сбавила тон:

– Ну не выдумывайте, куда вам идти!

– В дом престарелых – куда же ещё…

По щекам у бабушки текли слезы, а она не замечала этого.

– Там ещё скорее всё выкинут! Не обижайтесь, Нина Сергеевна, я ведь вам не враг, – примиряюще сказала сноха. – Не бойтесь, не тронем мы вашу жестянку. Но и вы тоже уймитесь, хватит шептать по ночам. Сами не спите и нам не даете. Девчонку вон чуть не до рычания довели…

Бабушка не стала спорить, перекрестилась и легла на кушетку. Но не заснула. Лежала, устремив взгляд на трепещущий огонёк перед тёмным ликом Чудотворца, и молча, беззвучно молилась.

Света тоже не спала.

В лунном свете видно было, как блестят слёзы на щеках бабули, а она боялась лишний раз поднять руку и вытереть их.

Наутро у Светы болела голова, она не выспалась. Повязывая красный пионерский галстук, со злостью косилась на икону: вот узнают в классе – засмеют, саму прозовут богомолкой!

А через полмесяца, намного раньше чем ждали, приехал папа. Не прислал
Страница 2 из 8

телеграммы, приехал – как снег на голову.

Встал на пороге, снял шапку и застыл, глядя не на мать или жену с дочерью, а почему-то в передний угол.

– Сергей, что это! – вскрикнула жена. – Ты поседел!

Он безучастно кивнул, будто соглашаясь: да, есть такое дело, поседел. И шагнул к матери:

– Мамочка, прости!

Он упал на колени и припал губами к её сухоньким рукам.

– Что ты, что ты, сыночек! – Бабушка гладила его посеребрённую ранней сединой голову, а сама пыталась поднять его с пола.

– Мама, я очень виноват перед тобой. И не только перед тобой. Перед… Богом, – он с трудом выговорил последнее слово.

В ту самую ночь их корабль попал в свирепый шторм. Грозовые тучи застелили низко нависшее небо. Огромные волны вздымали судно и швыряли его, как надоевшую игрушку – с размаху, словно стараясь разбить и утопить в пучине. Сергей Алексеевич не успел и отдохнуть после вахты – бросился на палубу. Команды капитана здесь были почти не слышны – ревущий ветер заглушал слова, комкал их и швырял в солёную бездну. Штурман Бочкарев вместе с матросами на своём участке судна сам, как мог, боролся за жизнь корабля и собственную жизнь. Дело привычное – уж столько лет на море. Хотя в такую жуткую переделку попал, кажется, в первый раз.

Кто-то из моряков торопливо перекрестился, и штурман пожалел, что сам давно уже разучился и молиться, и креститься. Маленьким ходил с мамой в церковь, пока в школе не объяснили, что все эти поповские выдумки были нужны угнетателям, чтобы управлять невежественным, тёмным народом.

Сейчас, когда смерть дышала в лицо, он впервые почувствовал, как близок Бог! Что весь их огромный теплоход – малая песчинка на ладони Божией. Стряхнет ли Он эту пылинку на морское дно – или пожалеет?..

Все эти мысли мгновенно пролетели в гудящем мозгу, было не до долгих размышлений.

Матрос Семенов потянулся закрепить оборванный леер, и в этот миг его едва не смыло за борт. Сергей Алексеевич в последний момент успел ухватить его за мокрый насквозь бушлат, изо всех сил подтянул к себе. Оттолкнул от опасно накренившегося борта в подставленные руки боцмана – и… сам полетел в воду, подхваченный обозлённой неудачей волной. И, кажется, уже через пару секунд очутился безнадежно далеко от корабля! Всё: отплавал!..

Гребень волны вознёсся на неимоверную высоту, чтобы через миг бросить моряка в глубину.

Через миг…

Но в это томительно долгое мгновение перед отчаянным взором Сергея встал суровый лик Николая Чудотворца со старенькой маминой иконы, трепетный огонёк самодельной (это он ещё мальчишкой по маминой просьбе вырезал простенький светильник из пустой банки) лампадки, залитое слезами мамино лицо.

– Господи, Господи, Милостивый Боже, спаси моего сыночка! – шёпотом кричала мама. – Святитель Николай, защити раба Божьего Сергия!..

И волна замерла, будто прислушиваясь к тихому маминому плачу. А потом… потом медленно развернулась и понесла Сергея назад. Он не верил своим глазам: справа и слева от него всё так же клокотали мощные встречные волны, а эта, усмиренная, плавно скользила к кораблю. И тихо-тихо, бережно, с материнской нежностью опустила свою недавнюю добычу на палубу.

Не ушибись, сынок!..

А через несколько минут шторм утих – так же внезапно, как налетел.

…Давно уже упокоилась мама Сергея Алексеевича, а пять лет назад и жена его умерла. Ни она, ни дочь так и не смогли до конца поверить в то, что это материнская молитва тогда спасла его от неминуемой смерти.

– Всякое на свете бывает… – пожимала плечами жена. Но о том, чтобы выбросить икону или лампадку, больше и речи не заводила.

Похоронив двух своих любимых женщин, Сергей Алексеевич сделался не то чтобы набожным – раз в месяц, а то и чаще, если выпадал большой праздник, стал ходить в церковь. Ставил свечи на канун и к празднику, заказывал обедни и панихиды. Купил себе молитвослов и Евангелие и в положенные часы добросовестно вычитывал утренние и вечерние молитвы.

И, возжигая от свечки свою самодельную лампадку, будто бы снова оказывался там, в бушующем море, и тихим шепотом просил:

– Милостивый Господи, прости меня, окаянного, – во грехах погибаю! Господи, спаси и помилуй мою неразумную дочь и внуков! Святитель Николай, помоги!..

Лизонька

Мне не пришлось придумывать сюжет этой истории. Всё это было – и я хорошо помню двух главных героинь. Да только времени прошло так много, что имена их забылись, и что стало с ними через столько лет – я тоже не знаю. Вот и написалось – что написалось… Немножко сдвинулись «приметы времени», как будто это было в наши дни… Но это ведь не так уж важно.

У Лизоньки были золотистые волнистые волосы и голубые глазки – как у мамы. Только мама была на бумажном портрете и никогда не спускалась со стены поиграть с Лизонькой, спеть ей песенку или рассказать сказку про Колобка. А папа сказок и вовсе не знал, поэтому укладывать дочку спать получалось не сразу. Лиза плакала, сердилась на непонятливого папу:

– Азави маму! – требовала она, оттопырив губёнку. – Де моя мама, азави её!..

Да – мама мигом уложила бы свою маленькую шалунью. Но только почему-то она как уехала в свою больничку немножко подлечиться, так и не вернулась. Наверное, потому что Лиза плохо себя ведёт – то капризничает, то разбрасывает игрушки и совсем не хочет их собирать. А вчера папа наказал её за то, что она на прогулке подралась с соседним мальчишкой.

– Как не стыдно, ты же девочка! – выговорил он дочурке. Но он же разговаривал по телефону и не видел, как этот злой мальчик взял и состроил ей гадкую рожу, а потом ещё и исподтишка ущипнул её за плечо. Лиза только стукнула его по руке, а он поднял рев на всю улицу. Тут-то папа и бросился наводить порядок. Шлёпнул дочку не больно, но обидно, и Лиза расплакалась, чем ещё больше рассердила папу, и он увел её домой.

Вечером они пошли в гости к бабушке, она приласкала Лизоньку и почему-то заплакала, хоть её никто и не щипал и не строил ей рожи.

– Сиротинка ты наша маленькая, – шептала она и гладила девочку по шелковистым волосикам. Потом успокоилась, вытерла глаза и накормила их с папой вкусным пирогом, напоила чаем. А когда Лизонька уселась с куклой в уголке комнаты, бабушка негромко сказала папе:

– Извелась девчонка без матери. Нину не вернёшь, ну что теперь – Лизе мамка нужна! Вон и колготки прохудились, и косички заплести некому…

– Не надо об этом! – у отца лицо потемнело. – Есть у Лизы новые колготки, а эти я выброшу. Хвостики я ей делаю, только она их не любит.

– А у Нины все любила: и хвостики, и косички. И голодной не сидела!

– Мам, да что ты говоришь! – вскипел папа. – Ты приди к нам, попробуй, какие щи я научился варить – не хуже твоих! И в яслях питание хорошее…

Они ещё о чем-то спорили вполголоса, Лиза не могла разобрать, о чём. Услышала только папины слова:

– Такой, как Нина, я нигде не найду! И не буду искать!

Так вот оно что: мама потерялась, а папа не хочет её искать!

Лиза уронила куклу, заплакала в голос:

– Найди мамотьку!

Папа с укором посмотрел на бабушку:

– Мне что – совсем не приходить сюда? Хватит уж пустых разговоров. Только девчонку разбередила. Мне никакая другая женщина не нужна, и Лизе маму никто не заменит!

Всю дорогу Лиза шмыгала носом и жалобно просила папу найти её
Страница 3 из 8

«ма-мотьку».

Долго после этого случая они не ходили в гости к бабушке. И сама она больше не заводила никчемных разговоров с сыном.

Лизе скоро будет три годика, её переведут в садик, в малышковую группу. Она уже очень хорошо научилась считать: один, два, четыле, семь… Ой, нет – шесть! И слова произносит как большая. Вот ещё научится выговаривать ррр-ры – и папа не будет дразнить её лёвой-колёвой. Вообще-то она не рёва и никакая не корова. Так, иногда, бывает, плачет. Когда ножку ушибет, а подуть, чтобы не болело, папа не догадывается. И ещё когда остается одна дома и смотрит на мамин портрет. Почему, ну почему мама не приходит! Только грустно улыбается Лизе, но не говорит ей ни слова.

Может быть, мама спряталась в этом портрете? Но Лиза никак не может дотянуться и снять его со стены. И компьютер, в котором очень много маминых фотографий, папа не разрешает включать.

Лиза говорит портрету:

– А давай я заклою глаза, а ты плидёшь. Вот – я заклыла. «Лаз, два, пять, я иду искать. Кто не сплятался, я не виновата!»

И отняв руки от личика, старательно не смотрит на стену. Заглядывает за кресло, лезет под кровать, под стол, ищет маму за шкафом и в бельевой корзине. Мамы нигде нет. А когда Лиза нечаянно поднимает взгляд на стену, мама успевает забраться в свой портрет. И никак из него не выходит.

Горько вздыхая, Лиза достаёт со своей полочки красивые книжки. Почти все они новенькие, с яркими рисунками и крупными буквами – это папа и бабушка покупают ей книжки. А тех, что покупала мама, почти не осталось.

Лиза раньше была глупенькая и как попало черкала в них папиной ручкой – рисовала. Книжки хоть и из плотной бумаги, а всё равно почему-то рвутся, и папа выбрасывает их в мусоропровод.

На полочке повыше тоже есть книжки, только их Лизе ещё не дают. Пока папа не пришёл из магазина, надо достать их и прочитать. Лиза умеет читать: разглядывает картинки, а папа или бабушка говорят, что под ними написано. Ну вот и сама сейчас, без папы полистает. А если и начеркает фломастером, так совсем немножечко. Нарисует только кошку, бабушку, папу и маму. И Лизу тоже, рядом с мамой. И домик с трубой. И ещё что-нибудь…

Она подставила стул к книжному шкафу и потянулась за книжечкой. Достала – и скорее уселась за свой столик.

На обложке книжки нарисован красивый ангелочек, который держит за руку двух деток, мальчика и девочку, и идёт с ними в церковь. И уже занесённый над книжкой фломастер падает на стол.

Это же та самая книжка, которую мама купила ей в церкви! Она ещё что-то сказала тогда, только Лиза сейчас не помнит. Кажется, пообещала, что Лизонька будет молиться по этой книжечке.

Когда мама ещё не уехала в больничку, она любила молиться. И в уголке на резной полочке у неё были иконы, она молилась перед ними. Тоненькая, стройная, она становилась ещё красивее в эти минуты.

Мама крестила свою маленькую дочку, укладывая её спать, и Лиза быстро засыпала.

Крестила перед тем, как выйти из дому, и мальчишки не обижали её на детской площадке.

Крестила на больших каменных ступенях, прежде чем внести её в церковь. И там все крестились перед иконами. В церкви весёлыми огонёчками горели свечи, пахло сладко и нежно, и старенький батюшка ласково крестил своей рукой Лизину головку, давал ей из ложечки что-то совершенно необыкновенное…

Теперь никто не крестит Лизоньку и не учит молиться. Папа снял со стены иконы и отдал их маминой бабушке, которая живёт в другом городе.

И в церкви Лиза больше не была ни разу.

Лиза перевернула один лист, другой… На страницах книги были нарисованы такие же, как она, маленькие дети, стоящие перед иконами. Вот мальчик зажигает свечу, вот девочка сама как-то особенно сложила пальчики и поднесла руку ко лбу. А вот – большая, почти во весь лист, икона. К такой же иконе, только она была ещё больше, мама с Лизой прикладывались в церкви. С какой любовью смотрит на неё, Лизоньку, красивая Женщина с Мальчиком на руках! И Мальчик тоже как будто хочет что-то сказать ей – или ждет её слов. Но ведь это же – Маленький Боженька! Это… – да, мама называла Его: Христос! И Он на иконе со Своей Мамочкой!.. Только Лизе Его имя пока не выговорить.

И Лиза встала на коленки, склонила головку перед иконой в этой книжке.

– Боженька, миленький, и Боженькина Мамочка! Пожалуйста, позовите мою мамочку! Я её люблю! Пусть мамочка плидёт!..

Лиза не слышала, как щёлкнул дверной замок и папа вошёл в прихожую, снял куртку и уличные туфли, переобулся в тапки и прошёл в комнату. Замерев на месте, он стоял и смотрел, как молится его маленькая Лизонька. И, кажется, впервые после похорон заплакал. Обнял дочурку и крепко прижал к себе.

В день рождения к Лизе пришли гости – ребята, её ровесники, с их двора. Папа купил много пирожных и большой торт из мороженого. Лизе так понравился этот торт, что она съела аж три холодных, но очень вкусных кусочка.

И простыла.

Пришлось папе вести её к врачу, и тётя доктор написала кучу разных бумажек.

– Завтра с утра сдайте кровь! – строго сказала она папе.

Но сдавать-то кровь пришлось Лизе!

В очереди в лабораторию были и другие дети. Одна девочка вцепилась в свою маму и умоляюще спрашивала:

– А укольчик не сделают?

– Нет, только пальчик немножко кольнут – и всё.

– А больно не будет?

– Не будет, не бойся!..

Папа досадливо нахмурился – он и сам когда-то ужасно боялся уколов. Боязнь прошла, но неприятное чувство осталось. Бедная Лизонька сейчас будет плакать, вырывать свой крохотный пальчик из рук толстой некрасивой лаборантки.

Но из лаборатории никто из детей не выходил со слезами. Двухлетний мальчик с гордостью показал всем свой пальчик с прижатой ваткой и объявил:

– Я сайдат! Сайдаты не пвачут!

И та боязливая девочка тоже вышла с улыбкой:

– И совсем не больно!..

Лиза покорно шагнула в лабораторию, где всё пропиталось резким запахом лекарств.

Полная молодая женщина в белом халате приветливо посмотрела на вошедших, узнала:

– Здравствуй, Лизонька! Что – заболела? Ну ничего, ничего, не бойся, дай-ка я твой пальчик поглажу! Вот он какой маленький, какой хорошенький! Смотри, как порозовел! А сейчас его чуточку укусит маленький комарик. Оп – вот и всё, и совсем не больно!

Она подставила тоненькую стеклянную трубочку с надетой на неё резиновой трубочкой, легонько нажала – и красная капелька устремилась внутрь.

Но Лиза не смотрела на прозрачную трубочку. Она во все глаза уставилась на лаборантку и вдруг закричала:

– Мама! Мамочка!

Лаборантка бережно погладила её руку:

– Ну что ты, Лизонька, уже всё – вот мы сейчас ваткой зажмем, и кровь остановится.

Но девочка отчаянно замотала головой:

– Мама, это же ты!

И кинулась к лаборантке, чуть не опрокинув стоящий на столе ящичек с пробирками.

Женщина прижала к себе Лизу и сама не удержала слёз:

– Лизонька, девочка, я не твоя мама! Миленькая моя, не плачь!

Лиза подняла заплаканное личико:

– Мама, я же узнала тебя! Это же

ты! Я помолилась Боженьке и Его Мамочке, и ты плишла!..

Оторвать её от «мамы» не было никакой возможности. Так, с Лизой на коленях, лаборантка и приняла последних пациентов. Потом она исследовала под микроскопом капельки крови, размазанные по зеленоватым стёклышкам, а Лиза сидела рядом, обхватив своими ручонками её большую белую руку с мелкими
Страница 4 из 8

веснушками.

Новости разносятся быстро, и в лабораторию то и дело заглядывали сотрудники поликлиники. Лизин папа, багровый от нелепости всего происходящего, уже и не пытался убедить дочку в том, что эта тётя – не её мама. Не помогло даже то, что он показал ей фотографию Нины в своём телефоне:

– Ну ты видишь, какая твоя мама? Эта тётя совсем на неё не похожа!

– Это мама! – упрямо повторяла Лиза. И только крепче льнула к женщине.

– Вы потерпите немного, – попросил папа лаборантку. Хотя, как исправить ситуацию, он совершенно не представлял.

А лаборантка закончила свои дела и предложила:

– Пойдёмте погуляем немного в парке? Там много аттракционов…

Папа радостно кивнул: да-да, там-то он легко отвлечёт дочку от этой чужой женщины. А она отпросилась с работы и пошла в парк вместе с Лизой и её папой.

Дорогой познакомились:

– Меня зовут Кирилл… Кирилл Иванович.

– А я Валентина Андреевна.

– Неудобно получилось, уж простите. Не хватает ещё встретить сейчас вашего мужа или его знакомых!

– Скандала можно не опасаться, мужа у меня нет.

«Неудивительно, с такой внешностью», – подумал Кирилл. И в который раз подивился, как можно было принять эту дурнушку за его красавицу Нину! Но Лиза не выпускала её руки и щебетала всю дорогу, рассказывая «маме» о своих новых подружках, о платье, которое купил ей папа, о том, как обрадуется бабушка, что мама наконец-то нашлась.

Надежды на то, что Лиза сядет на карусель, а Валентина Андреевна сразу уйдёт, не оправдались. Девочка ни в какую не соглашалась сесть на деревянного жирафа без мамы.

– Ну тогда пойдём домой, – угрюмо процедил Кирилл. – А то простудим девчонку ещё больше!

По пути зашли в магазин, купили свежих овощей, и Валентина Андреевна сварила потрясающий борщ!

Конечно, Лиза вертелась у неё под ногами, стараясь помочь. А Валентина Андреевна будто и не замечала, что малютка только мешает ей готовить.

Кирилл тоже стоял в дверях кухни, смотрел на двух хозяюшек. И на какое-то мгновение ему показалось, что всё это уже было. Что это и впрямь его любимая Нина одной рукой наливает в тарелку густо-розовый борщ, а другой вытаскивает ручонку Лизы из банки со сметаной.

– А откуда вы Лизу знаете? – спросил он.

– Я часто видела их с Ниной в церкви, на службе, – просто ответила Валентина.

Когда все трое уселись за стол, Лиза взглянула на мамин портрет и с торжеством в голосе произнесла:

– Ну что – тепель-то ты видишь, что это мама? Вот же – ее глаза!

Кирилл оторопел.

Только сейчас он разглядел, что глазами Валентина и вправду была похожа на его жену. Такие же синие, с густыми и длинными ресницами, такой же добрый, нежный взгляд. И вовсе она не толстая, просто полноватая. А лицо хорошее, с грустинкой. И умная…

Лиза так намаялась, что уснула прямо за столом. Осторожно подняв дочку на руки, Кирилл понес её в кроватку.

– Мама, пелеклести меня, – сонно попросила Лиза. И женщина осенила её крестным знамением. Бережно подоткнула одеяло, наклонилась и нежно коснулась губами раскрасневшейся щёчки.

– Я пойду, – тихонько шепнула Кириллу. Оделась и вышла на улицу, где ещё полусонный ветер лениво трепал пожухлые листья.

Вот и осень… А лето – было ли оно, лето, в её одинокой почти тридцатилетней жизни? Весна – была, да промелькнула так быстро.

Эта маленькая девочка, признавшая её за маму, всколыхнула в душе Валентины всю глубоко запрятанную тоску по материнству, по семейному счастью.

В десятом классе она влюбилась в Серёгу Тимко. Краснела и бледнела, когда он подходил перед уроком:

– Сосновцева, ты алгебру сделала? Дай списать!

На школьном вечере она терпеливо ждала: вот сейчас он её пригласит танцевать. Но Серёга кружил других девчонок, а её не пригласил ни разу. Что ж, вот объявят «белый танец»…

Объявили. И она, замирая от незнакомого холодка под кожей, подошла к Серёге, присела в реверансе. А он изумлённо поднял брови:

– Ты чё – танцевать, что ли, приглашаешь? Меня? Мамзель, ты в зеркало давно гляделась? Пойди и полюбуйся: лучшая бурёнка из колхозу…

Валя убежала под насмешливый хохот парней, обнимающих своих стройных подруг.

С тех пор она запретила себе и мечтать о любви. Ведь полюбить её, ничуть не похожую на длинноногую Барби, никто не захочет. Ну и не надо! И не будет в её жизни шампанского и роз, венчания в храме…

Но эта девочка… Лизонька…

Господи, как же это больно – никогда не слышать: мама, мамочка!..

А как этой бедной девочке сейчас тяжело! Господи, пошли Кириллу красивую и хорошую, достойную его женщину! Только чтобы она полюбила Лизоньку, и Лизонька – её…

Утром Валентина с безмятежным лицом и ноющей болью в груди вошла в поликлинику, не глядя по сторонам, сняла пальто, чтобы сдать в гардероб.

Кто-то перехватил пальто из её рук:

– Позвольте, я сам.

Перед ней стояли Кирилл и Лизонька. Красные припухшие глаза выдали Кирилла: похоже, и он сегодня почти не спал.

Девочка протянула к ней ручки:

– Мамочка, ну куда же ты ушла? Пойдем домой!

– Лизонька, мама поработает – и придёт домой. К нам домой, – сказал папа. И взглядом спросил: придёшь?

Она помедлила, еще боясь поверить. И тихо-тихо сказала:

– Приду, доченька… Вы пока идите…

Чти отца и матерь твою…

… Такая простая пятая заповедь Божия: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет!…»

Кроткая Нина

Нет в ней ничего необычного, самая простая современная женщина. Разве что – кроткая. Большая это редкость в наши дни – что в России, что в бывшей союзной республике, где несколько лет назад произошла эта история, рассказанная мне мамой моего крестника Серёжи.

Нина была совсем молоденькой – лет девятнадцати, может быть, двадцати. Только что окончила техникум и устроилась на работу, о которой давно мечтала. Только встретила любимого из армии, только поженились. Жизнь казалась радужным сном, наполненным радостью и светом.

И вдруг – беда: маму Нины парализовало! Мама, вырастившая их пятерых и никогда не знавшая праздности, теперь лежала неподвижная. Старшие братья и сестры поохали, посокрушались: как же она теперь, был бы жив отец, хоть он бы позаботился… – да и разъехались по своим квартирам. У всех ведь свои семьи, дети, работа, неотложные дела.

Были свои надежды и планы и у младшенькой, Нины. Вся жизнь впереди… – и тут такое горе!

Горе, что маме так плохо. Горе, что мама всю оставшуюся жизнь проведёт в постели. Не выйдет на крылечко родного дома, не посидит в тенистом саду.

Нина сказала мужу: «Я не могу оставить маму! Ей нужен уход…»

Со страхом ждала, что ответит Павел. А он спокойно, как о давно решенном, стал говорить о том, куда лучше поставить мамину кровать в их небольшой квартирке. И о том, что, конечно же, Нине надо уволиться, чтобы неотлучно быть рядом с мамой.

Павел взял на себя все заботы о семье и никогда ни словом, ни взглядом не упрекнул жену за это. Рождались детки, и Павел, приходя с работы, нянчил малышей, носил на руках ночами, чтобы Нина могла хоть немного отдохнуть, и брал на себя львиную долю домашних дел. И вместе с Ниной, а потом и с подросшими детьми дома и в церкви молился о тёще, и приглашал к ней батюшку, чтобы исповедал и причастил, пособоровал больную.

Долгожданная радость

Однажды муж пришел домой сияющий: «Нина, представляешь, нам скоро дадут
Страница 5 из 8

четырехкомнатную квартиру!..»

В старой квартире им давно уже стало тесно, а на службе он, майор милиции, всегда был на хорошем счету.

Своей радостью Павел поделился и с лучшим другом. Тот поздравил: «Давно пора, ты же у нас отец-молодец… «Только слегка нахмурился почему-то, и желваки заиграли на скулах. Если бы Павел не знал его, не верил ему как самому себе, мог бы подумать – позавидовал. Но это, конечно, только показалось. Или друг некстати именно сейчас припомнил что-то плохое. В жизни ведь всякое бывает.

Краска для друга

Через пару дней друг зашёл к Павлу в кабинет. Оглянувшись на плотно закрытую дверь, негромко сказал:

– Павел, мне очень нужна твоя помощь. Я давно «пасу» одного сотрудника, кто он – пока даже тебе не могу сказать. Понимаешь, мне никак не удается доказать его связь с криминалом, он всякий раз выворачивается, как уж из-под вил. Будь другом, добудь мне краску… – ну, ту, которая взрывается, когда преступник открывает сейф, и осыпает его с головы до ног. Потом никакими химикатами не отмоешь!

– Но это же очень трудно, – призадумался Павел. – Эту краску оперативникам выдают строго под роспись, надо писать рапорт начальству, объяснять, для какого конкретно дела она нужна…

– Было бы легко, я не стал бы тебя просить, – угрюмо процедил друг. – Ты пойми, мне никак нельзя «светиться», у этого оборотня в погонах кругом свои люди…

Павел пообещал сделать что сможет. И сумел – достал эту краску! Отдал другу: «Ну всё, лови теперь своего оборотня!» – «Да уж поймаю!» – усмехнулся друг.

Но дни шли за днями, а ничего не было слышно о разоблачении продажного стража порядка. Как видно, удобный случай поймать злодея пока не представлялся.

Подарочек

На свой день рожденья Павел, как всегда, пригласил и друга-сотрудника.

Нина этого друга почему-то недолюбливала: «Ой, Павел, не дружил бы ты с ним! Какой-то он скользкий, себе на уме!» Муж отмахивался: «Брось, что ты понимаешь в мужской дружбе – он хороший опер и надежный товарищ. Мы с ним друг за друга в огонь и в воду!»

Друг пришел с подарком – небольшим свёртком, красиво завязанным бантом. Павел хотел сразу развернуть, но друг смущенно попросил: «Не надо сейчас… Потом… Вот увидишь, это тако-ой подарок!»

Посидел за столом, поднимая тосты за верного друга, за его семью, за обещанную им новую квартиру…

Потом тепло попрощался с хозяевами и, выходя за порог, напомнил:

– Так ты глянь, что за подарочек я тебе принес.

– Непременно! – улыбнулся Павел.

И как только за другом закрылась дверь, Павел торжественно принес нетяжёлый сверток из прихожей в большую комнату, где жена и дети убирали посуду со стола.

Всё так же улыбаясь в предвкушении чего-то особенного, Павел аккуратно развязал атласную ленту, склонился над свёртком и развернул шуршащую бумагу. В тот же миг что-то громко хлопнуло, будто в комнате открыли бутылку шампанского, и прямо в лицо имениннику взметнулось облако несмываемой краски. Той самой, которую он раздобыл по просьбе друга.

Лицо и руки Павла густо покрыли зловещие ярко-розовые пятна.

А завтра ему идти на службу. Вот с этим клеймом преступника на лице и руках. Сразу же видно: вскрыл чей-то сейф с «начинкой»…

И не возьмешь больничный, чтобы отсидеться дома, пока сойдут эти пятна. И краску не отмыть никакими средствами – Павел точно знал, что это совершенно невозможно.

Нина, увидев, что случилось, упала на колени перед иконами. А помолившись, вытерла слёзы и сказала застывшему в горестном оцепенении Павлу:

– Пойдем в ванную. Я постараюсь всё это отмыть.

Павел с убитым видом пошел за женой. А она намылила мочалку обыкновенным хозяйственным мылом и с молитвой стала сильно тереть его лицо и руки. Молился и Павел.

Брызги летели в разные стороны и мгновенно застывали на кафеле противными розовыми пятнами. Отскрести хоть одно потом не удалось, на то она и несмываемая краска.

А лицо Павла, его руки медленно очистились от «подарка», и вот уже ни единого пятнышка не осталось на растёртой докрасна коже.

Вот только кафельные плитки пришлось снять со стен ванной и глухой ночью, чтобы не увидели соседи, унести в мусорный контейнер подальше от дома.

Зато на рабочее место майор явился в подобающем виде. «Друг» с нескрываемым злорадством выглянул из своего кабинета – и побледнел: Павел чистёхонек! Неужто так и не открыл сверток с краской? Тогда, если в ней измажется кто-то из детей или его жена, всё может раскрыться!..

Но Павел молча смерил его таким взглядом, что тот понял: майор хоть и открыл «подарок», но каким-то чудом остался чист! А вот ему самому теперь уже никогда не отмыться от позорного звания – подлый предатель и клеветник. Даже если никто, кроме бывшего друга, об этом так никогда и не узнает.

Вскоре Павел получил новую квартиру. В старой, конечно, понадобилось сделать ремонт, заменить недешёвый кафель, но это же не такая большая беда, как могла бы произойти.

Вы только представьте: ему – при такой большой семье, при необходимости постоянно покупать дорогие лекарства больной тёще – грозило увольнение с позором, с «волчьим билетом».

А ведь и жена не работает…

И в звании его повысили за безупречную многолетнюю службу, теперь он подполковник.

– Не такая уж я молитвенница, чтобы вымолить это чудо, – сказала Нина Кате, своей родственнице из России и моей куме. – А это было самое настоящее чудо! Никак не смогли бы мы отмыть и крохотную часть этой краски. Никак! Я так думаю, что Господь явил такую милость лишь потому, что мы с Павлом не оставили в тяжкой беде мою больную маму.

«Да благо ти будет!..»

– И ещё я вот о чем думаю, – завершила свой рассказ Катя. – Тётя Нина ведь была пятым ребёнком, так это урок всем мамам: надо много детей иметь, хоть пятый да будет заботиться о тебе в старости.

«Пошли нам, Господи, еды!..»

Рассказывала одна знакомая, Наташа, как несколько лет назад ее муж и сын побывали на Святой Горе Афон.

Поехали вместе с друзьями. До этого успели побывать во многих странах, где туристов на каждом шагу встречают харчевни и магазины, и полагали, что и здесь были бы деньги – всё можно будет купить по дороге. Продуктов с собой не взяли – и горько пожалели об этом.

Два долгих дня шли они по горным тропам – и нигде не видали ничего похожего на кафе или продуктовую лавочку. Изнемогая от голода, взмолились: «Господи, пошли нам хоть какой-нибудь еды!»

И – не чудо ли! – за поворотом увидели маленькую каливу, келью отшельника. В ней никого не было, но дверь была открыта, а внутри путников ждал сложенный из камней очаг, несколько сухих поленьев; на полочке у очага нашлись соль и пакет с лапшой. Из родничка неподалеку набрали воды, развели огонь и сварили полный котелок лапши.

Чтобы не тесниться в келье, Наташины муж и сын решили пообедать на воздухе, а их друзья остались внутри. Поставили тарелку на табурет, еще и перекреститься-помолиться перед едой не успели, и тут один паломник сказал другому:

– Эх, и что нам, мужикам, эта лапша! Сейчас бы хорошую курочку…

В тот же миг земля под ногами затряслась, табуретка опрокинулась – и лапша оказалась на земляном полу. А их друзья за порогом кельи даже не почувствовали сотрясения земли и спокойно пообедали сытной и такой вкусной лапшой. И благодарили Господа за Его
Страница 6 из 8

чудесный дар.

…Как часто мы, находясь в горькой беде и нужде, просим у Господа хоть какой-нибудь помощи – и получаем её, но вместо благодарности ропщем: да что нам эта малость, нам бы побольше!..

…таблеток от жадности!

Акафист Иоанну Предтече

С Людмилой Кирилловной нас связывает давняя и нежная дружба. Она когда-то хорошо знала моих родителей, а её дочки, помнится, в детстве научили меня делать «секретики». Это очень просто: в гуще травы выкапываешь ямку, на дно кладешь красивую конфетную обёртку, прикрываешь стеклышком и заделываешь всё так, чтобы никто и догадаться не мог о запрятанном здесь «кладе».

Не знаю, помнят ли ещё Марина и Лика об этой давней игре… А вот Людмила Кирилловна наверняка помнит все наши детские проделки.

И я, сама давно уже бабушка, при встрече с ней поначалу всегда невольно тушуюсь – вдруг да услышу: «А помнишь, как ты тогда-то набедокурила?..»

Но нет – добрая тетя Люда (так вслед за мной зовут её и мои дочки) вспоминает только светлые мгновения из моего детства. Да ведь и встречи-то наши теперь так нечасты…

Недавно Людмила Кирилловна позвонила и пригласила в гости, хоть со всеми дочками сразу: соскучилась, повидаться бы! И в субботу мы с Танюшей приехали к ней на пирожки.

А когда уже всё, на что хватило сил, было съедено, разговор, конечно, пошел о детях. И Людмила Кирилловна сказала:

– Знаешь, у нас такая удивительная история приключилась… Марина заболела, мастопатия сама по себе хворь пренеприятная, так ведь тут уж и чего пострашнее опасаешься, как бы не рак молочной железы… В её возрасте это случается. И доченька моя приуныла, и я ума не приложу, как ей помочь. Звоню знакомым врачам, прошу обследовать, а у самой сердце так ноет: жалко Марину!

И вдруг как-то днем – звонок. В трубке приятный женский голос:

– С праздником! Это ведь вы у нас заказывали акафист Иоанну Предтече?

Я удивилась: нет, вы что-то перепутали.

– Ну как же: это ведь ваш номер? – И называет именно наш телефонный номер.

Я продолжаю спорить: нет же, вы ошиблись, я не заказывала акафиста… Нет бы спросить хоть, из какой церкви звонят, – так и положила трубку в полном недоумении.

И только после этого до меня дошло: да ведь это не просто так путаница с номером вышла!

Так должно было произойти, чтобы я вспомнила о Церкви! Я ведь бросилась искать помощи у земных врачей, а о церковной Лечебнице словно бы и забыла! Нет, я, конечно, молилась как обычно, утром и вечером, читала тропари и молитвы, просила помощи Божией своим детям и внукам, но – всё как всегда, не больше и не меньше!

Притом же первой церковью, куда я несколько лет назад стала насколько могу постоянно ходить, была Предтеченская церковь! Это сейчас в пяти минутах ходьбы от нас есть и другие храмы, а тогда со всякой печалью спешила к Иоанну Предтече! И мама моя всегда очень чтила этого святого, молилась ему.

Наутро я пошла в ближайший храм и заказала акафист святому Иоанну Предтече, молебны Спасителю и Пресвятой Богородице, обедни о своих близких. А у батюшки благословилась сорок дней читать акафист Иоанну Предтече. И сейчас, уже сколько времени прошло, каждый день читаю молитву из этого акафиста.

Марина моя так быстро пошла на поправку! Никакой онкологии не оказалось, и мастопатия прошла. Я звала дочь с собой в церковь, отстоять хоть благодарственный молебен, но ей всё некогда…

С одной моей знакомой тоже чудо произошло! Ей был поставлен диагноз – рак щитовидной железы, причем лечил её врач очень серьёзный, знающий. Назначил операцию через две недели.

А онкоцентр, ты же знаешь, недалеко от Кирилло-Мефодиевского собора. Вот она прямиком оттуда и зашла в храм.

Она ведь всё-таки крещеная с детства, а так вот жизнь в безверии прошла… Не сказала она, что там заказала, – сама толком не поняла. Что в регистратуре посоветовали, всё и заказала.

И вскоре ей так полегчало! Ходить стала легко, и не задыхается. В назначенный день пришла на операцию.

А врач смотрит на неё и удивляется:

– Что-то я никаких признаков болезни не вижу! Давайте-ка мы повременим с операцией, ещё пару неделек пообследуем вас!

Обследовали – совершенно здорова!

Я её спрашиваю:

– Ты теперь, после всего этого, наверное, очень верующей стала?

А она пожимает плечами:

– Как-то трудно мне в Бога так вот сразу вдруг поверить! Столько лет жила без Бога, а теперь – в религию удариться?..

Ну что тут скажешь, если уж такого чудесного исцеления – недостаточно для того, чтобы уверовать в Бога! Я, конечно, ее не осуждаю, сама ведь тоже хоть и верующая, а столько лет в церковь, считай, и не ходила.

Дай-то Бог моей подруге и душу исцелить!

Волки

Эту историю я услышала от своей мамы ещё в далеком детстве. Столько лет прошло – вот и имена тех людей напрочь выветрились из памяти. Столько других – и гораздо страшнее! – историй узнала, да и самой столько всего пережить довелось…

Кажется, что мне до этого давнего происшествия на зимней дороге, у моего села? Но нет-нет, да и вспомнится, обжигая душу леденящей жутью.

День угас – догорел в последних лучах скупого солнца, до утра схоронился в пуховиках-сугробах.

«Ой, припозднились в дорогу, – подумала Наталья, бережно прижимая заснувшего на морозе сынишку. – Выехать бы пораньше – аль уж заночевать у кума…»

Да нет, нельзя было оставаться на ночь – и так вся извелась, пока муж с кумом не спеша вели свои степенные мужицкие разговоры под чарочку горькой да хрусткий огурчик… Им-то что – хоть всю ночь напролет просидели бы – и не так уж запьянели бы, а душу бы всласть потешили уважительной беседой.

А у нее, как заноза в сердце: что там с маманей? Уезжали – кашляла, нехорошо так, надрывно. Не жаловалась, а Наталья заметила – колотит маманю озноб.

Говорила Петру: «Давай не поедем, как маманя одна такая больная с хозяйством управится?» И слушать не захотел. Обещались – значит, надо ехать. Кум ждет. А маманя уж как-нибудь переможется. На ногах, слава Богу, держится. Да и не на век, чай, едем – посидим часок-другой, а там и вернемся.

– Ну тогда Ванюшку с собой возьмем, – решительно сказала Наталья. – Корова, ежели чё, потерпит до нашего приезда, а малого так оставлять нельзя.

Пётр не стал спорить. Твое дело, бабье, – тебе же с ним нянькаться…

Дорога от Майорки до Сакмары неблизкая. Еще днём-то ехать по накатанному санному пути – гожечко: хоть и голая степь кругом, а всё равно глазу есть на чем остановиться. Там вон – лесок небольшой, деревья – как в сказке, не налюбуешься. Там вдалеке – гора за горой хороводятся, Рублёва, Виселичная да Палатная (сказывают, на одной Емеля буйны головы рубил, на другой – самих пугачевцев вешали, на третьей будто бы он ставил себе высокие палаты…).

А снегу-то, снегу, что понасыпало на поля – благодать! Не то – ночью. Вроде и тепло укутались в овчинные тулупы, а мороз так и пробирает… Или это непонятно откуда взявшийся тёмный страх цепляет за сердце?

Далеко-далеко утонули в снегу дома казачьей Сакмарской станицы, и хоть в окнах теплится свет сальных свечей да лучинок, а не ближний свет, отсюда не видать ни огонечка. Ну да скоро дорога обогнет Водяной овраг, и село откроется как на ладони. Вон уж слышен разноголосый лай собак – далече разносится всякий звук в морозной тиши.

Лошадь вдруг всхрапнула, метнулась в
Страница 7 из 8

сторону, чуть не опрокинув сани, потом – в другую…

Легко и неслышно, как темные тени, летели по снегу – как раз из того лесочка за Водяным оврагом – волки. Бежали плавно, размеренно, вытянувшись цепочкой, след в след. Наперерез саням.

Пётр увидел волков одновременно с Натальей. Вмиг протрезвел, вскочил на ноги – и давай хлестать вожжами кобылу: выноси, родимая!.. И видел в тоскливом замирании сердца – не уйти! Догоняют. Наталья расширенными глазами следила за приближающейся стаей. Господи, ведь недалеко уж осталось – ну чуть-чуть бы побыстрее проскочить, а в село, глядишь, волки и не посмели бы сунуться.

Нет! – кобыла, вся в инее от мгновенно замерзающей пены на взмыленных боках, тянула из последних сил.

А волки неслись будто играючи.

И страшен был их стремительный бег по не смевшему скрипнуть насту.

– Что будем делать, Наташ? – Пётр обернулся, смотрел на жену с непонятной надеждой.

– Господи, Твоя воля, – прошептала она одеревеневшими губами. Рука, словно пристывшая к туго запелёнатому маленькому тельцу, не поднималась для крестного знамения.

– Наташка, нам не уйти, – отрывисто заговорил Пётр, не сводя глаз с приближавшихся зверей. – Догонят, разорвут… Наташ, брось им… дитё… Пока они его треплют – мы успеем уехать.

– Не дам! Ты чё – Ванюшку?! – Наталью так и обожгло с головы до ног от страшных слов мужа. А он уже кричал, умоляя:

– Все ведь погибнем, и он с нами заодно, а так хоть мы спасемся. А детей мы с тобой ещё сколь хошь нарожаем… Бросай, говорю!..

Волки были совсем уже близко. Еще немного – и вопьются в горло обезумевшей гнедой, и окровавят снег кусками их беззащитных тел…

Наталья видела всё – и только крепче прижала сынишку. Муж протянул к нему руки – она, выпрямившись во весь рост, мотнула головой:

– Нет!.. Ежели так – обоих нас бросай.

Пётр отчаянно выругался:

– A-а, дура! Ну и сдохни с ним!

Он потянулся к Наталье – и в этот миг сани сильно встряхнуло на дорожном ухабе.

Пётр так и вылетел из повозки с вытянутыми руками.

Наталья видела, как он пытался ухватиться за обледеневший край саней – и не успел. Слышала позади отчаянный вопль. Очень скоро он оборвался…

Кровавый клубок звериных тел и он, её муж Пётр, – всё осталось позади.

Не было сил поднять вожжи, но лошадь сама неслась вперёд крупной рысью, будто сбросив на дорогу самый тяжелый груз.

Ванечка зябко вздрогнул, будто в младенческом его сне привиделось что-то недоброе, и успокоился, затих, сладко посапывая.

А впереди, за изгибом дороги, уже показались желтые огонечки справных станичных изб.

Недолетая песня

Ах, каким золотым был тот давний октябрь семидесятого! Тоненькая берёзка, стоявшая одиноко на пригорке, озябла под холодным степным ветром и куталась в платочек из тончайшего златотканого шёлка, – но ветер безжалостно рвал её наряд и, посвистывая, швырял наземь целые пригоршни прозрачно-жёлтых листьев.

Мне было грустно смотреть на беззащитные ветви, и от этой грусти в сердце прорастали… – нет, это не были стихи. Рифмованные строчки:

У реки в дождливой дымке

Увядая, лес грустит.

Золотистая косынка

С плеч берёзовых летит…

Стихи мои были слабенькими, как эти жалкие листья, которым уже не вернуться на склоненную к земле ветку. И я открывала томик Гарсиа Лорки, а то – ставила пластинку и наслаждалась любимыми романсами, русскими песнями.

Я бредила Есениным! Его стихи звучали в душе, окутывая сердце пленительной горечью. В юности так часто плачешь ни о чем – а первое безответное чувство, кажется, навсегда разбивает сердце.

Шестнадцать лет, счастливое время прикосновения к любви! Прикосновения – несмелым взглядом, учащённым стуком в груди, предательским полыханием щек…

Я торопливо пролистывала те странички, которые было стыдно читать, и находила жемчужно-сверкающие строки о чистой и высокой любви. И – вот оно:

…Я теперь скупее стал в желаньях,

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь…

Я пела:

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть,

– и сама себе казалась очень старой – наверное, такой я буду в тридцать лет, если всё-таки доживу, – и уставшей от жизни. От вызнавших мою сердечную тайну и нещадно мучивших одноклассниц, от одиночества среди шумного мира…

Но самым любимым было «Письмо матери».

В нём Есенин каким-то чудом сумел излить не только свою любовь к оставленной в родимой деревеньке матери, но и тоску моего брата Павлика, учившегося в мореходке, и мое предчувствие скорой разлуки, ведь уже – десятый класс, вот закончим последний год, сдадим экзамены – и всё! Надо будет уезжать куда-то далеко от мамы, поступать в институт… И отзывалась печалью материнская неусыпная тревога-маета, что не дает покоя, когда детей нет рядом.

И только последние строки этой песни я не могла слушать. Обжигало холодом безысходности от слов:

Не буди того, что отмечталось,

Не волнуй того, что не сбылось.

Слишком раннюю утрату и усталость

Испытать мне в жизни привелось.

И молиться не учи, не надо!

К старому возврата больше нет… —

Душа не могла принять этого: как же – не молиться?! И я не дослушивала «Письмо…» до конца, осторожненько снимала иглу с пластинки сразу после:

Только ты меня уж на рассвете

Не буди, как восемь лет назад.

Однажды на уроке литературы Валентина Борисовна сказала, что скоро в кинотеатре будет вечер, посвященный 75-летию Сергея Есенина. Попросила всех прийти, ведь будут звучать стихи и песни поэта, покажут документальный фильм.

– Ещё недавно Есенина считали реакционным поэтом, и его не то что изучать в школе – стихов было не найти, – сказала она. – Мы переписывали друг у друга из тетрадок его стихотворения. А теперь вот можно читать их открыто и говорить о его поэзии и о трагической судьбе…

Вечером кинотеатр был полон. Оказалось, что ушедший из жизни сорок пять лет назад поэт был интересен сельчанам – и моим ровесникам, и людям старшего возраста, которые в школе его «не проходили». А после фильма на сцену поднялся отец моей одноклассницы Любы К. – он работал в райкоме партии, чуть ли не в отделе пропаганды и агитации. Но вместо привычных пламенных речей он стал читать стихи. Почему-то всё больше те, которые я пролистывала не читая. Про то, как «выткался на озере алый цвет зари»… Про любимую, что «выпита другим»…

А потом он поставил новенькую пластинку. И у меня отхлынула краска от помидорно-красных щёк.

– Ты жива ещё, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

– проникновенно пел Николай Сличенко.

«Письмо матери»!..

Но как же: ведь всего лишь через несколько куплетов будут те самые строки, с которыми никак не могла смириться моя душа!

Вот сейчас… сейчас Сличенко запоёт:

– Я вернусь, когда раскинет ветви

По-весеннему наш белый сад,

Только ты меня уж на рассвете

Не буди, как восемь лет назад.

Не буди того, что отмечталось,

Не волнуй того, что не сбылось.

Слишком раннюю утрату и усталость

Испытать мне в жизни привелось…

И это бы ладно, я люблю эти горькие строки – пусть бы звучали, бередя сердце щемящей грустью… Не будь после них – вот этих:

И молиться не учи, не надо,

К старому возврата
Страница 8 из 8

больше нет…

И ничего, ничего уже не меняет то, что «Письмо к матери» закончится признанием в любви к ней:

Ты одна мне помощь и отрада,

Ты одна мне – несказанный свет.

Так забудь же про свою тревогу,

Не грусти так шибко обо мне,

Не ходи так часто на дорогу

В старомодном ветхом шушуне.

Ведь прежде этих родниково-чистых слов, вот сейчас, прозвучит: «И молиться не учи, не надо…»

Но это же невозможно!..

Я слушала:

Ничего, родная, успокойся,

Это просто тягостная бредь…

– и не знала, что мне делать. Уйти, не дослушав? Но все остальные зрители не уйдут, останутся! И услышат глупые слова изверившегося во всем усталого человека… И эта нелепость будет звучать в них долго-долго, ведь последние слова крепче врезаются в память!

И я взмолилась про себя: «Господи, сделай так, чтобы этих слов не было!

Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных!»

А иголка всё продолжала мягко шуршать по новенькой, специально купленной к этому вечеру пластинке:

Я вернусь, когда раскинет ве…

Я вернусь, когда раскинет ве…

Я вернусь, когда раскинет ве…

Я боялась поверить своему счастью: пластинку заело именно на том месте, словно иголка запнулась о невидимую преграду.

Наверное, не одна я молилась в тот вечер, чтобы не было этих постылых слов. И Любин отец, досадливо морщась, снял иглу. Песня закончилась обещанием: «Я вернусь…» – и это было правильно! Он обязательно вернётся и ещё попросит:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/olga-larkina-7493205/zhelannaya-pristan/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Вружиться – взяться, излишне усердно начать делать что-либо (прим, редактора).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.