Режим чтения
Скачать книгу

Женщины Великого века читать онлайн - Жюльетта Бенцони

Женщины Великого века

Жюльетта Бенцони

Красавицы, бунтовщицы, авантюристки, фаворитки и шпионки времен царствования Людовика Великого в изображении Жюльетты Бенцони предстают перед читателями во всем великолепии. Интриги, заговоры, похищения, придворные тайны – через все это проходят женщины Великого века, тайные агентки Короля-солнце. Они не просто живут, любят, страдают, борются за свои интересы, но и влияют на ход французской истории.

Жюльетта Бенцони

Женщины Великого века

© Жукова Н., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Похищение госпожи де Мирамьон

Дебют соблазнителя

В предрассветные часы одного из весенних дней 1648 года часовня монастыря Отцов милосердия на улице Вооруженного Человека была полностью погружена в темноту. Утренняя служба только что закончилась, и священники готовились к следующей. Несмотря на мрак, царивший под низкими сводами часовни, отец Клеман, выйдя из ризницы, уверенной походкой направился к колонне, за которой, преклонив колени, стоял статный господин привлекательной наружности. Мужчина был высок, худощав, у него было красивое лицо с ироничным изгибом рта и большими выразительными глазами, выдающими человека умного и образованного. Держался он с элегантной непринужденностью, говорившей о знатном происхождении. Добротный плащ темного сукна, скрывавший его фигуру, вполне соответствовал и прохладе утренних часов, и строгости места.

Приблизившись к незнакомцу, отец Клеман тоже опустился на колени, делая вид, что нисколько не интересуется соседом, но из-за молитвенно сложенных рук донесся его шепот:

– Вы точны, граф! Дама тоже не опоздает, смею вас заверить.

– Как я ее узнаю?

– Когда она придет, я подам знак. Не заговаривайте с ней ни при каких обстоятельствах. Просто обменяйтесь взглядами. Ничего другого. Обещаете?

– Даю слово, преподобный отец.

Удовлетворенный гарантиями, клирик погрузился в свои мысли, а может, и в молитвы, во всяком случае, он обхватил свое костлявое лицо руками. Что касается его вельможного соседа – то был не кто иной, как граф Роже де Бюсси-Рабютен, кузен госпожи де Севинье, – он предпочел наблюдать за прихожанками квартала, которые с часословами в руках, в низко надвинутых на лоб чепцах, закрывавших волосы, и с опущенными глазами входили в церковь. Графу было не до благости молитвы из-за охватившего его возбуждения.

Встретить Бюсси-Рабютена в монастырской часовне в столь ранний час было делом весьма необычным, даже в этот период, когда Париж уже сотрясали бури грядущей Фронды[1 - Фронда (1648–1653) – движение против абсолютизма во Франции, в котором принимали участие представители старой французской знати, буржуазии, городских низов и крестьянства.] и церкви зачастую использовались не по прямому назначению: скорее для тайных встреч, чем для молитвы. Но для присутствия здесь этим утром у молодого графа имелись веские и даже уважительные причины, хотя набожность ему вообще-то не была свойственна, ибо он был большой повеса: волокита, дуэлянт, заядлый игрок – и не отличался изяществом в выборе удовольствий.

В нескольких словах его история была такова: год назад он овдовел, предав земле супругу – прелестную Габриеллу де Тулонжон, принадлежавшую, как и он сам, к бургундской знати и оставившую ему трех дочерей. Он решил вновь жениться – а что ему оставалось делать с тремя малолетними дочерьми на руках? – и не было недостатка в тех, кто его в этом поддерживал. После возвращения из военного похода во Фландрию он поселился в Тампле[2 - Тампль – резиденция Мальтийского ордена в Париже. Во время пребывания в столице семья Бюсси-Рабютенов обычно останавливалась в Тампле.], с целью поправить пошатнувшееся здоровье, у своего дядюшки Гуго де Рабютена, великого приора Мальтийского ордена. Вместе с приступами лихорадки Бюсси заодно пытался излечить и душевную боль, которая не оставляла его после смерти Габриеллы, и великий приор, человек светский, мог лучше других ему в этом помочь. Дядюшка принимал у себя сливки парижского общества, и однажды Бюсси именно там получил добрый совет от одного любезного соседа по столу, господина дю Бокажа:

– Женитесь снова, дорогой Бюсси. Только преданная и милая супруга вернет вам радость жизни, и я знаю, с кем вас познакомить. Дама живет неподалеку: на углу улицы Святой Авойи[3 - Авойя Сицилийская (Sainte-Avoye) – христианская святая III–IV (?) вв., родившаяся на Сицилии; по преданию, была спутницей святой Урсулы.], в старинном особняке родителей; она тоже овдовела.

После этой преамбулы господин дю Бокаж охотно удовлетворил любопытство Бюсси-Рабютена. Имя предназначавшейся ему спасительницы было Мария Бонно де Рюбель, она была супругой покойного господина де Мирамьона. Марии недавно исполнилось семнадцать, и она вдовела уже полгода. Кстати, она слыла красавицей, да к тому же еще и богатой, что отнюдь не портило дела. Галантного соседа Бюсси послали сами небеса, так как финансовые дела графа были сильно расстроены. Он с жаром принялся уговаривать господина дю Бокажа условиться с молоденькой вдовой о свидании, на которое возлагал самые серьезные надежды. Не знавший отказа у женщин, Бюсси наивно полагался на свою привлекательную внешность и природное обаяние. Увы, все оказалось не так просто.

– Свидание? – изумился дю Бокаж. – Как вы, однако, скоры, военные! Госпожа де Мирамьон почти не выходит в свет и никого не принимает. Молодая женщина соблюдает строжайший траур, и притом очень набожна.

– Как же я рискну штурмовать сию крепость?

– Через исповедника. Единственный способ приблизиться к госпоже де Мирамьон – это заручиться посредничеством ее духовника. К счастью, я знаком с этим святым человеком. Не то чтобы коротко, но знаком.

К исповеднику, судя по всему, было подобраться гораздо проще, и дальше все пошло как по маслу. Дю Бокаж представил Бюсси-Рабютена отцу Клеману, который пообещал, что приложит все усилия к осуществлению столь благого начинания, как устройство брака. Соединение двух исстрадавшихся в одиночестве сердец – воистину богоугодное дело!

Сказать по правде, сам духовник, отец Клеман, не очень-то понравился Бюсси-Рабютену. В нем ощущалась какая-то фальшь, лицо было плебейским, лукавым, речь – двусмысленной, руки – неспокойными и уж чересчур белыми. Чуть ли не с первых слов клирик намекнул, что раз Бог соблаговолит устроить счастье двух душ, следует Его отблагодарить щедрым пожертвованием, перепоручив дело ему – верному слуге Господа, и это упоминание о пожертвовании вызвало невольную гримасу на лице Бюсси, который был далеко не богат. Но раз уж отец Клеман был той единственной тропинкой, что могла привести его к богатой и красивой вдовушке, пришлось смириться.

Было решено, что будущие супруги увидятся как бы случайно в часовне Отцов милосердия, куда госпожа де Мирамьон имела обыкновение являться на мессу каждое утро. И вот этот день настал.

Вопреки свойственной ему уверенной манере держаться, Бюсси-Рабютен нервничал. Что касается отца Клемана, то для человека, погруженного в молитву, он был уж слишком неспокоен. Вдруг его локоть будто ненароком коснулся руки графа.

– Смотрите… вот она… со
Страница 2 из 20

служанкой.

Действительно, в часовню только что вошла миниатюрная, стройная женщина, которой с трудом удавалось скрыть блестящие белокурые волосы под черной кружевной накидкой. Ее сопровождала служанка с бархатной подушечкой и объемистым молитвенником в руках. При виде дамы молодой человек поднялся с колен, пробрался к кропильнице и, погрузив туда, чуть ли не по кружевную манжету, руку, протянул ее, еще влажную, молодой женщине. Та густо покраснела, скрыв большие светлые глаза за завесой длинных ресниц.

– Благодарю вас, сударь, – быстро прошептала она, в то время как Бюсси, верный данному слову, поклонился ей, не издав ни звука.

Затем, не обернувшись, госпожа де Мирамьон проследовала к своей скамье и опустилась на колени, отдавшись молитве, пока старый священник направлялся к алтарю; впереди него плелся вооруженный колокольчиком сонный мальчик из церковного хора. Итак, встреча состоялась. Теперь Бюсси осталось только поблагодарить услужливого отца Клемана и вернуться в Тампль, где его поджидал дядюшка, словно нетерпеливый читатель, жаждущий получить очередную порцию романа с продолжением.

Гуго де Рабютен, великий приор суверенного Мальтийского ордена, был любопытным персонажем. Истинный вояка, любитель выпить и превосходный оратор, он обошел всю Европу; когда-то он вел жизнь бурную, блистательную, героическую, которая протекала под лязг оружия и плеск развевающихся знамен, и даже принимал участие в достойных пера Гомера сражениях с пиратами Средиземноморья. И эта щедро расцвеченная красками жизнь в итоге привела его к высокой должности, которую он занимал ныне, должности столь же почетной, сколь и скучной. Госпожа де Севинье, близко с ним знакомая, называла его «наш дядюшка-корсар».

Только был ли он корсаром или не был, Гуго де Рабютен обожал свою родню и ни в чем не мог ей отказать. Но это дельце с женитьбой и, главное, то, как оно завязывалось, пришлось ему не по душе.

– Не нравятся мне ухватки отца Клемана, – сознался он племяннику. – К чему столько предосторожностей и тайн? Ты увидел женщину, и она тебя увидела. Почему бы не поговорить?

– С меня взяли обещание молчать, чтобы ее не спугнуть.

– Спугнуть? Вдову? Ну и дела! По-моему, так нужно идти прямиком к ее отцу, попросить по всем правилам ее руки и назначить дату помолвки.

Бюсси-Рабютен сел в кресло, стоявшее возле камина, и, вытянув длинные, обутые в ботфорты ноги, оперся ими на подставку для дров. Он вздохнул.

– Я тоже так думал, но, похоже, толку бы не вышло. Эти судейские, к которым принадлежит папаша, – самые недоверчивые люди на свете. Легче к королю войти в доверие, чем к ним. Отец Клеман говорит, что требуется время и верный расчет.

– Вздор! – прогремел дядюшка-корсар. – Что это отец Клеман все ставит с ног на голову! Подумать только! Представитель дома Бюсси-Рабютенов оказывает неслыханную честь, делая предложение дочери судейского крючка, а те еще и нос воротят! Мне так и хочется послать их куда подальше, пусть сидят в своей крысиной дыре! Стоит показать им, кто они и кто мы. Ей-богу, да они должны плясать от радости!

– И все же признаем, что это не так. По словам отца Клемана, они не жалуют ни военных, ни знать, которые якобы относятся к ним с презрением, ни придворных тем паче: их они боятся до смерти. В зятьях родители вдовы предпочли бы видеть добропорядочного судью в длинной мантии и с внушительных размеров кубышкой, нашпигованной монетами. Вот почему следует не торопить события, а хорошенько обдумать свои действия.

– И действия, разумеется, будут обдуманы, когда отец Клеман набьет карманы твоими денежками. Ну и делишки он обделывает, чертов монах! Но коль ты уж достаточно позолотил ему ручку, осталось ждать урожая. Когда отправляешься в Артуа?

– Завтра. Его высочество принц де Конде[4 - Принц де Конде (1621–1686) принадлежал к боковой ветви династии Бурбонов и считался «принцем крови», то есть ближайшим родственником королевской семьи. Этот выдающийся полководец, прозванный Великим Конде, одержал несколько блестящих побед в Тридцатилетней войне и был участником Фронды.] меня вызывает, и я должен вернуться на место назначения, раз уже поправился. Но отец Клеман будет мне сообщать о каждом своем шаге и о том, как продвигаются дела.

– Отлично! Ну а если они будут продвигаться слишком медленно, дай знать, я вмешаюсь, – заключил дядюшка, перед тем как пригласить племянника на ужин.

На следующее утро, как он и говорил, Бюсси-Рабютен отбыл на север Франции, где по своему обыкновению являл чудеса храбрости в жестоких стычках с врагом. К концу мая во время осады Перонны он получил письмо от отца Клемана, странное, надо сказать, письмо, оставившее его в недоумении.

В общих чертах духовник давал понять, что госпожа де Мирамьон никак не могла принять решение. С одной стороны, она с симпатией отнеслась к своему воздыхателю, но с другой – не находила в себе достаточно сил, чтобы противостоять близким. Семья настолько была одержима идеей зятя-судьи, что, рискни Бюсси-Рабютен завладеть вдовой, ему оставалось бы только действовать силой. «Вы просто обязаны, – писал священник, – получить путем принуждения то, чего на самом деле жаждет ее сердце».

Мысль вырисовывалась ясно: госпожа де Мирамьон желала, чтобы ее похитили. В те времена, стоит заметить, к похищениям прибегали часто. Однако без скандала тут обойтись не могло, и Бюсси, слегка удивленный тем, что подобный совет исходит от лица духовного звания, счел более предусмотрительным заручиться поддержкой своего начальника.

Конде был человеком действия и находил, что препятствия для того и существуют, чтобы их либо преодолевать, либо устранять. Он полностью одобрил план похищения, разумеется, только после того, как будет взята Перонна.

Едва город пал, молодой граф, не медля, поскакал в Париж, чтобы приступить к осуществлению операции, несколько сомнительной, но от которой зависело его будущее счастье. И естественно, он нашел искреннее понимание у дядюшки-корсара. Тот предоставил в его распоряжение неприступные стены одной из своих крепостей – резиденции великого приора в Лоне, неподалеку от Санса – чтобы Бюсси отвез туда даму сердца (не могло быть и речи о том, чтобы граф препроводил ее в собственное владение, – по соображениям приличия), а также позволил молодому Ги де Рабютену, кавалеру Мальтийского ордена и брату Роже, оказать последнему посильную помощь. Уладив быстро все дела, решили перейти к исполнению задуманного. Но кто же мог предположить, что госпожа де Мирамьон не имела ни малейшего понятия о том, что ее ждет?

Скажем сразу, что на самом деле отец Клеман вовсе не был духовником дамы по той простой причине, что он вообще никогда никого не исповедовал. Этот исполненный дьявольской хитрости пройдоха не гнушался никакими средствами, чтобы вытянуть деньги у ничего не подозревавшей жертвы, – иначе говоря, занимался ремеслом, для которого сутана была одеждой не просто наиболее подходящей, но и гарантирующей безопасность.

Не зная всего этого, Бюсси и его брат назначили дату похищения – седьмое августа. В тот день, как стало известно от подкупленного ими слуги, госпожа де Мирамьон вместе со свекровью, у которой она гостила в Исси-ле-Мулино, должна была отправиться в
Страница 3 из 20

паломничество к монастырю на горе Валерьен.

Погода стояла превосходная. Молодая вдова и ее пожилая свекровь, госпожа де Богарне-Мирамьон, мирно следовали в карете в распахнутых от жары накидках, перебирая четки, как и подобало паломницам. Карета уже приближалась к набережной Сены, где им предстояло сесть на паром до Сен-Клу, как внезапно из зарослей кустарника выбежали вооруженные люди в масках: двое преградили дорогу лошадям, в то время как остальные связали кучера и слуг. Один из разбойников отворил дверцу кареты и обратился к застывшим от ужаса женщинам:

– Не бойтесь, сударыни, – произнес он приятным голосом, слегка приглушенным бархатом маски, – вам не причинят никакого вреда.

Несмотря на это заверение, дамы Мирамьон сочли необходимым оказать отпор и стали защищаться с такой яростью, что братья Бюсси были вынуждены прибегнуть к силе. Трое из их людей бросились на несчастных женщин, однако это не помешало старшей Мирамьон выхватить шпагу у одного из них и нанести удар. Несчастный с пронзенным легким упал как подкошенный. Тем не менее нападавшие одержали верх. Дверца вновь была закрыта, и карета, в которой двое из похитителей крепко держали пленниц, сопровождаемая ехавшими верхом братьями Бюсси, поспешила укрыться под мрачным пологом Булонского леса. В те времена это был самый настоящий лес – обширный и дремучий, где бандиты всех мастей могли легко найти убежище. Решено было направиться к Обервилю и Пантену, а потом выехать на дорогу, ведущую в Санс.

Заметим, что госпожа де Богарне-Мирамьон оказалась дамой не робкого десятка – был еще порох в пороховницах. Пока ее испуганная невестка, вжавшись в угол кареты, молилась, она притиснулась к дверце кареты и, несмотря на все усилия охранника, завопила что было мочи:

– Я – госпожа де Мирамьон! Госпожа де Мирамьон! Эй, кто-нибудь! Дайте знать моим родным, что нас похитили бандиты!

Несчастный, которому довелось ее сторожить, просто не знал, что делать. Наконец он заставил бунтарку замолчать, освободив ей руки. Однако пожилая дама не замедлила этим воспользоваться: через окошко кареты (ручки дверей были выломаны во время жаркой схватки) она принялась бросать серебряные монеты, которые привлекли местных крестьян, вызвав у них множество вопросов. Ги де Рабютен счел необходимым дать объяснения:

– Бедняга обезумела, вот мы и везем ее в приют для умалишенных!

Но этого оказалось мало, чтобы удовлетворить любопытство зевак. И поскольку после смены лошадей в Мо госпожа де Мирамьон продолжала кричать, сопровождающий решил прибегнуть к последнему средству.

– Довольно! – резко проговорил он. – Кучер, стой! – И когда карета остановилась, он открыл дверцу и буквально выволок наружу непокорную старуху. – ?Поверьте, сударыня, – сказал он уже мягче, – я в отчаянии, что вынужден так поступить, но для нашего общего блага мне придется пойти на жесткие меры.

И прежде чем она это осознала, почтенная дама оказалась в одиночестве посреди дороги, в то время как карета помчалась дальше, вздымая клубы пыли.

Тем временем вторая пленница, одна в компании двух стражей, уже готовилась к скорой смерти. При виде мрачных башен резиденции Лоне ужас почти парализовал ее, и когда карета остановилась, она продолжала сидеть, сжавшись в комочек, полуживая от страха.

Однако вскоре перед ней предстал не палач, а приятного вида молодой человек, смотревший на нее с улыбкой, на запыленном камзоле которого были знаки отличия Мальтийского ордена. Он склонился перед ней в низком поклоне, едва не подметая красными перьями шляпы выложенный плитами двор, затем любезно предложил пленнице покинуть карету, шутливо поздравив ее с благополучным прибытием. Но невольная путешественница наотрез отказалась выходить.

– Я не двинусь отсюда, сударь, – произнесла она дрожащим голоском, – и если вы дворянин, то потрудитесь объяснить, прежде чем вы отправите меня домой, почему со мной так жестоко обошлись, – чем скорее, тем лучше!

Эти полные достоинства речи вызвали лишь снисходительную улыбку на губах Ги.

– Полноте, сударыня! Здесь кроме нас никого нет. Не будем продолжать ломать комедию.

– Комедию? Что за комедия?

– Комедию с похищением. Разве вы не пришли с моим счастливцем братом к согласию, чтобы ускорить свадьбу, которой противились ваши родители?

– С вашим братом? Свадьбу? Да вы просто сумасшедший! Кстати, кто вы и кто он, ваш «счастливец брат»?

Ги впервые почувствовал беспокойство, начав подозревать, что Роже могли ввести в заблуждение. Он назвал свое имя и титул, прибавив:

– Кажется, я начинаю верить, сударыня, что произошло недоразумение, но умоляю вас поверить в чистоту и благородство наших намерений.

Мария, однако, была слишком напугана, чтобы смягчиться от его любезностей.

– Не желаю ничего слышать! – воскликнула она. – Вы – просто бандиты с большой дороги! Что до вашего брата, то я не собираюсь с ним знакомиться. Он может быть только отъявленным мерзавцем!

– И все же вы с ним познакомитесь, сударыня, – раздался спокойный, полный достоинства голос графа, который только что подошел. – Если я виноват перед вами, то найду способ все исправить. Но для этого, по крайней мере, вам придется меня выслушать. Соблаговолите последовать за мной. – И он протянул ей руку.

Укрощенная вопреки собственной воле его властным тоном, молодая женщина положила дрожащую ручку на предложенную ей руку графа и дала увести себя в большую залу, где уже был сервирован стол. Но она отказалась выпить даже стакан молока.

Объяснение было долгим и нелегким. С детским упрямством госпожа де Мирамьон отрицала все, что утверждал ее собеседник, и не переставала повторять:

– Я хочу умереть! Хочу умереть!

Скорее всего, у нее была навязчивая идея смерти, что, впрочем, не исключало искренности, так как в неумеренной любви к Богу и своей вере она всегда желала как можно раньше воссоединиться с Господом.

В этом диалоге глухих невозможно было к чему-то прийти. Поняв, что он пошел по ложному пути и женщина не мечтает ни о любви, ни о браке, а намерена полностью посвятить себя Богу, Бюсси вынужден был признать, что проиграл, и прекратил настаивать. Поступив как истинный рыцарь, он извинился и отправил восвояси ту, на которой так пылко жаждал жениться.

Единственным его утешением в момент прощания было то, что в глазах своей жертвы он заметил едва промелькнувшую искорку нежности, а возможно, и сожаления.

Ему больше никогда не доведется встретиться с Марией де Мирамьон. Позднее она раздаст все свое богатство бедным и станет ученицей и последовательницей преподобного Викентия[5 - Викентий де Поль (1581–1660) – католический святой, основатель конгрегации лазаристов и конгрегации дочерей милосердия (общества апостольской жизни).], основав религиозную общину мирамьонок, названную так в ее честь.

Что до Бюсси-Рабютена, то перед ним откроется блестящая карьера: смелая, дерзкая, отмеченная победами над прекрасными женщинами, – которая сделает его сначала генерал-лейтенантом королевской армии в Ниверне, потом – главнокомандующим легкой кавалерии, затем приведет его во Французскую академию и лишь в конце будет омрачена ссылкой. Но всегда он будет чувствовать легкую грусть, услышав имя Марии де
Страница 4 из 20

Мирамьон – его не оставит ощущение, что, возможно, этой женщине он хранил бы верность. Во всяком случае, о Бюсси не перестанут еще долго и много говорить…

Роман маркизы де Колиньи, наделавший много шума

Два брака и ни одного супружества!

Семнадцатого мая 1666 года Роже, граф де Бюсси-Рабютен, покинул Бастилию, где провел больше года за то, что «не понравился королю». Вышел он больным, обессиленным, едва ли не умирающим, и это еще хорошо, что он не умер в тюрьме, откуда его вызволили благодаря горячим мольбам жены, которая, хотя и присутствовала в его жизни, значила для него меньше всех остальных.

В крепость граф угодил из-за другой… Вернее, из-за нескольких других дам. Бюсси-Рабютен томился в Бастилии из-за тех, кто либо стал его несчастьем, либо не сохранил ему верность.

Людовику XIV не пришелся по душе этот породистый вояка, бывший приятель Фуке[6 - Никола Фуке – генеральный контролер финансов Франции; в 1664 г. был осужден за злоупотребления и участие в заговоре против короля.], в котором все было чрезмерным, выходящим за рамки дозволенного, – и недостатки, и достоинства. Бюсси, надменный острослов, был слишком независимым, чересчур любвеобильным, умным и непокорным.

Роже де Бюсси-Рабютен сделал блестящую военную карьеру: главнокомандующий легкой кавалерии и генерал-лейтенант Ниверне, он отличился при взятии Мардика, после чего последовал за звездой Великого Конде, своего друга, в Пикардию и Фландрию. Но в дни Фронды Бюсси-Рабютен остался верен королю и с тех пор уже не менял пристрастий. Возможно, он дослужился бы до маршала Франции, если бы не безумство молодости, точнее, настоящий скандал, оставшийся в истории как «дебош в Руасси» и который стоил ему ссылки.

В компании нескольких, таких же как он, повес – герцога Вивонского, брата госпожи де Монтеспан, герцога Неверского, маркиза де Кавуа, герцога Грамонского и будущего кардинала Лекамю, Бюсси во время оргии, пришедшейся к тому же на Страстную неделю, распевал непристойные куплеты, «Аллилуйи»[7 - Куплеты «Аллилуйи», авторы которых неизвестны, пародировали церковный гимн и были весьма фривольного содержания; в них высмеивались королевская семья, духовенство и высшая аристократия.], в то время как будущий кардинал совершал «обряд крещения» над молочным поросенком. Когда слухи об этих подвигах дошли до короля, Бюсси было любезно предложено отправиться «поразмышлять» в его земли, в Бургундию.

Удалившись в свой чудесный замок Бюсси-Рабютен, виновник скандала, чей литературный талант мог соперничать с дарованием его кузины и наперсницы маркизы де Севинье (урожденной Марии де Рабютен-Шанталь), скрасил свой досуг написанием «Любовной истории галлов» – искрометной сатиры, в которой автор в серии портретов изобразил любовные интриги придворных дам и кавалеров.

Книга предназначалась для подруги графа, некой госпожи де Монгла, в которую он был пылко влюблен и которая, впрочем, отвечала ему тем же, поскольку он никогда не встречал отказа у женщин, а его внешнее очарование ничуть не уступало уму.

К несчастью, Бюсси-Рабютен не мог сказать женщине «нет» и совершил большую оплошность, доверив рукопись одной из своих приятельниц, госпоже де Лабом, которая тогда коротала дни в монастыре, отправленная туда супругом.

Эта госпожа де Лабом имела славу «женщины ужасной, обольстительной, умной и абсолютно безнравственной». Она была несчастьем семьи, которая ее отсылала то в один монастырь, то в другой. Когда ей удавалось «взломать все замки» (как в прямом, так и в переносном смысле) в одном монастыре, ее тут же переправляли в следующий. Когда же девицу выдали замуж, она продемонстрировала такую разнузданность, что муж продолжил дело семьи – он ее «закрывал».

Завладев рукописью «всего на пару дней», злосчастная ее переписала, отослала напечатать в Голландию и представила на суд широкой публики, хотя книга предназначалась исключительно госпоже де Монгла. Разразился скандал, однако король, которому дали прочесть несколько «портретов», только посмеялся. Госпожа де Лабом тогда обнародовала другие экземпляры, настолько искажавшие исходный материал и такие скабрезные, что невозможно было бы приписать их Бюсси, но, что куда хуже, недвусмысленно нацеленные на короля и его ближайшее окружение. Результат не замедлил сказаться, и в апреле 1665 года бедняга Бюсси-Рабютен был посажен в Бастилию, как раз в тот момент, когда его избрали во Французскую академию. Отныне жизнь его была загублена безвозвратно.

Когда он в возрасте сорока восьми лет вышел из Бастилии, от него оставалась только тень. До такого ужасного состояния его довели не столько тяготы тюремной жизни, хотя и весьма суровой, сколько душевная боль, вызванная, во-первых, подлыми махинациями госпожи де Лабом, а во-вторых, предательством любовницы: прекрасная госпожа де Монгла сочла за благо присоединиться к стану хулителей и поспешила обзавестись новым любовником, президентом[8 - Президент – зд. председатель одной из палат Парламента.] Менаром.

Благодаря стараниям умелого врача (в ту пору, когда медицина мало что могла, они все же встречались) он быстро встал на ноги. С замечательным упорством и преданностью месье Далансе ни днем ни ночью не оставлял своими заботами вверенного ему больного.

Дом лекаря, где находился Бюсси, напоминал базарную площадь – там все время теснился народ. Многочисленные друзья – а он умудрился сохранить большинство из них, – равно как и просто любопытствующие, стремились к его ложу, словно к раке святой Женевьевы. Побывала там и госпожа де Севинье, хотя ее «портрет» тоже оказался в «Любовной истории», кстати, скорее лестный, чем оскорбительный, однако великая сплетница XVII столетия никогда не закрыла бы на это глаза, не будь автором ее кузен, к которому она тоже была неравнодушна.

Когда Роже поправился, над ним смилостивились и не отправили снова в тюрьму. Король предпочел «забыть о нем», дав предварительно знать, что остаток дней Бюсси придется провести в его владениях. Тогда граф с тяжелой душой, еще полной отвращения и обиды, отправился в милую Бургундию, которую любил всем сердцем, но которую отныне он покинет лишь дважды за двадцать семь лет ссылки.

Замок Бюсси-Рабютен, приютившийся в глубине лощины, был просто изумителен (да и сейчас он таков!). Полный света и величавого достоинства, окруженный рвом с дремлющими водами, он словно вздымал к небу четыре угловые башни, увенчанные лантернами. Поражали воображение и роскошные, устроенные на итальянский манер галереи, где во всем их великолепии распускались цветы Возрождения, и бледно-розовые стены, будто навеки вобравшие в себя солнечные блики. Со всех сторон усадьбу обступали вековые деревья, меж которых лениво несла свои воды речушка Рабютен.

Поселившийся там изгнанник проводил время в неустанных трудах, деля досуг между обустройством родового гнезда, литературными занятиями и обширной перепиской с многочисленными друзьями и подругами, в первых рядах которых находились кузина де Севинье и его добрая приятельница, блистательная госпожа де Скюдери. Много времени посвящал он и воспитанию детей. От двух браков – с кузиной Габриеллой де Тулонжон и Луизой де Рувиль, – их было у него семеро: пять дочерей и двое
Страница 5 из 20

сыновей. Старшие дочери – Диана-Жаклина и Мария-Тереза были «приобщены к религии»: первая у сестер-визитандинок[9 - Монашеский орден Сестер Посещения Пресвятой Девы Марии, или визитандинок (от фр. visitation – «посещение»).] в Париже, вторая же была воспитанницей монастыря. Затем шли Луиза-Франсуаза, тоже от первого брака, Шарлотта и Франсуаза-Леонора. Мальчики – Аме и Мишель-Сельс-Роже – следовали за ними. Но из всех своих детей Бюсси-Рабютен особенно выделял Луизу.

Она была восхитительна, впрочем, как и остальные, и когда она приезжала в Париж, целая толпа друзей ее матери спешила полюбоваться на это «чудо». Но столицу она посещала редко. Нежная, чувствительная, обожавшая литературу и своего отца, она с самого начала его ссылки стала для Бюсси и секретарем, и ангелом-хранителем.

Из-за отца Луиза долго отказывалась от замужества, не желая его покидать, хотя ее мачеха и сводные сестры часто наведывались в Париж (госпожа де Бюсси-Рабютен в конце концов стала лишь изредка и на короткое время показываться в замке); она предпочитала оставаться с отцом, сопровождая его на прогулках, занимаясь литературными трудами и наблюдая за рабочими.

Когда же наконец Луиза согласилась выйти замуж, ей было уже тридцать пять лет. Но претендент того стоил. Его звали Жильбер де Ланжак, граф де Дале и маркиз де Колиньи, но что самое главное – девушке он понравился.

Узнав новость, неисправимая госпожа де Севинье тут же взялась за перо: «Заклинаю Вас, милый кузен, посвятить меня в детали. Что касается имени, то лучшего и желать нельзя. Опишите коротенько его самого и усадьбу…» На что Бюсси, который был в восторге от этого союза, не замедлил ответить: «Жених почти так же высок, как я, лицо удлиненное, нос – орлиный и длиннее некуда, цвет лица скорее землистый… Дом в Кресьа, где собираются жить молодые, в двух днях пути до Шазо и трех – до Бюсси».

Итак, брак намечался великолепный, с точки зрения престижа и особенно состояния, но Луиза не слишком привязалась ни к мужу, ни к упомянутому дому в Кресьа, где почти не жила. Как и подобает военному, Колиньи все время проводил в походах и спустя год после свадьбы нашел смерть в бою. Ему едва хватило времени, чтобы одарить супругу сыном. И та с младенцем на руках вскоре вернулась к отцу, чтобы вновь вкусить прелестей родного гнезда.

Они вернулись к прежней жизни в замке, довольно веселой летом, когда у них бывало множество гостей, и весьма тоскливой, несмотря ни на что, зимой, когда парижские знакомцы остерегались бездорожья и мало заботились о том, чтобы навестить скучающих друзей. Но все то время, пока его дорогая Луиза была рядом, Бюсси-Рабютен чувствовал себя счастливым.

Правда, зимой 1678 года ему довелось испытать чувство тревоги. Еще один знатный господин, виконт де Лимож, выразил желание взять в жены молодую вдову. Кандидат в супруги не обладал таким богатством, как Колиньи, напротив, он был скорее беден, зато – молод, соблазнителен и пылко влюблен. Покоренная Луиза пообещала ему свою руку, когда де Лимож вернется с войны, ибо он тоже был офицером.

Но очаровательная Луиза не приносила счастья возлюбленным, так как и этот пал в сражении, прежде чем смог дать свое имя нареченной.

Истины ради заметим, что несостоявшийся тесть, с которого свалился тяжкий груз, вздохнул с облегчением. Теперь не только дочь оставалась с ним, но он мог управлять и состоянием внука, что, учитывая его неблестящее финансовое положение, было кстати. Надеясь, что отныне Луиза окончательно откажется от замужества, он сжился с мыслью, что она никогда не покинет стареющего отца, и, чтобы ее развлечь, открыл двери замка широко, как никогда, для визитеров. Через эту любезно распахнутую дверь к ним и проник элегантный месье де Ларивьер, которого наш изгнанник встретил с распростертыми объятиями, ни на мгновение не заподозрив, что сам запустил волка в овчарню.

Никто толком не знал, кем был этот Анри-Франсуа де Ларивьер, нагрянувший в Бюсси летом 1679 года. Он, как говорили, «обманывал себя, называясь маркизом, но еще больше любил обманывать других». Некогда служивший под началом герцога де Бофора во время похода против берберов, он коротко сошелся во Фландрии с покойным графом де Лиможем. Воспользовавшись этим знакомством, Ларивьер, которого Бюсси прежде лишь изредка видел в Париже, явился в качестве «боевого товарища» покойного навестить затворников. В то время он проживал в Монбаре у одной из так называемых кузин, госпожи По де Рошешуар, которая предоставила ему и стол, и дом (а может, и остальное!), но главное – безопасность, в момент, когда он больше всего в ней нуждался.

Наш распрекрасный «маркиз» на самом деле едва избежал длинных рук начальника парижской полиции Ларейни и допросов судей «Огненной палаты»[10 - Чрезвычайный суд при Парижском парламенте и провинциальных парламентах Франции.]. Иными словами, он по уши завяз в чудовищном «деле о ядах»[11 - «Дело о ядах», или «Дело о версальских отравительницах» (1675–1682) – громкий судебный процесс об отравлениях, в котором участвовали сотни обвиняемых.], и вот как это произошло.

Ларивьер собирался жениться на богатой вдове, а сначала соблазнил и затем бросил госпожу дю Кастелье, которая оказалась недостаточно для него состоятельной. Потом он сумел вызвать пылкие чувства у одной очень хорошенькой молодой женщины, госпожи де Пулайон, которая, правда, не была вдовой, а состояла в браке с высокопоставленным чиновником вод и лесов Шампани, который был намного ее старше.

Обезумевшая от любви, бедная госпожа де Пулайон решила всеми средствами сохранить эту связь, хотя аппетиты любовника превосходили все пределы. Она распродала все, что имела, дабы их удовлетворить: драгоценности, ценную мебель и даже парадную одежду мужа. А поскольку «маркиз» обещал на ней жениться, только если она овдовеет, ей хватило глупости обратиться к знаменитой отравительнице Марии Босс, которая за четыре тысячи ливров продала ей склянку с ядом и приготовила для бедняги Пулайона отравленную рубаху, которая быстро и не привлекая внимания окружающих помогла бы ему отойти в мир иной.

К несчастью для нежных любовников, муж был вовремя предупрежден, и в одно прекрасное утро очаровательную госпожу де Пулайон взяли под арест и препроводили в Бастилию, где ее должны были судить. При столь плачевном исходе дела Ларивьер предпочел поскорее убраться из Парижа и попросить у своей бургундской приятельницы пристанище и строжайшее соблюдение тайны. Вскоре судьба и счастливая внешность обеспечат ему добычу куда более ценную, чем госпожа де Пулайон.

Хотя Бюсси-Рабютен и обладал тонким умом, не было ничего проще, чем завоевать его сердце, если имелась приятная наружность, изящество, непринужденная и остроумная речь, склонность к литературе и умение владеть оружием. Всем этим Ларивьер обладал и в самом скором времени стал одним из близких друзей изгнанника.

С непревзойденной ловкостью Ларивьер сумел снискать расположение Бюсси: он постоянно льстил ему, беззастенчиво хвалил его труды, копировал стиль, даже старался говорить в той же манере. К Луизе же он проявлял нежное внимание, которое возымело действие, хотя оно было скромным и едва ощутимым, дабы не возбудить подозрения отца.

Авантюрист добился успеха,
Страница 6 из 20

на который и не смел рассчитывать. Вскоре ему предложили поселиться в замке, и отныне они не расставались, к огромному удивлению обитателей соседних имений, даже больше – они вместе путешествовали: когда госпоже де Колиньи пришлось ехать в Риом, чтобы подать прошение в суд, туда отправилась вся троица.

Во время этого путешествия Луиза и дала понять Ларивьеру, что любит его. Это было первое из многочисленных ее писем, адресованных ему, которые, безусловно, можно отнести к одним из самых великолепных образчиков данного жанра. Письма были настолько замечательны, что позже госпожа де Севинье назовет их «португальскими», намекая на их сходство со знаменитыми посланиями португальской монахини Марианы Алькофорадо[12 - Мариана Алькофорадо (1640–1723) – португальская монахиня и духовная писательница, автор «Португальских писем».].

«Мне лучше бы удалось обуздать мои чувства, следуй я разуму, а не сердцу, ибо, несмотря на переполняющую меня любовь к Вам, я испытываю угрызения совести, поскольку мне многое о Вас известно. Вы влюблялись всю жизнь… Я не скрываю от Вас своей привязанности и никогда от нее не отрекусь. Как бы я была счастлива, если бы, отдав Вам сердце, которое никого до Вас не любило, я смогла бы удержать Ваше до конца моих дней».

По возвращении в Бургундию Ларивьер выразил желание «уехать домой», но Бюсси в своей слепоте и еще более возросшей привязанности к другу настоял, чтобы тот остался. Любовь же Луизы переросла в настоящее умопомрачение. Вскоре она отдалась ему, и с тех пор каждым вечером, когда «господин де Бюсси желал им спокойных снов», любовники встречались.

Но Ларивьеру требовался брак, и ему было известно, насколько хозяин замка дорожит своим именем и репутацией. Положение «маркиза» было более чем сомнительно, и он прекрасно осознавал, что ему будет нелегко соперничать с такими претендентами, как Колиньи или Лимож. Надежды он возлагал только на Луизу, страсть которой должна была достичь такого накала, чтобы она добилась разрешения от своего ужасного отца. И чтобы быстрее достичь цели, он завязал интрижку с соседкой – графиней де Тришато, к которой и отбыл. Результат сказался незамедлительно.

Не прошло и двух дней, как Луиза написала полное отчаяния письмо, подписанное кровью, в котором дала обещание связать себя узами брака: «Я, Луиза-Франсуаза де Рабютен, обещаю и приношу клятву перед Богом господину Анри-Франсуа де Ларивьеру, что выйду за него замуж, когда он того пожелает. В подтверждение своего намерения я подписываю это послание кровью. Восемнадцатое октября одна тысяча шестьсот семидесятого года…»

Вдобавок Луиза приобрела неподалеку от Бюсси земли и замок Ланти, где она и ее «дорогое дитя» собирались поселиться после бракосочетания.

Получив нужные гарантии, Ларивьер рискнул-таки, вернувшись в усадьбу, попросить у Бюсси руку его дочери.

Первая реакция была скорее благоприятной. Отказано ему не было, хотя граф явно пребывал в замешательстве. Он дал понять претенденту, что хотел бы лучше узнать будущего зятя. Почему бы тому не вернуться в армию? Не стоит ли ему для начала проявить себя на службе, например, там, где для этого есть все возможности, – в герцогстве Вюртембергском?.. Само собой, Ларивьер и не помышлял возвращаться в армию, он вежливо отказался, заметив, что не в состоянии отныне находиться так далеко от возлюбленной, к которой привязан всем сердцем.

Разумеется, предложение Бюсси было шито белыми нитками: он не больше Ларивьера верил в успех его карьеры в герцогстве. Попросту ему хотелось выиграть время… чтобы навести справки, к чему он, не медля, и приступил.

Результат был таков, что по возвращении из совместной поездки в Париж (при соблюдении должной скромности изгнаннику изредка это позволялось) граф просто-напросто выгнал «претендента» из своего дома. Ибо в итоге расследования выяснилось, что «маркиз» был сыном крестьянина по фамилии Ривьер.

Не желая расстраивать дочь, Бюсси не осмелился сказать ей правду и предпочел сойти за несговорчивого отца, который не остановится ни перед чем, если речь заходит о родовом имени или размерах состояния. И совершил ошибку: это разожгло страсть Луизы еще сильнее, и любовники участили свидания, удвоив осторожность. Отныне галантный кавалер умудрялся проникать прямо в спальню Луизы, не возбуждая подозрений у хозяина дома.

Вся эта тайная деятельность не замедлила принести плоды, и в июне 1681 года госпожа де Колиньи поняла, что ждет ребенка. Теперь нужно было как можно скорее уладить дело.

Воспользовавшись отсутствием Бюсси-Рабютена, который на несколько дней отбыл в Дижон, любовники заключили брак девятнадцатого числа того же июня в часовне замка. Приходского священника месье Дюпуасона ничуть не смутил столь неравный союз, и, поскольку обошлись без оглашения и свидетелей, Ларивьер законным путем был определен на жительство с супругой там, где состоялась церемония. Но молодой не терпелось уединиться со своим дорогим мужем, и на те четыре дня, что отсутствовал граф, пришелся их «медовый месяц». Затем они расстались, чтобы Луиза встретила отца. Больше никогда новоявленной госпоже Ларивьер не доведется жить с супругом.

Исповедовавшись и причастившись, Луиза наконец призналась во всем отцу. Гнев Бюсси был ужасен. Он метал гром и молнии, да притом поклялся, что убьет дочь и ее избранника. Луиза, смертельно напуганная, поспешила укрыться в монастыре урсулинок в Монбаре, в то время как Ларивьер, сославшись на то, что ему угрожают расправой, подал жалобу королевскому лейтенанту, который написал безутешному отцу, чтобы тот умерил свою ненависть к «дворянину».

«Ни с каким дворянином я дела не имею, так что вам по должности не положено им заниматься. Когда мне наносит обиду крестьянин, я бью его палкой, и тогда это касается правосудия Парламента. Я же требую, чтобы вы знали, о ком ведете речь, обращаясь к такому человеку, как я!»

В монастыре Луиза рыдала горючими слезами и тайком писала письма «дорогому супругу».

Как-то ночью он даже увиделся с ней тайно при пособничестве одной из послушниц. Там, вероятно, и произошло нечто (этого никто так и не смог прояснить) имевшее странный исход: с момента той встречи Луиза не просто перестала любить Ларивьера, но и воспылала к нему ненавистью, о причине которой никогда не высказывалась. Можно лишь предположить, что в роковую ночь Луизе наконец-то открылось истинное лицо ее героя.

К несчастью, она была беременна и поняла, что Ларивьер воспользуется ребенком, дабы утвердиться в своих правах. Тогда она бросилась за помощью к отцу, и они, объединившись, приготовились к борьбе. Разработанный Бюсси план был прост: брак недействителен, и его дочь не ждет ребенка. Луизе нужно было скрыться до того времени, когда ее положение станет очевидным, и, главное, тайно разрешиться от бремени.

Оба спешно выехали в столицу. Благодаря заступничеству госпожи де Скюдери король был готов его простить. Он принял Бюсси в своих покоях и даже одобрил его план, но и Ларивьер не дремал – он жаждал справедливости. У него тоже имелись кое-какие связи, друзья… взять хотя бы милую госпожу де Севинье, которая втайне все же лелеяла мечту отомстить кузену за злосчастный «портрет». Короче, мошенник пустил
Страница 7 из 20

полицейских по их следу.

Чтобы не попасть в лапы полиции, Луизе с отцом пришлось укрыться на постоялом дворе «Лотарингский крест» под вымышленными именами госпожи дю Ма и господина дю Пюи, бретонцев. Вскоре пришлось оттуда съехать, и они поселились в гостинице в Бриссаке. Но и там их нашли, после чего они отправились в Вожирар, сняв маленький домик, где несчастная Луиза преждевременно разрешилась от бремени, незадолго до того, как найти убежище у верного друга отца, герцога де Сент-Эньяна.

Ребенка, доверенного заботам кормилицы, почти сразу же похитил Ларивьер. Избежать разбирательства отныне было невозможно: вскоре тесть и зять предстали перед судьями. Больше двух лет продолжалась эта отвратительная тяжба, полная пасквилей, фальшивых документов и клеветы. Бюсси потребовал от Ларивьера, чтобы тот доказал свое благородное происхождение. Злосчастный не смог ничего подтвердить, а в ходе дела выяснилось, что его, как он утверждал, «отец» скончался за два года до его рождения. Ларивьер жестоко за это отомстил, обвинив жену в кровосмесительной связи с отцом, и разъяренный Бюсси, «не помня себя от гнева», дошел до того, что пустил в ход подложные письма… которые, впрочем, его противник сначала признал, хотя потом от них и отказался. Со своей стороны, он предал огласке все любовные послания супруги, которые смаковал весь Париж…

Процесс проходил бурно. Во время заседаний с обеими сторонами судьи обращались одинаково сурово, но, что самое печальное, победил в этой войне Ларивьер: брак был признан действительным, к жестокой радости кузины Севинье, которая, забыв на время о родовой чести, осмелилась написать дочери:

«Благодаря этому процессу наш друг Ларивьер будет в большой моде. Бюсси в бешенстве. Его дочь названа исступленной и отправлена к нему в постель. Все это было предопределено Богом. Аминь…»

Позже она попытается загладить жестокость своих слов, поскольку после процесса Бюсси, у которого открылась старая рана, едва оправился, а несчастная Луиза тоже была близка к смерти от стыда и боли.

Но потом наступил долгожданный покой. Отец и дочь вернулись в родные пенаты. Ларивьер не отказался от жены и ребенка (тот умрет в возрасте шести лет на руках у кормилицы), однако дал понять, что удовольствуется замком и землями Ланти, которые Луиза ему отдала в обмен на спокойствие.

Там Ларивьер и окончит свои дни в возрасте девяноста четырех лет, все еще бодрый и игривый и, как он скажет о себе, «способный развлечь вдовушку, которой нечего делать, жену, чей муж ушел на войну, монахиню вне стен монастыря или девицу на выданье…»

Луиза ушла из жизни гораздо раньше. Похоронив отца в 1639-м, она перебралась в Шазо, затем в Монже, что неподалеку от Отена, где написала биографию своей родственницы, святой Жанны Шантальской, и еще одну – святой Франсуазы Сальской. Скончалась Луиза в 1714 году, не простив мужа, а может быть, так и оставшись безутешной…

Странная история графини де Верю

Стать фавориткой принца… чтобы спасти свою честь!

В замке Дампьер, что в долине Шеврез, недавно отгремели свадебные торжества. И уж если говорить о свадьбах, это была всем свадьбам свадьба! Соединялись не только два знатных имени, но и два значительных поместья. И правда, если юная невеста Жанна-Батиста д`Альбер де Люин принадлежала к высшей знати Франции (она была дочерью герцога де Люина и Анны де Роган-Монбазон), то будущий супруг, происходивший из родовитого семейства Пуату, которое состояло на службе у герцога Савойского, был одним из самых блестящих представителей Туринского двора. И, кроме того, этот во всех отношениях великолепный брак был заключен по любви.

Новобрачная была совсем юной: всего тринадцать лет, но и в этом нежном возрасте она уже обещала стать одной из прелестнейших женщин своего времени. Нет, она не была красавицей в строгом смысле слова, возможно, черты ее не отличались безукоризненной правильностью, но перед природной грацией и очарованием Жанны невозможно было устоять. Новобрачная была рослой, стройной и жизнерадостной, с прекрасными темными глазами и светлыми шелковистыми волосами, послушными и блестящими. А так как супруг, которому едва исполнилось двадцать, тоже был не лишен привлекательности, то ни у кого не было сомнений, что брак «по расчету» неминуемо перерастет в настоящий триумф любви.

Столь рано выданная замуж, юная Жанна отбыла в Турин без горьких сожалений. Конечно, она оставляла во Франции любимых родителей и особенно обожаемого брата, шевалье де Люина, который был для нее не просто братом, но и близким другом. Впрочем, тот обещал навещать сестру в ее новом доме, и потом, нелишне добавить, что Жанна души не чаяла в своем супруге.

Впрочем, Туринский двор вовсе не был мрачным местом. Во главе его стоял молодой герцог Савойский, Виктор-Амедей II, которому было всего восемнадцать лет. Настоящий красавец, с живым характером, больше всего на свете ценивший воинские доблести, герцог собрал вокруг себя блестящее общество, в котором не было недостатка ни в прекрасных женщинах, ни в выдающихся умах. В Турине жили весело, проводя время на балах, за которыми следовали концерты, роскошные обеды, пикники и охота. Новоявленная графиня де Верю[13 - Итальянская форма имени «де Веруа».] была принята в этот круг с восторгом, достойным ее имени и прелести.

По правде сказать, этот замечательный прием несколько скрасил другой, куда менее приятный, – тот, что был оказан ей в семействе супруга. Очутившись в громадном и мрачном дворце Верю, расположенном в старинной части Турина, неподалеку от знаменитого дворца Мадама[14 - Палаццо Мадама – дворцовый комплекс в Турине, построенный на месте древнеримского лагеря с использованием укреплений того времени.], где жила пожилая вдова герцога Карла Эммануила II (пожилая вдова тридцати девяти лет!), Жанна поняла, что ее муж воистину был лучшим представителем своего семейства.

Ее свекровь, вдовствующая графиня – она-то как раз и была «пожилой», – оказалась женщиной несговорчивой, чопорной и, само собой, набожной сверх меры. Это узколобое и иссохшее существо мало интересовали наряды и украшения, а туалетную воду и притирания она явно добывала себе в ризнице соседней церкви, отчего запах, который распространялся вокруг нее, может, и был запахом святости, но, с земной точки зрения, приятностью не отличался. Помимо прочего, эта благородная и высокопоставленная дама была, так сказать, «напечатана в двух экземплярах», поскольку имела свою точную копию в лице ее деверя – аббата де Верю, человека уважаемого и значительного, более чем зрелого возраста, и который, хотя и был прежде посланником и государственным министром, от этого ничуть не меньше ужасающим образом походил на невестку, безусловно, в силу того рода сходства, которое возникает у людей, долго живущих вместе.

Увидев этих двух леденящих кровь персонажей, юная графиня вздохнула, сделала реверанс и с удовольствием отбыла с супругом в отведенные им покои, дав себе слово, что из любви к дорогому Шарлю она приложит все усилия, дабы не испортить с родней отношения, и целиком посвятит себя устройству семейного гнезда.

Сначала все шло хорошо. Несмотря на всю суровость Верю, их устраивал брак, присоединивший к семье дочь
Страница 8 из 20

великого сокольничего Франции, у которой в роду были Шеврезы и Субизы. Жанна, если ее не вынуждали остаться дома недомогания или заботы, связанные с первым материнством, много времени проводила при дворе, где обзавелась толпой поклонников.

Празднества только удвоились числом той весной, что последовала за ее свадьбой, начавшись с пышного бракосочетания молодого герцога Виктора-Амедея II с племянницей Людовика XIV, принцессой Анной-Марией Орлеанской, дочерью его высочества и несчастной и прелестной Генриетты Орлеанской, умершей четырнадцать лет назад.

Юная графиня де Верю не пропускала ни одного бала. При дворе, таком молодом и беззаботном, всегда царила легкая атмосфера галантности, и Жанне довелось выслушать не одно пылкое признание, на которые она отвечала отказом с неизменной любезностью, чтобы никого не обидеть. Какое ей дело до чувств других, если дорогой супруг стремился исполнить ее малейший каприз?

Кроме того, она обрела верную подругу в лице молодой графини Сальской, и ей хотелось лишь одного: чтобы столь приятное существование продлилось как можно дольше. В этом славном обществе ей удавалось на время забыть о свекрови и дядюшке аббате!

К несчастью, если Шарль де Верю был образцовым супругом, то красавец Виктор-Амедей таковым не являлся. С тех пор как он вошел в возраст мужчины, Виктор-Амедей не знал отказов со стороны женщин, и едва минули первые дни его супружества, как он уже не видел ничего предосудительного в том, чтобы вернуться к своим многочисленным любовницам. Он собрал немалую коллекцию покоренных сердец и стремился добавить туда новые экземпляры. Итак, в один прекрасный день он заприметил Жанну де Верю.

Графине в ту пору было восемнадцать лет, и красота ее настолько расцвела, что сразила принца наповал, хотя тот был знаком с Жанной уже пять лет. Но тем вечером (это произошло на балу в Монкальери[15 - Южный пригород Турина.]) он взглянул на нее так, словно никогда раньше не видел.

– Можно ли, сударыня, быть таким слепцом, чтобы до сей минуты не разглядеть в вас красивейшую из женщин?

– Можно, монсеньор, – ответила Жанна, – в лесу трудно увидеть дерево!

– Если дерево превосходит все остальные, это непростительно!

Двор затаил дыхание. Не оставалось сомнений, что Виктор-Амедей только что наметил новую пассию. Оставалось узнать, какова будет реакция молоденькой графини де Верю.

К счастью, пять лет, проведенные при дворе, научили Жанну многому: она овладела искусством принимать любовные излияния, ничего не обещая, но, как говорится, не лишая надежды. Однако со временем ухаживания Виктора-Амедея стали более настойчивыми и обременительными. Меж тем герцог, отвергать которого открыто Жанна не осмеливалась, всерьез увлекся игрой, и его желание переросло в любовь, пылкую и требовательную.

– Я люблю мужа и не собираюсь ему изменять, – призналась она своей подруге, графине Сальской. Однако если герцог рассердится, бедному Шарлю придется пожинать плоды этого гнева!

– Самым верным будет найти предлог, чтобы удалиться из Турина, – ответила та. – Важно еще, чтобы семья мужа вас поддержала.

Над этим стоило подумать. Готовая на все ради спасения чести и желая сохранить себя целиком для боготворимого супруга, Жанна однажды вечером, когда все семейство было в сборе, объявила, что принц намеревается взять ее в любовницы, чего она никак не может допустить.

– Я скорее умру, – торжественно провозгласила она, в полном соответствии со стилем той эпохи, – чем нарушу супружеский долг!

Она ожидала услышать негодующие речи по поводу герцога от вдовствующей графини и аббата. Также она не сомневалась, что «дорогой супруг» станет метать гром и молнии и будет умолять ее тем же вечером отправиться на край света. Ничего подобного не случилось.

Вдовствующая графиня взглянула на нее с удивлением, к которому примешивалась неприязнь.

– Я не могла и предположить, что вы до такой степени тщеславны, – заметила она. – Ну и самомнение! Итак, вас домогается принц? Подумать только, ведь его окружают прекраснейшие женщины, которым довольно и малейшего намека…

– Не знаю, сударыня, тщеславна я или нет, – обиженно возразила невестка, – я сказала все как есть: герцог мне сделал недвусмысленное предложение, и я желаю немедленно покинуть Турин!

– Не может быть и речи! От чего бежать? От нескольких улыбок и парочки мадригалов, которые вы имели глупость принять всерьез? Да над вами будет смеяться весь город. Вы никуда не поедете!

Аббат пообещал молиться за нее, что до мужа, то от него невозможно было добиться суждения сколько-нибудь ясного и определенного. Он попросту уклонился и вышел из затруднительного положения, уехав инспектировать приграничные земли, что было не чем иным, как намерением оставить жену выпутываться самостоятельно.

Бегство супруга очень задело Жанну. Это не могло не сказаться и на ее любви к мужу. Поневоле она задалась вопросом, а не рассматривал ли он интрижку жены с принцем в качестве возможного источника высочайших милостей и привилегий? Несчастная Жанна была настолько оскорблена, что решила бороться в одиночку, собственными средствами. Отъезд мужа сделал герцога еще более настойчивым, и Жанна поняла, что он пойдет на все для осуществления своей прихоти.

Тогда она решила притвориться больной и объявила всем, что страдает от мучительных приступов ревматизма. Она пропустила несколько придворных балов и с таким умением и непринужденностью взялась за дело, что вскоре семейство Верю стало склоняться к тому, чтобы отправить Жанну подлечиться «на воды» одного из модных курортов, куда устремлялись толпы ревматиков со всей Европы – в Бурбон-л`Аршамбо. Место было выбрано не случайно. Бурбон находился во Франции, и там Жанна была бы избавлена от преследований принца, однако все было так представлено, что свекровь не усомнилась в том, что эта блестящая мысль родилась под ее кружевным чепцом. Увы, пожилая дама выдвинула условие sine qua non[16 - «Без чего нет» (лат.) – непременное условие.]: невестка не могла отправиться в путешествие без сопровождающего, которым, разумеется, оказался аббат, тоже якобы мучимый ревматическими болями.

Жанну это расстроило: лекарство оказывалось горше болезни, и «лечение» не сулило ничего приятного. Она подозревала, что ревматизм аббата был столь же фальшив, как и ее собственный, и молодой графине вовсе не хотелось с ним путешествовать. Не понравился ей и довольный блеск в его глазах, который появился, едва была намечена дата отъезда. Вот уже некоторое время он относился к Жанне с подчеркнутой предупредительностью, которую молодая женщина находила подозрительной. И она не ошибалась: старик действительно воспылал к очаровательной жене племянника страстью, которую до сих пор тщательно скрывал, но с которой ему все труднее было справляться.

Не успели они приехать в Бурбон, как плотину старческой любви прорвало, и аббат обрушил на Жанну пылкие признания, но, что самое отвратительное, он ломился в закрытую дверь ее спальни по ночам. Взбешенная приставаниями человека, которому как никому иному следовало ее защищать и оберегать, Жанна обратилась за помощью к своему отцу.

Герцог де Люин, встревоженный, без лишних расспросов бросился дочери на
Страница 9 из 20

выручку и имел с ней долгий разговор.

– Если вы меня не избавите от него, батюшка, – простонала несчастная, – я буду вынуждена уступить: не проходит и ночи, чтобы он не стучал в мою дверь или не поджидал, спрятавшись в моей спальне. Рано или поздно, благодаря случайности или силой, но он добьется своего. Увезите меня!

Великий сокольничий счел положение серьезным и с огромным удовольствием пообещал увезти дочь в Париж, о чем и сообщил аббату. Возможно, он рассчитывал, что, устыдившись своего поведения, тот тут же склонится перед отцовской властью? Не тут-то было. Вконец обезумев от своей безрассудной страсти, аббат холодно объявил герцогу, что для госпожи де Верю – жены племянника и подданной его высочества герцога Савойского – совершенно невозможно вернуться к отцу, тем более без него, ее компаньона и наставника. Он так далеко зашел в своем цинизме, что пригрозил Люинам дипломатическим скандалом. Пришедший в ярость, но поверженный, герцог был вынужден отступить, дав перед отъездом дочери странный совет:

– Просите защиты у герцога Виктора-Амедея, дочь моя! Он один способен приструнить сластолюбивого мерзавца!

– Но, отец, я и приехала-то сюда, чтобы избежать ухаживаний герцога!

– Положим, но в чем вы видите большую опасность: во внимании молодого, привлекательного и всемогущего принца или в происках хитрого старика, который может пойти на преступление, чтобы заполучить свое?

Слова отца нашли отклик в душе Жанны. Как только Люин уехал, не зная больше, какому святому молиться, Жанна заявила аббату, что в Бурбоне ей надоело и она хочет домой. К счастью, возник и прекрасный повод: она только что получила письмо от Виктора-Амедея, который вновь объяснялся ей в любви и умолял вернуться.

«Вы совершенно завладели моим сердцем, – писал герцог. – Я возвеличу Вас настолько, что никто не посмеет поднять на Вас глаз…»

Именно таких слов ей и не хватало. Приняв твердое решение и больше не слушая возражений опекуна, Жанна собрала вещи и отбыла в Турин. По прошествии недели она уже была фавориткой герцога.

И фавориткой особенно для него дорогой. Эта молодая женщина, некогда с таким рвением отстаивавшая супружескую добродетель, словно испытывала особое удовольствие, выставляя напоказ свой новый статус. Она царствовала при дворе, и в Савойе не было равных ей в могуществе, ибо герцог ее боготворил.

Он возвысил ее в глазах света, как только мог. Жанна отныне ведала одеванием герцогини-матери и получила апартаменты рядом с герцогскими, любовник постоянно осыпал ее золотом, драгоценностями и всевозможными милостями. Больше того, она вошла в число его советников, и вскоре все уже знали в Турине, что она распределяла должности и оказывала огромное влияние на политику герцогства. У нее сразу появилось множество друзей и еще больше врагов, но всемогущие правители уже не могли без нее обойтись.

У этой сверкающей медали была, правда, и обратная сторона: характер самого герцога. Красивый и очаровательный, Виктор-Амедей был гневлив и болезненно ревнив, что порой заставляло его неделями не выпускать любовницу из ее апартаментов. Находясь в плену прелести Жанны, он постоянно подозревал, что она распространяется не на него одного, и стал следить за фавориткой, что стало для нее невыносимой мукой.

Жанна пришла к выводу, что любовь – дело трудное. Конечно, отныне она была избавлена от аббата, догадавшегося в конце концов преставиться, и даже от мужа и свекрови, которые были публично осмеяны и приняли решение уехать из Турина во Францию, то есть к врагам, ибо, к несчастью, отношения между Виктором-Амедеем и Людовиком XIV настолько ухудшились, что, несмотря на все усилия Жанны, в 1690 году началась война. Для молодой женщины это вылилось в настоящую трагедию. Несмотря на ее брак и эту связь, она осталась француженкой до кончиков ногтей. Ее приверженность своей стране была настолько сильна, что она без сомнений стала служить своему королю, начав переписку с господином Тессе[17 - Генерал (позднее – маршал) Тессе командовал французскими войсками на севере Италии во время похода против Савойи (1690–1693).], которая, с точки зрения Турина, была чистой воды изменой, и этот ад продолжался в течение десяти лет.

Со временем, хотя богатство Жанны множилось и стало баснословным, ее природная жизнерадостность и, что еще важнее, здоровье начали сдавать. Мало-помалу его подточили постоянная тоска по отчизне и родовому замку, а также это полузаточение, чьи границы все сужались, в котором держал ее любовник. Она робко попросила у него позволения уехать, но, разумеется, просьба осталась без ответа. И тогда всем существом этой высокопоставленной, но в то же время и обездоленной женщины постепенно завладела мысль о побеге.

Для осуществления задуманного она попросила помощи у единственного человека, на которого могла вполне рассчитывать, – своего брата. Шевалье де Люин, питавший нежную привязанность к сестре, охотно согласился выступить в роли сообщника, чтобы помочь ей вернуться домой. В октябре 1700 года он дал ей знать, что, переодетый в слугу, он будет ждать ее в определенном месте, недалеко от Турина.

Жанна выехала из города в карете, будто направившись на прогулку. По официальной версии, целью прогулки было посещение очаровательного загородного дома ее подруги, графини Сальской. Никто не воспротивился этой поездке – в этот день герцога во дворце не было. Незадолго до того, как заехать к графине Сальской, Жанна вышла из кареты, чтобы немного размяться в тени деревьев, и любезно послала слуг слегка «освежиться» в местном кабачке.

Оставшись одна, Жанна вышла на проселочную дорогу и вскоре увидела брата: тот поджидал ее с лошадьми и одеждой для верховой езды. Не тратя времени на изъявления радости, они поскакали до Суза, где для них уже был готов паланкин. В нем они добрались до Экзиля, пересев в почтовую карету, которая быстро доставила их во Францию.

Жанна почувствовала себя больной. Поспешное бегство явилось для нее тяжким испытанием, и она была вынуждена провести ночь в Гренобле из-за разыгравшейся лихорадки. Но дольше оставаться там она не захотела, одержимая желанием как можно скорее оказаться дома, и на исходе четырех дней они уже были в Фонтенбло. Оттуда было совсем близко до ее дорогого Дампьера.

К сожалению, Люины не оказали ей приема, на который она рассчитывала. Бог с ней, что она была метрессой герцога, но беглая любовница – это уж слишком! И это несмотря на то, что Жанна, проявив незаурядный ум, заранее переправила во Францию свое богатство.

Оскорбленная, она удалилась в монастырь в Пуасси. Пробыла она там вплоть до 1704 года, когда в сражении при Ондшооте[18 - Ондшоот – город на севере Франции.] пушечное ядро сделало ее вдовой: Жанна потеряла мужа, с которым так давно находилась в ссоре, что уже не было смысла его оплакивать.

Свободная и богатая, она поселилась на улице Регар и зажила так, как ей хотелось. В салоне Жанны собирались поэты, художники, артисты и разного рода знаменитости. Подруга герцога и герцогини Бурбонских, она стала их доверенным лицом и лучшей советчицей.

Но еще одна любовь ждала ее впереди. Жанна увлеклась неким Глюком, красивым малым, работавшим на фабрике гобеленов и разбогатевшим на этом поприще,
Страница 10 из 20

которого, благодаря купленным землям, отныне называли господином де Сен-Полем. Безумно влюбленная, она позволила себе… вступить в морганатический брак, как это сделала бы королева.

Умерла она в Париже восемнадцатого ноября 1736 года в возрасте шестидесяти шести лет. Когда-то ради забавы Жанна сочинила себе эпитафию:

Царица неги, что известна всем,

Здесь вечный обрела покой,

На всякий случай сотворив Эдем

Еще в обители земной…

Мария-Анна де ла Тремуй, княгиня дез Юрсен

Она была лучшей из тайных агентов

Царствование Людовика XIV началось сравнительно недавно, но и в этом 1663 году никто из высшей французской знати не сомневался, что не следует противиться прихотям молодого монарха, а вернее, его воле, которую уже тогда можно было назвать несгибаемой. Кто-кто, а уж министр финансов Фуке хорошо это знал!

Вот почему юная и прелестная графиня де Шале никак не могла взять в толк, что же такое могло произойти с ее горячо любимым супругом, заставив его беспардонно нарушить монаршие эдикты[19 - При Людовике XIV было выпущено одиннадцать эдиктов против дуэлей.] и драться на дуэли прямо посреди Королевской площади, да еще и сразу после бала у его высочества, брата Людовика XIV, отчего любители посплетничать, которым в Париже несть числа, стали свидетелями этого поединка.

Сама она на балу не присутствовала из-за недомогания, но то, что муж домой не вернулся, очень ее удивило. Вместо него пришло письмо, доставленное посыльным, краткое и взволнованное: Блез дрался на дуэли вопреки королевским эдиктам, убил соперника, и если он не хочет, как некогда Монморанси, сложить голову на эшафоте, то ему следует «проложить границу» между топором палача и собственной головой. К этой границе он сейчас и летел на всем скаку, и то была граница с Испанией. Блез умолял жену немедленно собрать все, что сможет, золото и драгоценности, и приехать к нему в Мадрид, где, благодаря нескольким друзьям, он рассчитывал найти убежище и радушный прием.

С тех пор как она пять лет назад вышла замуж за Блеза де Талейран-Перигора, графа де Шале, Мария-Анна де ла Тремуй, дочь герцога де Нуармутье, ни разу об этом не пожалела. Их брак, заключенный больше по любви, чем по расчету, оказался на редкость счастливым. Тогда ей едва исполнилось семнадцать, и муж за ее любовь отплатил сторицей. Настоящий сорвиголова, дуэлянт и заядлый игрок, он тем не менее всегда оставался верен жене и не обращал внимания на других женщин.

Одна мысль о том, что супруг ее в бегах и так далеко от нее, приводила молодую женщину в отчаяние. Спрятав письмо за корсаж, она позвала камеристку Эмилию и велела той собрать сундуки и раздобыть ей мужской костюм.

– Если король станет меня разыскивать, он увидит перед собой лишь молодого господина, путешествующего для своего удовольствия. И, пожалуйста, поторопись…

– Не лучше ли остаться, госпожа, – взмолилась Эмилия, у которой отнюдь не было желания пускаться в путь. По ее мнению, госпоже стоило обратиться к королю, который был к ней благосклонен, и попросить за мужа.

– Когда речь заходит об эшафоте, – возразила графиня, – такие просьбы рассматривают уже после свершившегося либо на грани того. Король придет в ярость, узнав, что муж нарушил эдикты. Он отправит его к палачу, меня же отошлет в какой-нибудь монастырь, где я смогу выплакаться вволю, уверяя в своем глубоком сочувствии и призывая оставаться верной подданной. Нет, Эмилия, мы уедем, и сегодня же. Супруг зовет меня, а я не могу представить, как смогу прожить без него хотя бы мгновение.

Тем же вечером госпожа де Шале отправилась по следам мужа в Испанию, не подозревая о том, что эта страна, на данный момент – просто безопасное убежище, в один прекрасный день станет для нее чем-то совсем другим и она будет там едва ли не царствовать.

Следуя по дорогам Франции, Мария-Анна испытывала странное чувство. Она была уроженкой Пуату, в ее жилах текла кровь смельчаков и авантюристов, и она снова пожалела о том, что Бог не создал ее мужчиной, чтобы она могла отправиться на войну или участвовать в тех великих делах, что определяют судьбу королевства.

– Мне бы хотелось быть государственным деятелем! – говорила она мужу, который только посмеивался, справедливо полагая, что его восхитительная женушка, темноволосая и голубоглазая, могла бы найти себе более достойное занятие, вместо того чтобы разбирать чужие каракули и корпеть над документами.

Добавим, что для Марии-Анны в ее теперешнем положении беглянки, разыскиваемой полицейскими всего королевства, было что-то особенно будоражащее воображение. Еще немного – и прекрасная авантюристка вообразила бы себя героиней романа.

А между тем она ошибалась. Король не отдавал приказа об ее задержании. В знаменитой дуэли, о которой с момента побега Анне-Марии почти ничего не было известно, приняли участие восемь человек: Шале, Нуармутье, Фламарен и старший брат господина де Монтеспана, с одной стороны, а с другой – Аржанлье, два брата Лафрета и шевалье де Сент-Эньян. Поединок наделал столько шуму, что королю было чем заняться: он и не думал преследовать хорошенькую, одержимую любовью беглянку, которая в мужском платье ринулась на поиски дорогого супруга.

Итак, Мария-Анна, если и не без усталости, то без затруднений, добралась до Мадрида, где и произошла счастливая встреча с мужем, нашедшим пристанище у одного дипломата из числа друзей – аббата Портокарреро. Красавица была принята там с восторгом, который нетрудно представить… и не без приятного волнения со стороны аббата, который был скорее государственным мужем, чем слугой церкви. Он не остался равнодушным к очарованию хорошенькой женщины – образованной, элегантной, умной, овеянной тонким ароматом салонов парижского «Болота»[20 - Излюбленный аристократами модный район в Париже (также – квартал Маре, от фр. marais – «болото») со множеством роскошных особняков столичной знати.], где всегда царила атмосфера галантной непринужденности и остроумия.

Благодаря Портокарреро супружеская чета была вскоре представлена ко двору, где Мария-Анна имела столь же большой успех. Король Филипп IV, отец королевы Франции, проявил к ней внимание и любезность, и, пока он был жив, при Мадридском дворе, благодаря госпоже де Шале, словно витал легкий ветерок, доносившийся из Франции. К несчастью, два года спустя после прибытия беглецов, семнадцатого сентября 1665 года, монарх скончался. Покойный король, надо признать, не был выдающимся государем – на деле Испанией правил герцог д`Оливарес, однако Филипп IV, большой любитель и покровитель искусств, был тем не менее королем Веласкеса[21 - Испанский художник Диего Веласкес (1599–1660) был придворным живописцем короля Испании Филиппа IV.], а этот титул стоит многого.

На испанском престоле оказался Карл II, сын Филиппа IV. Болезненный плод многочисленных близкородственных браков, этот наследник был отмечен врожденными уродствами и отличался крайне хрупким здоровьем. Целомудренная история наградила его прозвищем «Зачарованный», словно непременно требовалось вмешательство потусторонних сил, дабы произвести на свет сей образчик рода человеческого.

Как бы то ни было, вскоре после его воцарения отношения с Францией настолько испортились, что Блез-Адрие де Шале, не
Страница 11 из 20

собиравшийся воевать за это ничтожество – Карла II, – решил оставить Испанию.

– Вы поедете в Рим, дорогая, у нас там живут родственники. А я поступлю на службу к дожу Венеции.

– Неужели вы хотите со мной разлучиться? Дорогой… вы разлюбили?

– Только потому, что люблю вас больше жизни, я и не собираюсь продолжать эту нелепую жизнь при дворе, недостойную моего имени. Я был и остаюсь солдатом, Мария-Анна. Так я и должен жить. Мне невыносимо теперешнее праздное существование. Езжайте в Рим, я присоединюсь к вам позже, обещаю.

Супруги, покинув Испанию, отбыли в Италию. Пока Мария-Анна добиралась до Рима, ее супруг направился в Венецию. Увы, ему не суждено было туда доехать. Подхватив скоротечную лихорадку, возлюбленный супруг Марии-Анны скончался раньше, чем увидел звонницу собора Святого Марка.

* * *

Тем временем в Риме молодая вдова вовсе не прозябала в одиночестве. Ее кузен, кардинал д`Эстре, и кардинал Бульонский взяли ее под свое покровительство и поселили в монастыре, неподалеку от Ватикана. И не для того, чтобы она стала монахиней, а намереваясь обеспечить Марии-Анне относительное уединение, комфортное и в то же время светское, столь удобное для благородных женщин, оставшихся в одиночестве, но не желавших полностью вычеркнуть себя из жизни. В монастыре Санта-Мария-ин-Портико госпожа де Шале принимала у себя сливки римского общества, а также многих высокопоставленных священников.

Одним из первых к ней пришел выразить соболезнование Портокарреро, недавно назначенный на должность кардинала, чьи чувства к красивой вдове ничуть не изменились. Он считал, что не к лицу такой прекрасной и наделенной блестящим умом даме вести столь плачевную жизнь в тихом римском монастыре.

– Она просто создана для великосветского общества! – заявил он как-то кардиналу д`Эстре, который разделял чувства коллеги по отношению к Марии-Анне. – Бесконечно жаль, что такая женщина заживо похоронила себя в монастыре.

– Но вам известны неписаные законы света, друг мой. Госпожа де Шале не сможет жить одна и избежать злых языков. Единственный шанс для нее оставить монастырь – это обрести подходящего мужа.

– Красота и очарование Марии-Анны способны завоевать достойнейшего из них! – с жаром воскликнул испанец.

Француз позволил себе улыбку.

– В наши дни красота и очарование без приличного состояния мало чего стоят. Верно, госпожа де Шале молода и прекрасна. У нее нет детей… но ведь и денег тоже нет! Нужно подыскать ей богатого супруга.

И тот нашелся без труда. Если бы не желчный характер, склонность к ревности, пожилой возраст (ему исполнилось пятьдесят пять), а также невзрачная внешность, то у князя Флавиано Орсини, герцога Браччано, имелись бы все необходимые качества, чтобы стать образцовым супругом. Он был вдов, не имел детей, у него в роду была представительница дома Лудовизи, и главное, он был баснословно богат как золотом и драгоценностями, так и землями.

Для двух дипломатов было детской игрой завлечь Орсини в монастырь Санта-Мария, представить его прелестной вдове, а затем уверить в том, что он безумно влюблен. Куда труднее оказалось убедить Марию-Анну. В глубине сердца вдовы продолжал жить образ дорогого супруга, и если она и не собиралась вечно хранить ему верность, то, по крайней мере, надеялась обрести друга более приятного. Но и здесь ловкость кардиналов сотворила чудо. Ей умело намекнули, что, став княгиней Орсини, она сможет спокойно вернуться во Францию, что для госпожи де Шале было бы невозможно. Кроме того, в лице своего знатного супруга она обеспечила бы королю Франции нового верноподданного, живущего в Риме, а еще она могла… чего только она не добилась бы, с ее-то умом, имея такое серьезное подспорье, как знаменитая римская фамилия, известная во всем Средиземноморье, да еще и огромное состояние!

Как бы то ни было, нашим ловкачам удалось выиграть партию, и в феврале 1675 года Мария-Анна стала княгиней Орсини и герцогиней Браччано. Она немедленно открыла салон в древнем, величественном и оригинальном дворце Орсини, воздвигнутом на руинах театра Марцелла близ берега Тибра. Удалось ей это как нельзя лучше: вскоре все, кто обладал именем, положением, богатством или сколько-нибудь пользовался известностью в Вечном городе, стремились засвидетельствовать почтение новоявленной княгине. Салон ее сделался не только местом встреч художников и писателей, настоящей обителью искусств, но и политическим центром тоже, где обсуждались все значимые события в жизни Европы. Давняя мечта Марии-Анны начала обретать плоть. Она не управляла государством, однако царила над толпой влиятельных людей, которые заправляли делами во многих странах. Делала она это с таким успехом, что эхо ее деяний докатилось до Франции, и сам король стал проявлять благосклонное внимание к Флавиано Орсини.

Разумеется, за этим прекрасным фасадом скрывалось много неприятного. Хозяйство велось кое-как. Флавиано устраивал сцены, порой смешные, а порой просто отвратительные, и пришел момент, когда Мария-Анна заявила, что не может дольше выносить тяжелый нрав супруга. Она заговорила о разводе. Портокарреро этому воспротивился.

– Лучше всего поможет сгладить острые углы, свойственные любому супружеству, короткая разлука, – предложил он. – Поезжайте в Париж. Давненько вас не лицезрели в столице, и там, бьюсь об заклад, вас ждет неслыханный успех, который заставит вас забыть о семейных ссорах. За это время супруг ваш тоже успокоится.

Совет был хорош, и Анна-Мария после прохладного прощания с мужем, который все еще сердился, в сопровождении целой толпы челяди направилась в страну, которую не видела столько лет. Она испытывала глубочайшую радость, слегка опьяняющую. Сколько раз, как в Мадриде, так и в Риме, ей вспоминались прекрасные дни, проведенные в Париже, где все было полно молодости, блеска и веселого безумства. К радости, правда, примешивалась тревога. Кем будет она в глазах величайшего из монархов мира? Раскаявшейся бунтаркой или знатной гостьей?

Но вскоре ее сомнения развеялись. В Версале вдове бедняги Шале был оказан не просто почетный, а великолепный прием. Король был любезен и проявлял к ней особенное внимание. Несомненно, дурные воспоминания полностью изгладились из его памяти.

В Версале, блеск и роскошь которого ее ослепили, княгиня Орсини имела счастье встретить – а надо сказать, та сильно изменилась – свою давнюю подругу. Во времена, когда она посещала салоны «Болота», госпожа де Шале часто навещала поэта Скаррона – жалкое, некрасивое существо, зато одаренное одним из самых блистательных умов. В то время Скаррон был женат на прелестной смуглянке знатного происхождения и наделенной такой грацией и серьезностью, что ее прозвали Прекрасной Индеанкой (потому что она родилась на Малых Антильских островах[22 - На самом деле Франсуаза д`Обинье, маркиза де Ментенон, родилась в городе Ньор, на западе Франции. В четырехлетнем возрасте она вместе с родителями отбыла на остров Мартинику (Малые Антильские острова), где провела шесть лет.]), но которую в действительности звали Франсуазой д`Обинье. Итак, в Версале Мария-Анна увиделась с госпожой Скаррон, превратившейся в маркизу де Ментенон и, как поговаривали, тайной супругой
Страница 12 из 20

короля.

Дамы встретились с обоюдным удовольствием, часами болтали, а когда пришло время Марии-Анне вернуться в Рим, госпожа де Ментенон попросила подругу писать ей, много и часто.

– Мы сможем обмениваться, – сказала она, – весьма полезными соображениями о том, что видим вокруг. Я – в Версале, а вы – в Риме, мы сможем принести огромную пользу нашему королевству.

Так было положено начало длительной и вдохновенной переписке, которая привела к значительным событиям. Отныне княгиня Орсини вполне могла назвать себя неофициальным дипломатом.

* * *

В 1687 году сварливый супруг Флавиано наконец-то догадался отойти в лучший из миров, оставив отнюдь не безутешной вдове значительное состояние, которое вскоре было еще увеличено вследствие продажи ею титула герцогини де Браччано, который племянник покойного приобрел за кругленькую сумму в два миллиона ливров. Почти сразу после этого бывшая госпожа де Шале, дабы не вызывать пересудов, изменила имя на французский манер, став из княгини Орсини княгиней дез Юрсен, а потом, освободившись от всех материальных забот, с головой ушла в политику.

Несколькими годами позже все мысли княгини дез Юрсен, как и госпожи де Ментенон, были заняты одним серьезным делом, нашедшим отражение в их письмах.

«Нас сейчас заботит только одно, – писала Мария-Анна, – кто унаследует престол короля Испании, нездорового и не имеющего потомства…» На что госпожа де Ментенон отвечала, что дает полную свободу дорогой подруге в ее действиях, направленных на оказание необходимого влияния на папу. Она добавляла: «Не забывайте информировать меня обо всем. Прошу Вас уничтожать мои письма, как и я обещаю поступать с Вашими…»

К счастью для историков, ни та, ни другая обещания не выполнили. Поддержанная таким образом Версалем, госпожа дез Юрсен приступила к осаде дорогого Портокарреро, намекнув, что самым благоприятным для Испании, значительно потерявшей в престиже за период разрушительного правления Карла II, будет возвести на престол государя, происходящего из рода несравненного «короля-солнца». Ничего не могло быть выгоднее, случись это, и для самого Портокарреро, которому была обещана роль первого министра. Все так и произошло, как предвидели маркиза и княгиня. По смерти Карла II внук Людовика XIV был провозглашен королем Испании под именем Филлипа V, что произошло двадцать четвертого ноября 1700 года. С той же даты началось и славное правление госпожи дез Юрсен.

* * *

Филипп V был красивым белокурым молодым человеком семнадцати лет, унаследовавшим от деда большую склонность к женщинам. Однако по причине глубокой набожности, близкой к ханжеству, что не могло не радовать его испанское окружение, он полагал, что любовь возможна только в браке. Это означало одно – следовало как можно скорее найти королеву.

Отыскать подходящую невесту поручили госпоже дез Юрсен. Она выбрала прелестное тринадцатилетнее дитя в лице Марии-Луизы Савойской, которую, при вмешательстве Людовика XIV, ей было велено лично доставить в Мадрид. А для того чтобы это важное посольство имело необходимые блеск и пышность, княгиня получила завидный титул главной статс-дамы, который обеспечил ей огромное влияние на испанский двор и фактически приравнивал в правах к титулу королевы-матери.

Прибыв в Мадрид с юной принцессой, госпожа дез Юрсен с восторгом вкусила опьяняющий фимиам приветствий, но ей пришлось призвать на помощь все свое хладнокровие, чтобы остановить рыдания будущей королевы. Девушка бесконечно сожалела об оставленном ею милом Турине, терпеть не могла испанскую кухню и находила придворных дам безобразными. Она, кажется, выплакала весь запас слез, а юный король, видя ее рыдающей, тоже принимался плакать.

Ощутив леденящий ветерок поражения, княгиня употребила весь свой гений, чтобы обуздать печаль юной Марии-Луизы и заставить ее оценить супруга – прекрасного и любезного. Она также опекала и Филиппа, рекомендуя ему проявить терпение, и в конце концов вышла победительницей: эти двое пылко полюбили друг друга. Вскоре главной статс-даме уже нечему было их учить.

Благодарность отныне купающейся во взаимной любви царственной четы еще больше упрочила ее влияние. Очень скоро стало ясно: госпожа дез Юрсен управляла королевой, королем и королевством в целом. Мария-Анна снимала и назначала министров, и ни одно из значительных событий не прошло мимо нее. Девичьи мечты княгини полностью воплотились в жизнь под звуки бесконечного любовного гимна этой неразлучной и ненасытной любовной парочки.

Так продолжалось все четырнадцать лет, пока молодая королева не покинула этот мир.

Отчаяние Филиппа V было безгранично, и госпожа дез Юрсен не могла придумать, как его успокоить. Впрочем, к этому времени она уже хорошо его знала и поняла, что, помимо отчаяния, король страдал от вынужденного воздержания. У Филиппа больше не было женщины… то есть любви, любовных отношений, без которых он не мог обходиться.

Опасаясь, что по этой причине он может угодить в ловушку какой-нибудь ловкой придворной дамы, госпожа дез Юрсен решила всех опередить. С согласия Версаля она отыскала в покоях одного из дворцов Пармы красивую девушку восемнадцати лет, Элизабет Фарнезе, с отличной фигуркой, но с едва заметными следами оспы на лице. Элизабет, госпоже дез Юрсен это было известно, жила затворницей в отцовском дворце, а чересчур строгая мать сделала из нее настоящую Золушку. Главная статс-дама сразу поняла, что именно она-то ей и нужна. Став королевой Испании, девушка будет ей благодарна за то, что она избавила ее от заточения, и для Анны-Марии могли начаться годы благоденствия.

Брачный союз был заключен. В канун Рождества 1714 года Элизабет Фарнезе прибыла в Гвадалахару, где была принята во дворце герцога дель Инфантадо, в котором ее уже поджидала госпожа дез Юрсен. Чтобы лучше дать понять, чего она ждет от Элизабет в качестве благодарности, главная статс-дама приняла девушку не у входа во дворец, а внутри, на ступенях лестницы, ведущей на второй этаж.

Женщины поприветствовали друг друга, затем уединились в комнате для разговора. Госпожа дез Юрсен объявила новоиспеченной королеве, что та «могла рассчитывать на нее в деликатных вопросах отношений между ней и королем, чтобы они всегда оставались на должном уровне…». Тогда Элизабет Фарнезе выразилась более чем откровенно: она – королева Испании и будет управлять сама как королевством, так и королем.

Затем последовал приказ начальнику стражи:

– Запрягите лошадей, посадите в карету госпожу дез Юрсен и кратчайшим путем доставьте ее к границе Франции. Там у нее будет возможность делать все, что она пожелает!

Переворот удался. Часом позже в сопровождении одного из племянников госпожа дез Юрсен в парадном платье придворной, даже не получив возможности взять вещи или хотя бы манто – а ночь выдалась на редкость холодная, – ехала в направлении французской границы, изгнанная бесстыдной и честолюбивой девчонкой, которая даже не приняла во внимание ее преклонный возраст. Тогда Анне-Марии было семьдесят два года, и во время этого ужасного путешествия она не переставала размышлять о неблагодарности королей и темных сторонах человеческой души. Король Филипп, успевший стать рабом тела жены,
Страница 13 из 20

не сделал ничего, чтобы смягчить это жестокое выдворение.

К счастью, в Версале все было по-другому. Княгиню дез Юрсен приняли с большой пышностью. У входа в Большую галерею ее встретила госпожа де Ментенон, на глазах всего двора обняла подругу и сама отвела к королю, с которой тот беседовал в кабинете больше часа. Возможно, Людовик XIV предложил ей заняться каким-нибудь другим делом государственной важности? Ведь она настолько в этом преуспела! Но правдой было и то, что Анна-Мария чувствовала себя старой, усталой. Последнее испытание выбило ее из седла. Теперь она жаждала только отдыха, и полная достоинства старая княгиня вернулась в свой римский дворец, где тихо скончалась пятого декабря 1722 года, после того, как в течение многих лет оказывала покровительство королю и королеве Англии в изгнании. Жажда деятельности оказалась сильнее усталости.

Голгофа графини де Сен-Жеран

От автора. История, о которой я собираюсь рассказать, произошла очень давно. Касается она неблаговидных действий персоны, чьи потомки в настоящее время пользуются заслуженной репутацией честнейших людей, далеких от всяких подозрений. Из уважения к ним дама, ставшая ее героиней, будет фигурировать под именем «госпожа Н». Впрочем, поступая таким образом, я лишь следую примеру моих предшественников, прежде меня описавших это мрачное «семейное дело».

* * *

В тот день, когда графиня де Сен-Жеран поняла, что скоро станет матерью, она с трудом смогла в это поверить. Затем, едва врач подтвердил счастливую новость, молодая женщина была вне себя от восторга: не было числа радостным возгласам, слезам и молитвам. Решили спешно отправить посыльного к маршалу де Сен-Жеран, который в то время сражался в Эльзасе в составе французских войск. Жестокая Тридцатилетняя война была в самом разгаре, и кардинал-герцог де Ришелье не давал спокойно спать своим солдатам.

– Главное, – наставляла графиня гонца, – обязательно разыщи господина маршала и передай ему письмо лично в руки! Уверяю, ты об этом не пожалеешь. Еще бы, такая новость!

Новость и в самом деле была потрясающей, ведь к началу этого 1641 года супруги были женаты уже четырнадцать лет и потеряли всякую надежду на рождение наследника. Как только они не молили небеса, сколько сделали пожертвований и благодеяний беднякам со всей округи, какие обеты не давали! Но до сей поры небо оставалось глухо к их мольбам, к огромной радости сестры маршала, госпожи Н, совсем небогатой, для которой отсутствие потомства у брата означало, что ее собственный сын может унаследовать большое состояние.

А надо признаться, наследство было завидным. Владения Сен-Жеранов простирались почти по всей долине реки Алье; это были плодородные земли и множество селений, например Сен-Жеран-де-Во, где высился величественный родовой замок, построенный еще Жаком Кёром[23 - Жак Кёр (1400–1456) – французский промышленник и государственный деятель, советник короля Карла VII.], или Сен-Жеран-ле-Пюи, где на пересечении дорог от берега Алье и той, что вела от Мулена до Клермона, располагалась превосходная усадьба XV века.

Сказать честно, госпожа де Сен-Жеран не очень-то жаловала золовку, жадность которой уж слишком была явной, но, потеряв всякую надежду стать матерью, она невольно привязалась к племяннику Аженору, милому и живому мальчику, о котором сама только могла мечтать. Кстати, госпожа Н постоянно твердила, что Аженор любит тетю «не меньше матери», и не упускала случая привезти его к дядюшке. Пребывание в замке позволяло ей приятно проводить там время, поскольку ее собственное финансовое положение оставляло желать лучшего. Учитывая все это, нетрудно понять, что ожидаемое рождение наследника нанесло ей жестокий удар.

Но если для госпожи Н новость была скорее печальной, то кое-кого в замке Сен-Жеран она привела в восторг. К графине была очень привязана Гийометта, единственная дочь ее управляющего Гийома. Это была хорошенькая белокурая девочка, умная и деликатная. Мать ее, главная горничная графини, умерла от родов, дав жизнь Гийометте, и не было ничего удивительного в том, что госпожа де Сен-Жеран взяла на себя заботу о несчастной сироте, перенеся на нее несостоявшуюся материнскую любовь, которую хранила в глубине сердца.

Гийометта обожала графиню, рядом с которой она проводила долгие часы, учась у нее искусству ткачества или вышивания либо просто слушая ее рассказы. Золовку графини, от которой девочка видела только презрительное отношение и окрики, напротив, она не любила. И ликование ее по поводу предстоящего рождения наследника объяснялось не только тем, что известие осчастливило ее благодетельницу, но и тем, что оно сильно раздосадовало госпожу Н.

Подобно всем остальным, она думала, что корыстная золовка графини теперь предпочтет сидеть дома и будет редко появляться у Сен-Жеранов. Не тут-то было! Едва госпожа Н узнала, что невестка ждет ребенка, как тут же собрала вещи и переселилась в замок.

– В отсутствие супруга, дорогая сестра, я обязана быть рядом. При беременности в вашем возрасте следует быть очень осторожной.

– Но все же хорошо, Мария! Я не хочу, чтобы вы шли на жертвы, нарушая привычный образ жизни. Ведь у вас дом, хозяйство…

– Довольно, милочка. Я старше вас и, уж поверьте, более опытна в таких делах. Вы должны отдыхать, и как можно больше, притом вам нужна кормилица, здоровая и умелая.

Придя в ужас от такого внимания золовки, однако не осмеливаясь сказать, что та лишь осложняет ей жизнь, графиня смирилась.

Никогда прежде госпожа Н не проявляла по отношению к графине столько заботы и внимания. Она носилась с ней как наседка, уберегая от малейшего сквозняка и вечерней прохлады с помощью кучи шалей и шарфиков. В то же время она заказала колыбельку, самую роскошную из всех возможных: наследник Сен-Жеранов был достоин всего самого лучшего!

– А если родится девочка? – шутливо спрашивала будущая мать.

– Тогда дождемся сына, который придет вслед за ней. Главное, начать.

Она так усердствовала, что госпожа де Сен-Жеран начала уже упрекать себя в предвзятом отношении к золовке. «В глубине души она добра и куда менее корыстна, чем я считала. Словно ей даже доставляет удовольствие, что богатство Сен-Жеранов ускользает от Аженора».

Не обманывалась на ее счет разве что Гийометта, не изменившая своего мнения насчет госпожи Н. Но та словно собиралась покорить всех и вся в замке. С Гийометтой она решила действовать хитростью.

Одажды утром госпожа Н позвала девочку в свою спальню и открыла сундучок, в котором находились несколько платьев. Малышка, привыкшая лишь к бумазее да грубой шерсти, увидела перед собой шелк и бархат.

– Хотелось бы тебе носить эти платья, Гийометта?

– Что вы, госпожа! О таких прекрасных я и не мечтала!

– Превосходно, считай, что они твои. Платья принадлежали раньше моей дочери Жюли – она старше тебя тремя годами. Жюли из них выросла, а тебе, думаю, они подойдут. Давай-ка примерим…

Гийометту не пришлось просить дважды. Через мгновение, надев чудесное платье из нежно-голубого бархата, которое необыкновенно шло к ее светлым волосам, девочка выбежала из замка, чтобы показать отцу подарок госпожи Н.

Она нашла Гийома на конюшне, где тот лечил раненую лошадь.

– Отец! – закричала она, как только
Страница 14 из 20

его увидела. – Взгляни!

– Откуда оно у тебя? – спросил тот холодно.

Гийом в дочери души не чаял, но по природе это был человек суровый, расчетливый и скрытный. Девочка отвечала ему той же глубокой привязанностью, хотя и немного побаивалась. Личико ее омрачилось.

– Госпожа баронесса подарила. Дочка ее из него выросла… есть еще и другие. Дорогой отец, ты же не заставишь меня их вернуть?

Гийом не ответил. Он глядел на Гийометту, прелестную и нарядную, как настоящая барышня, и с его лица не сходило мрачное и озабоченное выражение.

– Такие платья, Гийометта, тебе носить не стоит, они тебе не подходят.

– Почему не подходят? – вмешалась госпожа Н, последовавшая за девочкой. – Посмотрите, Гийом, как платье ей идет, словно для нее сшито.

– Может, так и есть, госпожа баронесса, и вы вправе ею интересоваться, но я бы хотел, чтобы девчонке не лезли в голову разные мысли, которые совершенно не соответствуют ее положению… служанки!

– Ну же, Гийом! Так-то вы любите дочь? Служанки? Признайте, разве ее красота не заслуживает ничего другого?

На это управляющий ничего не ответил. Молча взглянув на госпожу Н, он отвесил ей поклон, затем развернулся и, ссутулившись, побрел домой.

– Видишь, – сказала баронесса девочке, – я все уладила. Можешь сходить за остальными платьями и отнести их к себе.

* * *

Маршал де Сен-Жеран прилетел быстрее ветра, чтобы расцеловать жену и выразить ей свою радость.

– Мы назовем сына Бернаром, – объявил он. – В нашем роду было много Бернаров, не забудьте об этом, дорогая.

– Вы собираетесь так скоро нас покинуть? Я надеялась, что вы останетесь до родов.

– Увы, война не позволяет мне всецело отдаться моему счастью. Но я спокоен, Луиза, раз за вами присматривает моя сестра. Постараюсь приехать как можно раньше.

– Хорошо, я буду вас ждать.

Как только он уехал, госпожа Н лишь удвоила свое бдительное внимание к невестке. Лето закончилось, пришла осень, и время родов приближалось. Одним прекрасным утром графиня де Сен-Жермен вдруг увидела, что в ее спальне очутилась кровать золовки. На этот раз она не удержалась от замечания.

– Все эти меры предосторожности меня пугают, дорогая сестра.

– Роды могут начаться внезапно.

– Хорошо, я позову на помощь.

– А так вам не придется никого звать!

Госпожа де Сен-Жеран поняла, что имеет дело с непробиваемым упрямством, которое и впрямь начинало вызывать у нее страх. Множество гонцов было отправлено в армию с письмами, в которых она умоляла мужа вернуться к предполагаемому времени родов.

К сожалению, это было невозможно. По долгу службы супруг не мог покинуть армию, и когда ветреной октябрьской ночью у графини начались схватки, она оказалась один на один с золовкой.

– Пока бесполезно будить служанок, – сказала та роженице. – Первый ребенок не явится на свет за пять минут. Я только схожу на кухню и велю нагреть побольше воды.

Но госпожа де Сен-Жеран была уже не в силах спорить, приступы боли участились, и она даже чувствовала удовлетворение, что другая все взяла на себя. Боль, раздиравшая ей чрево, не оставила места для других мыслей.

Между тем в комнате, которая располагалась рядом со спальней, управляющий, предупрежденный госпожой Н, дожидался рождения младенца. Было заранее обговорено, что, как только родится ребенок, Гийом отправится за нотариусом, который засвидетельствует появление наследника, в том случае, конечно, если будет мальчик. Если же родится девочка, достаточно будет и лакея, за которым всегда не поздно послать.

Внезапно приступ чудовищной боли, в десятки раз сильнее, чем все остальные, вырвал долгий стон из груди графини. Госпожа Н взяла свечу и тут только заметила, что ребенок уже явился на свет. Одновременно с роженицей она испустила дикий крик:

– О боже!

Но она ничего не объяснила, поскольку, измученная страданиями, госпожа де Сен-Жеран лишилась чувств.

Некоторое время спустя Гийом оседлал коня и скрылся в ночи, со скоростью ветра поскакав на север.

Итак, родился наследник! А между тем в замке не раздавались радостные возгласы, служанки, наконец-то разбуженные, толпились вокруг постели хозяйки и говорили вполголоса. Но главное, на всех лицах застыло выражение испуга и печали. Шепотом они передавали друг другу:

– Господи! Что будет, когда она узнает?

– Бедная госпожа! Она была так счастлива. Это может ее убить! Она не заслужила подобного наказания.

Мало-помалу графиня де Сен-Жеран стала приходить в чувство. Едва открыв глаза, она увидела стоящую перед ней госпожу Н с таким мрачным и скорбным выражением лица, что ей сразу стало страшно.

– Ребенок… неужели он?..

– Нет, дорогая сестра, к несчастью, младенец жив, и это – мальчик.

– К несчастью? Сестра, что вы хотите этим сказать?

Госпожа Н присела на край кровати и взяла в руки белую как снег ладонь невестки.

– Луиза, – тихо произнесла она, – мужайтесь. Ребенок жив, но вам невозможно будет его растить и нормально воспитывать. Нужно… укрыть его от посторонних глаз.

– Но почему?

– Потому что он ненормален. Это… урод!

Графиня, приподнявшаяся было, вновь упала на подушки, бледная как смерть. Но эта хрупкая и нежная женщина обладала незаурядной силой. Вскоре она снова открыла глаза.

– Я должна его увидеть! – заявила она. – Покажите мне его.

– Нет, Луиза, это вас убьет. Гийом о нем позаботится.

– Я сказала, что должна его видеть!

Тогда госпожа Н встала.

– Хорошо, я велю его принести.

Золовка вышла и вернулась из соседней комнаты с чем-то, завернутым в пеленки и кружева. Наклонившись, она поднесла сверток к лицу роженицы и отодвинула вуаль, закрывавшую лицо новорожденного.

Но едва несчастная мать бросила на него взгляд, как с ужасным криком опять потеряла сознание. Ибо под тонкими кружевами она увидела черную, покрытую волосами морду, в которой не было ничего человеческого. Младенца тут же унесли, а госпожа Н вновь приступила к обязанностям прилежной сиделки.

Придя в себя, графиня де Сен-Жеран погрузилась в отчаяние.

– Мой супруг! – рыдала она. – Бедный супруг! Что скажет он, когда узнает! Муж меня возненавидит!

* * *

Конечно, и для маршала это был удар, ничуть не меньший, чем для его жены. Но когда он вернулся в замок, то постарался скрыть свое отчаяние, чтобы не доставлять еще большие страдания несчастной Луизе, которая чуть не сошла с ума от горя. Жизнь вернулась в прежнюю колею, и никто уже больше не пытался оспаривать надежды на наследство юного Аженора. Ребенок-урод, по словам госпожи Н, был доверен попечению Гийома, который, прежде чем поехать за маршалом, отвез младенца в надежное место, известное ему одному. Все старались заставить забыть бедную мать об этой чудовищной трагедии. Снова пошли визиты, приемы, охота. Госпожа Н вернулась домой и, как в прежние времена, лишь время от времени посещала замок. Но между супругами отныне словно пробежала тень: каждый задумывался, чья столь ужасная наследственность могла привести к подобному несчастью.

Прошло несколько лет. Над башнями замка Сен-Жеран пронеслись весенние ветры и осенние ливни, и вот в один прекрасный день Гийом распрощался с его хозяевами. Он только что получил в наследство от умерших родственников хорошенький домик в Мулене и небольшое поместье, которое отныне позволяло
Страница 15 из 20

ему жить в свое удовольствие. Гийометта, таким образом, перестала быть служанкой.

Но девушка – к этому времени ей исполнилось шестнадцать – была сильно опечалена отъездом. Она еще сильнее привязалась к своей госпоже и все эти годы старалась быть ей утешением, чтобы помочь несчастной справиться с горем.

– Мне бы так хотелось остаться с вами! – пролепетала девушка, покидая ее.

– Ты станешь приезжать ко мне в гости, ведь Мулен недалеко. И потом, ты стала настоящей барышней. Теперь найдешь хорошего мужа. Вот посмотришь, тебе не придется по мне тосковать.

И Гийометта уехала.

Первое время ей нравилось жить в красивом доме, где у нее была служанка, носить не жалкие, как прежде, а специально для нее сшитые платья. Но очень скоро ей открылось, что теперь она стала еще большей затворницей, чем прежде.

И это было связано с отцом, который вдруг стал лелеять в отношении нее честолюбивые замыслы. Отныне он требовал, чтобы она встречалась только с людьми из родовитых семей, а те не спешили завязывать тесные отношения с бывшим управляющим. Как огня он боялся, что дочь влюбится в парня низкого происхождения, и вскоре бедной девушке из развлечений остались только посещение церкви, вышивание да домашнее хозяйство. Ей не позволялось даже сопровождать отца, когда тот ежемесячно отправлялся в горы Оверни. Там, по его словам, он навещал родственников, которые нуждались в его помощи, но те не подходили для знакомства с ней. Время шло, и Гийометта все больше жалела о том, что потеряла: жизнь в замке, парк, приветливые улыбки графини. Ей исполнилось двадцать пять лет, и перед ней уже четко вырисовывалось мрачное будущее одинокой старой девы, когда внезапно умер ее отец.

* * *

Гийом неожиданно сильно простудился и слег. Вскоре он понял, что в дверь постучалась смерть и дни его сочтены. В один из вечеров он попросил Гийометту поехать в Сен-Жеран и привезти графиню. Вначале девушка подумала, что это лишь прихоть больного.

– Завтра съезжу, отец. Зачем беспокоить графиню в такой поздний час? Ведь путь туда долог.

– Слишком долог! Поэтому ты должна отправиться немедленно и умолять ее приехать! Я постараюсь ее дождаться, поскольку не хочу покинуть этот мир, не поговорив с ней. Меня… душит эта тайна.

– Какая тайна?

– Тебе не скажу! Отправляйся за графиней, да поспеши, если не хочешь, чтобы твой отец умер без покаяния! Ступай!

В ужасе Гийометта запрягла лошадь и, доверив отца соседке, отважно пустилась в путь. К утру она вернулась вместе с госпожой де Сен-Жеран. Гийом был еще жив.

– Госпожа, – пробормотал он. – На моей душе тяжкий грех, и я надеюсь на ваше прощение. Ребенок… младенец, который у вас родился, был красивым и абсолютно нормальным. Вовсе он не был уродом!

И несчастный все рассказал. Управляющий признался, что, надеясь сделать из дочери настоящую барышню, он принял предложение госпожи Н, пообещавшей ему много денег, если он выполнит все ее распоряжения. Как только ребенок родился, он отвез его к своим двоюродным братьям в селение Шерак-сюр-Морж, что неподалеку от Риома, оставив мальчика на их попечение.

– Но ведь… – проговорила в растерянности графиня, – я видела собственными глазами это чудовище.

– Не видели! Хитрая госпожа Н сумела вас обмануть. Вы видели черного щенка, наряженного в пеленки и кружева, предназначенные для младенцев. Ваш сын жив! Ему теперь семнадцать лет. Это рослый, сильный паренек, который очень на вас похож!

Госпожа де Сен-Жеран была мягкосердечной женщиной и не отказала умирающему в прощении. Гийом отошел с миром, но Гийометта не захотела оставаться в доме, купленном ценой стольких слез и страданий. Девушка пожертвовала его беднякам, избавилась от всего, что имела, и робко попросила у графини позволения остаться при ней, в замке. Вместо ответа эта добродетельная женщина заключила ее в объятия, и обе разрыдались.

Но обнаружение наследника ознаменовалось громким судебным процессом, поскольку госпожа Н, вопреки очевидному, пыталась отстоять права своего сына. В конечном счете справедливость восторжествовала, и Бернар де Лагиш, граф де Сен-Жеран, отец которого к этому времени умер, вступил во владение всеми его титулами, землями и состоянием. По прошествии нескольких месяцев он женился на Франсуазе де Вариньи и с честью исполнил воинский долг, вступив в королевскую армию.

Супруги поселились в Париже, где завязали тесную дружбу с госпожой де Севинье. Как-то при осаде Безансона[24 - Осада французами города Безансона, принадлежавшего Испании, произошла в 1674 г., во время Голландской войны (1672–1678).] граф получил тяжелое ранение, которое заставило его до конца жизни носить под шляпой железную шапочку-калотту. Возможно, именно оно и свело его в могилу. И все же Бернар де Сен-Жеран успел обзавестись потомством, за которым трогательно ухаживала Гийометта, дочь злодея-управляющего.

Мадемуазель выходит замуж за Лозена

Самый удивительный из царственных браков

Сердце старой девы

Мадемуазель[25 - Анна-Мария-Луиза Орлеанская с рождения имела титул Мадемуазель, который носили незамужние внучки, племянницы и двоюродные сестры короля.] занемогла в самый разгар июля, и неизвестно почему. Да, Мадемуазель с большой буквы, которую все называли именно так, или Анна-Мария-Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье, де Домб, графиня д`Э и еще множества других владений, которые делали ее самой богатой женщиной Европы. Мадемуазель – дочь покойного Гастона Орлеанского, брата Людовика XIII, и, следовательно, принцесса королевской крови и двоюродная сестра молодого монарха Людовика XIV.

Болезнь Мадемуазель не могла быть обычной простудой, явно для нее имелась другая причина, тем более что в свои сорок три года принцесса, крепкая, как швейцарский пехотинец, и превосходно сложенная, обладала завидным здоровьем и не имела ничего общего с теми хрупкими созданиями, что боятся малейшего сквозняка.

Вот уже три дня таинственная хворь держала ее в постели, в точности после двадцать девятого июля 1669 года, когда она вместе со всем двором присутствовала на вручении жезла капитану Первой роты телохранителей, обольстительному, любезному, наглому и несносному Антонену Нонпару де Комону, маркизу де Пюигильему, графу де Лозену.

Тогда Мадемуазель увидела Лозена не впервые, да иначе и быть не могло, ведь граф многие годы находился при дворе и входил в ближайшее окружение короля, но в тот день все-таки произошло нечто неожиданное. Неизвестно, что явилось тому причиной – летний зной, красота зрелища, аромат цветов или восхитительная элегантность голубого, отделанного серебром мундира, впервые надетого по такому случаю виновником торжества, – но только чувствительная принцесса вышла после церемонии с мечтательным видом и уже абсолютно не могла привести мысли в порядок. Вот почему она сочла за лучшее сказаться больной, но странное состояние духа не позволяло ей заснуть, и потому она только ворочалась, не находя удобного положения для сна.

Анна-Мария закрыла для всех двери своих покоев, не способная никого принимать и поддерживать разговор. На третий день, устав от себя самой и множества вопросов, остающихся без ответа, Мадемуазель сняла запрет для одной из самых близких подруг, любезной и мудрой маркизы де
Страница 16 из 20

Севинье, которую очень ценила за живой ум и здравомыслие.

Войдя в опочивальню Анны-Марии, маркиза, взиравшая на все критическим оком, с трудом удержалась от улыбки при виде принцессы в тончайшем кисейном неглиже, утопавшей в куче подушек. Все это подошло бы скорее нимфе или хрупкому подростку, чем сорокалетней девице, лицо которой, украшенное солидным носом Бурбонов и слегка тронутое оспой, отнюдь не наводило на мысль о нежной любовной истоме. К тому же для больной Мадемуазель слишком хорошо выглядела, а глубокие вздохи, вздымавшие ее внушительную грудь, тотчас заставили предположить маркизу, эту опытную наблюдательницу, что болезнь, сразившая принцессу, была душевного свойства.

Отныне уверенная в том, что вступает на путь, где она была как рыба в воде, госпожа де Севинье села туда, куда ей указали томным мановением руки, и спросила тихо и спокойно:

– Давно ли вами овладел этот недуг, Ваше Высочество?

Вновь послышался тяжкий вздох.

– Вот уже третьи сутки, дорогая! Три бесконечных дня! Я не знаю, что со мной. Все случилось после приема, на котором король вручил жезл господину…

Мадемуазель прервала речь, и лицо ее залил густой румянец.

– Кажется, господину де Лозену?

– Да, ему… Стояла страшная жара, и, должно быть, меня просквозило.

Дрожащий голос и трепещущие ресницы окончательно убедили гостью в справедливости ее подозрений насчет подлинных истоков недуга, от которого страдала подруга: Мадемуазель была влюблена! И что хуже всего, влюблена в отъявленного мерзавца Лозена, блондинчика с большим красным носом, который хотя и не был красавцем, но по изяществу и умению очаровать превосходил самого короля, был дьявольски умен, честолюбивее всех придворных сразу и злее целого выводка гремучих змей. При этом он был знатен, как Монморанси, и обладал в одиночку доблестью всех рыцарей Круглого стола, вместе взятых. Короче, в наделенного всеми этими достоинствами тридцатисемилетнего Лозена были безумно влюблены две трети от общего числа придворных дам.

Надо к этому прибавить, что его любовным приключениям не было числа. Некоторые из них принесли ему серьезные неприятности. И не было ничего удивительного, что такая зрелая, но абсолютно наивная девица, как Мадемуазель, влюбилась в этого донжуана, увидев его гарцующим на коне впереди роты телохранителей.

Уверенная в правильности поставленного ею диагноза, госпожа де Севинье его озвучила:

– Окажись я на вашем месте, Мадемуазель, я спросила бы свое сердце: оно зачастую причиняет нам самую большую боль.

Больная посмотрела на нее с удивлением.

– Сердце? Вы так думаете, дорогая?

– Готова поклясться.

Услышав столь авторитетное мнение, Мадемуазель наконец осмелилась посмотреть правде в глаза и признаться в том, что с ней случилось: она влюбилась в господина де Лозен, и это столь неожиданное для нее самой чувство внесло сумятицу в ее существование, до сей поры размеренное в течение долгих лет.

Разобравшись со своими чувствами, в последующие за этим недели принцесса вела себя как воспитанница пансиона: непрестанно следила за объектом своей страсти, искала случая приблизиться к нему и заговорить и пробовала даже дать ему понять, что влюблена. Со своей стороны, хитрющий, как бес, Лозен без труда раскрыл тайну благородной старой девы, но он скорее дал бы разрезать себя на кусочки, чем сделать вид, что понимает эти прозрачные намеки на чувство, которое она к нему испытывает. Гордясь втайне, что завлек в свои сети персону королевской крови, он куда больше ценил благорасположение короля, зная, что Людовик XIV крайне щепетилен в вопросах, касающихся его семьи.

Мадемуазель и представить не могла, что умный и проницательный Лозен окажется таким непробиваемым, но любовь ее разгоралась только сильнее от того, что она принимала это за излишнюю скромность, и мало-помалу старая дева стала задумываться над тем, какое впечатление на него произведет ее предложение на ней жениться.

Разумеется, это сделать было нелегко, ведь он был обычным дворянином, в то время как она принадлежала величайшему в христианском мире королевскому дому и была баснословно богата. И потом, как заставить счастливого избранника ухаживать за ней открыто?

А ведь храбрости пылкому гасконцу было не занимать. Разве не он осмелился как-то ночью спрятаться под кроватью маркизы де Монтеспан, блистательной фаворитки короля, чтобы подслушать, что она скажет по его поводу своему царственному любовнику? Поговаривали даже, что он, возмущенный услышанным, якобы отвесил всемогущей метрессе пощечину? И все равно, отлупить королевскую любовницу – это одно, а добиваться руки принцессы королевской крови – совсем другое: между этими поступками огромная разница, целая пропасть, и он никогда не посмеет ее преодолеть.

Итак, после долгих размышлений Мадемуазель, у которой никак не выходил из головы этот брак, пришла к выводу, что ей придется сделать первый шаг, иначе никто и никогда его не сделает.

Для достижения своей цели она решила прибегнуть к уловке, которая ей показалась тонкой. При дворе тогда обсуждали ее возможный союз с принцем Карлом Лотарингским. Да и кто, впрочем, не мечтал на ней жениться? От императора до кардинала-инфанта все европейские принцы искали ее руки и богатства. Но поскольку сейчас этот брак был на слуху, Мадемуазель решила поинтересоваться мнением Лозена.

Одним мартовским утром 1670 года Мадемуазель, находившаяся в Сен-Жерменском дворце, выходя от королевы Марии-Терезии, столкнулась нос к носу с Лозеном, который был просто великолепен в мундире гвардейского капитана. Великолепен настолько, что сердце у влюбленной принцессы затрепетало, и, взволнованная его неотразимой внешностью, она нашла, что ее возлюбленный похож на «императора мира». Но она преодолела свою слабость и обратилась к Лозену:

– Я уже давно вижу в вашем лице самого преданного и верного друга, сударь, – сказала она. – Мое доверие к вам бесконечно, и я ничего не хочу предпринимать, не узнав вашего мнения.

– Вы оказываете мне честь, Мадемуазель! Я очень дорожу вашим расположением и сделаю все возможное, чтобы достойно служить вашему королевскому высочеству.

– Вероятно, до вас дошли слухи о том, что король намерен отдать мою руку принцу Карлу Лотарингскому? Это хорошая партия, но я твердо убеждена, что брак должен быть залогом будущего счастья. А такое счастье возможно не со случайным человеком, едва знакомым, а с тем, к кому испытываешь глубокое уважение. Как вы полагаете?

– Несомненно, – подтвердил Лозен, сообразивший, что он должен прикинуться дурачком и сделать вид, что не понимает намеков. – В таком случае зачем вам выходить замуж? Разве вы несчастливы без этого? Вы обладаете всем, о чем другие женщины могут только мечтать.

Кем-кем, а уж глупцом Лозен точно не был. Он уже давно понял, какую бурю чувств вызвал в сердце Мадемуазель. Сначала он был ослеплен победой, но также и встревожен, а потом принялся размышлять: породниться с королем и стать богатейшим человеком Европы – это фантастическое, на первый взгляд, предприятие, как оказалось, не настолько уж и недостижимо. Однако действовать следовало с огромной осторожностью: малейший промах, и все обернется прахом. Вот почему Лозен так
Страница 17 из 20

старательно изображал наивность, хотя под голубым, подбитым серебром камзолом его сердце бешено колотилось при мысли, что его честолюбивые замыслы близки к осуществлению.

Однако Мадемуазель, пришедшая в отчаяние от подобной недогадливости, сделала следующий шаг.

– Предположим, вы правы, – промолвила она после паузы. – Но в моем возрасте поневоле задумываешься о наследниках. Не лучше ли иметь рядом того, кому ты со временем завещаешь все, что имеешь, чем годами видеть вокруг себя жаждущих наследства родственников? Я уверена, что король, желающий мне только блага, не станет противиться, если я остановлю выбор на каком-нибудь дворянине, выдающихся достоинств и высокородном, разумеется, которому я без опаски могла бы отдать свою руку.

Сердце Лозена остановилось. Разве смел он мечтать, что дело будет продвигаться с такой скоростью, это было невероятно! Но, пожалуй, стоило немного повременить, и, стараясь не выказать радости, он ответил с такой грустью в голосе и с таким артистизмом, что это уже было высокое искусство.

– Великолепные планы, достойные щедрого сердца Великой принцессы, но, к огромному сожалению, я не вижу никого при дворе, чьи происхождение, склонности, достоинства или добродетели были бы настолько значительны, чтобы соответствовать тому, что Ваша светлость готовы ему предложить. Подумайте, ведь он станет принцем королевской крови, герцогом Монпансье и множества других владений. Нет, это решительно невозможно.

Со вспыхнувшим взором Мадемуазель уже приготовилась произнести недвусмысленную ответную речь, которая все прояснила бы, но в этот момент королева, вышедшая из своих покоев, положила конец волнующей беседе. Лозен откланялся, заметив, что ему есть что сказать по столь важному вопросу и позже они вернутся к этому разговору.

Ночью Мадемуазель не смогла уснуть, а на следующий день после обеда у королевы она отыскала Лозена, показавшегося ей мрачным и желчным. Раз уж она хотела обещанного продолжения беседы, он довольно резко ответил, что много думал о том, какие преимущества получит Мадемуазель от подобного супружества.

– Очевидно, – начал он довольно бесцеремонно, – что в вашем возрасте либо уходят в монастырь, либо прибегают к религии или же, одеваясь скромно и неприметно, изредка ходят в оперу, к вечерне, выносу Святых Даров, отправляются на заседание благотворительного общества или в госпиталь, помогая бедным и обездоленным. Напротив, в статусе замужней дамы в любом возрасте можно ходить всюду и одеваться, как все остальные, чтобы нравиться супругу. Но дело как раз в супруге, которого, мне кажется, будет выбрать непросто. Дай я вам такой совет, я бы чувствовал на себе бремя огромной ответственности, в случае если избранник сделает вас несчастной.

Этот дерзкий тон восхитил Мадемуазель еще больше, чем вчерашняя любезность, ибо за ним угадывалось нежное чувство. В тот момент ей не терпелось объявить напрямик возлюбленному, что он и есть избранник ее сердца, но принцессе вновь пришлось иметь дело с воплощенной девичьей стыдливостью.

О, если бы он хотя бы немного ей помог! Притворился бы влюбленным и, главное, оставил эту чопорность и столь неуместный теперь респектабельный тон, чудовищно ее раздражавший, с которым несчастная старая дева не знала, как бороться!

Слишком долгое ожидание

Ловкая и жестокая игра, затеянная Лозеном, продолжалась долгие месяцы. Он, как воплощение дьявола, стал строить из себя соблазнителя.

Временами он был очень любезен, почти нежен, вдруг внезапно превращаясь в полную противоположность: мрачный и нравоучительный, как древняя рукопись, он делал вид, что скрывает какую-то тайную сердечную рану, доводя влюбленную принцессу до отчаяния. На деле же он был подобен опытному рыбаку, который, поймав крупную рыбу, долго изнуряет ее, чтобы сломить сопротивление и вытащить жертву на берег, но притом тщательно рассчитывая собственные силы, дабы в конце концов ее одолеть. Чего же он добивался от Мадемуазель? А того, чтобы та обрела в своей любви силу, способную представить его в качестве жениха всем, включая и короля.

Лозен прибегнул к весьма изощренной тактике. Долгие и томные взгляды, которые он, словно украдкой, обращал на Мадемуазель, горькие вздохи, артистически исполненные, порой вырывавшиеся из его груди, поддерживали волнение в сердце старой девы. И Мадемуазель, почти убежденная, что ее чувство не осталось безответным, объясняла сдержанность возлюбленного лишь огромной разницей в их положении. Как неприметный дворянин смог бы заговорить о любви с принцессой королевской крови?

Итак, долгими бессонными ночами, которые уже вошли у нее в привычку, Мадемуазель вела нескончаемые диалоги сама с собой.

«Я должна заговорить первой, – твердила она себе, – кому как не мне следует сделать первый шаг. Но как на это решиться? Я ведь не кто-нибудь, а принцесса, я должна выбирать и объявить о своем предпочтении, но… Боже! как это тяжело. Почему он этого не понимает? Отчего не поможет? Дай он мне понять, что любит, все стало бы намного проще. В каком ужасном положении могут оказаться порой высокопоставленные персоны!»

Эти нескончаемые тревоги имели один положительный эффект: Мадемуазель лишилась аппетита, который, как у всех Бурбонов, был у нее отменный. Очень скоро она похудела и заметно похорошела.

Устав от всего этого, в один из ноябрьских вечеров несчастная наконец решилась, собрав все свое мужество. Во время светской болтовни в одном из залов Сен-Жерменского дворца, она, словно играючи, опустила палец на зеркальце, затуманенное ее дыханием, и чуть было не написала признание, сжигавшее ее изнутри. Но так этого и не сделала, удалилась на несколько шагов и мысленно отругала себя. Неужели ей бесконечно мучиться? Разве не выстрадала она свое решение? Зачем продлевать ожидание?

И тогда, лихорадочно написав несколько слов на клочке бумаги, она аккуратно сложила записку и подошла к своему избраннику.

– Держите! – сказала она. – Возьмите записку, но не читайте. Обещайте, что развернете ее, только когда придете домой.

– Как вам будет угодно, – произнес Лозен, склоняясь перед ней. – Хорошо, я узнаю о содержании записки, когда буду у себя.

Ясно, что он не сдержал слова: едва Мадемуазель скрылась из виду, он достал записку, которая жгла его карман. Интересно, что ему написали?

Каким бы храбрецом он ни был, у него гулко стучало сердце, пока он разворачивал листок, так медленно, будто в нем была бомба. Но едва он пробежал глазами записку, как его черты разгладились, а из груди вырвался вздох огромного облегчения.

Мадемуазель написала всего два слова: «Это – Вы».

Лозен выиграл партию.

В следующее воскресенье в королевской часовне был страшный холод, но если Мадемуазель и дрожала как осиновый лист под своими мехами и роскошными одеждами, то вовсе не из-за низкой температуры, а по причине огромного волнения: она надеялась встретиться с Лозеном, которого не видела после того, как передала ему свое послание. Никогда еще воскресная служба не тянулась так долго, никогда проповедь не была настолько длинной и скучной.

Когда Анна-Мария наконец подошла к своему другу, у нее пропал голос, и она только и смогла прошептать:

– Я совсем окоченела.

– А я до
Страница 18 из 20

сих пор не могу прийти в себя от того, что прочел, – с внезапно исказившимся лицом проговорил Лозен. – Негоже насмехаться над своими подданными! Я думал, вы добрее. А вы просто посмеялись надо мной.

– Посмеялась?

– Именно так. Думаете, я поверил хоть на миг, что вы меня выбрали, меня – ничтожнейшего из всех?

– Послушайте! Вы обладаете всем, чтобы стать величайшим сеньором королевства, и я все блага мира готова бросить к вашим ногам.

– Сжальтесь! Я в отчаянии, что вы полюбили меня, ибо у меня столь отвратительный характер, что, несмотря на мои чувства, я никогда не смогу сделать вас счастливой.

Несмотря на его чувства! Так вот оно, долгожданное признание! Наконец-то, наконец, Лозен подтвердил, что тоже ее любит.

Вне себя от восторга, Мадемуазель перестала себя сдерживать.

– Я хочу в супруги только вас, и никого другого! – воскликнула она. – И я очень скоро сообщу королю о своем выборе.

Это были уже речи принцессы, которым никто не был вправе сопротивляться. Мадемуазель сказала «я хочу», и ему оставалось лишь склониться в поклоне, что он и сделал, весь дрожа от радости, как нетрудно догадаться.

Поздним вечером восьмого декабря Мадемуазель все еще находилась в опочивальне королевы. Скоро должен был прийти король, и она во что бы то ни стало собралась с ним поговорить, не обращая внимания на прозрачные намеки Марии-Терезии, которая не могла взять в толк, что заставляет кузину оставаться в ее спальне, и прикладывала все усилия, чтобы поскорее ее выпроводить.

По правде говоря, момент для беседы с монархом был выбран неудачно, поскольку тот чувствовал недомогание, отчего у него всегда портилось настроение. Зато Великая мадемуазель вновь ощутила себя героиней Бастилии[26 - Известно, что Мадемуазель принимала участие в военных действиях во времена Фронды (после чего ее стали называть Великой мадемуазель) и даже стреляла из пушки Бастилии по войскам короля, сражаясь на стороне принца Конде.] и чувствовала себя столь решительной, что, кажется, могла бы сейчас сразиться с самим «великим турком»[27 - Во Франции XVII–XVIII вв. были в моде сюжеты на турецкую тему. Героями трагедий и опер часто становились «великие турки»: Баязет I, Мехмед II Завоеватель или Сулейман I Великолепный.], а при необходимости и со всей его армией.

– Сир, – начала она твердо, сделав реверанс, – великая честь быть двоюродной сестрой Вашего Величества дает мне такую силу, что я считаю себя вправе выбрать супруга по моей сердечной склонности среди ваших самых верных подданных, не унизив своего достоинства, ибо располагаю богатством и титулами, которых хватит на двоих.

Она выпалила эту тираду молниеносно, на одном дыхании, и король не удержался от улыбки. Никогда он не видел Мадемуазель столь решительной.

– Дорогая сестра, – ответил он. – Вы в том возрасте, когда люди знают, чего хотят. Однако прошу вас не принимать поспешного решения, о котором будете жалеть. Кого же вы избрали в мужья?

– Господина де Лозена, Сир. Я люблю его и не хочу иметь супругом никого другого.

Людовик XIV с минуту хранил молчание. Лозен королю нравился своим острым умом и воинской доблестью, но ему трудно было поверить, что тот сгорал от страсти к Мадемуазель.

– Это человек достойный, – проговорил государь, стараясь не выдать своих сомнений. – Но, прошу вас, хорошенько подумайте.

– Я уже год думаю только об этом, Сир! Окажите мне высочайшую милость, одобрив мой союз, умоляю. Как вы и сами сказали, я уже в возрасте и не могу терять время.

Король согласно кивнул.

– Хорошо, пусть будет, как вы того желаете, дорогая сестра. Надеюсь, вы обретете счастье.

Счастье? Да разве не была она уже счастлива? Мадемуазель просто сходила с ума от счастья, сочтя себя неспособной пренебречь добрым советом, что ей дали верные друзья, посвященные в ее тайну: «Женитесь этой же ночью, без всякого шума…»

Увы! Она хотела не только счастья, но и собиралась осыпать земными благами того, кого любила.

Об этой новости при дворе узнали лишь спустя несколько дней, и одновременно невеста обнародовала длинный список баснословных даров, которые она намеревалась сделать возлюбленному, среди которых были и герцогство Монпансье, и графство Э, и графство Домб, то есть все или почти все ее владения.

Лозена переполняли гордость и довольство собой – вот он, рай на земле! Ведь стоит ему жениться, и бывшим дружкам придется обращаться к нему «монсеньор», одно только это приводило его в восторг, наконец-то тщеславие его было удовлетворено! И это не считая возможности по своему усмотрению распоряжаться сундуками вельможной супруги, до отказа набитыми деньгами. Жених с невестой уже заказали великолепные кареты, предназначенные для новоявленного герцога де Монпансье…

К несчастью для бедной принцессы, то обстоятельство, что Лозену предстояло вскоре именоваться монсеньором, многим во дворце не понравилось, в том числе и принцам королевской крови, которые находили отвратительным, что отныне они будут на равных с «малышом Лозеном». Не привело это в восторг и королеву, обычно кроткую и незаметную, в которой на сей раз взыграла испанская гордыня, ибо она была глубоко уязвлена этим, как она выразилась, грандиозным скандалом.

Не стоило забывать и о госпоже де Монтеспан. Была ли у Лозена в прошлом связь со всемогущей фавориткой? Никто точно не знал. Известно лишь, что они находились в приятельских отношениях, а возможно, были и любовниками. Дружба их представляла собой бесконечную череду громких ссор и гораздо более тихих примирений.

Этой высокомерной Атенаис, происходившей из одного из самых родовитых семейств королевства – разве не гласил ее девиз: «До того как возникло море, Мортемар[28 - Полное имя маркизы де Монтеспан – Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортемар.] уже нес свои воды», – одна мысль о том, что ей придется называть несносного Лозена монсеньором и склоняться перед ним в реверансе, была совершенно невыносима.

Кроме того, давняя подруга Мадемуазель, знавшая Лозена наизусть, она не питала никаких иллюзий, какого рода «счастье» обретет сентиментальная старая дева в лице этого мерзавца. Не имея собственных законных детей, она рассуждала примерно так же, как и Месье[29 - Титул «Месье» давался родному брату короля Франции, следующему за ним по старшинству.], брат короля, который до сих пор считался несомненным наследником Мадемуазель: это же возмутительно, что огромное состояние перекочует в кошелек Лозена! Непростительно даже в случае, если тот обзаведется ребенком от Мадемуазель, впрочем, никто и мысли не допускал, что в ее возрасте она еще способна к деторождению.

Все это привело к тому, что короля осадили со всех сторон: повсюду раздавались возгласы негодования по поводу головокружительного возвышения «выскочки».

Результат этой массированной атаки оказался для Мадемуазель очень печальным. За несколько часов до того, как пойти к алтарю, в тот самый час, когда Лозен, уже ставший герцогом де Монпансье, принимал поздравления – о лицемерие! – от придворных, несчастную влюбленную вызвали в королевские покои.

Она предстала перед монархом с бьющимся от волнения сердцем. А тот был смущенный и опечаленный – он догадывался, как она будет расстроена, отчего у него тоже испортилось
Страница 19 из 20

настроение, хотя его и не отличала чрезмерная чувствительность.

– Дорогая сестра, – начал он, – я прихожу в отчаяние от того, что намерен вам сообщить. Мне дали понять, что весь мир будет обсуждать ваш брак, и все скажут, что я пожертвовал вами ради возвышения господина де Лозена, и это повредит моей репутации в глазах иностранных держав, а она не должна пострадать. Следовательно, этому нужно положить конец, и как можно скорее. Вы вправе на меня сердиться… Ударьте меня, если хотите! Вам сейчас позволено любое поведение, и нет ничего, что я не стерплю от вас, поскольку я того заслуживаю!

Испустив крик, Мадемуазель упала на колени.

– О, Сир! Что я слышу! Какая жестокость!

Дабы утешить двоюродную сестру, король тоже опустился на колени, и какое-то время они, обнявшись, плакали вместе.

– Увы, – пробормотала принцесса, – слово короля, кто бы мог в нем усомниться! До сих пор вы ни разу его не нарушили. Неужели это впервые произойдет по отношению ко мне и господину де Лозену? Я прежде никого не любила, а сейчас люблю и не перестану любить достойнейшего и честнейшего из ваших подданных. Его возвышение составило бы счастье всей моей жизни! Вы мне дали эту милость, вы же ее и отняли! У меня разрывается сердце!

Было уже поздно, и мучительная сцена начала раздражать Людовика XIV, который вскоре высвободился из ее объятий.

– Ничего нельзя поделать, нужно смириться, вот все, что мне остается сказать.

Все было кончено. Сделав реверанс, Мадемуазель вышла и, сотрясаясь от рыданий, направилась в Люксембургский дворец, где она снова улеглась в постель.

Лозен же отнесся к делу по-философски; однако, зная, кем был нанесен удар, и не решаясь в открытую ополчаться на королевскую семью, удалился из дворца, а затем из города, осыпав единственного врага в лице госпожи де Монтеспан оскорблениями самого низкого свойства.

И он перешел все границы. Людовик XIV, узнав, что тот назвал его фаворитку «грязной шлюхой», велел взять Лозена под стражу, и вскоре тот под более благовидным предлогом был переправлен в Пьемонт, в тюрьму Пиньероль, где уже давно томился в заключении бывший сюринтендант финансов Фуке.

Мадемуазель был нанесен страшный, окончательный удар. Отныне солнце не всходило для нее ни в Париже, ни в остальных ее владениях.

Лозен провел в заключении десять лет, в течение которых он пытался совершить побег, завязал дружбу с Фуке, переговариваясь через дымоход, а затем рассорился с ним, поскольку соблазнил его дочь, когда та получила разрешение на свидание с отцом. Возможно, он оставался бы там и дольше, если бы госпоже де Монтеспан не пришла в голову мысль о возможном усыновлении Мадемуазель старшего из ее незаконных детей, которых она подарила королю: юного герцога дю Мена.

Выбран этот ребенок был не потому, что мать отдавала ему предпочтение: его очень любил король, и, кроме того, его выделяла из всех госпожа де Ментенон, ее гувернантка, пользовавшаяся с недавних пор особым расположением короля. У маркизы имелась двойная цель: с одной стороны, она обеспечивала почти королевское состояние своему ребенку, плоть от ее плоти, а с другой – доставляла удовольствие королю, который уже стал от нее отдаляться.

Мадемуазель не сдалась без борьбы, но ей не терпелось вновь обрести дорогого Лозена, и в итоге она уступила, передав часть своих земель ребенку (но сохранив пожизненное право пользования ими).

Итак, Лозен вернулся. Увы, из прежнего обольстительного кавалера он превратился в немолодого человека, изнуренного долгим заключением. Если и раньше характер был у него неприятным, а временами жестоким, то теперь он стал попросту злобным. Лишь одно осталось неизменным: как был он волокитой, так и остался.

По-прежнему влюбленная, Мадемуазель не замечала ни седых волос, ни беззубого рта. Она немедленно обручилась с ним, на сей раз почти тайно. И очень скоро пожалела об этом, ибо почти сразу после свадьбы поняла, что связалась с бабником, каких свет не производил.

Устав от его измен, она предпочла укрыться в одном из своих владений, в Э или Сен-Фаржо, в то время как Лозен продолжил жить в Париже.

В конце концов она прервала с ним всякие отношения, потому что в одну из их редких встреч он посмел обращаться с ней как со служанкой.

– Пойдите прочь, сударь! И больше не показывайтесь мне на глаза! Вы – негодяй!

Как далеко теперь была их счастливая любовь… Сердце несчастной принцессы не выдержало. Через десять месяцев после изгнания мужа, в марте 1693 года, она преставилась, перед смертью окончательно обратившись к Богу, в своем Люксембургском дворце.

Лозен же, которого король все же возвел в герцоги, так отвратительно вел себя в дни траура, что Людовик XIV, возмущенный и разгневанный, готов был вновь засадить его в Пиньероль. Но он так этого и не сделал, и неисправимый соблазнитель вскоре женился на пятнадцатилетней девушке, которая очень надеялась через короткое время стать вдовой, однако Лозен продолжал отравлять ее существование еще долгих двадцать лет.

Большая любовь Нинон де Ланкло

Никогда еще маркиз де Виларсо так дурно не проводил вечер! Пробило полночь, а проклятое окно, с которого он не сводил глаз вот уже три часа, все еще ярко светилось. Неслыханно!

Это окно второго этажа особняка на улице Турнель принадлежало обворожительной Нинон де Ланкло, в которую Виларсо был влюблен до безумия. Она была и звездой маркиза, и пожиравшим его сердце адским пламенем.

Минуло уже полгода, как он впервые встретился у поэта Скаррона с той, кого называли «царицей Парижа», и с тех пор он и думать не мог о других женщинах. А побед на любовном фронте у него имелось немало, ибо тридцатипятилетний Луи де Морне, маркиз де Виларсо и главный королевский псарь, на попечении которого находились семьдесят гончих Людовика XIV, не знал отказа у женщин. Он был высок и силен, с правильными чертами лицами и излучавшими нежность глазами, которые придавали приятную мягкость его воинственному облику. Изящный, богатый, маркиз обожал женщин, но с того дня, поцеловав прекрасную руку Нинон, он мгновенно забыл о существовании остальных дам.

На следующий день он стремглав помчался на улицу Турнель, где жила обольстительница, и начал за ней ухаживать по всем правилам этикета, что, к его огромному удивлению, не привело к желаемому результату.

Нинон принимала его любезно, с присущей только ей грацией, но на самые пылкие признания отвечала лишь ироничной улыбкой.

А между тем Нинон де Ланкло отнюдь не была недотрогой. Напротив, любовников у нее перебывало множество, как ни у какой другой дамы во Франции. К этому 1652 году, когда Нинон встречала уже свою тридцать вторую весну, вряд ли она смогла бы назвать точное их число, поскольку была не в состоянии хранить верность дольше трех месяцев, а начала она эту нескончаемую любовную игру с семнадцати.

Она родилась в семье дворянина, обладавшего душой артиста и жизнелюба, и с младых ногтей дала себе слово, что станет жить только ради своего удовольствия. Немало повидала она замужних женщин с печальной судьбой, превратившихся в рабынь собственных мужей, и решила избрать для себя иной путь. Ее мать, дама строгих правил и крайне набожная, черпавшая радости жизни лишь в религии, не могла стать для нее достойным подражания
Страница 20 из 20

примером.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21634492&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Фронда (1648–1653) – движение против абсолютизма во Франции, в котором принимали участие представители старой французской знати, буржуазии, городских низов и крестьянства.

2

Тампль – резиденция Мальтийского ордена в Париже. Во время пребывания в столице семья Бюсси-Рабютенов обычно останавливалась в Тампле.

3

Авойя Сицилийская (Sainte-Avoye) – христианская святая III–IV (?) вв., родившаяся на Сицилии; по преданию, была спутницей святой Урсулы.

4

Принц де Конде (1621–1686) принадлежал к боковой ветви династии Бурбонов и считался «принцем крови», то есть ближайшим родственником королевской семьи. Этот выдающийся полководец, прозванный Великим Конде, одержал несколько блестящих побед в Тридцатилетней войне и был участником Фронды.

5

Викентий де Поль (1581–1660) – католический святой, основатель конгрегации лазаристов и конгрегации дочерей милосердия (общества апостольской жизни).

6

Никола Фуке – генеральный контролер финансов Франции; в 1664 г. был осужден за злоупотребления и участие в заговоре против короля.

7

Куплеты «Аллилуйи», авторы которых неизвестны, пародировали церковный гимн и были весьма фривольного содержания; в них высмеивались королевская семья, духовенство и высшая аристократия.

8

Президент – зд. председатель одной из палат Парламента.

9

Монашеский орден Сестер Посещения Пресвятой Девы Марии, или визитандинок (от фр. visitation – «посещение»).

10

Чрезвычайный суд при Парижском парламенте и провинциальных парламентах Франции.

11

«Дело о ядах», или «Дело о версальских отравительницах» (1675–1682) – громкий судебный процесс об отравлениях, в котором участвовали сотни обвиняемых.

12

Мариана Алькофорадо (1640–1723) – португальская монахиня и духовная писательница, автор «Португальских писем».

13

Итальянская форма имени «де Веруа».

14

Палаццо Мадама – дворцовый комплекс в Турине, построенный на месте древнеримского лагеря с использованием укреплений того времени.

15

Южный пригород Турина.

16

«Без чего нет» (лат.) – непременное условие.

17

Генерал (позднее – маршал) Тессе командовал французскими войсками на севере Италии во время похода против Савойи (1690–1693).

18

Ондшоот – город на севере Франции.

19

При Людовике XIV было выпущено одиннадцать эдиктов против дуэлей.

20

Излюбленный аристократами модный район в Париже (также – квартал Маре, от фр. marais – «болото») со множеством роскошных особняков столичной знати.

21

Испанский художник Диего Веласкес (1599–1660) был придворным живописцем короля Испании Филиппа IV.

22

На самом деле Франсуаза д`Обинье, маркиза де Ментенон, родилась в городе Ньор, на западе Франции. В четырехлетнем возрасте она вместе с родителями отбыла на остров Мартинику (Малые Антильские острова), где провела шесть лет.

23

Жак Кёр (1400–1456) – французский промышленник и государственный деятель, советник короля Карла VII.

24

Осада французами города Безансона, принадлежавшего Испании, произошла в 1674 г., во время Голландской войны (1672–1678).

25

Анна-Мария-Луиза Орлеанская с рождения имела титул Мадемуазель, который носили незамужние внучки, племянницы и двоюродные сестры короля.

26

Известно, что Мадемуазель принимала участие в военных действиях во времена Фронды (после чего ее стали называть Великой мадемуазель) и даже стреляла из пушки Бастилии по войскам короля, сражаясь на стороне принца Конде.

27

Во Франции XVII–XVIII вв. были в моде сюжеты на турецкую тему. Героями трагедий и опер часто становились «великие турки»: Баязет I, Мехмед II Завоеватель или Сулейман I Великолепный.

28

Полное имя маркизы де Монтеспан – Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортемар.

29

Титул «Месье» давался родному брату короля Франции, следующему за ним по старшинству.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.