Режим чтения
Скачать книгу

Звезда Одессы читать онлайн - Герман Кох

Звезда Одессы

Герман Кох

Азбука-бестселлер

Герман Кох вошел в десятку самых читаемых писателей Европы; его роман «Ужин» был переведен на тридцать семь языков, разошелся тиражом в полтора миллиона экземпляров и был экранизирован в его родной Голландии, а голливудская экранизация станет режиссерским дебютом Кейт Бланшетт.

«Звезду Одессы» Кох с издевательской лаконичностью охарактеризовал следующим образом: «Это роман об отце, который дружит с гангстером, чтобы произвести впечатление на своего сына-подростка». Итак, познакомьтесь с Фредом Морманом. Ему под пятьдесят, он мечтает о черном «джипе-чероки» и новых друзьях. Но жизнь его заиграла яркими красками после того, как он восстановил дружбу со старым школьным приятелем Максом. Макс всегда готов помочь – не всегда легально, зачастую непрошено, но неизменно успешно…

Герман Кох

Звезда Одессы

Herman Koch

ODESSA STAR

Copyright © 2003 by Herman Koch

Published in 2009 by Ambo | Anthos Uitgevers, Amsterdam

All rights reserved

© И. Бассина, перевод, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

В молодости я прочел почти всех русских и французских классиков XIX века, но в то же время читал очень много триллеров. Например, на меня повлиял Чехов. Когда я впервые прочел его тексты, то подумал, что именно так я бы и хотел писать свои книги. Однажды я даже взял его рассказ «Палата № 6» и просто перепечатал на машинке только для того, чтобы уяснить для себя его стиль. Мне хотелось разобраться, где он ставит запятые, а где заканчивает предложение. В тот момент он мне казался просто гениальным. Сегодня же, когда я пишу свои романы, иногда немного подражаю Гоголю. Если я прочитываю готовый кусок и он мне не нравится, я его не исправляю, а просто выбрасываю и пишу новый. Подобное занимает больше времени, но для писателя очень полезно.

    Герман Кох

Глубокое и лишенное иллюзий понимание человеческой природы роднит Германа Коха с Чеховым… А в умении пощекотать читательские нервы автор не уступает ни Стивену Кингу, ни Стигу Ларссону.

    Dagbladet

Кох имеет смелость задаться вопросом глубоким и страшным, находящим в политике лишь одно из воплощений. Так ли современный европеец отличается от своего пещерного предка, готового пожирать представителей соседнего племени на ужин, обед и завтрак? Оказали европейские гуманистические традиции хотя бы какое-то влияние на сознание рядового обывателя? На какие жестокие мерзости в отношении чужих мы готовы пойти ради тех, кого считаем своими?

    Известия

Герман Кох сумел открыть новый жанр – крайне остросюжетную историю, выстроенную – нет, не на окровавленных трупах и прочих неотъемлемых признаках криминальных бестселлеров, не на шпионских страстях, не на мировых заговорах… Герман Кох умудрился подергать за другие, не менее отзывчивые струны читательских душ – за струны любви к своим ближним, но подергал их совершенно особенным образом: нервозным, конфликтным, патологическим.

    Голос омара

Герман Кох мастерски нагнетает мрачное напряжение, его персонажи пугающе убедительны, а перо – остро, правдиво и беспощадно.

    Weekendavisen

Часть 1

1

У Макса Г. был черный кот, который прыгал вам на голову, стоило только просунуть нос в дверь. Кот был большим и толстым – гораздо тяжелее любого другого кота, которого мне доводилось держать на коленях. Впрочем, его-то я держал на коленях лишь однажды: никогда не забуду холодный пот, выступивший на ладонях и на лбу, когда кот медленно потянулся и положил переднюю лапу мне на колено. Когти ощущались даже через ткань джинсов, но вставать было уже поздно.

– Сиди спокойно, – сказал Макс. – Если сидеть спокойно, он ничего тебе не сделает.

Я только что вернулся с Кюрасао, где принял несколько важных решений. Например, я собирался поменять прежний круг знакомств на новый. Все прежние знакомства продолжались более чем достаточное время. Конечно, я пришел к такому решению в основном из-за удаленности места и того простого факта, что на Кюрасао было нечего – в самом деле, совсем нечего – делать, но в один из тех жарких и томительных послеобеденных часов, когда вентиляторы в баре на Схоттегатской дороге, казалось, постепенно останавливались, до меня вдруг дошло: с прежними знакомствами надо покончить. Как должен выглядеть новый круг друзей, с Кюрасао виделось очень смутно: так выглядит полоска земли на горизонте, показавшаяся из тумана после долгих месяцев, проведенных в открытом море. Новый круг друзей находился еще, так сказать, на стадии эскизов и набросков, но в него непременно вошел бы Макс Г.: это не подлежало никакому сомнению.

Кот у меня на коленях испустил низкий и мрачный рык, который отдался в коленях дрожью, пришедшей, казалось, совсем издалека, – словно в глубине подвала многоэтажного дома запустили отопительный бойлер.

– Он очень славный, – сказал Макс. – Не дергайся. Очень славный кот.

Рычание нарастало, а дрожь перемещалась дальше по телу; я будто чувствовал ее у себя под ногами, откуда она медленно прокладывала дорогу наверх.

Я не был уверен, надо ли мне погладить кота – вдруг это станет последней каплей, за которой последует all-out attack?[1 - Решительное наступление (англ.).] Я представил себе, как он одновременно запускает мне в лицо когти всех четырех лап: два – в самую нежную часть нижней губы, один – в веко, один – в кожу под глазом, а остальные – изо всех сил – в волосы и щеки. Когда я в последней отчаянной попытке сброшу его – яростно шипящий и фырчащий черный клубок бешенства, – клочки моей кожи, губы и веки оторвутся вместе с ним; глазное яблоко будет взрезано и разорвано. С глухим шлепком кот ударится об оклеенную обоями стену, а потом о пол, откуда он, все еще фырча, рыча и царапаясь, снова прыгнет мне на голову, чтобы довершить начатое.

Макс встал. Кроме белых кроссовок, все у него было черным: волосы, рубашка, брюки – как и обои, и дощатый пол его комнаты, и его кот…

– Кис-кис-кис, – позвал он.

Макс частенько играл с котом в такую игру: кот сидел в комнате, на полу, а Макс из коридора просовывал голову в дверь. Максова голова была своего рода приманкой: он медленно двигал ею туда-сюда, и она то убиралась в коридор, то оказывалась в поле зрения кота. Между тем кот сидел на деревянном полу и внимательно следил за движениями головы Макса. Свою голову он попеременно наклонял то влево, то вправо. С виду он казался неподвижным, но сильные удары хвоста по полу показывали, что его сосредоточенность уже ничем не нарушить. Он разглядывал голову Макса, как ребенок на карусели разглядывает кисточку или пучок перьев на веревочке в руках распорядителя: тот поднимает и опускает предмет, разрешая проехать еще один круг.

Кот всегда очень точно выбирал момент: была ведь скрытая логика в том, как голова исчезала и снова показывалась из-за дверного косяка. Расчет был таким же, что и при подкрадывании к птице. Птицу тоже надо ввести в заблуждение: мол, кот лежит на полянке просто так, греясь на солнышке, не интересуется птицей и подползает поближе только затем, чтобы понюхать торчащие из травы маргаритки.

Все заканчивалось тем, что кошачье тело приходило в напряжение: это продолжалось не больше десятой доли секунды и не
Страница 2 из 17

было заметно для невооруженного глаза. Вот кот сидит на полу, а в следующий момент там, где он только что сидел, образуется пустое место. Появляясь словно ниоткуда, кот внезапно оказывался на уровне глаз или, точнее, в нескольких сантиметрах от головы Макса.

Примерно посреди прыжка раздавалось короткое и грубое фырканье, и это было единственным предупреждением. Весь фокус состоял в том, чтобы быстро отдернуть голову, убрав ее за дверной косяк: тогда кот пролетал мимо, чуть не задев Макса, и шлепался о стену на противоположной стороне коридора. Обычно все заканчивалось хорошо. Но не всегда. С некоторой гордостью Макс показывал мне царапины с подсыхающей кровью на своих предплечьях и пальцах, полученные при защите лица от выпущенных когтей.

Однажды субботним вечером я задержался у Макса так надолго, что остался ночевать. Он положил для меня матрас в гостиной. Плохо помню, что меня тогда настолько воодушевило, но, когда Макс ушел спать, мне захотелось самому устроить игру с головой и дверным косяком; в то время кот, благодаря моим регулярным появлениям, уже немного привык к моему присутствию в доме.

В первый раз все получилось. Кот неотрывно смотрел на мою голову точно так же, как он всегда неотрывно смотрел на голову Макса. Черная шкура кота промелькнула мимо меня, едва не задев; я увидел это лишь краем глаза. Не могу отрицать: сознание того, что острые когти и разинутая пасть, полная зубов, находятся вблизи таких уязвимых частей моего тела, как глаза, щеки и губы, вызвало у меня небывалый выброс адреналина. Я испытал и нечто новое, чего не испытывал раньше, – что-то вроде невидимого перемещения воздуха рядом с моей левой щекой, словно за какую-то долю секунды атмосфера наэлектризовалась, а потом потянуло пустотой. Пушок на щеке поднялся и слегка потрескивал, когда кот шмякнулся о стену.

И так же как в случае с первой выпивкой или с первой женщиной, новый опыт немедленно потребовал повторения. Во второй раз я решил перехитрить кота, спрятав голову за дверной косяк немного раньше, чем этого можно было бы ожидать, исходя из законов логики. Но по всей вероятности, кот уже после первого раза расшифровал логику, скрытую в моих движениях головой. Я почувствовал коготь над левой бровью. Коготь совсем ненадолго застрял и сорвался, унеся что-то с собой. Я взглянул на окровавленные кончики пальцев, потом на кота, который снова занял свое место в гостиной. Толстый черный хвост с силой колотил по деревянному полу, светящиеся зеленые глаза выжидательно смотрели на меня.

Теперь прекращение игры можно было принять за признак слабости, а я не знал, на что способен этот кот, если обнаружит у кого-нибудь такой признак. Комната Макса находилась в другом конце коридора. Я представил, как падаю у изножья его кровати с его же котом на шее. С другой стороны, мне не очень-то верилось, что я доберусь до его комнаты вовремя.

Поэтому я решил продолжать как ни в чем не бывало. Беззаботно держа руки в карманах брюк, будто и в самом деле все было так, как выглядело со стороны, я снова расположился за дверным косяком. Помню, я даже тихонько насвистывал какую-то мелодию. Мы просто играли, кот и я; беспокоиться было не о чем. Если бы кот тоже это понимал, ничего бы не случилось.

После пяти прыжков, во время которых мне кое-как удалось избежать его когтей, я пошел в гостиную, все еще тихонько насвистывая и небрежно держа руки в карманах.

– Так, – сказал я бодро. – На сегодня, наверное, хватит.

Я не знал, кому говорю это, и не имел ясного представления о том, что теперь делать. Насвистывая, я переложил подушки, отодвинул матрас, потом толкнул его ногой обратно к стене.

Кот ни на миг не упускал меня из виду. Через некоторое время он сменил свое постоянное место у двери на стул возле матраса, куда я сначала собирался положить одежду. Он все еще вилял хвостом из стороны в сторону, но уже не так сильно, как в разгар нашей игры. Мысль об этом подбодрила меня.

Когда я начал снимать свитер, то увидел, что кот на стуле несколько раз повернулся вокруг себя, после чего улегся поудобнее. Сложенные передние лапы он почти спрятал в шерсти под грудью, а хвост его мирно свисал вдоль ножки стула; из-за зажмуренных глаз казалось, что он улыбается.

– Хорошо поиграли, а? – сказал я. – Но мы оба ужасно устали.

Услышав мой голос, кот навострил уши и с силой ударил хвостом по ножке стула, но потом снова задремал. Глаза его теперь были совсем закрыты.

Я взял из шкафа книгу и залез под одеяло. Не помню ее названия – я не успел прочитать ни слова. Помню только книгу, раскрытую на первой странице, и свет настольной лампы, которую Макс поставил рядом с матрасом. В свете лампы на стене виднелась тень: это была тень кого-то, делающего вид, будто он как ни в чем не бывало лежит с книжкой в постели, устроенной на полу.

Кот спрыгнул со стула неслышно. Я заметил его только тогда, когда он уже сидел в изножье матраса. А может, я поднял голову, оторвавшись от первой страницы, когда раздался удар хвоста по деревянному полу.

Лишь через несколько секунд я осознал, почему кот сидит, неотрывно глядя на меня, со склоненной набок головой и широко раскрытыми зелеными глазами. В тот же миг до меня дошло, куда он смотрит. Ледяной озноб пробежал вверх по моему позвоночнику, добравшись до волос на шее, а оттуда – до волос на макушке.

Конечно же, кот уставился зелеными глазищами на мою голову, единственную часть тела, которая высовывалась из-под одеяла: все остальное было спрятано.

В сущности, было слишком поздно что-то делать. Поздно вставать, поздно махать руками, что-то растолковывать на понятном коту языке. Было поздно объяснять коту, что игра действительно окончена и в любом случае не начиналась снова, что голова, высунутая из-под одеяла, – совсем не то, что голова, выставленная из-за дверного косяка.

– Кис-кис-кис, – позвал Макс еще раз.

Он протянул руку к коту на моих коленях, а потом снова ее отдернул. Задним числом я понимаю, что именно в тот момент я принял решение.

Почти сразу по возвращении с Кюрасао я пришел к Максу домой, даже не отоспавшись после смены часовых поясов. Наверное, мне казалось, что все надо делать быстро, что я не могу ждать до завтра. Что-то подсказывало: до этого мне ни в коем случае нельзя натыкаться на «старых» друзей.

Макс казался заспанным, хотя было далеко за полдень. Он не притворился удивленным и никак не показал, что рад меня видеть. По всему его поведению было видно: за время моего отсутствия он думал обо мне гораздо меньше, чем я о нем. У меня даже сложилось впечатление, что он не имел ни малейшего понятия о том, где я пропадал все это время.

– Кюрасао, – медленно повторил он, потирая заспанные глаза.

Он пробовал это слово на вкус, будто липкий ликерчик, который ты никогда не нальешь себе сам и для которого в любом случае было еще рано.

Говорят, что, перед тем как разбиться насмерть или в то мгновение, когда целятся прямо тебе в голову, перед тобой проносится вся жизнь. То же увидел и я, подняв руку с подлокотника и медленно поднося ее к голове кота, урчащего у меня на коленях, – все те моменты, когда я пролезал сквозь игольное ушко.

А потом я увидел – словно застывшее в воздухе изображение – кота в прыжке, на полпути к матрасу, в тот памятный субботний
Страница 3 из 17

вечер, почувствовал когти, которые через простыню и одеяло добрались до моего лица, острую и вместе с тем оглушающую боль, зубы, вонзившиеся мне в предплечье, а потом крепко схватившие за пальцы…

Когда я уже почти поднес руку к голове кота, он повернулся на бок, раскрыл пасть и издал звук, больше всего напоминавший жужжание сверла бормашины, быстро вгрызающегося в зуб мудрости. Я видел розовые десны с каплями слюны, розовый язык и за ними – пустоту горла, черную и мрачную, наподобие колодца, из которого никогда не вернется ни луч света, ни эхо.

В тот момент, когда Макс сделал шаг вперед, я положил ладонь коту на голову. Звук стал громче, а кот резко повернул голову в сторону, будто хотел стряхнуть с себя чужую руку. Но когда я медленно провел рукой по его голове, а затем по шее и по всему телу, он успокоился. Урчание стало ровным, а когда рука остановилась там, где спина переходила в хвост, яростно описывающий круги, он даже с удовольствием потянулся.

Я поднял руку и снова начал с головы. Кот прикрыл глаза и, казалось, заулыбался. Рычание перешло в мурлыканье.

Я взглянул вверх, на Макса, и по его лицу увидел, как он рад благополучному финалу. Казалось, он избавился от того, что никогда не получит обратно.

– Он чувствует, что ты свой, – сказал Макс. – С этого дня ты его друг.

2

Не знаю, почему именно про кота я подумал теперь, когда Макса больше нет. Может быть, дело в том, что Сильвия попросила меня сказать несколько слов на завтрашних похоронах. Не знаю, подходит ли рассказ о коте для похорон.

Я думаю о других похоронах: о похоронах, на которых сначала плакали, а потом все-таки смеялись. Я думаю о выступлении Джона Клиза на похоронах Майкла Чепмена.[2 - Джон Клиз (р. 1939) и Грэм (не Майкл) Чепмен (1941–1989) – участники британской комик-группы «Монти Пайтон». Известных Майклов Чепменов двое, и оба из мира музыки: один (Майкл Дональд Чепмен, р. 1947) – продюсер, половинка дуэта с Никки Чинном (авторы хитов для Sweet, Сюзи Кватро, Smokie), другой (Майкл Роберт Чепмен, р. 1941) – культовый фолк-гитарист, автор-исполнитель.] А потом – о репортерах. Наверняка на кладбище будет полно репортеров с камерами. Может быть, их не допустят в зал, где будут произноситься речи, но так или иначе похороны Макса Г. станут для массмедиа перворазрядным событием.

Сегодня вечером в шестичасовом выпуске новостей подробно сообщили о пути следования кортежа и строгих мерах предосторожности. И снова, в который уже раз за последние три дня, показали эти кадры. Сначала – темная улица и вспышки мигалок на углу возле итальянского ресторана «Маре нострум»,[3 - Mare Nostrum (лат.) – «Наше море».] а потом – красно-белые полосатые ленты, которыми обнесено собственно место преступления. И в заключение – опять: приоткрытое окно серебристо-серого «мерседеса»-кабриолета, голова Макса, склоненная к рулю так, будто он спит. Полицейские в перчатках подбирают с тротуара патронные гильзы и с превеликой осторожностью опускают их в пластиковые пакетики, которые затем опечатывают; на тротуарных плитках, где обнаружены гильзы, мелом нарисованы белые кружочки.

Пытаюсь представить себе, как будет выглядеть рассказ о коте среди прочих выступлений. Я могу рассказать так, что люди сначала будут плакать, а потом смеяться. Я думаю о дочурке Макса, которая, пожалуй, услышит этот рассказ впервые. «Тогда мы еще учились в школе», – могу сказать я. Или так: «Все это случилось давным-давно». Наверное, и кот умер лет двадцать пять назад. А с другой стороны, это все-таки нечто иное. Непохожее на другие похороны, вот что я хочу сказать.

Так, например, я не знаю, доживу ли до завтрашнего вечера. В последние дни я чаще обычного оглядываюсь по сторонам, когда нахожусь на улице. В зеркале заднего вида не раз отражалась одна и та же машина, буквально висящая у меня на бампере. А сегодня вечером, ставя на край тротуара мешки с мусором, я поймал себя на том, что заглядываю под свою машину. Я присел совсем низко, но было уже слишком темно, и рассмотреть ничего не удалось. Вспомнилось далекое детство, когда перед сном я всякий раз проверял, не прячутся ли под кроватью какие-нибудь чудовища.

Уже почти полночь. Я стою в саду и прислушиваюсь к шуму маневрирующих поездов, который доносится с площадки в нескольких кварталах отсюда. Полчаса назад я заглянул через дверь в спальню жены, потом в комнату сына; оба крепко спали. Когда-то я не представлял себе, что они смогут жить без меня, думал, что после моей смерти они окажутся в свободном падении, словно пассажиры самолета, пилот которого благополучно катапультировался. Короче говоря, я верил в собственную незаменимость. Тот, кто чувствует себя незаменимым, не сомневается в своем существовании. А если и сомневается, то не каждый день.

Но позапрошлым летом, на Менорке, лежа на пляже, я вдруг заметил, что жена смотрит на меня со своего шезлонга; на ней были солнечные очки, но именно через темные стекла я прекрасно видел, что она смотрит не отрывая глаз. Я спросил, о чем она думает, и жена без малейших колебаний ответила:

– О том, что бы я делала, если бы ты умер.

Так говорят о платье, которое больше не подходит. О платье, которое в скором времени будет пожертвовано бедным.

А когда я у двери прислушивался к дыханию спящего сына, то вспомнил, что в свое время это самое дыхание вызывало у меня жуткую панику. Я вспомнил, как стоял у колыбели и прислушивался, как просовывал руку под одеяльце и успокаивался лишь тогда, когда чувствовал, что его грудь вздымается и опускается.

А потом я подумал о тех годах, когда сын, казалось, еще радовался при виде меня. Он выходил из своей комнатки и бежал ко мне по коридору, услышав, что я вставляю ключ во входную дверь. Я поднимал его высоко над собой, а он колотил кулачками по моему лбу:

– Папа, поставь меня! Поставь!

Теперь он начинает вздыхать еще до того, как я раскрываю рот, и жалостливо качает головой, пока я говорю в присутствии его друзей, – так, словно я безнадежен, но еще не скоро буду избавлен от страданий. Возможно, когда меня не станет, он несколько дней будет обо мне вспоминать. Возможно, он искренне опечалится – но ненадолго. Я думал о собственной печали после смерти родителей, о том, сколько она продолжалась, и не строил никаких иллюзий. В темной комнате дыхание моего пятнадцатилетнего сына, доносившееся от кровати, звучало как дыхание взрослого мужчины.

Когда бьет двенадцать, я вхожу в гостиную через застекленную садовую дверь и включаю телевизор, чтобы посмотреть последний выпуск новостей. В который раз крупным планом показывают голову, склоненную к рулю «мерседеса». Только наметанный глаз разглядит еле заметную дырочку и еле заметную корочку запекшейся крови.

Когда камера отъезжает, мы снова видим итальянский ресторан на углу, где я условился в тот вечер встретиться с Максом; только наметанный глаз может узнать мужчину в голубом пиджаке, который на короткое время появляется в дверном проеме, за красно-белыми лентами, а потом почти беспечно уходит прочь и исчезает из виду за углом. Никто его не останавливает.

Уже несколько раз этого мужчину настоятельно просили сообщить о себе полиции. Но у меня до сих пор не сложилось впечатления, что это поможет в разрешении дела, пусть даже таким образом я окажу кому-то услугу.
Страница 4 из 17

Тот пиджачок я позавчера запихал в уличный контейнер с одеждой для обитателей третьего мира, совсем в другом районе города.

Мы только что сделали заказ. Я сказал Максу, что пойду в туалет, к сигаретному автомату, а он похлопал по карманам куртки и сказал:

– Кажется, я оставил мобильник в машине.

Мы встали одновременно. Я пошел в туалет, а он направился к двери.

Выключаю новости; последние слова – «Кажется, я оставил мобильник в машине» – не слишком поспособствуют повышению интереса к завтрашнему короткому экскурсу в прошлое. Поэтому, думаю, это все-таки будет кот. Может быть, кот уведет всеобщее внимание куда-нибудь не туда. Может быть, некоторые понапрасну будут выяснять, что кроется за рассказом о коте – двойной смысл или нечто, нуждающееся в подробном объяснении. В этих кругах есть немало людей, которые повсюду ищут двойное дно.

С другой стороны, это рассказ обо мне. Или, точнее, рассказ о Максе и обо мне – из того времени, когда все только начиналось. Из того времени, когда я еще выбирал себе новых друзей и речь не шла о том, чтобы с огромным трудом избавиться от них.

3

До того как Макс заговорил со мной однажды в полдень, в туалете коллежа имени Эразма Роттердамского, я несколько раз видел его – в холле или на площадке перед школой; было это посреди зимы. Я помню это так хорошо, потому что длинный черный плащ Макса сразу бросался в глаза на фоне грязно-белых шведских армейских курток и афганских пальто с овчинными воротниками, которые спасали большинство из нас от холода в семидесятые годы.

От афганских пальто пахло настоящей овцой, причем овцой, которая, наверное, долго пролежала дохлой на голом склоне, прежде чем ее пустили на воротник. У меня самого была белая шведская армейская куртка с соответствующей шапкой, купленные в известном стоковом магазине Лу Лапа на широкой улице Черных Августинцев. Куртка была большой и тяжелой, и каждое утро, взгромоздив ее на себя, я с нетерпением ждал момента, когда ее можно будет снять. К тому же в куртке я занимал больше места: все равно что после долгих лет езды в обычной машине вдруг залезть в кабину микроавтобуса, который к тому же тащит за собой прицеп или автодом. Приходилось привыкать к другому радиусу поворота, и на первых порах я, поворачиваясь, смахивал со столов стаканы и вазы. Единственным достоинством шведской армейской куртки было то, что от нее пахло не дохлой овцой, а только армией.

Вскоре пронесся слух, что Макса Г. исключили из другой средней школы и что именно поэтому он поступил в коллеж имени Эразма посреди учебного года. О причинах исключения ходили разные толки. Одни говорили, что Макс поссорился с учителем физкультуры и сломал ему запястье. По другой версии, речь шла о торговле наркотиками; для пущей убедительности рассказывали, будто Макс перевозил их в фаре своей «Мобилетты».[4 - «Мобилетта» – марка мопедов.] Как бы там ни было, Макс отличался от большинства учеников коллежа имени Эразма не только длинным черным плащом и аккуратно отутюженными рубашками и пиджаками.

Тогда, в туалете, Макс попросил у меня три листочка папиросной бумаги. Я отпросился на несколько минут с урока обществоведения, чтобы в уединении выкурить самокрутку. Макс стоял у умывальника, подставив руки под кран. Вспоминаю, как я разглядывал запонки на его белых манжетах, пока он тщательно мыл руки; потом он стряхнул капли с пальцев и бросил взгляд на стенной ящик, где полагалось лежать бумажным полотенцам – насколько я помню, их никогда не было. Макс с сожалением покачал головой.

– Школьные деньги исчезают в бездонной яме, – сказал он.

Позже в тот же день он сел рядом со мной. Тогда мы еще учились в разных классах, но в коллеже были так называемые часы по выбору, когда каждый мог заниматься самостоятельно в классной комнате под присмотром учителя. Обычно выбирали класс с учителем, способным ответить на вопросы по предмету, над которым мы работали. В тот день я сел в классе господина Бирворта, за последний стол, в самом конце. Для приличия я положил перед собой французскую грамматику, но на самом деле хотел лишь спокойно поразмыслить. Господин Бирворт носил очки с толстыми стеклами, в которых так ярко отражался свет люминесцентных трубок на потолке, что глаз его почти никогда не было видно. К тому же он с остервенением грыз ногти. Иногда на контрольной в тишине было слышно, как господин Бирворт раскусывает ногти зубами, с упорством мыши, прокладывающей себе дорогу через плинтус. Поскольку ногтей у него почти не осталось, этот звук отчасти напоминал посасывание. Не раз зубы соскальзывали с ногтя и вонзались во влажную плоть пальца. Когда в конце урока господин Бирворт собирал контрольные с парт, я старался не смотреть на его пальцы – но иногда не мог преодолеть их притягательной силы.

Казалось, будто ты смотришь на открытую рану или на что-то другое, но тоже запретное, будто влажные пальцы, берущие исписанный листочек с твоего стола, – с голыми кончиками, которые не прикрыты ногтями, – это такие части тела, которые нормальные люди высовывают наружу только после выключения ночника.

Макс тяжело вздохнул. Передо мной лежала хотя бы одна книга, а на его столе не было совсем ничего.

– Самое поганое время, – сказал он. – Совсем ничего не происходит.

Я промолчал. Господин Бирворт окинул взглядом классную комнату, почти пустую: только у окна сидели, склонившись над книгами, две незнакомые мне девушки. Указательный и средний пальцы учитель французского держал между зубами. Свободной правой рукой он записывал что-то в тетради.

– Когда они начинают капать мне на голову, я всегда представляю, как они сидят в сортире, – сказал Макс, почти незаметно подмигнув в сторону господина Бирворта. – Как спускают штаны до колен и, расставив ноги, усаживаются срать.

Услышав голос Макса, господин Бирворт поднял голову, точно собака, навострившая уши, а потом снова принялся исписывать лежавшую перед ним тетрадь.

– Ты когда-нибудь видел пальцы этого типа? – спросил меня Макс и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Он опять держит их во рту, хотя ногтей уже не осталось. Представляю себе, как он тужится на стульчаке, а потом обнаруживает, что туалетная бумага кончилась. И остался только краник над раковинкой. Как он потом смотрит на свои обглоданные пальцы без ногтей…

Он затрясся от смеха. Я искоса посмотрел на его лицо и тоже расхохотался. В результате я смеялся громче и дольше Макса. Господин Бирворт поднял голову и спросил, что смешного случилось.

– Ничего, – ответил Макс.

Солнечный свет, лившийся в класс через окна, отразился от стекол очков, поэтому нам не было видно, смотрит ли учитель на нас. Мы ждали от него еще каких-нибудь слов, но через некоторое время он снова склонился над тетрадью.

– Ты когда-нибудь видел его жену? – спросил Макс.

– Его жену?

Макс вытащил пачку табака и пошарил в ней, ища папиросную бумажку.

– Она работает здесь, в школьной библиотеке, – сказал он. – Коротко остриженная, волосы серые, как мышиная шерсть.

Я никогда не ходил в школьную библиотеку. Там можно было взять только самые ужасные книги: никто, будучи в своем уме, не захотел бы их читать. Но теперь передо мной ясно нарисовалась невысокая кругленькая женщина, которая по
Страница 5 из 17

вторникам и четвергам вперевалку шла в библиотеку; целый день она сидела там, за столиком у двери, склонившись над каталожным ящиком с карточками. За книгами никто не приходил. Во всяком случае, я еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь там появлялся.

– Это его жена? – спросил я.

Я дал Максу три листочка папиросной бумаги.

– Жена – это сильно сказано. Но должен же быть у каждого мужчины тот, кто готовит и моет посуду.

Я попытался вспомнить лицо жены господина Бирворта; коротко остриженные серые волосы и зубы с деснами, обнажавшиеся, как только она открывала рот, придавали ей сходство с грызуном, живущим в лесной чаще. Например, с бобрихой, но с такой бобрихой, которую после войны обрили наголо – за то, что шлялась по лесу не с теми зверями. Глаза у нее были чуть навыкате, взгляд – вечно вопросительный и удивленный, будто она каждый раз поражалась тому, как много деревьев обгрызла за день.

Я смотрел на господина Бирворта, представляя себе, как он и маленькая женщина с серыми волосами ежиком сидят друг напротив друга за обеденным столом в шесть часов вечера, после утомительного рабочего дня в коллеже имени Эразма. На улице темно. Под потолком висит лампа в двадцать пять свечей. На столе стоит кастрюля, но что в этот день приготовлено – не видно.

– Только представь себе, что у них делается по вечерам, – проговорил Макс. – Когда они идут в постель.

– Сначала они едят картошку, – сказал я. – С жутко противным мясом.

– Да, к примеру. И когда они ложатся, у обоих наступает легкая изжога. Во всяком случае, у него. На нем полосатая пижама. В коричневую полоску. Он садится на край кровати, чтобы завести будильник. Потом снимает тапочки. Коричневые тапочки из искусственной кожи, они прилипают к подошвам и снимаются не сразу.

Я посмотрел на господина Бирворта. На этот раз я изо всех сил старался не смеяться; на классной доске за его головой мелом было написано: «Elk n’a pas dormi(e)?»[5 - «Элк не спал(а)?» (фр.)]

– Потом он снимает очки и кладет их на тумбочку, – сказал Макс.

Он уже склеил три листочка папиросной бумаги и крошил туда табак. Я попытался представить господина Бирворта без очков. Я видел, как он снимает очки, ровным счетом один раз. Тогда он долго пощипывал переносицу указательным и большим пальцем. Помнится, на лице остались глубокие следы от оправы, как будто он не снимал очки даже на ночь.

Теперь Макс достал из кармана пиджака маленький кисет из красного бархата, который я уже видел у него в туалете, и зубами развязал шнурок, которым сверху был стянут кисет.

– Потом он поворачивается на бок, – продолжал Макс. – Наверное, при этом маневре между его белыми ягодицами проносятся первые влажные ветры. Эти ветры несколько часов не выходят из-под одеял. Оседают на постельном белье и остаются на нем. Он заводит руку назад и запускает свои пальцы без ногтей в пижамные штаны, чтобы проверить, только ли газ вышел наружу. Он чувствует что-то мокрое. Но это обычная влага. Как всегда.

– Да, – согласился я. – Там всегда немного сыро, если целый день не отрывать жопу от стула.

– Вроде того. Нюхает пальцы. Испытывает желание вонзить зубы в обгрызенный до кости ноготь. Непреодолимое желание: почти нет сил противиться ему. Он изучает ногти, уже мало похожие сами на себя, с видом ребенка, который разглядывает блюдо с последними крошками торта и остатками крема. Но тут он видит серый ежик волос своей жены. Они напоминают свиную щетину или, скорее, кухонную щетку, которую давно пора выбросить, но он не позволяет себе отвлекаться на такие мелочи. Он чувствует, как его тонкая белая писька в пижамных штанах становится твердой и жесткой. Он еще раз пускает ветры, но так крепко стискивает ягодицы, что газ выходит почти беззвучно. Теперь его пальцы нежно копошатся в колючих волосах, а сам он трется о жену, одетый в пижамные штаны.

Я искоса посмотрел на Макса. Но Макс, не сводя глаз с господина Бирворта, продолжал равномерно подсыпать табак из кисета в бумажку.

– Она тоже начинает тихонько похрюкивать, а руку опускает вниз, под одеяла. Через ткань пижамных штанов щиплет его твердую письку. Пальцы, которые в школьной библиотеке перебирают карточки в поисках никому не нужных книг, начинают дрочить его через дешевый нейлон пижамы. Спереди штаны покрываются почти такими же мокрыми пятнами, как и сзади. Между тем его собственные обглоданные пальцы разминают ее щель. Ему больно, ведь волосы там еще жестче, чем у нее на голове. Ее стриженая голова перекатывается по подушкам влево-вправо, и она непристойно причмокивает. Она побуждает мужа вонзить пальцы еще глубже, чтобы вся его рука исчезла там – до наручных часов. Она до крайности нетерпеливая и похотливая свинья: раз начав, она хочет, чтобы выгребли навоз из самых дальних углов ее свинарника. Он стаскивает пижамные штаны и пихает свою белую письку внутрь. Руки, которые в библиотеке достают из шкафа неинтересную книгу для любознательного школьника, вцепляются в его мокрые ягодицы, пальцы крутят и мнут эту плоть, будто она впервые месит тесто по итальянскому рецепту из поваренной книги. За ее хныканьем и хрюканьем уже едва слышен пердеж между его ягодицами. Желудочная кислота жжет так сильно, что он больше не решается целовать жену – боится, что кислота вырвется наружу и оставит ожоги у нее во рту или на лице. Вместо этого он водит языком по ее шее, как собака, которая жадно поглощает вонючие нарезанные потроха с самого дна миски, и мягкими пальцами без ногтей пытается ухватиться за ее волосы. Все, чего он хочет, – чтобы она наконец перестала мотать головой, и он знает, что для этого нужно сделать: крепко схватить ее за колючие волосы, а потом потянуть назад, до упора, пока не послышится сухой треск, или пихать думку в этот хрюкающий и хнычущий рот, пока не станет тихо и не прекратится всякое движение. Он знает также, что несколько метких ударов кулаком по этой стонущей мышиной морде могут решительно ускорить дело, но членом чувствует, что сейчас кончит, что почти готов облить собственную жену изнутри; наконец он ухватывает пучок ее волос и больше не выпускает. Она вращает глазами и тянется разинутым ртом кверху, к его губам, будто изголодавшийся птенец к червяку в клюве птицы-папы, она и вправду хочет поцеловать его в губы, хочет, чтобы ее язык был там, когда он ее обдаст…

– Давай, золотко, – стонет она и изо всех сил вонзает пальцы в его белые ягодицы, начиная выжимать его, выжимать до остатка, как плод, чтобы в нем не осталось ни капли…

– Давай, золотко!

Он чувствует, что именно она собирается делать, но этому больше невозможно противиться, это подходит сзади, это росло там в ожидании того, что двери наконец откроются и можно будет вырваться на арену.

– Грязная шлюха… – шипит он, пока кислота пробирается по горлу вверх, будто совиная отрыжка, – грязная, грязная…

Но продолжения нет, теперь двери должны открыться, а жена начинает ворковать, как и всегда, когда он произносит сальности – сальности ее возбуждают, она чувствует, как вся ее наполовину выбритая коробочка до краев накачивается кровью, ее мышцы наконец захватывают изнутри болтающийся бледный член, который никогда не был по-настоящему твердым и жестким, – скорее, он похож на упругую игрушку, твердую только внутри, а
Страница 6 из 17

не снаружи, которую легко можно оттянуть и запустить вверх, но теперь жена должна наконец захватить его своими накачанными кровью мышцами, теперь ему не поздоровится, он будет полностью опустошен, этот пресный лакричный корень.

– Давай, золотко, залей полный…

Господин Бирворт наклонился, желая достать что-то из своего портфеля, прислоненного к одной из ножек учительского столика. Это был старомодный, солидный коричневый портфель. Учитель откинул клапан портфеля и опустил руку внутрь. Через некоторое время рука снова появилась на свет с желтой бутербродницей.

Крышка бутербродницы слегка приподнялась. Учитель французского заглянул под крышку и просунул пальцы внутрь; Макс под столом толкнул меня коленом.

Пальцы господина Бирворта нашли опору где-то в недрах бутербродницы. Порывшись в ней, он извлек белый бутерброд – то, что называют сэндвичем; с нашего места в конце класса было видно, что он проложен ломтиком сыра.

Господин Бирворт поднес бутерброд ко рту и торопливо откусил от него. Все эти действия он проделал как бы тайком. На расстоянии учитель французского напоминал животное, крадущее что-то из мусорного бака.

К уголкам его рта приклеились крошки. Я подумал о руках, приготовивших этот бутерброд – наверное, сегодня утром; о тех же руках, которые в темноте мяли ягодицы господина Бирворта, через ткань пижамы тянули его за полутвердую письку, при свете дня намазывали бутерброды и клали на них сыр.

Я взглянул на Макса, но, похоже, тот уже утратил интерес к господину Бирворту. Он лизал покрытые клеем края папиросных бумажек и аккуратно скручивал самокрутки.

– Наверное, нам нужен перерывчик, – сказал он.

Вообще-то, я хотел его спросить, что происходит потом между господином Бирвортом и его женой. Что делается после того, как она побуждает его выпустить все наружу и наполнить ее до краев, – но что-то подсказало мне: сейчас я не получу ответа, надо ждать подходящего случая.

Мы встали и вышли из класса; в дверях я обернулся. Желтой бутербродницы на столе уже не было. И крошки с губ господина Бирворта тоже исчезли.

4

Тем временем давно миновала полночь. В саду стоит тот неистребимый звериный запах, который часто появляется в душные летние ночи, вроде сегодняшней. Я поставил шезлонг посреди лужайки. Потом нашарил в ящике кухонного стола помятую пачку «Мальборо». Она оказалась именно там, где и должна была лежать. Не совсем на виду, чтобы быть заметной для всех, но и не спрятанная. For emergency use only,[6 - Использовать только при аварии (англ.).] как стекло, которое надо разбить, чтобы открылся запасной выход.

Звериный запах остался от прежней жилички. Точнее, от ее звериного хозяйства. Потом она заболела, и к звериному запаху стал подмешиваться человеческий. В то время она все чаще позволяла собаке справлять нужду в саду.

Нам тогда принадлежал только верх. С балкона я регулярно видел госпожу Де Билде с граблями. Она не выносила собачий помет, а кое-как сгребала его, убирая с глаз долой. Пес был экземпляром неопределенной породы – пятнистый и, между прочим, слишком крупный, чтобы выгуливать его только в саду. Каждый раз он начинал с того, что несколько минут рылся по всему саду – наверное, в поисках местечка, где не пахло бы им самим. Порой, когда он, почти пристыженный, наконец приседал на задние лапы, наши взгляды встречались. Я не мог избавиться от ощущения, что собачий взгляд, устремленный на меня из-за зелени, был зовом о помощи, словно пес чего-то ожидал от человека, молча смотревшего на него с балкона второго этажа: может, я предприму что-нибудь, и все пойдет как раньше, или хотя бы вмешаюсь, чтобы положить конец унизительной необходимости срать в саду?

Мы купили этот дом в 1995 году; свободными для проживания тогда были только два верхних этажа. Самый лучший этаж – первый, с садом в сто тридцать квадратных метров – сдавали. Какой-то старой женщине, «которая в обозримом будущем осознает удобство дома престарелых» – выражение агента по недвижимости.

Помню как вчера: когда нас впервые провели по дому, было начало марта. С балкона второго этажа я выглянул в сад. Раньше я почти не имел дела с садами, у меня даже было явное отвращение к уходу за цветами и другими растениями – такое сильное, что растения, временно доверенные моим заботам, уже через несколько дней начинали вянуть и теряли большую часть листвы.

Но этот сад сильно одичал – он весь зарос травой, а из травы высовывалось множество цветов, названия которых я не знал: такие обычно встречаются лишь по насыпям вдоль больших рек или на разделительных полосах скоростных шоссе. В середине был маленький пруд, заросший ряской; возле него на настоящем стволе стоял птичий домик, где порхали, щебеча, десятки птичек, что создавало приятную атмосферу.

– Не знаю, как вы относитесь к лягушкам, – сказал агент по недвижимости.

– К лягушкам?

– Мне рассказали, что в пруду водятся лягушки. Одни считают это чем-то идиллическим. Другие терпеть не могут…

А потом он спросил, не хотим ли мы осмотреть первый этаж; не важно, дома ли жиличка, ведь я – новый владелец, которому должны переводить «нищенскую плату» за аренду в размере двухсот восьмидесяти шести гульденов. Если бы я смог уговорить жиличку провести – за мой счет – центральное отопление и сделать двойное остекление, то в соответствии с балльной системой можно было бы сразу поднять арендную плату до тысячи гульденов, продолжил он.

– Сколько лет вашему сыну? – спросил он.

– Девять, – ответила Кристина.

– В этом возрасте дети зачастую создают много шума, – заговорщически сказал агент. – Или крутят музыку на полной громкости. Я бы сказал, что скорейший отъезд соседки в дом престарелых отчасти зависит от вас.

Очень хорошо помню, как я заметил, что мне не нужно осматривать первый этаж, что я уже получил некоторое представление о доме, взглянув на сад. Как уже говорилось, дело было в марте.

В середине апреля мы перебрались в новое жилье, а в начале мая, в первый теплый день года, впервые почувствовали этот запах. Сначала я думал, что он доносится издалека – в такие дни до окраин города порой долетает и запах навоза, – но вскоре мы осознали, что его источник находился в самом доме. Точнее, на первом этаже.

Этот запах представлял собой нечто среднее между смрадом верблюжьего загона и тошнотворной вонью от неплотно закрытого туалета – вроде тех, какие встречаются главным образом в кемпингах. Кисло-сладкий, но приправленный аммиаком, так что глаза слезятся. Он поднимался через щели в паркете, висел в холле, будто полоски тумана над болотом, а потом перемещался – медленно, но верно, как губительная зараза, – этажом выше, где находились наша с Кристиной спальня и комната Давида.

Но вообще-то, местом, откуда шел этот запах, где он начинался, была, должен я сказать, лестничная клетка, ведущая к наружной двери. Источник находился там; несомненно, в этом месте запах брал свое начало и проявлялся в наиболее концентрированной и удушливой форме.

Есть такой американский фильм, «Обратная тяга»:[7 - Backdraft (1991), в российском прокате – «Огненный вихрь».] в нем пожарные ищут смертоносный воспламеняющийся газ, который после реакции с кислородом, принесенным сквозняком, может вызвать опасные взрывы. Именно об
Страница 7 из 17

этом фильме я вспомнил, когда в тот первый теплый майский день наконец открыл дверь на лестницу.

Пахло так, что я невольно прикрыл рукой рот и нос. Источника запаха не было видно, и это делало его тем более угрожающим. Пока я, кашляя и тяжело дыша, разглядывал полутемную лестницу и узкую полоску света, падавшую на придверный коврик через щелку почтового ящика, я невольно подумал: то, что там висит, сильнее меня самого, оно в любой момент может сжаться и сдетонировать, и меня, обугленного до неузнаваемости, как злополучных пожарных из того фильма, с огромной силой метнет через весь дом назад, а потом, разбивая стекло кухонной двери, наружу, через перила балкона, в сад, где мои останки еще долго будут дотлевать в траве.

У нас в холле стояла вешалка. Прошло совсем немного времени, и запах так пропитал наши куртки, что мы уносили его с собой на улицу. Через несколько дней я почувствовал его в своей машине. Я ощущал его, снимая куртку на работе, и опять – по дороге домой. Когда я вставлял ключ в наружную дверь, он что есть мочи устремлялся навстречу мне из почтового ящика; надо было набрать в легкие столько воздуха, чтобы подняться на четырнадцать ступенек без единого вдоха.

Мы не сразу поняли, что запах никуда не денется. В теплые дни пахло сильнее, но при похолодании запах не исчезал совсем. Теперь он оседал и на вещах, которые до сих пор не были им затронуты, причем особое предпочтение отдавалось текстилю. Стоило надеть наглаженную рубашку, только что вынутую из шкафа, и от нее пахло уже не стиральным порошком и утюгом, а только непроветренным верблюжьим загоном.

У меня на работе тоже стали делать всякие замечания на этот счет, хотя до коллег не сразу дошло, откуда идет запах.

– Что, Фред, уже разбросал навоз? – спрашивали меня, принюхиваясь к воротнику моей рубашки.

«Барбекю не удалось?» – тоже ничего себе вопрос.

Я до одури опрыскивал себя дезодорантами и одеколонами, причем старательно проделывал это, припарковав машину, а потом еще разок, украдкой, поднимаясь в лифте. Но, шагая по коридору, который вел в мой кабинет, я уже понимал, что все старания были напрасны. Запах следовал за мной – как облако пыли за крестьянской телегой или, скорее, как стая пронзительно кричащих чаек над кормой корабля, что покидает гавань, – на несколько секунд опережал меня у входа в кабинет, а потом снова опускался на мою одежду.

Дома я пытался заниматься аутотренингом по методу замещения и подавления. «Ничего страшного», – подбадривал я себя. Раньше мне нравилось, когда от одежды наутро пахло дымом от походного костра. Или женскими духами. На этом сравнения обычно заходили в тупик. Это были не духи. И даже не походный костер. Когда-то давно я жил недалеко от четырехполосного скоростного шоссе и по ночам, лежа в постели, всегда старался пустить собственные мысли поперек действительности, пытаясь поверить, будто проносящиеся мимо машины – на самом деле волны прибоя, бьющие в берег недалеко от моей спальни. Вера в волны обычно разбивалась через несколько минут; потом машины снова делались машинами и оставались ими до самого утра.

Прошло почти пять лет с тех пор, как я бросил курить; если быть точным, это случилось 12 ноября 1996 года. Теперь время от времени я выкуриваю сигарету, когда хочется, а порой, в случае необходимости, целую пачку за вечер. Я откидываюсь в шезлонге и закуриваю вторую сигарету за ночь.

В небе – ни облачка, и хотя это все-таки город, видно множество звезд. Я вспоминаю о том времени, когда звезды еще были темой для разговоров, когда слова «неизмеримые расстояния», «световые годы» и «черные дыры» слетали с наших губ так же естественно, как в наши дни – «беспроцентная ипотека», «финансовый лизинг» и «круиз-контроль».

Запах никогда не исчезал совсем. В те годы, когда первый этаж еще не был нашим, мы, конечно, перепробовали все. Мы предлагали соседке заново все покрасить и привести в порядок, понимая при этом, что можно бороться и с симптомами чумы, но для решительной схватки с ней надо прежде всего искоренить ее очаг.

Несколько дней назад я нашел грабли, те самые, которыми соседка всегда разравнивала собачий помет. Они лежали в той части сада, куда я, как правило, не захожу, – в самом дальнем его конце, рядом с террасой, выложенной плитками. Я увидел их среди папоротника. Странно было стоять, держа их в руках. Казалось, я на мгновение стал археологом, изучающим собственную недавнюю историю.

Оглядываясь назад, можно сказать, что эта история началась в тот день, когда Максов кот вспрыгнул ко мне на колени, – больше тридцати лет назад, или, по крайней мере, при нашей повторной встрече на моем сорокасемилетии.

Но если выстраивать все по порядку, лучше всего, по-моему, вести ее от антракта «Столкновения с бездной».[8 - Deep Impact (1998) – американский научно-фантастический фильм-катастрофа.]

5

Это было чуть больше года назад. Мы стояли в фойе кинотеатра «Калипсо» в антракте «Столкновения с бездной», и я услышал у себя за спиной знакомый голос. Еще не обернувшись, я уже знал, что ошибки быть не может: именно этот голос тридцатью годами раньше убеждал меня, что черный кот, прыгнувший на мои колени, ничего мне не сделает – нужно только сидеть спокойно.

Жена отпила белого вина и стала молча смотреть перед собой. Не надо было спрашивать, что она думает о «Столкновении с бездной». Она буквально поперхнулась от моего замечания: «Там же и юмор есть». По крайней мере, пока я держал язык за зубами, оставалась надежда, что она высидит и вторую – главную! – серию.

Похоже, я все чаще ошибался в таких прогнозах. Я не раз приглашал людей куда-нибудь (как вариант, давал им что-нибудь послушать или почитать), думая, будто они почувствуют то же, что и я. Нет, наверное, не так – почувствовать то же самое было не главным: важнее была возможность косвенно, через фильм, музыкальный номер или повествование, объяснить другому что-то во мне самом, то, что невозможно в два счета выразить простыми словами в разговоре.

Если другой – в тот самый момент, перед началом гитарного соло в давным-давно заигранной пьесе – почувствует, как у него по спине пробегает такой же холодок, значит произошло нечто такое, что останется в памяти навсегда. А если, наоборот, он (или она) пожмет плечами в середине пьесы или даже небрежно скажет что-то в начале гитарного соло, то просто перестанет существовать для тебя, вот и все.

Те, кто, подобно Яну Вринду, профессиональному неудачнику и брату моей жены, утверждает, будто «Столкновение с бездной» – всего лишь «очередной дурацкий фильм-катастрофа», в сущности, уже безнадежны. Но одного не отнимешь у моей жены: она всегда была готова пойти вместе со мной, попытаться понять, что в этом фильме взяло меня за живое, – во всяком случае, тогда.

Макс Г. разговаривал по мобильному, опираясь локтем о стойку бара в фойе и заткнув свободное ухо двумя пальцами левой руки.

– Если ты берешься за это, лучше сделать в точности так, как я говорю, – расслышал я. – А если сделаешь не так, лучше вообще этого не делать.

Если Макс и поправился, то от силы на несколько килограммов; его волосы слегка поредели и стали не такими пышными. Но он по-прежнему отдавал предпочтение черному цвету; на нем была дорогая фирменная рубашка навыпуск. Я
Страница 8 из 17

заметил у него на шее тонкую золотую цепочку. Верх черных мокасин тоже был украшен цепочками.

Я быстро допил пиво и заказал еще одно. Жена покачала головой, когда я вопросительно посмотрел на нее, но потом согласилась. Впереди нас ждала вторая серия «Столкновения с бездной», в которой все будет смыто волнами километровой высоты, и я лелеял смутную надежду, что после двух бокалов белого вина жена лучше поймет, что я имел в виду.

Закончив разговор, Макс убрал телефон в левый карман рубашки, покачал головой и внимательно огляделся. Его взгляд скользнул по затылку моей жены, после чего наши глаза на мгновение встретились – но он не подал виду, что узнал меня.

– В конце фильма на земле всех уничтожат? – спросила жена. – Или хотя бы несколько человек останутся в живых?

Я взглянул на нее. Было ясно, что она делала попытку сблизиться – во всяком случае, не испортить вечер бесконечными рассуждениями о том, насколько примитивен сюжет «Столкновения с бездной». Я видел ее глаза, поднятые на меня. И этот взгляд, и тон, которым был задан вопрос, могли бы принадлежать матери, которая привела сынишку в магазин с модельками поездов и терпеливо позволяет ему выбирать, но не жене, разговаривающей с мужем о развитии событий в фильме-катастрофе.

– Ты в самом деле хочешь знать? – спросил я. – Когда ты смотришь триллер, ты же не хочешь знать, чем он закончится?

Жена зажмурилась, задумчиво потягивая вино.

– Милый, но это же не триллер, – сказала она наконец. – Это скорее…

Я не дал ей договорить; я увидел, что Макс отделился от барной стойки и направился в нашу сторону. В тот момент, когда он готов был уже пройти мимо нас, я дотронулся до рукава его рубашки.

– Макс! – воскликнул я, и это прозвучало почти правдоподобно, словно я только что увидел его.

Макс с легким раздражением посмотрел на руку, лежащую на его рукаве, и только потом – на меня.

– Фред, – напомнил я. – Из пятого «а».

Его лицо приняло задумчивое выражение, как у знатока, нюхающего только что откупоренное вино, о котором не известно почти ничего, кроме года. Он поднес руку к носу, ущипнул его и покачал головой.

– Извините, – сказал он. – Думаю, вы обознались.

Он уже хотел идти дальше. Я протянул ему руку, на этот раз не касаясь его рукава.

– Фред Морман, – сказал я. – «Он чувствует, что ты свой. С сегодняшнего дня ты его друг».

Макс уставился на меня. Его рука исчезла в нагрудном кармане черной рубашки. Это был тот карман, куда он недавно спрятал мобильный телефон. Он пошарил там пальцами, снова вынул руку и выудил из другого кармана пачку «Мальборо».

– Макс! – раздался в ту же секунду женский голос.

На лестнице, ведущей к туалетам, стояла женщина; она махала рукой и куда-то показывала. На кого или на что – стало понятно не сразу.

– Моя сумка! – крикнула женщина.

Только теперь я заметил мужчину, который в спешке пытался протиснуться между зрителями, заполнившими фойе; чтобы попасть к выходу, ему нужно было пройти мимо бара, и поэтому он оказался почти перед нами.

Макс сделал шаг в сторону и преградил ему путь.

– И куда это мы идем, Хасан? – спросил он, крепко схватив мужчину за руку.

На руке мужчины висела матово-черная сумочка с вытисненными белыми буквами dkny.

Прежде чем мужчина успел ответить, колено Макса уже пошло вверх. Сначала я подумал, что Макс хочет заехать ему в пах, но он быстрым движением схватил воришку за волосы, а потом с силой нагнул его голову.

Макс попал ему коленом в нос или в верхнюю губу. Раздался приглушенный треск, будто сломали ветку или, скорее, в соседней комнате разбился сервиз. Во все стороны брызнула кровь, она крупными каплями падала на светло-розовый ковер фойе.

Мужчина прижал руки к лицу, а потом в ужасе уставился на свои окровавленные пальцы. Сумочка упала на пол. Макс нагнулся и поднял ее.

– Радуйся, что я не расист, – сказал он. – В твоей стране я отрубил бы тебе руку.

Макс повернулся к нам, закурил сигарету, которую все еще держал между пальцами, и помахал женщине; та спустилась с лестницы, ведущей к туалетам, и стала пробираться к бару.

Макс обернулся к мужчине, который пытался остановить кровь рукавом рубашки.

– Что ты тут стоишь? – бросил он. – Иди умойся. Грязный тип!

Бо?льшая часть публики в фойе наблюдала за происходящим, будто в оцепенении. После того как кровь брызнула на ковер, некоторые отвели взгляд, кто-то испустил вопль отвращения; но теперь, когда тот человек поплелся к выходу, слышалось преимущественно одобрительное шушуканье.

– Они наглеют с каждым разом, – сказал мужчина в синей куртке, держащий в руке бутылочку шоколадного молока.

– Если теперь и в кино нельзя спокойно… – услышал я женский голос у себя за спиной.

Сам я смотрел только на приближающуюся женщину. Из-за собранных кверху волос было хорошо видно, что у нее необыкновенно длинная шея. Впрочем, мне стало понятно, что женщина вообще отличалась удивительно высоким ростом. Пока она пробиралась по фойе среди публики, ее голова ни на миг не пропадала из виду.

У нее было узкое лицо с классическими чертами, но мне на ум пришло в первую очередь животное, поднявшее голову над растительностью саванны, – не обязательно хищник, скорее, кто-то вроде жирафа или окапи.

– Все в порядке, дорогая? – спросил Макс, когда женщина присоединилась к нам и он отдал ей сумочку.

Они коротко поцеловались в губы, причем женщине пришлось нагнуться. Нет, не совсем так: она слегка присела, одновременно наклонив голову.

– Это Сильвия, – сказал Макс. – Сильвия, это… это мой бывший одноклассник. Мы вместе учились в школе.

Я пожал протянутую мне руку.

– Фред, – представился я.

Затем взгляды устремились на Кристину.

– Кристина, – сказала моя жена, пожимая руку им обоим.

Я еще раз взглянул на жену Макса, зная теперь, что ее зовут Сильвия. Я старался не глазеть на нее, но это было трудно. А думал я в это время только об одном: почему у Макса такая высокая жена?

– Вот как, – сказала Сильвия. – И давно вы знакомы?

Мы с Максом переглянулись.

– С семидесятого года, – сказал я. – В семьдесят втором мы… я сдал выпускной экзамен. После этого мы друг с другом, вообще-то…

– У него всегда была феноменальная память, – со смехом перебил меня Макс. – В каком году впервые запустили «Фау-один» и как звали того немецкого генерала, который в сороковом году напал через Арденны с тыла на французские позиции? Спроси Фреда, и Фред даст ответ.

Теперь смеялись мы все; краешком глаза я видел, что Кристина усиленно кивает.

– И? – произнесла Сильвия.

Впервые с момента нашего знакомства она смотрела на меня в упор дольше, чем позволяли правила приличия. Я снова подумал о животном в саванне. О животном, которое, подняв голову над травой, дремлет, лежа под пылающим африканским солнцем; потом спускается мрак, а зверь все еще лежит там.

– Что «и»? – спросил я.

– Ну, как звали того немецкого генерала, который… и так далее? – спросила Сильвия.

В этот момент раздался гонг, возвестивший, что вторая серия «Столкновения с бездной» вот-вот начнется.

– Штудент,[9 - Курт Штудент (1890–1978) – летчик-ас Первой мировой войны, основатель и первый командующий немецкими воздушно-десантными войсками. План же Арденнского наступления 1940 г. принадлежал другому
Страница 9 из 17

генералу, Эриху фон Майнштейну.] – сказал я. – Курт Штудент. Французские и британские войска были полностью деморализованы, поскольку считали, что немцы со своей тяжелой бронетехникой никогда не пройдут через Арденны по узким, извилистым тропинкам.

Макс расхохотался, запрокинув голову.

– Штудент! – смеялся он. – Теперь и я вспомнил! Штудент! Незабываемое имя! Но я его забыл, а он – нет. Разве я преувеличил? – спросил он, повернувшись к своей жене.

Я все еще смотрел на Сильвию; мне показалось или она мне подмигнула? Я подумал, что с некоторыми видами животных дело обстоит так же: непонятно, смотрят они на тебя или просто спят.

– А чем ты теперь занимаешься? – спросил Макс.

Я рассказал.

Макс несколько секунд смотрел на меня, не говоря ни слова.

– Должно быть, ты питаешь огромное отвращение к людям, – проговорил он наконец.

Снова прозвучал гонг. Фойе уже почти опустело.

Макс протянул руку Кристине.

– Приятно было познакомиться, – сказал он и взял свою жену под локоть.

– Может, мы еще разок… – начал он, пожимая мне руку. – Может, мы еще разок выпьем вместе? Было бы здорово.

Я видел, что на его лице написано совсем другое. В тот момент его лицу хотелось обратно в кинозал. Наверное, оно вообще не хотело бы больше видеть меня.

Когда я посмотрел вниз, на наши соединенные руки, то увидел засохшую каплю крови на циферблате Максовых часов; это были золотые часы для подводного спорта, с множеством разных стрелочек, указывающих секунды и, насколько я понял, глубину в метрах. Человека, у которого есть все это, наверняка не слишком интересовали воспоминания о нашей школьной жизни.

– В следующую субботу я отмечаю свой день рождения, – сказал я. – Мне будет приятно, если вы оба придете.

Позже, в темноте кинозала, жена наклонилась ко мне. Метеорит увеличился настолько, что светил ярче солнца; уже скоро волны, заливающие сушу, должны были столкнуть статую Свободы с пьедестала. Я люблю фильмы, где поначалу все хорошо, но известно, что долго это не продлится. Теперь, смотря «Столкновение с бездной» во второй раз, я получал даже больше удовольствия, чем в первый.

– А я и не знала, что ты хочешь отпраздновать свой день рождения, – прошептала Кристина мне на ухо. – Во всяком случае, мне ты об этом не говорил.

В темноте я усмехнулся.

– Я тоже не знал, – прошептал я в ответ, ущипнув ее за руку. – Но с другой стороны, сорокасемилетие бывает только раз в жизни, – добавил я.

6

Время близилось к полуночи, и я уже смирился с мыслью о том, что Макс и Сильвия не придут. Разговоры, после обсуждения беспроцентной ипотеки, новых ресторанов и новых секретарш, опустились на такой уровень, что на следующее утро о них лучше было вообще не вспоминать. Между втоптанными в паркет орешками и остатками салата кто-то делал нелепые попытки в одиночку изобразить танцевальные па; наступила та мертвая точка, когда все могут схватить свои пальто и ни с того ни с сего исчезнуть.

Я отметил про себя, что отвык устраивать праздники. В последние годы я старался, чтобы мои дни рождения проходили как можно незаметнее, и мне было трудно по обязанности выслушивать одновременно столько рассказов стольких людей. Одним словом, у меня заходил ум за разум на моем собственном празднике, и поэтому темы для разговоров, которые предлагал я сам, теперь уже невозможно вспомнить. Пил я быстрее, чем делал бы это в другой обстановке, смотрел на часы чаще, чем обычно, и несколько раз, стараясь вести себя как можно естественнее, подходил к окну, смотревшему на улицу. Там я стоял, уставившись на припаркованные машины в свете уличных фонарей, на угол в конце улицы, уже не помня: то ли я оставил всякую надежду на его приход, то ли в глубине души все еще верил в него. Я также не знал, обрадуюсь ли его появлению, почувствую ли себя отвергнутым, если он не придет.

Слегка сдвинув манжету рубашки, я посмотрел на часы. Без четверти двенадцать… Я со вздохом бросил последний взгляд на пустую улицу и поплелся обратно, туда, где отмечали мой день рождения.

Компания, которую я всего несколько минут назад оставил за разговором о размерах налогов, теперь перешла на домработниц.

– Значит, звонит нам Габриэла из Схипхола,[10 - Аэропорт в Амстердаме.] – говорил мой шурин, продолжая тему, начало которой я, видимо, пропустил, – и говорит, что ее задержали на таможне. А знаете, что сделала эта глупая корова? Она вернулась ровно за неделю до истечения двух месяцев, которые должна была провести за границей, чтобы ее снова впустили в Нидерланды. И это притом, что мы оплатили ее обратный билет, из Сантьяго-де-Чили. Выброшенные деньги. Только их и видели.

Я разглядывал физиономию шурина. Физиономия у него была недовольная и плаксивая, будто с ним давным-давно обошлись очень несправедливо и до сих пор не выплатили компенсацию. В то же самое время я задавался вопросом: кто дал обладателю этой физиономии право заставлять чилийскую уборщицу из Сантьяго-де-Чили наводить порядок за его задницей?

– А наша из Шри-Ланки, – сказал Хюго Ландграф, живущий в одном из соседних домов. – По-голландски не знает ни слова, зато чертовски мила. И хороша собой, между прочим.

– Тамилка, – уточнил Петер Брюггинк.

Петер жил один, и домработницы у него не было; с ним я познакомился еще тогда, когда разговоры чаще всего заходили о расстояниях между звездами.

– Знаете, что, по-моему, самое ужасное? – продолжил шурин. – Эта наша Габриэла живет в Нидерландах уже, не соврать бы, лет восемь. Сначала она вышла здесь замуж за антильца – думаю, только ради официальных бумаг, но, так или иначе, он оказался гомиком. Восемь лет! И эта дебилка до сих пор объясняется по-голландски, как слабоумная. Каждый раз приходится изо всех сил напрягаться, чтобы разобрать ее слова. С ума сойти. А тут еще телефонный разговор, когда по губам не прочитать. В общем, я отдал телефон Ивонне, потому что мое терпение лопнуло. Будь моя воля, ее сегодня же посадили бы в самолет до Чили, чтобы она никогда не возвращалась, а Ивонне ее жалко. Жалко! На это и ответить нечего.

Я взял с пианино свой бокал с «Московской» и сделал большой глоток. Это был мой шестой (или седьмой?) бокал, и я находился на грани: на грани между «слишком много» и «в самом деле слишком много» – такой перебор обычно сопровождается определенными изменениями личности, причем на следующий день только от других можно узнать, что ты наделал или наговорил.

Было время, когда мне не приходилось считать бокалы, но года три назад я начал делать это. Где пролегала эта грань, зависело от обстоятельств: что было съедено, приходилось ли пить разные крепкие напитки вперемешку, в котором часу началось, – но она совершенно точно располагалась где-то между шестью и десятью. Потом было все равно; я подумал, что после этого бокала можно уже не считать, и залпом допил остаток водки.

– Нашу не жалко, – говорил Хюго. – В ней есть какая-то хрупкость, но чтобы жалеть… Нет, я бы не сказал.

Я быстро обвел взглядом собравшихся в гостиной. У открытой балконной двери стояла Кристина, которая разговаривала с Эриком Менкеном. По тому, как Кристина держала сигарету и каждые три секунды встряхивала головой, отбрасывая назад темно-каштановые кудри, сразу было видно, что она находится в изнеможении.
Страница 10 из 17

Менкен держал стакан с минеральной водой на уровне брючного ремня и время от времени кивал. Ведущий популярной телевизионной викторины, в те времена он объективно был едва ли не единственным нашим другом, точнее – знакомым, занимающим определенное положение.

Что касается других друзей и знакомых, то мне всегда стоило большого труда запомнить, чем они занимаются, даже в тех редких случаях, когда я проявлял к этому интерес. Например, Хюго Ландграф делал что-то в муниципальной транспортной фирме, но что… Мне вспомнился пьяный вечер на террасе кафе «У Эльзы» на Средней дороге, когда Хюго ни с того ни с сего завел речь о неурядицах в своем отделе, о том, кто способен и кто неспособен произвести предстоящие «структурные изменения» в «аппарате управления». Он говорил о «перекладывании ответственности» и «должностях, подпадающих под сокращение», по которым должны быть «пересмотрены оклады», – и я скоро почувствовал, что мой взгляд остекленел. Остекленел настолько, что я не решался смотреть Хюго в глаза. Но, должно быть, он что-то заметил и с того вечера больше не возвращался к этой теме.

Петер Брюггинк долгие годы называл себя фотографом, но никогда не рассказывал, что он фотографирует. Я, например, ни разу не видел газеты, буклета или брошюры с фотографией, сделанной Петером. Но однажды в супермаркете я обратил внимание, что Петер долго смотрит на пачку мешков для пылесоса, вертя ее в руках. Это не был взгляд человека, желающего выяснить, сколько стоит эта пачка или для какого пылесоса подходят эти мешки: во взгляде Петера прежде всего читалось сожаление, словно он смотрел на то, что уже сделано и не подлежит исправлению. Тогда меня осенило, что фотографию мешка, помещенную на пачке, сделал Петер Брюггинк, но я так и не решился спросить его об этом.

А мой шурин со своей чилийской домработницей? Мой шурин – это мой шурин. Мой шурин не делал ровным счетом ничего, но это, во всяком случае, было легко запомнить.

Эрик Менкен, напротив, был телевизионным ведущим, ни больше ни меньше. Забыть, чем он занимается, было невозможно: об этом напоминали каждую пятницу ровно в десять вечера, когда начинали звучать позывные «Миллионера недели». Его жесты, его глубокий мрачный голос и его волосы, которые в любую погоду выглядели лет на пятнадцать моложе его самого, были уже всем знакомы, когда в один прекрасный день – не больше года назад – он поселился в четырехэтажном особняке на углу Верхней дороги и улицы Пифагора.

Вскоре после этого некоторые соседи увидели, как Менкен «живьем» переходит улицу. Другие наблюдали, как он «совершенно запросто» покупает полкило молодого сыру и двести граммов ветчины в специализированном магазине «Добрый сыровар» на углу Широкой и Верхней дорог, и собственными ушами слышали, как, уходя, он – «опять совершенно запросто, будто любой другой» – пожелал продавцам «приятных выходных».

В течение следующих месяцев телеведущий постепенно превращался в простого, обычного человека; он стал таким простым и обычным, что некоторые обитатели квартала уже почти видели в нем приятеля. «Привет, Эрик!» – кричали они ему с другой стороны улицы, когда Менкен садился в свой темно-синий «лендровер», и телеведущий ни разу не посчитал зазорным ответить на приветствие.

Сам я этого Эрика Менкена терпеть не мог именно из-за простецкого поведения. И точно так же я ненавидел его за стакан минералки в руке, когда, якобы внимательно – и, как всегда, с видом простого, обычного человека! – он слушал вымученную болтовню Кристины.

Этот стакан минералки говорил о беспокойной жизни телеведущего; той самой беспокойной жизни, которая не позволяла ему, наподобие других, заложить за воротник в день сорокасемилетия соседа. Стакан минеральной воды, казалось, был признаком некой праведности, некоего благородства, словно этот человек был вечно занятым домашним врачом, которого в любую минуту могли вызвонить для неотложной помощи.

Я увидел, что Кристина запрокинула голову и разразилась смехом. Лицо Менкена приняло лицемерное выражение, будто он сказал что-то смешное и удивился этому.

Только представить, что она заведет интрижку с этим невиданным мудаком, подумал я, что этот самовлюбленный болван будет вокруг нее увиваться. Что он погрузит в нее свой – наверняка совсем обычный, очень простой – член. Это нисколько меня не взволнует; более того, я испытаю огромное облегчение.

Я глубоко подышал и снова наполнил свой бокал; несколько капель пролилось через край, и на темно-коричневой поверхности пианино сразу появился белый налет. Возле бокала стояла фотография в рамке: мы с Кристиной и Давидом на Менорке. Это было на террасе рыбного ресторана в маленькой гавани Сьютаделлы. Нас тогда сфотографировал чрезвычайно любезный официант, и теперь, наклонившись, чтобы отхлебнуть водки, готовой перелиться через край, я рассмотрел нас троих получше.

Никаких ясных предзнаменований не замечалось; более того, мы улыбались. Кристина произносила тост, кокетливо глядя на фотографирующего официанта. Давид тоже улыбался; не улыбался только я, как стало ясно теперь – я даже не смотрел в объектив. Руки я держал под столом, словно что-то прятал. Значит, все-таки предзнаменование? Я первым перестал улыбаться и тем самым повлиял на жену и сына?

– Правильно будет сказать «терпение», – услышал я у себя за спиной голос шурина. – «Жалко» – не то слово. Жалко больных тюленят, попавших в разлив нефти. Жалко выпавшего из гнезда птенца со сломанной лапкой. Но именно так Ивонна и обращается с прислугой из третьего мира – будто они больные тюленята или птенцы со сломанными лапками, которым надо сделать дом из картонной коробки.

Я повернулся и взял с пианино свой бокал, но увидел, что он почти пуст.

– Жалко их, в жопу, – продолжал шурин. – Ключевое слово – «терпение». Заварить мне кофе. Прибраться в комнате. Мастика для паркета? Мастика для паркета? И еще приходится сосредотачиваться на каждом слове, чтобы их понять. Терпению приходит конец, вот что. У меня терпения уже не хватает. Я слишком стар для этого. Я слишком стар, чтобы беспомощно улыбаться, слушая дебильный голландский язык. У меня учащается сердцебиение. Буквально. Ладони в холодном поту, только представь себе.

Петер поднял свой пустой бокал, будто собирался выпить за меня.

– А у вас? – спросил он. – Что же это было? Гватемала? Гондурас? Что-то связанное с землетрясением, так?

Я уставился на Петера, но его лицо уже расплывалось в моих глазах. Мне вспомнилась тетя Анс. Тетя Анс раньше делала уборку в доме моих родителей; она не любила слова «домработница», поэтому мама называла ее «помощница по хозяйству». Я снова услышал ее крик, перекрывающий шум пылесоса, – мол, надо допить молоко. «Фре-ед, допей молоко…» Когда я приходил из школы, она всегда давала мне яблоко и стакан молока, но после съеденного яблока молоко отдавало смесью ржавого металла и солоноватой воды из пруда, где давным-давно не водилось никакой живности.

Я разлил всем «Московской». Водка струйками выплескивалась через края бокалов на паркетный пол.

– У нас с недавнего времени служит марокканка, – сказал я.

Воцарилось молчание.

– Носит или не носит? – спросил наконец шурин.

Я посмотрел на него.

– «Носит
Страница 11 из 17

или не носит», – повторил я его слова, но уже без вопросительной интонации, не желая демонстрировать, что я не понял вопроса.

Шурин залпом опрокинул свой бокал, рыгнул и вытер губы тыльной стороной руки.

– Носит она платок или нет? – сказал он.

И в ту же секунду раздался звонок. Это был необычный звонок: он длился очень долго, будто звонили уже два раза, а мы не услышали.

– Я уж думал, ты никогда не откроешь, – крикнул Макс с нижней площадки, когда я высунул голову через входную дверь.

Позади него, на улице, стояли еще двое. Мужчина и женщина; что женщина не Сильвия, я увидел сразу, даже в полутьме. Сильвия, со своим ростом, возвышалась бы над Максом на целую голову. А вот мужчина был гораздо выше их обоих. Волосы у него были острижены так коротко, что в свете уличных фонарей блестел белый череп.

– Я прихватил друзей, – сообщил Макс, когда они поднялись.

В проеме входной двери мужчине с блестящим черепом пришлось нагнуться при входе в прихожую, но он сделал это так плавно, словно привык, что в домах человеческих масштабов надо нагибаться; одновременно он протянул мне руку.

– Ришард, – представился он.

Я ожидал железной хватки, рукопожатия, от которого слезы брызнут из глаз, но рука у Ришарда оказалась теплой и мягкой, почти девичьей. Как и Макс, он был одет в черную рубашку навыпуск. Позднее я слышал и его фамилию – Х., – но, думаю, раза два-три, не больше.

Женщина оказалась брюнеткой с короткой стрижкой; она носила колечко в пупке и еще одно – под нижней губой.

– Это Галя, – сказал Макс. – Можешь говорить все, что заблагорассудится, она тебя все равно не поймет.

Он подмигнул.

– Галя такая тварь, – сказал он. – Все силы заберет.

Он обнял ее рукой за талию, его пальцы быстро скользнули по колечку в ее пупке.

– Все они в Одессе мечтают только об одном: готовить и мыть посуду таким мужчинам, как ты и я. Поди разберись.

Улыбнувшись Максу, Галя выпятила губы. Макс сделал то же самое и поцеловал ее.

– Это из-за курса рубля, – сказал он, – или из-за Чернобыля. Или whatever.[11 - Чего угодно (англ.).]

Только сейчас я заметил, что Макс пьян; его повело в сторону, и ему пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. У Гали были такие глаза и губы, ради которых любой мужчина оставил бы жену и детей, чтобы отправиться за ней хоть на край света.

– Милый мальчик, к сожалению, у меня нет для тебя подарка, – сказал Макс. – Все делалось немного впопыхах. Если бы пищалка не сработала, мы бы тут не стояли. Simple as that.[12 - Только и всего (англ.).]

Я вопросительно смотрел на него. Тем временем Ришард Х. прошел мимо меня и вошел в гостиную. Макс засучил рукав рубашки и постучал по стеклу своих наручных часов.

– Они всегда пищат, когда что-то есть, – сказал он. – Мы ужинали в Аудеркерке. Но раз у моего старого школьного друга Фреда день рождения, мы и к нему пойдем. Подарок за мной. Правда-правда, точно.

– Да ничего, – сказал я. – Что вы хотите выпить? Есть водка.

При слове «водка» глаза у Гали вспыхнули, как у домашнего животного, услышавшего, что открывается дверь холодильника.

Потом мы стояли на балконе и любовались видом на сад. Из колонок гремела «Californication» группы Red Hot Chili Peppers. Ришард Х. танцевал с моей женой. Где-то дальше, в глубине гостиной, небольшая группа, в которую точно входили Петер Брюггинк, Хюго Ландграф и мой шурин, собралась вокруг Гали. Там усиленно жестикулировали и непрерывно громко смеялись. Галя пила водку из стакана для воды.

При виде Ришарда Х., вошедшего в сопровождении Гали и Макса Г., гости испуганно замолчали. Мягко говоря, пришедшие явно не вписывались в компанию. Если оставить в стороне рост и прическу Ришарда Х., причиной была, думаю, прежде всего их одежда. Те, кто входил в мой тогдашний круг друзей, изо всех сил старались выглядеть как можно проще: футболки с датами турне поп-групп, рубашки унылой расцветки, джинсы, кроссовки… А Макс и Ришард, в своих дорогих, хоть и повседневных, черных рубашках, с многофункциональными часами на хромированных браслетах – для подводного спорта или альпинизма, – казалось, не испытывали никакого неудобства, выставляя на всеобщее обозрение свое несомненное богатство.

Возможно, главное заключалось как раз в этой заметности: люди из моего тогдашнего дружеского круга изо всех сил старались скрыть, кем они являются в действительности, – оснащенные галстуками и рубашками наемные работники на предприятиях, готовых хоть каждый день заменять их другими наемными работниками в рубашках и при галстуках, – а Макс Г. и Ришард Х. не придавали никакого значения тому, как в одежде отражается размер их доходов, хотя, наверное, предпочли бы, чтобы никто не допытывался об источнике этих доходов.

– Приятный район, – сказал Макс, беря палочку для размешивания и проталкивая кружок лимона на дно бокала с кампари. – Очень своеобразный, со всеми этими низенькими домиками. По-настоящему нестандартный.

Он закурил сигарету и стал смотреть вниз, на сад, озаренный в это ночное время только светом моего праздника.

Вообще-то, каковы обитатели, таков и район. Ватерграфсмер был подобием района Амстердам-Юг, только в джинсах. Снаружи все дома выглядели более или менее одинаково, а при ближайшем рассмотрении оказывались клетками для всех тех неудачников, которым был недоступен Амстердам-Юг. Можно сколько угодно разглагольствовать о преимуществах Ватерграфсмера – широкие тротуары, тишина, «приятный» смешанный состав населения… обширные сады! – Юг манил на горизонте, словно мираж, который рассеивался без следа, стоило только мысленно допустить, что ты в гробу видал все эти широкие тротуары и тишину, а особенно – смешанный состав населения.

Макс прищурил глаза, вглядываясь в темноту.

– Ну, сады здесь просто гигантские, – сказал он. – А кто живет там?

Я почувствовал легкий укол в сердце. Мне вспомнились прежние случаи, особенно сразу после переезда, когда приходили гости. По окончании экскурсии они вздыхали, стоя на балконе со стороны сада: как замечательно, как идеально было бы, если бы мы, вместо второго и третьего этажа, сумели завладеть квартирой на первом этаже. Объективно говоря, мне не повезло дважды: застрять в Ватерграфсмере, да еще и в доме без сада.

– Одна старуха, – сказал я.

Я вкратце объяснил Максу, в чем дело, пока что не заводя речи о верблюжьем запахе.

Макс перегнулся через перила балкона. Потом несколько раз принюхался, и я затаил дыхание. Весь вечер присутствие верблюжьего запаха замечалось, но, поскольку балконные двери были открыты, он, скорее всего, приходил снаружи, а не из самого дома.

– И ей не мешает этот шум? – спросил Макс.

С легкой досадой я вспомнил о записке, которую несколько дней назад бросил в почтовый ящик госпожи Де Билде. О записке, в которой сообщалось, что в ближайшую субботу ей могут причинить беспокойство в виде шума. Беспокойство в виде шума! Она была глуха на одно ухо, и когда ей что-нибудь говорили, всегда поворачивалась «хорошим» ухом. Несколько месяцев назад, выходя на улицу, она стала пользоваться так называемым ходунком. Три дня назад я видел ее на мостике возле сквера Галилея. Она стояла совершенно неподвижно, словно не могла больше идти ни вперед, ни назад. Подойдя поближе, я увидел у нее на лбу капельки пота и услышал
Страница 12 из 17

тяжелое дыхание – такое, словно каждый драгоценный глоточек воздуха ей приходилось вытаскивать из глубокого колодца неподъемными ведрами.

Глаза у нее были прикрыты, и она меня не видела. На одной из ручек ходунка висел прозрачный пластиковый мешочек с накрошенным хлебом – очевидно, для уток и лысух в вонючей грязной канаве, разрезающей сквер пополам. Из ее голубых шлепанцев выпирал жир ступней. На мгновение я вообразил себе, как по вечерам, перед сном, эти ноги высовываются на воздух; я представил, как госпожа Де Билде, сидя на краю кровати, инструментом, больше похожим на кусачки, чем на ножницы, стрижет пораженные грибком ногти. Обыкновенным ножницам эти ногти, разросшиеся почти до размера звериных когтей, не поддадутся. Каждый щелчок кусачек сопровождается громким выстрелом, и заостренный кусок ногтя, подобно смертоносному снаряду, летит через спальню, чтобы воткнуться в деревянный дверной косяк или оконную раму.

К другой ручке ходунка был привязан собачий поводок. Пес смотрел прямо перед собой. Язык свисал из пасти; крупные капли падали на плитки тротуара. В собачьем взгляде читалась смесь отчаяния и смирения.

Я остановился. Конечно, я мог бы что-нибудь сделать. Спросить госпожу Де Билде, хорошо ли она себя чувствует. Или предложить проводить ее домой. Но я ничего не делал. Я просто стоял и смотрел. Пес узнал меня и безжизненно вильнул хвостом, а я между тем фантазировал: что произойдет, если госпожа Де Билде больше никогда не вернется домой?

Макс помешал кубики льда в бокале.

– А за квартиру она платит вовремя? – спросил он.

Я уставился на него. В гостиной кто-то запустил диск, медленно полилась тихая сальса. Поэтому было хорошо слышно, как одновременно внизу открылись двери, ведущие в сад.

– Давай, – услышал я голос госпожи Де Билде. – Давай, мальчик…

Чуть позже мы увидели, как пятнистая собака медленно плетется в дальний угол сада и присаживается там.

7

Об оставшейся части вечера у меня сохранились лишь очень туманные воспоминания. Могу вспомнить, что в какой-то момент музыку сделали громче и все стали танцевать со всеми. Ришард Х. был в паре с моей женой. Он походил на тореадора – одну руку небрежно упер в бок, а другой изображал воротца, под которыми должна была проходить Кристина. Макс танцевал с Галей. Правда, «танцевал» – это сильно сказано: он крепко ухватился за нее и почти не сходил с места. Иногда его голова совсем исчезала в ее волосах.

Возле колонок музыкального центра стоял Эрик Менкен. В руке он все еще держал стакан для воды, только теперь стакан был пуст. Расположившись в стороне от танцующих, он наблюдал за ними с какой-то неопределенной улыбкой. Сначала я подумал, что он следит в основном за Кристиной, но, присмотревшись, понял, что в центре его внимания были Макс и Ришард.

Еще припоминаю, как в паузе между двумя мелодиями вдруг зазвучал пронзительный сигнал мобильного телефона. Макс высвободился из Галиных объятий; только на балконе он достал мобильник из кармана рубашки.

Я подошел к низенькому столику возле балконных дверей и наклонился, чтобы взять из вазочки пригоршню арахиса.

– Мы после того совещания еще зашли в кафе, – доносился до меня голос Макса. – Что?.. Не знаю, как оно называется… «Головастик» или вроде того, рядом с этим, как его… Что?.. Нет, сколько же времени?.. Боже милостивый!.. Нет-нет, думаю, это самое большее… Что?.. Конечно, дорогая, я больше не поведу машину…

В это время Макс обернулся. Наши взгляды встретились. Думаю, я стоял там, как баран, со своей пригоршней арахиса; думаю даже, что я и жевать перестал.

– Алло?.. – сказал Макс. – Алло… милая, может, ты меня еще слышишь, но я тебя больше не слышу… Алло?..

Макс выразительно подмигнул мне.

– Если ты еще слышишь меня, просто ложись спать, дорогая… Все, отбой…

Он выключил мобильник и снова засунул его в нагрудный карман.

Войдя в комнату, он слегка ткнул меня в живот.

– Та водка, из морозильника, – сказал он, – ее уже допили?

Наконец пробил час, когда все хватают свои пальто и уходят. У двери Ришард Х. трижды расцеловал мою жену в щеки, а потом еще и заключил в крепкие объятия. Макс и Галя целовали друг друга. Хюго Ландграф и Петер Брюггинк поблагодарили Кристину за «незабываемый вечер». Шурин стоял в коридоре, дожидаясь, когда его жена выйдет из туалета.

– Чао, – сказал Макс.

Он обнял меня рукой за шею, привлек к себе и поцеловал в лоб.

– Вот как, – сказал я.

Я улыбался. Мне хотелось сказать еще что-нибудь, но я плохо представлял себе, о чем можно говорить.

Макс поцеловал мою жену.

– Спасибо, милочка, – поблагодарил он.

– Макс, ты не забыл свой мобильник? – спросил я.

Это вырвалось само, я не успел подумать; на несколько секунд мои слова повисли в коридоре в состоянии невесомости, будто сами толком не знали, что им там делать. Потом Макс хлопнул себя по нагрудному карману и второй раз за вечер подмигнул мне.

Момент был подходящим для того, чтобы сообщить мне номер своего мобильника, но Макс этого не сделал.

Мы уже почти спустились с лестницы. Кристина осталась наверху. Макс, Ришард Х. и Галя вышли в теплую летнюю ночь. Макс раскинул руки и вдохнул свежего воздуха. Ришард Х. достал из кармана колечко с автомобильными ключами и нажал на кнопку. Припаркованный у края тротуара серебристо-серый «мерседес»-кабриолет замигал фарами и поворотниками. Раздался сухой щелчок разблокированных замков. Ришард Х. еще раз нажал на кнопку, и черная крыша сдвинулась назад.

– Мне было бы приятно… – начал я, но вдруг понял, что не знаю, как продолжить. – Если тебе тоже будет приятно, – сказал я, – мы можем как-нибудь еще…

Я искоса смотрел на Макса. Казалось, он меня не слушал. Его правая рука была где-то под блузкой Гали, не доходящей до пупка.

Подойдя к машине, Макс достал из кармана солнечные очки, надел их и посмотрел вверх, в безоблачное ночное небо.

– Ночь без звезд, – произнес он. – К сожалению, такое слишком часто бывает в черте города.

Он открыл дверцу и подождал, пока Галя не усядется на заднее сиденье, после чего плюхнулся рядом с водителем.

– Иногда по выходным я бываю в «Тимбукту», – сказал он. – Это заведение на пляже в Вейк-ан-Зее.

Я почувствовал, как сердце мое забилось чаще. Однако момент не выглядел подходящим для того, чтобы вытянуть из Макса побольше информации о точном расположении «Тимбукту». Это можно было сделать и позднее.

– А в эти выходные? – спросил я.

Ришард Х. завел машину. Двигатель взревел; неприятная вибрация пошла по тротуарным плиткам и дальше, достигнув моей груди.

– Обычно в воскресенье днем, – добавил Макс. – В это время собирается самая приятная публика.

Я махал вслед серебристому кабриолету, пока он, взвизгнув шинами, не скрылся из виду за углом улицы Пифагора. Ришард Х. сидел за рулем. Голова Макса наклонялась то вперед, то назад, то в сторону, будто соединялась с туловищем шарнирами. Галя сняла шарф и махала им с заднего сиденья.

Той ночью я допоздна сидел на балконе. Из гостиной забрал удобное кресло, а потом еще и бутылку водки и пачку сигарет.

Я смотрел в темный сад. Размышлял, как мало я люблю возиться в саду. Мысленно восстанавливал тот момент, когда госпожа Де Билде шаркающей походкой вышла в сад и крикнула наверх, нельзя ли
Страница 13 из 17

потише, и знаем ли мы вообще, который час; собаки в моей реконструкции не наблюдалось. Я стоял на балконе рядом с Максом, а поскольку Макс ничего не говорил и молча продолжал смотреть на старуху, то и я ничего не сказал.

А еще был другой момент – той же ночью, но я уже не помнил, раньше или позже. Это произошло в коридоре. Из кухни мне навстречу вышел Эрик Менкен; по моим воспоминаниям, в руке у него был стакан, но на сто процентов я в этом не уверен.

– Откуда ты знаешь Макса Г.? – спросил он.

Он не сказал «Макса Г.», а произнес фамилию полностью. Было странно слышать эту фамилию целиком. К тому же я за последние годы привык к «Г.» из газетных сообщений. Некоторые, говоря о раке, произносят только «Р», причем тихим шепотом, а потом опускают глаза. Нечто подобное случилось и сейчас, поэтому, помнится, я невольно оглянулся: не могут ли нас услышать?

Я рассказал Менкену правду. Рассказал, что мы с Максом вместе учились в школе.

– А Ришарда Х.?

И снова он назвал фамилию полностью. Кроме всего прочего, это была фамилия, которую я слышал впервые. Нет, я несколько раз читал в газете что-то о Ришарде Х., точно зная теперь, что это тот самый Ришард Х., который на моем сорок седьмом дне рождения танцевал с моей женой. Я извинился и сказал, что меня ждут гости.

Потом я еще несколько раз видел, как Эрик Менкен ухмыляется мне издали.

8

Безоблачным субботним утром я купил в «Ран-Инн», специализированном магазине принадлежностей для бега на набережной Линнея, спортивные брюки, термофутболку, термоноски без швов и кроссовки. Выбрать кроссовки самому было нельзя, так что это сделала продавщица. Я посмотрел на свои ноги, опускающиеся в белые кроссовки: так или иначе, но в тот момент, когда они скрылись из виду, погрузившись в мягкую, эластичную на ощупь кожу, это были уже не совсем мои ноги.

После этого мне пришлось для пробы пробежать по движущейся дорожке. Движения моих ног, впервые в жизни обутых в кроссовки, снимались на видеокамеру. Я посмотрел запись вместе с продавщицей, которая по большей части демонстрировала все в замедленном темпе, а время от времени даже останавливала изображение. Чувство, будто эти ноги, бессмысленно бегущие по дорожке, принадлежат не мне, а кому-то другому, который давным-давно купил здесь пару кроссовок, только усиливалось от таких внезапных остановок. Может быть, тот, другой, уже умер, подумал я, а его кроссовки стоят где-нибудь в глубине темного шкафа.

– Вот видите, – сказала продавщица после примерки третьей пары, – пятка вашей левой ноги все еще опускается не совсем прямо.

Из коробки вынули новую пару. В заключение я еще раз пробежал по белой полосе, тянувшейся вдоль всего магазина, а продавщица присела на корточки, чтобы оценить приземление моих пяток.

Я взял и «Дневник тренировок для бегунов», а еще – цифровые часы фирмы «Найк», указывающие время пробежки с точностью до сотых долей секунды, заплатил 486 гульденов и 50 центов и вернулся домой.

Жена посмотрела, как я раскладываю свои обновки на обеденном столе в гостиной.

– Сколько тебе лет, между прочим, как ты думаешь? – спросила она.

– Две недели назад мне исполнилось сорок семь, – ответил я.

Я натянул на ноги бесшовные носки и нырнул в кроссовки. Жена фыркнула; выражение ее лица было почти таким же, как чуть меньше года назад, когда она сказала, лежа в шезлонге на Менорке, что размышляет о жизни после моей смерти, – только теперь на ней не было солнечных очков. Я снова нагнулся над кроссовками и стал завязывать шнурки.

– Но ты же не собираешься выставлять себя на посмешище здесь, перед соседями? – спросила она.

Я посмотрел ей прямо в глаза и почувствовал, как сердце у меня екнуло.

– Нет, – сказал я. – Сначала поеду на море.

Жена подняла брови.

– Я буду бегать в дюнах, – уточнил я.

Я хотел добавить: «Или на пляже» – но не стал.

Однажды в старом номере журнала «Космополитен» я прочитал, что тому, кто хочет ходить «налево», надо начать с организации так называемых бесконтрольных часов, своеобразных белых пятен посреди дня, не дающих проследить, где именно ты находишься. Когда партнер привыкает к «бесконтрольным часам», можно начинать обманывать.

Разыскать «Тимбукту» оказалось не так-то просто. Расспросив кое-кого в самом Вейк-ан-Зее, я в конце концов нашел его у начала Северного пирса, километрах в четырех от городка. Добираться надо было по извилистой дороге.

Ветряки рассекали своими крыльями ветер, который тем субботним утром дул в сторону моря. Чайки почти неподвижно парили в воздухе над дюнами, обнесенными колючей проволокой; на заднем плане виднелись подъемные краны и стоящие на приколе морские суда, а за ними – пламя и белые облака дыма из доменных печей. Поскольку дуло с берега, над парковкой в начале пирса висел запах угля и нефти. Запахом дело не ограничивалось: сильные порывы ветра приносили к пляжу клубы мелкой угольной пыли.

Я рысцой пробежался по пирсу. В «Дневнике тренировок для бегунов» для первого дня предлагалась такая схема: семь одноминутных пробежек, а между ними – двухминутные перерывы, заполненные ходьбой. Хотя ветер дул мне в спину, я каждый раз радовался, когда найковские часы отсчитывали последние десять секунд до перерыва. После трех одноминутных спринтов я отхаркнул к бетонному парапету Северного пирса плотный сгусток мокроты. Сердце, бившееся где-то глубоко в горле, подсказало мне, что если я в этот же день верну кроссовки в «Ран-Инн», то, скорее всего, получу обратно немалую часть денег. Найковские часы не надо было обменивать: они создавали ощущение скорости независимо от того, бегали с ними или нет.

После трех с половиной минут я повернул направо кругом. Теперь пришлось двигаться против ветра, но зато краешком глаза, залитого по?том и слезами, я мог, чередуя пробежки и ходьбу, следить за террасой «Тимбукту». Там сидело не больше двадцати пяти человек, и мне не показалось, что одним из них был Макс Г. Мужчина в шортах и с теннисной ракеткой бил и бил по мячу у самой черты прилива; бурая собака в белых пятнах бегала за мячом.

В баре я заказал пол-литровый бокал пива. Пот капал со лба в глаза, маленькими ручейками стекал вниз и щекотал спину. Пока я разглядывал кроссовки у себя на ногах, мне пришли на ум слова Кристины о том, сколько мне лет, по моему мнению. Два серфера в гидрокостюмах заказали по большому бокалу желтого лимонада. Томительные басовые ноты песни Боба Марли «No Woman, No Cry» разносились над пляжем. Я попробовал представить себе Макса на этой террасе, но это удалось мне лишь отчасти.

– Ну и как это было? – спросила Кристина, когда я плюхнулся на диван.

– Это было killing,[13 - Убийственно, восхитительно (англ.).] – ответил я.

Она села рядом со мной и положила руку на мое голое колено.

– Значит, ты бросишь?

– Завтра пойду опять.

Жена непонимающе посмотрела на меня.

– Это действительно тяжело, – сказал я, – но в то же время приносит большое удовлетворение. Заново познаешь возможности собственного тела.

На следующий день я увидел, что серебристый кабриолет уже стоит на парковочной площадке Северного пирса. День выдался солнечный, и крыша была откинута назад. В нескольких метрах от машины я начал разминку. Было что-то вызывающее в этой убранной крыше, словно «мерседес»
Страница 14 из 17

приглашал прикоснуться к нему. По пирсу гуляли семьи с детьми; я включил на часах секундомер и начал первую минутную пробежку.

Как раз в это время из Северного морского канала выходило грузовое судно. Я видел флаг, развевающийся на юте. Страну происхождения я не мог определить до тех пор, пока не прочитал на носу название: «Odessa Star».[14 - «Звезда Одессы» (англ.).] От носа до кормы судно было покрыто бурой коркой ржавчины; ближе к ватерлинии она становилась желтоватой, будто десятки мужчин неделями стояли по бортам и непрерывно мочились. На палубе стояли такие же ржавые краны, но не было видно ни единой живой души: никого, ни одного члена команды. Приближаясь к выходу из гавани, «Звезда Одессы» дала несколько гудков, которые прозвучали, словно лай тюленя или моржа, страдающего эмфиземой легких.

Ришарда Х. я увидел только тогда, когда чуть не наткнулся на него. Он стоял, упираясь одной ногой в стенку пирса. Одна штанина задралась высоко над лодыжкой; на нем были солнечные очки, и он разговаривал по мобильному телефону.

– Я тоже очень устаю от таких вещей, – услышал я, пробегая мимо. – Но об этом с ним вообще нельзя…

Я пробежал еще немного, потом остановился и обернулся.

Ришард Х. уже не стоял, поставив ногу на стенку, а шел между гуляющими по пирсу людьми, размашисто жестикулируя, спиной ко мне. Невольно я огляделся – нет ли поблизости и Макса? – но нигде его не увидел. Я медленно пошел к началу пирса.

– Кстати, надо что-нибудь сделать с этим гудком, – услышал я слова Ришарда Х., когда приблизился к нему. – Ты людей напугал.

Он остановился; я тоже остановился. Ришард Х. поднял правую ногу и снова поставил ее на стенку.

– Что?.. – сказал он. – А где ты стоишь? О’кей, но все-таки помаши, а? Иначе я… О’кей, о’кей… Я тоже машу…

Он поднял руку над головой и уставился куда-то поверх воды; я проследил за направлением его взгляда. За одним из грязных окон того, что на «Звезде Одессы», наверное, было рулевой рубкой, я увидел неясное движение руки, закутанной в белую ткань.

– Да, я тебя вижу, – сказал Ришард Х. – Второе окошко слева… Бен, за это заплатят в следующий раз… И тогда я возьму омара покрупнее… Без салата. Ха, ха, ха… О’кей, парень, отбой… Счастливого плавания!

Он захлопнул мобильник, покачал головой и тихонько усмехнулся себе под нос.

Я почувствовал, что пот на моем лбу стал холодным, и уставился на «Звезду Одессы», которая удалялась по водной глади. Больше ни за одним окном не наблюдалось никаких признаков жизни.

Я посмотрел в сторону, и почти одновременно то же самое сделал Ришард Х. Целую секунду мы смотрели друг другу в глаза. Потом Ришард Х. сдвинул солнечные очки на лоб.

– Знакомое лицо, – сказал он.

9

На Максе была черная рубашка навыпуск; когда мы остановились у его столика на террасе, руки он не подал. И не сделал ни одного жеста, который бы выглядел приглашением занять свободные кресла.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да, – сказали мы с Ришардом Х. одновременно.

Только тогда я понял, что вопрос был обращен не ко мне, и несколько секунд разглядывал свои кроссовки.

– Пойду возьму пива, – сказал Ришард Х. – Макс, хочешь чего-нибудь еще?

Он указал на пустой бокал у Макса перед носом. Из бокала торчала палочка для перемешивания, а на его дне лежали остатки льда и помятый кружок лимона.

Макс сделал почти незаметный кивок головой.

Ришард Х. пошел прочь от столика. К моей левой кроссовке сбоку прицепился кусочек не то смолы, не то мазута. У входа в бар Ришард Х. обернулся.

– Будешь что-нибудь пить… э-э-э?.. – крикнул он.

– Фред, – отозвался я. – Пиво, пожалуйста. Кружечку хорошо бы.

Тем временем Макс достал из нагрудного кармана мобильный телефон. Он долго смотрел на дисплей, а потом убрал телефон обратно.

– Тот мудак у тебя на дне рождения, – сказал он.

Я ухватился за спинку соломенного кресла и слегка подвинул его назад.

– Слушай, да как его? – сказал Макс. – Тот мудак.

Я сделал шаг вперед, оказавшись перед креслом, слегка согнул ноги в коленях и оперся руками о подлокотники. Макс достал из кармана брюк зажигалку, щелкнул ею, а потом задул огонек.

– Тот, со слащавой рожей, – продолжил он. – Умеет так горестно и понимающе смотреть, когда начинают говорить о раке. Или об ожогах и о внематочной беременности.

– Менкен, – догадался я.

Макс все поигрывал зажигалкой.

– Да, я его имею в виду. Эрик Менкен. Этот мудак.

– Да, – сказал я.

За столик позади Макса уселись две женщины в гидрокостюмах. В руках они держали по большому бутерброду и бокалу желтого лимонада.

– Твой друг?

Макс вытряхнул из пачки сигарету и зажал ее между губами. Потом щелкнул зажигалкой.

– Нет, не друг, – засмеялся я. – Он живет по соседству. Кристина его…

– По соседству с тобой? – удивился Макс. – Я думал, такие типы живут в Гое[15 - Местность на юго-западе провинции Северная Голландия, где выстроено много роскошных вилл и особняков.] или вокруг Корнелиса Схейта.[16 - Торговая улица в Амстердаме.] Что делает такой мудак в этой трущобе?

Я снова засмеялся; получилось громковато и несколько ненатурально. Я быстро огляделся, чтобы посмотреть, не возвращается ли Ришард Х. с пивом.

– Помню, как этот мудак хныкал по телевизору о больных детишках, – сказал Макс. – Что у них было-то? Какая-то прогрессирующая слабость, из-за которой в конце концов оказываются в инвалидном кресле. Вполне достаточно, чтобы захныкать, но этот мудак стоял между инвалидными креслами со своей плаксивой, слащавой рожей и изображал святую Терезу, покровительницу всех детишек в инвалидных креслах. По-моему, так нельзя – с пышущей здоровьем, загримированной рожей «известного голландца» симулировать жалость, стоя среди инвалидных кресел и аппаратов для искусственной вентиляции легких.

Макс в первый раз посмотрел мне прямо в глаза. Не вынимая сигареты изо рта, он зажал ее между пальцами. Дым с силой вырвался из уголков его рта.

– Тот, в ком есть хоть на грош приличия, черт побери, держится от этого подальше, – сказал он. – Не торгует собственной святостью за счет чужого горя. Иначе ты мудак. Более того, мудак у всех на виду.

Вернулся Ришард Х. с пивом.

– Только сразу не смотри в ту сторону, – сказал он Максу. – Позади тебя. Чуть сбоку.

Я поднял свой бокал, чтобы чокнуться, но Ришард Х. этого не видел. Макс наклонился вперед и медленно повернул голову.

– Мм, – произнес он. – Не знаю…

Одна из женщин в гидрокостюмах тряхнула головой. Волосы у нее были волнистыми, и казалось, что от этого движения осел туман из мелких капелек воды.

– А я знаю, – сказал Ришард Х. – Нужно уметь смотреть насквозь. Такой костюм надо облупить, слой за слоем, и посмотреть, что внутри. Если ничего нет, ты снова застегиваешь молнию, вот и все.

Макс ухмыльнулся. Ришард Х. встал с кресла; ему хватило одного шага, чтобы добраться до соседнего столика.

– Можно вас обеих чем-нибудь угостить? – спросил он.

Обе женщины оценивающе оглядели его длинную фигуру, с ног до головы. Женщина с мокрыми кудрявыми волосами держала руку над глазами, прикрывая их от солнца, и улыбалась. Солнце светило Ришарду Х. в спину. Он слегка наклонился в сторону, чтобы его тень упала на лицо женщины.

– Хорошо, – сказала она.

Ришард Х. указал на полупустые
Страница 15 из 17

бокалы.

– Это было с газом или без? – спросил он.

Все случилось так быстро, что задним числом не восстановить, где произошло первое падение, но в какой-то момент повсюду уже была кровь: на нашем столике, на лице кудрявой женщины, на левой щеке Макса, на моих руках, на моей футболке… Мои кроссовки тоже были все в крови. Бокалы падали, тарелки с картошкой фри, крокетами и салатами летели со столиков, люди вскакивали, опрокидывая кресла. Раздавались испуганные вскрики; кто-то пронзительно завизжал и долго не мог замолчать.

Самый большой кусок чайки упал не к нам, а через несколько столиков от нас; нам досталась часть с одной лапой. В связи с этим мне вспоминается прежде всего тот факт, что мой бокал не опрокинулся. Еще я готов побожиться, что лапа шевелилась – но очень может быть, что эта деталь появилась в более поздних рассказах о происшествии.

Кудрявая женщина схватилась за лицо, потом уставилась на окровавленные кончики пальцев. Люди стояли – кто-то растопырил руки, кто-то держал ладонь у рта – и смотрели на куски растерзанной чайки. Некоторые показывали вверх, в безоблачное небо, но чаще – на вращающиеся крылья ветряка.

– Ничего себе, – сказал кто-то. – Она уж точно не знала, куда угодила.

Официант поднял с пола голову чайки, завернул ее в салфетку и скрылся в баре.

– Две недели назад тут еще одну разрубило пополам, – сказал мужчина в майке без рукавов, с названием известной спортивной школы на груди. – Но та была не такая большущая.

Прищурив глаза, я смотрел на вращающиеся крылья ветряка; я искал видимый знак, точное место на лопасти, на которое налетела птица, – короче говоря, следы крови, но крылья вращались слишком быстро.

Между тем люди на террасе давно отвлеклись от несчастной чайки. Они подталкивали друг друга и указывали на Ришарда Х.

Он оставался на том же месте, у столика с двумя женщинами, но низко присел на корточки, так что его глаза оказались на уровне столешницы. Это была поза человека, который ищет укрытия после падения гранаты, – во всяком случае, поза человека, который сознает, что опасность всегда приходит с неожиданной стороны. Ришард Х. вытянул руки вперед, сжав ладони. Между его сжатыми ладонями в ярком солнечном свете сверкал серебром пистолет.

10

На парковке Макс разразился смехом. Он смеялся так громко, что прохожие останавливались и оборачивались.

– Господи! – икал он, вытирая слезы, выступившие на глазах. – Посмотрел бы ты на себя! Как будто не можешь посрать. Вам лимонад с газом или без?..

И тут Макс расхохотался так, что больше не мог выговорить уже ни слова. Ришард Х. шел, держа руки в карманах, и хмуро смотрел перед собой. Его голова все еще была темно-красной, какой она стала на террасе «Тимбукту».

Макс присел на корточки – в точности как Ришард Х. на террасе, – вытянул руки перед собой и выставил указательный палец, словно пистолет.

– Freeze! – завопил он. – Don’t fucking move or I’ll blow your fucking brains out![17 - Не двигаться! Не шевелиться, черт побери, или я вышибу ваши чертовы мозги! (англ.)] Да, это было очень хорошо, но нельзя ли повторить для оператора? Лимонад не попал в кадр.

Мы стояли возле серебристого «мерседеса». Ришард Х. щелкнул, открывая дверцы. Он тоже слегка ухмылялся, но неискренне.

– А ты где встал? – спросил Макс.

Он скользнул взглядом вниз и остановился на моих окровавленных кроссовках.

– Или ты пришел пешком?

Я указал на свою машину, припаркованную через два места от «мерседеса».

– Точно, – сказал Макс.

Он сделал глубокий выдох и снова поднес тыльную сторону руки к залитому слезами лицу. Ришард Х. уселся за руль и надел солнечные очки.

– Мне было бы приятно… – начал я, но в это время у Макса зазвонил мобильник.

Он бросил взгляд на дисплей и только потом поднес телефон к уху.

– Как там, все в порядке? – спросил он.

Он повернулся так, что оказался почти спиной ко мне, и оперся о багажник «мерседеса». Я не двигался с места, хотя и понимал, что Максу неудобно вести откровенный разговор по телефону в моем присутствии. И действительно, он снова повернулся ко мне лицом, посмотрел мне в глаза и прикрыл мобильник рукой.

– Чао, – сказал он и подмигнул мне.

Я помахал Ришарду Х. В зеркальных стеклах его солнечных очков отражались стремительно вращающиеся крылья ветряка, и я не знал, видел ли он меня и ответил ли на мое приветствие.

И тут моя машина не завелась.

Я громко выругался, в третий раз поворачивая ключ зажигания, но под капотом раздался только усталый, постепенно затухающий скрежет, словно издыхающее насекомое потирало лапками. Я почувствовал жжение в глазах и уронил голову на руль. Мне вспомнился тот день – это было не больше года назад, – когда я впервые въехал на этой машине на улицу Пифагора.

Давид только что вернулся домой из школы. Вспоминаю выражение его глаз, устремленных на машину, припаркованную у края тротуара. Он даже не дал себе труда подойти поближе и стоял у нашей двери, держа руки в карманах.

– «Опель», – сказал он.

Голос звучал скорее покорно, чем насмешливо, но было что-то в его тоне, из-за чего название марки вдруг резануло мне по сердцу.

– А что не так с «опелем»? – спросил я.

И сразу пожалел об этом: черт побери, я хорошо знал, что не так с «опелем». Защищая «опель», я еще больше отдалялся от своего сына.

– «Опель» есть у господина Вервурда, – сказал Давид.

Я поднял брови – будто задумался о том, кто такой господин Вервурд. Между тем я просто пытался выиграть время. Господин Вервурд был учителем географии, преподававшим в классе Давида. Он надевал черные носки с коричневыми сандалиями, а книги и бумаги носил в матерчатой сумке с выцветшей надписью, которая напоминала о давней демонстрации в защиту мира. Вместо того чтобы заниматься своим делом и вещать о том, столицей какой страны является Улан-Батор и что за растения разводят в бассейне Миссисипи, он прожужжал им все уши историями о несправедливом отношении к третьему миру и значении ветроэнергетики.

– У Гитлера тоже был «опель», – сказал я, входя позади сына в коридор.

Но это было просто сотрясением воздуха – я видел в кинохронике, как фюрер принимает парад в черном «фольксвагене»-«жуке» с открытой крышей. К тому же мне казалось, что ему больше подошел бы «мерседес».

Давид обернулся. Вид у него все еще было грустным.

– Точно, – сказал он. – И Гитлер здорово оплошал с войной. Во всяком случае, так нас учат в школе.

И теперь, на парковке у Северного пирса Вейк-ан-Зее, я проклял «опель» еще раз, громко, не жалея крепких слов.

Я поднял голову от руля и откинулся назад. В зеркале заднего вида показалось отражение серебристого «мерседеса» с открытой крышей. Почти одновременно я услышал голос Макса.

– Так ты едешь или нет? – крикнул он. – Или предпочитаешь бегать?

По пути в Амстердам я сделал несколько нерешительных попыток воскресить общее прошлое, но Макс нечленораздельным ворчанием дал понять: хотя он может вспомнить названные мной имена одноклассников и учителей, сами они его нисколько не интересуют. Места для пассажиров на заднем сиденье «мерседеса» было в обрез. Я посмотрел на мелькающие мимо дюны, потом на лицо Ришарда Х. в зеркале заднего вида. Ришард Х. явно получал удовольствие от своей спортивной манеры вождения. Прежде чем сделать
Страница 16 из 17

поворот направо, он полностью уводил машину на левую половину дороги; щебенка так и разлеталась из-под задних колес, когда он при выходе из виража еще сильнее давил на газ.

Сначала я пытался сохранять равновесие на заднем сиденье, упершись одной рукой в боковую стенку, но у «мерседеса» не было задних дверей, а значит, и подлокотников или других выступов, которые могли бы служить опорой. Похоже, машина не была предназначена для перевозки пассажиров сзади, и при очередном повороте я изо всех сил старался сделать так, чтобы меня не швыряло из стороны в сторону.

В жилой зоне Вейк-ан-Зее Ришард Х. сбавил скорость, и я хотел было наклониться вперед, чтобы спросить Макса, как поживает Сильвия, но тут он нажал кнопку на щитке. Из динамиков в дверцах и более мощных колонок в задней полке раздался треск. Мелодия показалась мне смутно знакомой, но я узнал ее только по припеву. «Clowns to the left of me / Jokers to the right / Here I am / Stuck in the middle with you»,[18 - «Клоуны слева от меня, джокеры справа, я здесь, застрял в середине с тобой» (англ.).] – пел голос, который я пока еще не связывал ни с именем певца, ни с названием группы – лишь с пресловутой сценой из «Бешеных псов», в которой Майкл Мэдсен (Мистер Блондин) включает радио, чтобы под эту песню отрезать ухо у привязанного к стулу полицейского.

– «Воровское колесо»,[19 - Stealers Wheel (англ.) – шотландская фолк-рок-группа 1970-х гг.] – ответил Макс, когда я спросил его, чья это песня и в самом ли деле она из «Бешеных псов».

Потом мы опять помолчали, и я уже не ожидал услышать от Макса что-нибудь еще, как вдруг он захихикал. Он достал новую пачку «Мальборо» из кармана рубашки и разорвал целлофан упаковки.

– В первый раз я ходил на этот фильм с Сильвией, – смеясь, сказал он. – Когда тот гость с открытой опасной бритвой начал свою пляску, ей стало страшно смотреть. Она крепко зажмурилась. Перед тем, как он отрезает ухо. Но ведь так ничего не увидишь. Зачастую выходит смешно – люди клянутся и божатся, будто видели то и это, а сами изо всех сил жмурились. В «Бешеных псах» показывают этого… как его… Мистера Блондина, который действительно занимается ухом, но все происходит за кадром. Показан только результат: он дует в отрезанное ухо и говорит: «Do you hear me?»[20 - «Слышишь меня?» (англ.)] Но бедная Сил по сей день упорно твердит, что эта сцена у нее перед глазами, что он действительно отрезает это ухо опасной бритвой.

– Оп-ля! – сказал Ришард Х., на повышенной скорости переехав через «лежачего полицейского». Родители с детьми в колясках остановились, чтобы посмотреть вслед «мерседесу». Я увидел, что Макс тоже надевает солнечные очки, и обругал себя за то, что оставил свои дома. Когда Макс, не оглядываясь, протянул мне пачку сигарет, я не стал медлить ни секунды. Глубоко затянувшись, я оперся рукой о заднюю полку и стал постукивать пальцами в такт «Stuck in the Middle with You».[21 - «Застрял в середине с тобой» (англ.).]

При съезде к Велсенскому туннелю нас подрезали два парня в ярко-красном «фольксвагене-гольф», не дав «мерседесу» влиться в общий поток. Ришард Х. громко выругался; еще в туннеле он обогнал по правой полосе микроавтобус и синий «вольво»-универсал, а потом резким движением руля бросил машину на левую полосу. Сзади раздались возмущенные гудки. «Вольво» замигал фарами.

– Fuck off![22 - Отвянь! (англ.)] – прорычал Ришард Х., сорвав с себя солнечные очки и с размаху швырнув их на заднее сиденье.

Еще не доехав до южного выхода из туннеля, мы сели на хвост маленькому красному «гольфу». Вместо того чтобы сбавить ход, Ришард Х. дал газу.

Раздался звук разбиваемого стекла и пластика. «Гольф» завилял; казалось, водитель потеряет управление, но он совершил опасный маневр и вернул машину на правую полосу, чтобы перед носом у грузовика с прицепом метнуться на съезд, ведущий к Амстердаму.

Ришард Х. крутанул руль, и мы под свист покрышек тоже помчались по съезду. Я схватил солнечные очки, готовые соскользнуть с заднего сиденья. Незадолго до красного сигнала светофора мы догнали красный «гольф». Ришард Х. рылся в бардачке; мы остановились рядом с «гольфом». Я увидел лицо до смерти напуганного водителя: тот отчаянно пытался пригнуться, когда Ришард Х. направил на него пистолет.

Я почувствовал, как где-то под животом зарождается нервный смех: такой же, какой возникает при спуске с американских горок.

– Здорово, а? – спросил Макс, услышав меня. – Нет, ты скажи?

Маленький «гольф» дал газу и рванул на красный свет. Слегка задев зеленый автобус местного сообщения, он на высокой скорости устремился в сторону Северного морского канала. Гневная складка, появившаяся было на лице Ришарда Х., исчезла.

– Вот лузеры! – ухмыльнулся он. – Это же невозможно!

Он вложил пистолет в раскрытую ладонь руки Макса, протянутой к нему. Потом дал полный газ.

Незадолго до съезда «Б» к Северному морскому каналу впереди снова показался маленький красный «гольф». «Here I am / Stuck in the middle with you», – пела группа «Воровское колесо». Ришард Х. барабанил пальцами по рулю. Я наклонился, чтобы передать ему солнечные очки, но Ришард покачал головой.

– Они вечно жмут мне за ушами, – сказал он. – Если тебе подходят, можешь взять.

Я надел его очки и посмотрелся в зеркало заднего вида. Я чувствовал, что нервный смех снова поднимается внутри меня, но на этот раз сумел сдержать его; мне захотелось курить, но я подумал, что зажечь сигарету на такой скорости будет непросто.

Маленький «гольф», непонятно зачем, свернул на гравийную дорожку, которая упиралась в площадку с сараями из гофрированного листа и автомобильным металлоломом; так или иначе, места было недостаточно даже для разворота. Ришард Х. поставил «мерседес» в нескольких метрах от «гольфа» и заглушил двигатель. Почти одновременно он и Макс открыли двери и ступили на гравий.

На мгновение я задумался, не выйти ли и мне тоже.

Но потом решил остаться в машине.

Когда я вошел в гостиную, Кристина первым делом посмотрела на мои кроссовки.

– Что ты делал? – спросила она.

Давид лежал на диване и смотрел Гран-при Монако.

– Как дела? – спросил я.

– Михаэль Шумахер на два круга опережает Хаккинена, – ответил Давид. – Верстаппен вышел из игры.

Я плюхнулся на диван рядом с ним и только тогда увидел пятна крови на своих кроссовках.

– И не только кроссовки, – сказала Кристина. – Голова. Ты смотрелся в зеркало?

Я ощупал лицо пальцами.

– А что не так с головой? – спросил я.

Кристина прищурилась и испытующе посмотрела мне в глаза. Я отвернулся и попытался как можно беспечнее притвориться, будто я слежу за движением красного «феррари» Михаэля Шумахера на гоночной трассе Монако.

– Не знаю… – сказала Кристина. – Ты красный от возбуждения… Как будто ты… Как будто ты…

Она не закончила. Я подумал о той статье в «Космополитен», о «бесконтрольных часах» при изменах. Столкновение чайки с крыльями ветряка было в тот момент, наверное, не лучшим сюжетом для рассказа.

– У меня шла кровь носом, – сказал я.

А потом, воодушевляя сам себя, рассказал, как «опель» отказал на парковочной площадке в Вейк-ан-Зее, но, к счастью, неожиданно подвернулись знакомые, которые отвезли меня домой. Кристина слушала молча. Когда я закончил, она встала и ушла на кухню.

– Ну и что ты будешь делать с машиной? – спросил Давид.

Я сделал
Страница 17 из 17

глубокий вдох.

– Это же всегда была говенная машина, – ответил я. – Завтра я позвоню, чтобы ее отбуксировали, а потом посмотрим, можно ли где-нибудь раздобыть настоящую.

Произнося последние слова, я слегка ущипнул сына за руку.

Давид повернул голову и посмотрел мне в глаза, затем скользнул взглядом по моим заляпанным кровью кроссовкам.

– Если когда-нибудь тебе захочется выложить, где ты сегодня был на самом деле, ты знаешь, как меня найти.

Той ночью, лежа в постели, я долго вглядывался в темноту раскрытыми глазами. Цифровые часы телевизора в спальне показывали четверть четвертого.

В пятидесятый или пятьдесят первый раз я прокручивал пленку прошедшего дня обратно, вплоть до того момента, когда «мерседес», подскакивая на гравии, въезжал на площадку с сараями из гофрированного листа и автомобильным металлоломом. В моих воспоминаниях еще стояло «Stuck in the Middle with You», а кончилась музыка только после того, как Ришард Х. повернул ключ зажигания. Как бы там ни было, когда Макс и Ришард медленно шли к маленькому красному «гольфу», никакой музыки не звучало – иначе я, сидя на заднем сиденье, ни за что не разобрал бы слов, которые Макс сказал водителю маленького «гольфа». В темноте, с раскрытыми глазами, я, казалось, видел это перед собой еще отчетливее, чем при ярком свете, в тот залитый солнцем день.

Ришард Х., который стоял у пассажирской двери красной машины, свесив руки вдоль туловища.

И Макс, который, наклонившись, жестом показывал, что дверное стекло машины надо опустить.

В конце концов это и произошло. Потом я видел, как Макс выслушивает Ришарда, – слов на таком расстоянии я разобрать не мог. Но я видел, что Макс понимающе кивает, видел, как после этого он положил обе руки на край двери. И я слышал, что он говорит, хотя он делал это спокойным тоном, не повышая голоса.

Я зажмурился. В моих воспоминаниях между деревьями, стоящими вокруг площадки с сараями, пролетели вороны или какие-то другие птицы. А вдалеке, на Северном морском канале, трижды прогудел пароход.

«Конечно, я тоже считаю, что это неприятно. Но, по-моему, в первую очередь неприятно тебе, ведь ты не можешь ездить».

Потом я снова открыл глаза и досмотрел пленку до конца.

11

В следующие недели я бегал не только по воскресеньям, но и по субботам. Дошло до того, что я совершал по пять трехминутных пробежек с минутным перерывом на ходьбу между ними. В прокатной фирме на Средней дороге я взял фиолетовый «рено-твинго». Как фиолетовый цвет, так и сам «твинго» были совершенно немыслимы на новом этапе моей жизни, который, по моему убеждению, как раз начинался; но поскольку все это носило временный характер, почти до самого Вейк-ан-Зее с моего лица не сходила ухмылка.

У «твинго» был небольшой люк в крыше; надев новые солнечные очки, я громко подпевал песне «Stuck in the Middle with You». В машине не было CD-плеера, поэтому на следующий день после того, как Макс и Ришард подвезли меня домой с пляжа, я купил диск с саундтреком «Бешеных псов» и вечером, когда Кристина пошла на йогу, а у Давида был урок игры на барабане, переписал его на кассету. Я еще не совсем закончил, когда услышал, как поворачивается ключ во входной двери; я подумал, не прервать ли запись, но вовремя сообразил, что прерывание записи не согласуется с началом новой жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/german-koh/zvezda-odessy/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Решительное наступление (англ.).

2

Джон Клиз (р. 1939) и Грэм (не Майкл) Чепмен (1941–1989) – участники британской комик-группы «Монти Пайтон». Известных Майклов Чепменов двое, и оба из мира музыки: один (Майкл Дональд Чепмен, р. 1947) – продюсер, половинка дуэта с Никки Чинном (авторы хитов для Sweet, Сюзи Кватро, Smokie), другой (Майкл Роберт Чепмен, р. 1941) – культовый фолк-гитарист, автор-исполнитель.

3

Mare Nostrum (лат.) – «Наше море».

4

«Мобилетта» – марка мопедов.

5

«Элк не спал(а)?» (фр.)

6

Использовать только при аварии (англ.).

7

Backdraft (1991), в российском прокате – «Огненный вихрь».

8

Deep Impact (1998) – американский научно-фантастический фильм-катастрофа.

9

Курт Штудент (1890–1978) – летчик-ас Первой мировой войны, основатель и первый командующий немецкими воздушно-десантными войсками. План же Арденнского наступления 1940 г. принадлежал другому генералу, Эриху фон Майнштейну.

10

Аэропорт в Амстердаме.

11

Чего угодно (англ.).

12

Только и всего (англ.).

13

Убийственно, восхитительно (англ.).

14

«Звезда Одессы» (англ.).

15

Местность на юго-западе провинции Северная Голландия, где выстроено много роскошных вилл и особняков.

16

Торговая улица в Амстердаме.

17

Не двигаться! Не шевелиться, черт побери, или я вышибу ваши чертовы мозги! (англ.)

18

«Клоуны слева от меня, джокеры справа, я здесь, застрял в середине с тобой» (англ.).

19

Stealers Wheel (англ.) – шотландская фолк-рок-группа 1970-х гг.

20

«Слышишь меня?» (англ.)

21

«Застрял в середине с тобой» (англ.).

22

Отвянь! (англ.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.