Режим чтения
Скачать книгу

Да будем мы прощены читать онлайн - Э. М. Хоумс

Да будем мы прощены

Э. М. Хоумс

«Да будем мы прощены» – одна из самых ярких и необычных книг десятилетия. Полный парадоксального юмора, язвительный и в то же время трогательный роман о непростых отношениях самых близких людей.

Еще недавно историк Гарольд Сильвер только и мог, что завидовать старшему брату, настолько тот был успешен в карьере и в семейной жизни.

Но внезапно блеск и успех обернулись чудовищной трагедией, а записной холостяк и волокита Гарольд оказался в роли опекуна двух подростков-племянников – в роли, к которой он, мягко говоря, не вполне готов…

Так начинается эта история, в которой привычное соседствует с невероятным, а печальное – со смешным. Впрочем, не так ли все, в сущности, бывает и в реальной жизни?..

Э.М. Хоумс

Да будем мы прощены

Посвящается Клавдии – с благодарностью

«Да будем мы прощены» – заклинание, молитва, надежда, что я как-нибудь выберусь живым из этой передряги. Случалось ли вам хоть раз подумать: ведь я же сам все это устраиваю, это ведь я все порчу, и сам не знаю, зачем?

A.M. Homes

MAY WE BE FORGIVEN

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© A.M. Homes, 2012

© Перевод. М.Б. Левин, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Хотите знать мой рецепт катастрофы?

Предупреждающий сигнал: прошлый год, День благодарения у них дома. Двадцать или тридцать человек гостей, цепочка столов из столовой в гостиную, внезапно упирающаяся в табуретку для пианино. Он сидел во главе самого большого стола, выковыривая из зубов кусочки индейки и вещая о себе самом. Я то и дело поглядывал на него, бегая с тарелками в кухню и обратно, и кончики пальцев у меня были перемазаны остатками пищи – клюквенный соус, сладкий картофель, холодный жемчужный лук, хрящики. И с каждым рейсом из кухни в столовую я ненавидел его все больше и больше. Всплывали в памяти все грехи нашего детства, начиная с его рождения.

Он вошел в мир через одиннадцать месяцев после меня, родился болезненным, потому что ему по дороге кислорода не хватило, и отвлек на себя чертовски много внимания. Хотя я всегда твердил ему, какой он отвратительный тип, сам он считал себя даром Божьим и держался соответственно. Ему дали имя Джордж, но он любил, чтобы его называли Гео – что-то ему мерещилось в этом стильное, научное, математическое, аналитическое. Я называл его Геод – как осадочную породу. Его противоестественная самоуверенность, его торжественно-самодовольная голова, облепленная белобрысыми прядями, высоко задранная, чтобы привлекать внимание, создавали впечатление, будто он и правда что-то знает. Люди испрашивали его мнений, старались заинтересовать его собой, а я никакого такого обаяния в нем не видел. Когда ему было десять, а мне одиннадцать, он был выше меня, шире в плечах, сильнее. «Ты уверена, что этот мальчишка не от мясника?» – спрашивал шутливо мой отец. И никто не смеялся.

Я притаскивал тяжелые тарелки и блюда, утаскивал кастрюли с коркой объедков, и никто не замечал, что нужна помощь, – ни Джордж, ни двое его детей, ни его смехотворные друзья – на самом деле прихлебатели у него на службе. Среди них – девица из погодной передачи и разные запасные ведущие, с прямыми спинами и волосами, распрямленными, как у Кена и Барби, а не прямыми, как у Клер – моей жены, американской китаянки, которая терпеть не может индейку и всегда нам напоминает, что у них в семье принято праздновать жареной уткой и клейким рисом. Жена Джорджа Джейн целый день хлопотала по хозяйству, готовила и убирала, и сейчас сбрасывала кости и объедки в колоссальный мусорный бак.

Джейн очищала тарелки, складывала грязные в стопки и бросала измазанные жиром приборы в исходящую паром мыльную воду. Взглянув на меня, она отвела волосы тыльной стороной ладони и улыбнулась. Я пошел за следующей порцией.

Глядя на ее детей, я воображал их в одежде переселенцев и в черных башмаках с пряжками. Представлял, как они выполняют работу, поручаемую детям переселенцев, – таскают ведра с молоком, как вьючная двуногая скотина. Натаниэл, двенадцати лет, и Эшли, одиннадцати, сидели за столом, как бесформенные кучки какие-то, сгорбившись, даже свернувшись, будто они беспозвоночные и их небрежно вывалили в эти кресла. Они глаз не отводили от своих экранчиков. Единственное, что у них двигалось, это большие пальцы рук – одна писала эсэмэски друзьям, которых никто никогда не видел, другой истреблял оцифрованных террористов. Это были дети-отсутствия: отсутствие личности, отсутствие характера и физическое отсутствие в доме всегда, кроме каникул. Их послали в пансион в возрасте, который иные могли бы счесть слишком юным, но Джейн как-то созналась, что это была своего рода необходимость: имелись намеки на общие трудности обучения, на несоответствие развития возрасту; и подразумевалось, что непредсказуемые перепады настроения Джорджа создают в доме не совсем идеальную атмосферу.

Звуковой фон обеспечивали два телевизора, громко состязавшиеся за внимание зрителей, которых не было. По одному шел футбол, по другому – фильм «Могучий Джо Янг».

– Я компанейский человек, душа и сердце любой компании, – говорит Джордж. – Король развлечений в сети, нахожусь в состоянии боевой готовности, двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

Телевизоры натыканы повсюду. Джордж не может быть один даже в уборной.

И еще, видимо, он не в состоянии прожить без постоянно звучащих подтверждений своего успеха. Десяток с лишним «Эмми» просочились из его кабинета и расползлись по всему дому со всякими прочими премиями и цитатами в резном хрустале, и каждая из них прославляла умение Джорджа переваривать популярную культуру и выдавать ее нам обратно – с едва заметной долей насмешки, чаще всего в виде получаса ситкома или часа новостей.

Центр стола занимало блюдо с индейкой. Я перегнулся через Клер и поднял его – тяжелое блюдо заколебалось, едва не вырвалось. Я напрягся, велел мышцам быть сильными и справился с работой, не уронив при этом зажатую сгибом другой руки кастрюльку с брюссельской капустой и беконом.

Индейку, эту «птицу наследия» (в чем бы оно ни состояло), натерли, расслабили, приправили до полной покорности, до мыслей, что не так уж плохо, если в некотором ежегодном обряде тебя обезглавят и начинят панировочными сухарями и клюквой до самой задницы. Птицу растили, внушая ей эту мысль, ради той даты, когда выпадет ее жребий.

Я стоял в кухне, поглядывая на птичий труп, а Джейн в ярко-синих перчатках мыла посуду, руки по локоть в мыльной воде. Моя рука ушла глубоко в мякоть птицы, пустое тело было еще теплым, и в нем торчали лучшие куски начинки. Я зарылся пальцами, поднес к губам щепоть начинки. Джейн на меня посмотрела – рот у меня был влажный, жирный, пальцы скрючены где-то там, где у птицы находилась точка джи – если она у птиц бывает. Джейн вынула руки из воды, подошла ко мне и влепила поцелуй – никак не братский. Серьезный, влажный, полный желания, и это было жутко и неожиданно. Потом она сорвала перчатки и вышла из кухни. Я держался за
Страница 2 из 34

столешницу, вцепившись в нее скользкими от жира пальцами. Крепко вцепившись.

Подали десерт. Джейн спросила, хочет ли кто-нибудь кофе, и снова вышла в кухню. Я за ней, как собака, просящая добавки.

Она меня в упор не видела.

– Ты меня игнорируешь? – спросил я.

Она без слов протянула мне кофе.

– Можно мне чуть-чуть расслабиться, сделать что-нибудь только для собственного удовольствия и ни для чего другого? – Помолчав, она спросила: – Сливки, сахар?

От Дня благодарения до Рождества, от Рождества до Нового года я мог думать только об одном: как Джордж имеет Джейн. Вот он на ней, а вот особый случай: он снизу, а однажды, фантастически, Джордж уделывал ее сзади – глаз не сводя с телевизора, а внизу экрана шли бегущей строкой заголовки новостей. Не мог я об этом не думать. Я был убежден, что Джордж вопреки своему обаянию и колоссальным профессиональным достижениям в постели не ас и все, что он знает о сексе, почерпнуто из журналов, которые он тайно читает в сортире. И я все думал, как мой брат трахает свою жену, – постоянно думал. Стоило мне увидеть Джейн, у меня вставал. Чтобы не выдать свой предательский энтузиазм, я одевался в мешковатые штаны и две пары плавок. От этого я становился объемным, и мне не нравилось, что выгляжу ожиревшим.

В без чего-то восемь вечера, ближе к концу февраля, звонит Джейн. Клер еще на работе – она всегда на работе. Другой бы подумал, что у его жены интрижка. Я думаю, что Клер умница.

– Нужна твоя помощь, – говорит Джейн.

– Не волнуйся, – отвечаю я, еще даже не зная, о чем волноваться.

Представляю, что она звонит мне с кухонного телефона, длинный кольчатый шнур обернулся вокруг ее тела.

– Джордж в полиции.

Я смотрю на нью-йоркский горизонт. Наш дом – уродство, послевоенный белый кирпич, унылый и скучный, но мы высоко, окна широкие, и есть терраса, где мы по утрам сидим и завтракаем.

– Он что-нибудь натворил?

– Видимо, – отвечает она. – Меня просили приехать его забрать. Ты можешь? Можешь забрать своего брата?

– Не волнуйся, – повторяю я.

Через несколько минут я уже на пути от Манхэттена к местечку Уэстчестер, где живут Джейн и Джордж. Клер я звоню из машины, включается ее голосовая почта.

– Что-то там стряслось с Джорджем, я должен его забрать и отвезти домой к Джейн. Я поужинал, тебе оставил в холодильнике. Позвоню.

Драка. Именно о ней думаю я по дороге в полицейский участок. У Джорджа это есть: термоядерная реактивность, таящаяся под поверхностью до тех пор, пока какая-то мелочь не послужит спусковым крючком, и тогда он взрывается, переворачивает столы, лупит кулаком в стену, а то и… Я сам не раз бывал реципиентом его фрустраций: мне в спину летел бейсбольный мяч и бил по почкам так, что я падал на колени, у бабушки на кухне мне доставался такой толчок, что я спиной вперед вылетал через стеклянную дверь – это Джордж не давал мне взять последний пирожок. Видимо, он после работы поехал выпить и с кем-то сцепился.

Через тридцать три минуты я паркуюсь возле небольшого пригородного полицейского участка – белая коробка года этак семидесятого. В участке – календарь с грудастыми девками (пожалуй, в полиции не совсем уместный), банка леденцов, два металлических стола, которые гремят, как автоавария, если их случайно задеть, – а это я как раз и делаю, споткнувшись на пустой бутылке диетического «доктора пеппера».

– Я брат человека, жене которого вы звонили, – объявляю я. – Я здесь по поводу Джорджа Сильвера.

– Вы и есть его брат?

– Да.

– Мы звонили его жене, она едет его забирать.

– Она позвонила мне, и я за ним приехал.

– Мы хотели его отправить в больницу, но он отказывается. Продолжает утверждать, будто он человек опасный, а мы должны отвезти его «в город», запереть и на том закончить. Лично я думаю, что этому человеку нужен врач – из такой переделки целеньким трудно выйти.

– Он ввязался в драку?

– В дорожно-транспортное происшествие, неприятное. Не похоже, чтобы он был под кайфом. Он прошел проверку дыхания, согласился сдать мочу, но на самом деле ему нужен врач.

– Инцидент по его вине?

– Он проехал на красный, впоролся в минивэн. Мужа убило на месте, жену на заднем сиденье тяжело ранило. С ней был мальчик, который выжил. Пока спасатели резали кузов ножницами, женщина скончалась.

– Ее ноги вывалились из машины, – говорит кто-то из глубины офиса.

– Мальчик в приличном состоянии, он выживет, – сообщает полисмен помоложе. – Я приведу вашего брата.

– Моего брата обвиняют в преступлении?

– Сейчас – нет. Будет полное расследование. Патрульные сообщают, что на месте происшествия он выглядел дезориентированным. Отвезите его домой, позвоните врачу и адвокату – такие дела могут плохо обернуться.

– Не хочет выходить, – говорит молодой коп.

– Скажи ему, что у нас для него места нет, – предлагает старший. – Объясни, что скоро появятся настоящие преступники и ночью они ему дырки позатыкают.

Появляется растрепанный Джордж.

– Почему ты? – спрашивает он.

– Джейн мне позвонила. Кроме того, ты же взял машину.

– Могла на такси поехать.

– Поздно уже.

Я вывожу Джорджа через парковку в ночь, чувствуя себя обязанным вести его под локоть – то ли чтобы не сбежал, то ли чтобы не упал. Так или иначе, руку Джордж не вырывает.

– Где Джейн?

– Дома.

– Она знает?

Я отрицательно качаю головой.

– Это было страшно. Там светофор был.

– Ты его не видел?

– Вроде бы видел.

– Решил, что его сигнал не для тебя?

– Не знаю. – Он влезает в машину. – Где Джейн? – снова спрашивает он.

– Дома, – повторяю я. – Пристегнись.

Заезжаю на дорожку, свет фар прорезает дом и выхватывает из темноты кухни Джейн с кофейником в руках.

– Как ты? – спрашивает она, когда мы входим.

– Как я могу быть? – отвечает Джордж.

Он вываливает все из карманов на стол, снимает туфли, носки, штаны, трусы, пиджак, рубашку, нижнюю рубашку и все это сует в кухонное мусорное ведро.

И стоит голый, склонив голову, будто прислушиваясь.

– Кофе? – снова спрашивает она, приподнимая кофейник.

Он не отвечает. Идет из кухни через столовую в гостиную, садится в темноте – голый – в кресло.

– Была драка? – спрашивает Джейн.

– Автоавария. Ты бы позвонила в страховую компанию и адвокату. У вас есть адвокат?

– Джордж, у нас есть адвокат?

– А мне он нужен? – спрашивает тот. – Если да, звони Рутковски.

– Что-то с ним случилось, – говорит Джейн.

– Он убил двоих.

Молчание.

Она наливает Джорджу кофе и несет его в гостиную вместе с посудным полотенцем. Полотенцем накрывает гениталии мужа, будто кладет салфетку на колени.

Звонит телефон.

– Не подходи, – говорит Джордж.

– Алло? – отвечает она. – К сожалению, его сейчас нет дома, что-нибудь передать? – Джейн слушает. – Да, я вас отлично слышу, – говорит она и вешает трубку. – Кто хочет выпить? – спрашивает она в пустоту и наливает сама себе.

– Кто это был? – спрашиваю я.

– Друг семьи, – отвечает она, и ясно, что это был друг той семьи, которая погибла.

Джордж долго сидит в кресле, полотенце закрывает интимные части, чашка кофе небрежно стоит на ноге. Под ним собирается лужа.

– Джордж! – умоляющим голосом обращается Джейн, услышав звуки капающей воды. – Кажется, с тобой беда.

Тесси, старая собака, встает со своей
Страница 3 из 34

подстилки, подходит, нюхает.

Джейн бежит в кухню, возвращается с пачкой бумажных полотенец.

– Это же разъест покрытие пола, – говорит она.

Все это время Джордж сидит безучастно, как сброшенная шкура линяющей рептилии. Джейн берет у Джорджа чашку и отдает мне. Снимает у него с колен мокрое кухонное полотенце, помогает ему встать и бумажными полотенцами вытирает ему зад и тыльную сторону ляжек.

– Давай я отведу тебя наверх.

Они поднимаются по лестнице, я провожаю их глазами. Мне видно тело брата – обмякшее, отвислый живот, подвздошные кости, таз, плоская задница – все такое белое, будто светится в темноте. Они поднимаются, и ниже зада, между ногами, виден розовато-лиловый мешок с яйцами, качающийся, как у старого льва.

Я сижу на диване. Где моя жена? Клер неинтересно, что случилось? Она не гадает, куда я девался из дома?

В комнате воняет мочой. На полу – мокрые бумажные полотенца. Джейн не возвращается вытереть лужу. Я это делаю сам и снова усаживаюсь на диван.

В полутьме таращусь на старую африканскую маску из дерева, отделанную волокнами конопли и перьями, украшенную племенными бисерными узорами. Я смотрю на это незнакомое лицо, которое Нейт привез из школьной поездки в Южную Африку, и маска будто тоже смотрит на меня, будто в ней кто-то есть, будто хочет что-то сказать, но дразнит меня молчанием.

Ненавижу эту гостиную. Весь этот дом ненавижу. Хочу домой.

Я эсэмэской сообщаю Клер, что случилось. Она пишет ответ: «Я воспользовалась твоим отсутствием и все еще на работе. Вероятно, тебе надо будет там остаться на случай ухудшения ситуации».

Я послушно укладываюсь спать на диване, укрыв плечи коротким пахучим пледом. Собака Тесси составляет мне компанию и греет мне ноги.

Поутру начинаются торопливые телефонные переговоры, приглушенные реплики в сторону. Из факса выползает копия протокола вчерашнего события. Мы отвезем Джорджа в больницу, там что-нибудь поищут – какое-нибудь объяснение, избавляющее Джорджа от ответственности.

– Я, что ли, глохну и что тут вообще творится? – желает знать Джордж.

– Джордж! – отчетливо произносит Джейн. – Мы едем в больницу. Собери вещи.

И он собирает.

Я их везу. Джордж сидит рядом, в сильно потертых вельветовых штанах и фланелевой рубашке, которая у него лет пятнадцать. Выбрит неровно.

Я веду осторожно, беспокоясь, что эта его покладистость сейчас испарится. Может случиться приступ воспоминаний, взрыв, попытка схватить руль. От страховочных ремней есть польза: они не одобряют внезапных движений.

– Ехал на ярмарку Саймон-простак, пекаря встретил, сказал ему так: что-то ты вкусное, пекарь, испек, – читает Джордж с выражением. – Саймон рыбачить решил неспроста – выловить Саймон задумал кита. Чтоб за китом далеко не ходить, в старом ведре он решил поудить[1 - Перевод А. Розентретер.]. Ты поаккуратнее, – говорит он мне. – А то что просил, то и дадут.

В приемном покое Джейн с документами о страховке и полицейским протоколом идет к стойке и объясняет, что вчера вечером ее муж был участником автомобильной аварии с жертвами и, кажется, не ориентировался в обстановке.

– Не так все было! – ревет Джордж. – Этот долбаный внедорожник торчал передо мной белым облаком, я через него ничего не видел и вокруг ничего не видел, и оставалось только сквозь него идти, через дешевый кусок алюминия, как через жирную подушку. Подушка безопасности мне двинула в морду, выдавила воздух из легких, а когда я наконец вылез, увидел людей в той машине, их стиснуло, как лазанью. Мальчишка позади ревел не переставая, хотел я дать ему в морду, но его мать на меня смотрела, и глаза у нее на лоб лезли.

Пока он говорит, к нему сзади подходят с двух сторон двое крупных мужчин. Он их не видит, они его хватают. Он сильный, он сопротивляется.

Чуть позже мы видим Джорджа в ячейке в глубине приемного отделения, руки и ноги привязаны к каталке.

– Вы знаете, почему вы здесь? – спрашивает его какой-то доктор.

– Не туда поехал.

– Вы можете вспомнить, что произошло?

– Вспомнить… Забыть не могу! И никогда не смогу. Ушел с работы около половины седьмого, поехал домой, решил остановиться перекусить, чего обычно не делаю, но должен признаться, устал. Ее не видел. Как только понял, что на что-то наехал, так остановился. И оставался с ней. Она сама из-под себя выскальзывала, текло из нее, как из пробитого двигателя. Меня замутило. Я ее ненавидел. Ненавидел за оглушенный вид, за серость кожи, за то, что вокруг нее натекала лужа – не знаю даже откуда. Пошел дождь. И люди с одеялами были – откуда взялись одеяла? Сирены стало слышно. А нас объезжали машины, и из них таращились на нас.

– О чем он? – спрашиваю я, думая, то ли я все перепутал, то ли Джордж совсем дезориентирован. – Не так же все было. Может, в каком-то другом происшествии, но не с ним.

– Джордж! – говорит Джейн. – Я видела протокол – все было совсем не так. Или ты о чем-то другом думаешь? Что тебе померещилось? Или ты это видел по телевизору?

Джордж пояснений не дает.

– Психические или неврологические расстройства были? – спрашивает доктор. Мы все мотаем головами. – Вы в какой области работаете?

– Право, – говорит Джордж. – Я изучал право.

– Вам бы хорошо его сейчас оставить с нами, – говорит доктор. – Возьмем кое-какие анализы, потом будем дальше разговаривать.

И снова я провожу ночь в доме Джорджа и Джейн.

На следующее утро, когда мы едем его проведать, я спрашиваю:

– А подходящее для него это место – психиатрическая больница?

– Она в пригороде, – говорит Джейн. – Что может ему грозить в такой психиатрической больнице?

Джордж в палате один.

– Доброе утро, – говорит Джейн.

– Правда? Вот уж не знаю.

– Ты уже позавтракал? – спрашивает она, увидев перед ним поднос.

– Собачий корм, – кривится он. – Отвези его домой Тесси.

– У тебя изо рта воняет. Ты зубы чистил? – спрашиваю я.

– А это не они мне должны чистить? – переспрашивает Джордж. – Я никогда в дурдомах не был.

– Это клиника для душевнобольных, – отвечает Джейн. – Ты оказался в клинике для душевнобольных.

– Не могу пойти в уборную, – говорит он. – Не могу посмотреть на себя в зеркало. Не могу! – В голосе появляются истерические нотки.

– Хочешь, я тебе помогу? Помогу тебе умыться, – говорит Джейн и открывает принесенный с собой туалетный набор.

– Не заставляй ты ее, – говорю я. – Ты не грудной младенец, прекрати это и возьми себя в руки. Нечего зомби изображать.

Он начинает плакать. Я сам удивлен, каким тоном с ним разговариваю. Выходя из комнаты, слышу, как Джейн открывает воду и смачивает полотенце.

Вечером после работы в больницу приезжает Клер и привозит из города китайскую еду для всех нас. Насчет китайской еды Клер при своих китайских корнях на удивление неразборчива – для нее эта еда вся одинакова, вариации на одну тему. Мы ее разогреваем в микроволновке с надписью: «Для пациентов. Лекарственные препараты не ставить». Руки мы оттираем из бутылок пенного очистителя, которые висят на стенах каждой палаты. Я боюсь что-нибудь положить или поставить, тронуть какую бы то ни было поверхность – вдруг мне в рот попадет смертоносный микроб? Заглядываю в китайскую еду и вижу червяка, которого осторожно показываю Клер.

– Это не червяк, это
Страница 4 из 34

зернышко риса.

– Это личинка, – шепчу я.

– Ты с ума сошел.

Она вилкой вытаскивает зернышко.

– А у риса бывают глаза? – спрашиваю я.

– Это перчинки, – говорит она, стирая глаза прочь.

– А откуда эта еда? – спрашиваю я.

– Из того заведения на Третьей авеню, что тебе нравилось.

– Это которое санитарный департамент закрыл? – спрашиваю я с некоторой долей тревоги.

– Тебе предстоит серьезное путешествие? – отвлекает нас Джейн.

– Еду в Китай на несколько дней, – отвечает Клер.

– В Китай никто не ездит «на пару дней»! – рычит Джордж.

Клер ездит.

Отказавшись от еды, Джордж высасывает острую горчицу прямо из пакетиков – так он себя наказывает. Ему никто не мешает. «И мне тоже», – так и хочется сказать мне. Я сдерживаюсь.

– Когда едешь? – спрашивает Джейн.

– Завтра.

Я передаю Джорджу очередной пакет с горчицей.

Потом, наедине, Клер меня спрашивает, есть ли у Джорджа и Джейн пистолет.

– Если нет, пусть купят, – говорит она.

– Что ты говоришь? Чтобы они приобрели пистолет? Так вот и погибают: покупаешь пистолет, и кто-то тебя пристрелит.

– Я только говорю, что не удивлюсь, если Джейн как-нибудь придет домой вечером, а ее будут ждать родственники той семьи, которую убил Джордж. Он разрушил их жизнь, и они могут захотеть как-то отплатить. Побудь с ней, не оставляй ее одну, Джейн очень ранимая, – говорит Клер. – Представь себя на месте Джорджа. Если бы ты сошел с ума, ты бы не хотел, чтобы кто-нибудь побыл со мной рядом и за домом присмотрел?

– Мы живем в доме, где есть швейцар. Так что, если я сойду с ума, с тобой ничего не случится.

– Это правда. Если с тобой что-то случится, я отлично справлюсь, но Джейн – не я. Ей нужно, чтобы кто-нибудь был рядом. Еще тебе следует навестить мальчика, который выжил. Адвокат станет говорить, что не надо, но ты навести – Джордж и Джейн должны знать, с чем имеют дело. Я не зря руковожу всеми азиатскими операциями, – говорит Клер. – Я всегда обо всем думаю.

Она стучит пальцем себе в висок. Всегда. Обо всем. Думает.

И вот на следующий день я посещаю пострадавшего мальчика. Скорее из чувства семейной вины, нежели из необходимости подсчитать невообразимую сумму, необходимую для его «восстановления». Останавливаюсь возле сувенирной лавочки, где выбор ограничен яркими гвоздиками, нашейными цепочками с религиозными символами и конфетами. Покупаю коробку шоколадных конфет и зеленовато-голубые гвоздики. Мальчик в той же больнице, где и Джордж, на два этажа выше – в педиатрическом отделении. Он сидит в кровати, ест мороженое, не сводит глаз с телевизора – «Губка Боб Квадратные Штаны». Ему с виду лет девять, пухлый такой, сросшиеся брови поперек лица буквой «М». Правый глаз заплыл черным кровоподтеком, большой кусок на голове сбоку выбрит, и на свет Божий выставлена мясистая красная линия швов. Я передаю подарки женщине, которая сидит с мальчиком. Она мне говорит, что он выздоравливает, как ожидается, что с ним всегда кто-нибудь есть: из родственников или из сестер.

– Что он помнит? – спрашиваю я.

– Все, – отвечает женщина. – Вы из страховой компании?

Я киваю. Это то же самое, что соврать?

– У тебя все есть, что нужно? – спрашиваю я у мальчика.

Он не отвечает.

– Я через пару дней опять зайду, – говорю я, торопясь уйти. – Если придумаешь что-нибудь, дай мне знать.

Забавно, как быстро что-то новое входит в привычку, становится образом жизни. Я остаюсь у Джейн, и мы как будто играем в дом. В этот вечер я выношу мусор и запираю дверь, она готовит еду и спрашивает, не поднимусь ли я наверх. Мы смотрим маленький телевизор и читаем. Я читаю что под руку попадается из запасов Джорджа – его газеты и журналы, «Медиа эйдж», «Варьете», «Экономист» и большую историю Томаса Джефферсона, лежащую рядом с кроватью.

Сперва случается авария, потом происходит это. Происходит не в ночь инцидента, не в ночь, когда мы все навещали Джорджа в больнице. Все происходит на следующую ночь, после того, как Клер просит меня не оставлять Джейн одну, после того, как Клер улетает в Китай. Клер в командировке, Джордж в хреновом состоянии в больнице, и тогда это происходит. То, что никогда не должно было бы произойти.

Вечернее посещение больницы оказывается неудачным. По причинам, нам неясным, Джордж заперт в обитой мягким палате, руки привязаны к телу. Мы с Джейн по очереди заглядываем в глазок. У Джорджа вид жалкий. Джейн просит, чтобы ее к нему пустили. Сестра ее предостерегает, но Джейн настаивает. Она входит к Джорджу, зовет его по имени. Джордж поднимает голову, смотрит на нее. Она отводит волосы с его лица, вытирает нахмуренный лоб, и он на нее бросается, прижимает своим телом и кусает, кусает, в лицо, в шею, в руки, кое-где прокусывая кожу до крови. Вбегают санитары, его оттаскивают. Джейн отводят вниз и обрабатывают раны в приемном покое – промывают, перевязывают. Делают какой-то укол, вроде вакцины от бешенства.

Мы возвращаемся в дом. Джейн разогревает низкокалорийное печенье, я поливаю его обезжиренным мороженым, она сбрызгивает бескалорийными взбитыми сливками, а я оживляю шоколадной крошкой. Мы едим молча. Я выношу мусор и снимаю одежду, в которой хожу уже не первый день, – надеваю его пижаму.

Я обнимаю Джейн. Просто в утешение. Я в его пижаме, Джейн полностью одета. Не думаю, что случится что-нибудь. «Прошу прощения», – говорю я, не зная, что говорю, и она припадает ко мне, руки на боках, и юбка слетает вниз. Джейн притягивает меня к себе.

Был момент, когда я чуть не рассказал Клер про День благодарения. Я даже попытался ей рассказать как-то ночью после секса, когда мы были особенно близки. Стоило мне начать, Клер села, выпрямилась и плотно завернулась в простыню. Я сдал назад, не стал говорить, как все было. Поцелуй я опустил, только что-то сказал насчет того, как Джейн прошла мимо впритирку.

– Ты стоял у нее на пути, она пыталась пройти мимо и тебя не потревожить, – сказала Клер.

Я не стал упоминать, что почувствовал, как головка члена трется о бедра моей невестки и как сжимаются у Джейн ляжки.

– Только ты мог подумать, что она с тобой заигрывает! – с отвращением произнесла Клер.

– Только я, – повторил я. – Только я.

Джейн притягивает меня к себе, бедра у нее узкие. Моя рука лезет ей в трусы. Новые джунгли. Джейн вздыхает. Ощущение от нее, от интимной мягкости, невероятно. И я думаю, это же не на самом деле?

Она припадает ко мне ртом, рукой тянется за каким-то кремом, он сначала холодный, потом теплый. Она меня гладит, глядя мне в глаза. И снова припадает ко мне ртом, и невозможно сказать «нет». Она стягивает с меня пижаму, быстро оказывается на мне, скачет верхом. Я взрываюсь.

Весь в ее аромате, но слишком на взводе, чтобы идти в душ или спать в их кровати, я жду, пока она заснет, и только тогда спускаюсь вниз, в кухню, и моюсь жидкостью для посуды. Я в кухне у моего брата в три часа ночи отмываю член у него в мойке, вытираюсь полотенцем с надписью «Дом, милый дом». Утром это происходит опять, когда она обнаруживает меня на диване, и еще раз днем, после поездки к Джорджу.

– Что у тебя с рукой? – спрашивает Джордж, заметив повязки. Он снова в своей палате, о предыдущем вечере ничего не помнит.

Джейн начинает плакать.

– Ужасно выглядишь, – говорит он. – Отдохнула бы, что ли.

– Ей нелегко
Страница 5 из 34

пришлось, – говорю я.

В этот вечер мы открываем бутылку вина и снова делаем это – медленно и осознанно.

Его выпускают из больницы, или, что вероятнее, он просто сам решает уйти. Необъяснимо, но ему удается уйти незамеченным посреди ночи. Джордж приезжает домой на такси, расплатившись деньгами, которые он нашел на дне кармана. Ключи найти не удалось, поэтому звонит в звонок, и собака отвечает лаем.

Может, это я и слышал – как собака лаяла.

А может, он не звонил, а собака не лаяла. Может быть, Джордж взял запасной ключ из-под фальшивого камня в саду у двери и, как взломщик, молча вошел в собственный дом.

Может быть, он взошел по лестнице, думая, что залезет сейчас в свою постель, но его место было занято. Не знаю, как долго он стоял. Не знаю, долго ли Джордж ждал перед тем, как взять лампу с тумбочки со стороны Джейн и врезать ей по голове.

Вот тогда я и проснулся.

Она кричит. Одного удара оказывается мало. Она пытается встать, а лампа даже не разбилась. Джордж смотрит на меня, снова хватает лампу и бьет с размаха. Фаянсовая ваза – основание – разлетается вдребезги о голову Джейн. Меня в кровати в этот момент уже нет. Джордж отбрасывает в сторону оставшийся в руке осколок – по пальцам стекает кровь, – берет телефон и бросает его мне.

– Вызывай, – говорит он.

Я стою с ним лицом к лицу, в его пижаме. Мы одинаковы, как отражения, у нас одни и те же жесты, одинаковые лица – фамильный подбородок, отцовский лоб, – одинаково неуживчивые характеры. Я таращусь на него, не представляя, как все дальше раскрутится. Тревожный булькающий звук напоминает мне, что надо звонить.

Я случайно роняю телефон. Наклоняюсь его поднять, и нога моего брата влетает мне в подбородок, сильно. Голову отбрасывает назад. Я падаю, а он выходит из комнаты. Из-под одежды торчит больничный халат, свисая хвостом. Слышны тяжелые шаги Джорджа вниз по лестнице. Джейн издает пугающие звуки. Я тянусь по полу, подтягиваю к себе телефон и набираю «0». Как будто в отеле, ожидая, чтобы кто-нибудь взял трубку. Прокручивается длинная запись – вроде устной статьи, что можно сделать кнопкой «0», и до меня доходит, что это будет тянуться вечно, пока не подойдет реальный человек. Я даю отбой и после нескольких неуверенных попыток набираю «911».

– Избили женщину, приезжайте быстрее, – говорю я и называю адрес.

Поднимаю себя с пола, иду и беру махровую мочалку, будто она поможет, будто кровь можно смыть. Но даже не могу найти место удара: голова превращена в месиво – волосы, кровь, кости, фаянс. Стою с этой мочалкой и жду.

Жду вечность. Сначала появляется пожарная машина – дом трясется, когда она останавливается. Я оставляю Джейн и подхожу к окну. Они идут по траве в полном пожарном снаряжении, в шлемах и накидках, не замечая предрассветных брызг оросительной системы.

Не знаю, открывает им дверь Джордж или они заходят сами.

– Наверху! – кричу я.

Они быстро оказываются рядом с ней. Один стоит чуть поодаль, говорит в свою рацию, будто диктор вещает:

– Женщина средних лет, открытая рана головы, ткани наружу. Длинную доску-носилки, кислород, аптечку. Запросите помощь санитаров и полиции. Кто эта женщина? – спрашивает диктор.

– Джейн. Жена моего брата.

– У вас есть ее водительские права или иное удостоверение?

– У нее в сумочке внизу.

– Существенная медицинская информация? Аллергии, хронические заболевания?

– У Джейн есть медицинские проблемы? – кричу я вниз.

– Лампой по балде получила, – отвечает мой брат.

– Еще что-нибудь?

– До хрена жрет витаминов, – говорит Джордж.

– Она не беременна? – спрашивает диктор.

У меня от вопроса даже ноги подкашиваются.

– Не должна бы, – говорит Джордж, и я не могу не подумать, что это могло бы случиться.

– Стабилизируйте шею, – произносит один пожарный.

– У нее не шея, у нее голова, – говорю я.

– Отойдите немного, – велит мне диктор.

Приходят санитары, подсовывают под Джейн оранжевую доску, приматывают чем-то вроде скотча, оборачивают голову марлей. Она становится похожа на мумию, на раненного в бою или на рыцаря Храма, отправляющегося на съезд.

Джейн издает звук – низкое грудное рычание, – когда пять человек поднимают ее и выносят, оставляя за собой обрывки перевязочного материала и следы. Сворачивая за угол, они ударяются в стойку перил, она с треском ломается.

– Извините!

И тут же, быстрее мысли они вываливаются из кухонной двери к корме «скорой».

Джордж сидит в кухне и пьет кофе. У него на руках кровь, на лице – какие-то брызги, осколки лампы.

– На траве не парковаться, – говорит он первому приехавшему полисмену. – Сообщите, будьте добры, вашим коллегам.

– Кто из вас мистер Сильвер? – спрашивает коп. Наверное, детектив, потому что в штатском.

Мы оба одновременно отвечаем, подняв руку:

– Это я.

– Покажите какие-нибудь документы.

Джордж суетится, ищет, развевая полы больничного халата.

– Мы – братья, – говорю я. – Я старший.

– Так. Ну, и кто, что и кому сделал?

Он вынимает блокнот.

Джордж попивает кофе.

Я молчу.

– Вопрос несложный. В любом случае мы снимем с лампы отпечатки пальцев. – Лампу дактилоскопируйте! – кричит детектив. – Вызовите группу сбора улик. – Он заходится в кашле. – Теперь: есть в доме еще кто-нибудь? Кого нам надо было бы поискать? Если это не кто-то из вас угасил ее лампой, то лицо, совершившее это, может сейчас находиться в доме? Может быть найдена еще одна жертва?

Он замолкает в ожидании, чтобы кто-нибудь что-нибудь сказал.

Но слышно только тиканье настенных часов в кухне. Я едва из шкуры не выпрыгиваю, когда вдруг выскакивает кукушка – ку-ку, ку-ку, ку-ку, – шесть раз.

– Прочесать дом, – велит детектив своим людям. – Убедиться, что никого больше нет. Все вещдоки запаковать. Лампу в том числе. – Он снова оборачивается к нам. – Сегодня понедельник, раннее утро. Меня из постели вытащили. Как раз в понедельник утром жена мне дает, причем без лишних вопросов – любит, чтобы неделя у меня хорошо начиналась. Так что у меня к вам чувства не слишком нежные.

– Да мне плевать, какую ты там хрень думаешь, козел! – вываливает Джордж.

Возле кухонной двери возникают два здоровенных копа, и вдруг оказывается, что выход перекрыт.

– В наручники его, – командует детектив.

– Я не вам, – говорит Джордж. – Я своему брату. – Он смотрит на меня. – А пижама моя. Так что быстро пошел и все сделал.

– На этот раз не смогу тебе помочь, – говорю я.

– Я совершил преступление?

– А то непонятно, – говорит один из копов, надевая на него наручники.

– Куда вы его повезете? – спрашиваю я.

– Есть какое-то место, куда бы вы хотели его отправить?

– Он был в больнице. Наверное, ушел оттуда ночью – видите больничный халат под одеждой?

– Так он что, сбежал?

Я киваю.

– И как он добрался домой?

– Не знаю.

– Я шел пешком по темным улицам, ублюдки. А ты – ублюдок в кубе.

«Скорая» увозит Джейн, копы забирают Джорджа, я остаюсь с полисменом, поджидающим группу сбора вещдоков. Пытаюсь подняться наверх, но коп меня останавливает.

– Место преступления, – говорит он.

– Одежда, – отвечаю я, хлопая штанами своей пижамы. То есть пижамы Джорджа.

Он конвоирует меня в спальню, которая выглядит как после торнадо – осколки лампы на полу, кровь, неприбранная кровать.
Страница 6 из 34

Я снимаю пижаму брата и без малейших сомнений беру чистую одежду Джорджа, висящую на дверце шкафа еще в пакете из химчистки.

– Грязное оставьте в комнате, – говорит коп. – Никогда не знаешь, что может оказаться важным.

– Вы правы, – отвечаю я и спускаюсь вниз.

Провожаемый копом, я странно себя чувствую – будто под подозрением. Мне приходит в голову, что неглупо было бы позвонить адвокату Джорджа и сообщить ему о развитии событий, но не могу вспомнить его фамилию. Еще меня интересует, отчего это коп за мной наблюдает, будто мне не стоит делать резких движений, тянуться к каким-либо предметам и так далее. Как мне от него скрыться, чтобы позвонить без помех?

– Надо бы мне белье переложить в сушилку.

– Подождет, – отвечает коп. – Можно и потом. Пусть пока мокрое будет мокрым.

– Ладно. – Я сажусь за кухонный стол, якобы случайно беру в руки телефон и просматриваю список вызовов, надеясь, что там где-то встретится фамилия адвоката, и я ее узна2ю. Бинго – Рутковски.

– Ничего, если я позвоню?

– Дело ваше.

– Можно я выйду из кухни?

Он кивает.

– Я вас поднял из постели? – спрашиваю я, когда адвокат Рутковски берет трубку.

– Кто говорит?

– Сильвер, Гарри Сильвер, брат Джорджа Сильвера.

– Я сейчас еду в суд, – отвечает адвокат.

Я стою во дворе на мокрой траве босиком.

– Произошло кое-что, – говорю я и замолкаю на секунду. – Джордж вчера ушел из больницы, Джейн ранена – о ее голову разбили лампу. Здесь полиция, ждет группу сбора вещ-доков…

– Как вы-то там оказались?

– Меня просили не оставлять Джейн одну, пока брат в больнице.

– Где Джейн?

– Увезли в больницу.

– А Джордж?

– Его тоже увезли.

– Преступление кажется серьезным?

– Да.

– Когда приедут полицейские, ходите за ними повсюду, даже если вас попросят выйти. Куда бы они ни направились. Не разрешайте ничего переставлять, а если вас попросят помочь, держите руки в карманах. Они будут фотографировать, брать предметы пинцетами и укладывать в пластиковые пакеты.

– Соседи смотрят из окон.

– Я подъеду к дому в шестнадцать тридцать, до тех пор ничего на месте преступления не трогайте.

– Если я уйду и не вернусь, то оставлю ключ под искусственным камнем возле входной двери.

– Куда вы собираетесь?

– В больницу.

– Оставьте мне номер вашего сотового.

Я диктую ему номер, он вешает трубку. А у меня в голове звучит голос Джейн: «Презервативы?»

Да. И где они теперь? Кончились, все использованные валяются в помойном ведре, полные спермы.

Возвращаюсь в дом.

– Ничего, если я себе свежего кофе сварю?

– Не стану вам мешать, – отвечает коп. – Эта собака всегда тут?

Коп показывает на Тесси, которая слизывает воду у меня с ног. Миска у нее сухая.

– Это Тесси.

Я наливаю собаке свежей воды, насыпаю корма.

Эксперты из группы сбора вещдоков располагаются на газоне перед домом, раскладывая белые одноразовые комбинезоны, потом залезают в них, будто готовясь работать с опасными веществами, натягивают бахилы и латексные перчатки.

– Да нет, это не нужно, – говорю я им. – Мы не заразные, а ковер все равно загублен. – Ни один из них не отвечает. – Кофе кто-нибудь хочет? – спрашиваю я, поднимая кружку. Обычно я кофе не пью, но сегодня уже четвертая чашка – по личным причинам. Как было велено, я хожу за ними из комнаты в комнату. – Так вы и на пленку снимаете, и на цифровой аппарат?

– Да! – отвечает фотограф, резко отодвигаясь.

– Это потрясающе интересно. А как вы определяете, что именно фотографировать?

– Сэр, пожалуйста, отойдите в сторону.

Перед отъездом группы коп достает блокнот.

– Пару вопросов на прощание. В вашей истории несколько белых пятен, дыр.

– Например?

– Когда ваш брат вошел домой, вы занимались сексом?

– Я спал.

– У вас были отношения с женой брата?

– Я оказался здесь потому, что мой брат попал в больницу.

– А ваша жена?

– Она в Китае. Это она и предложила, чтобы я здесь переночевал, у жены брата.

– Как бы вы охарактеризовали свои отношения с братом?

– Близкие. Я помню, как они покупали дом. Помню, как помогал им кое-что подобрать. Кафель в кухню. После того случая я тут оставался, чтобы поддерживать Джейн.

Коп захлопывает блокнот.

– В общем, понятно. Если что, мы знаем, где вас найти.

Когда коп уезжает, я нахожу сумочку Джейн на столе в прихожей и проглядываю, перекладывая к себе в карман сотовый, ключи от дома и – необъяснимо – губную помаду. Перед тем как сунуть помаду Джейн себе в карман, я ее открываю и провожу «нежной фуксией» поперек губ.

Из машины я звоню Клер в Китай.

– Произошло несчастье, Джейн ранена.

– Мне приехать завтра?

В Китае завтра уже сегодня, и там, где у нас сегодня, у них завтра.

– Не надо, оставайся где ты есть, – отвечаю я. – Очень все запутано.

Почему Клер так хотела, чтобы я поехал? Почему послала меня в объятия Джейн? Она меня проверяла? Или действительно настолько мне доверяет?

– Сейчас поеду в больницу и позвоню тебе, когда буду знать больше. – Я замолкаю на секунду. – Как там работа?

– Нормально. Чувствую себя нехорошо – съела что-то непонятное.

– Уж не червяка ли?

– Перезвони мне потом.

Когда я приезжаю в больницу, мне говорят, что Джейн в хирургии, а Джордж все еще в приемном, привязанный там в глубине к каталке.

– Ты подонок, – говорит он, когда я отодвигаю штору.

– Что у тебя с лицом? – Я показываю на линию свежих швов над глазом.

– С возвращением, считай, поздравили.

– Я собаку покормил и был там, пока копы работали, а потом позвонил твоему адвокату – он позже приедет.

– Они меня не хотят принимать обратно, потому что я «сбежал». Так мне вроде никто не говорил, какие тут правила выписки и что мне разрешение нужно на уход.

Проходит больничная уборщица с ведром и металлической шваброй.

– Он заразный?

– Нет, просто буйный, заходите, – отвечаю я.

Молодой доктор ввозит на столике огромное увеличительное стекло с подсветкой.

– Я Чинь Чоу, пришел почистить вам лицо.

Врач наклоняется над Джорджем и выбирает у него из лица какие-то осколки.

– У тебя сисек нет, – сообщает Джордж доктору.

– И это хорошо, – говорит Чинь Чоу.

Я иду к сестринскому посту.

– У моего брата швы на голове. Утром, когда он уезжал из дома, их не было.

– Я запишу, что вы хотели бы, чтобы доктор с вами поговорил.

Я возвращаюсь к Джорджу. У него лицо – в крупный горошек красных пятен крови.

– Этот Чинарь меня ковырял и пытал: «Ах, так что же вас сегодня сюда привело? Плохо спали дома?» Он мне, блин, без анестезии рожу ковырял. Я же ему сто раз говорил: «Хватит. Хватит», – а он, сука: «Ну, большой мальчик, ну, плачь, плачь! Ты же взрослый, веди себя как мужчина!» Это ни хрена не доктор, это полицейский агент, он из меня признание вытягивал!

– Правда? А я думаю, он просто беседу поддерживал. Вряд ли он знает, почему ты здесь.

– Еще как знает, и сказал, что про меня все прочтет в «Нью-Йорк пост». – Джордж начинает плакать.

– Да ладно, перестань.

Он еще какое-то время рыдает, потом, фыркая и шмыгая, перестает.

– Ты маме расскажешь?

– Твоей жене оперируют мозг, а тебя волнует, чтобы я маме не рассказал?

– А тебя?

– Как ты думаешь?

Он молчит.

– Когда ты последний раз маму видел?

– Пару недель назад.

– Пару недель?

– Может, месяц?

– А сколько
Страница 7 из 34

месяцев?

– Не знаю я, блин! Ты ей расскажешь?

– Зачем? Она половину времени не знает, кто она сама такая. Давай так: если она про тебя спросит, я скажу, что ты уехал за границу. Пришлю ей чаю от «Фортнум и Мейсон», и пусть думает, что ты большая шишка.

Он извивается на каталке:

– Слушай, почеши мне задницу? Я не дотянусь. Ты мне друг, – говорит он, вздыхая с облегчением. – Друг, когда не последняя сука.

Санитарка приносит Джорджу ленч, и он со связанными руками и ногами умудряется так дернуть коленями, что сбрасывает поднос со стола на пол.

– Добавки не будет, – говорит санитарка, – вторая попытка завтра.

– Поставьте ему капельницу, чтобы обезвоживания не было, – в ту же минуту слышу я голос сестры.

– Они не шутят, – говорю я Джорджу, когда сестра отодвигает штору. В руке у сестры игла, за спиной у нее подпевка из четырех здоровых ребят. – Кстати, насчет ленча. Я в кафетерий.

– Может, ты сегодня и не умрешь, – говорит он, – но я тебя размотаю, как катушку ниток.

– Тебе принести что-нибудь? – обрываю его я.

– Шоколадного печенья.

Я иду по рядам кафетерия, огибая дымящиеся подносы овощей, фаршированных раковин, мясных рулетов, холодных сандвичей на заказ, пицц, пончиков, каш, я обхожу весь ряд и остаюсь с пустым подносом. Обхожу снова, беру томатный рисовый суп, пакет крекеров «Голдфиш» и пакет молока.

Когда я разрываю пакет, оранжевые крекеры разлетаются по всему столу и на пол возле стола. Я собираю, что удается. Они не такие, как я помню: не могу точно сказать, это вообще «Голдфиш» или какие-то стокалориевые – они поменьше, более плоские и у них выражения лиц. Они плавают на боку, глядя на меня одним глазом с идиотской ухмылкой.

Я ем, вспоминая «червяка» в китайской еде, о том, как человек из забегаловки возле моего дома произносит «томатный лис». Я ем, представляя себе этот суп на маминой плите. На супе, пока его варили, образовывалась корка, и мне всегда доставался этот жилистый узел, а я всегда воображал, что это действительно кровь.

Я съедаю суп, представляя себе, что это кровь, что я переливаю ее себе, пока Джейн в операционной делают «краниотомию и эвакуацию» – эти слова они употребили. Я представляю себе нержавеющий хирургический отсос, извлекающий фаянс и кость. Представляю, как Джейн выходит оттуда со стальными пластинами, словно с листами брони, и должна теперь круглые сутки носить футбольный шлем.

Она вообще поняла, что случилось? Проснулась ли она с мыслью: «Этого не может быть, это дурной сон», – а потом, когда все кончилось, была ли у нее сокрушительная головная боль? Она успела подумать: «Что же у меня за воронье гнездо вместо волос?»

Она в операционной, мое пролитое семя гуляет в ней, плавает бешено туда-сюда – мы делали это без защиты не реже, чем с защитой. А обнаружат меня, что я там плаваю? Мне самому-то адвокат нужен?

Суп меня согревает, и я вспоминаю, что со вчерашнего вечера ничего не ел. Проходит человек с подбитыми глазами, держа в руке поднос с ленчем, и я вспоминаю, как отец однажды вырубил моего брата, послал в нокаут без особой на то причины. «Не забывай, кто тут главный».

Я думаю о Джордже. Зазубрина на сухой штукатурке, когда он «случайно» поскользнулся. Внезапно вылетевшая из руки чашка, разлетевшаяся о стенку. Я вспоминаю рассказ Джейн – как однажды в воскресенье ехали завтракать, и Джордж, сдавая задом, зацепил мусорную урну. Он так рассвирепел, что стал ездить по ней туда и обратно, дергая передачи спереди назад и обратно, и детей швыряло по всей машине, пока Эшли не вырвало. Такие вспышки против неодушевленных предметов – значат ли они, что ты когда-нибудь убьешь жену? Это и правда так страшно?

В мужском туалете больницы я мою руки и смотрю в зеркало. И вижу там не столько себя, сколько своего отца. Когда он появился? Мыла нет, я втираю в кожу лица дезинфектор для рук, и лицо горит. Чуть не захлебываюсь, отмывая его под краном.

С лица капает, рубашка мокрая, а полотенца в держателе нет. Ожидая, пока вода высохнет, я ключом от машины царапаю имя Джейн на шлакоблоке стены.

Меня чуть не залавливает какой-то больничный служитель, но я предупреждаю его атакой:

– Почему бумажных полотенец нет?

– Мы их больше не используем. Экология.

– Но у меня же лицо мокрое!

– Попробуйте туалетной бумагой.

Я так и делаю, и она застревает в щетине на подбородке. Как будто я пробежал сквозь метель из туалетной бумаги.

В понедельник к вечеру Джейн выносят из хирургии. Выносят в коридор, подключенную к большому механическому вентилятору, голова завернута, как у мумии, глаза в кровоподтеках. Лицо, как котлета. Из-под одеяла тянется шланг к пакету для приема мочи в ногах кровати.

Я ее сегодня ночью туда целовал. Она сказала, что никто ей еще такого не делал, и я ее еще целовал, глубоко. Взасос целовал, туда. И языком работал. Никто никогда этого не узнает.

Себе я говорю, что делал так, как мне сказали. Клер велела остаться там. Джейн меня хотела – притянула к себе. Почему я такой слабый? Почему всегда у меня кто-то другой виноват? Я себя спрашиваю: ты когда-нибудь думал, что надо остановиться, но не мог или просто не останавливался? Теперь я понимаю, что значит «так вышло». Несчастный случай.

Доктор мне говорит, что Джейн, если выживет, прежней уже не будет.

– Даже за то небольшое время, что она у нас, шла деградация. Она отступает, уходит в себя. Мы вычистили рану, сделали отверстия, чтобы дать место отекающему мозгу. Прогноз плохой. Родственники знают? Дети?

– Нет, – говорю я. – Они учатся в пансионе.

– Известите их, – просит доктор и уходит.

* * *

Звонить прямо детям или сперва звонить в школу? Звонить директору каждой школы и объяснять, что мать детей в коме, а отец в наручниках, и, может быть, следует прервать выполнение домашнего задания и сказать им, чтобы собирали вещи? И должен ли я вываливать все сразу и говорить, как плохо обстоят дела на самом деле? Вырвать ребенка из круга повседневности и сообщить, что прежняя знакомая ему жизнь закончилась?

Первой я звоню девочке.

– Эшли, – начинаю я.

– Тесси? – сразу же перебивает она.

– Родители, – отвечаю я, запнувшись.

– Развод?

Она разражается слезами, не дожидаясь моих слов, и трубку спокойно берет другая девочка:

– Эшли сейчас не может говорить.

Мальчику я сообщаю:

– Твой отец сошел с ума. Наверное, тебе следует вернуться домой, а может быть, ты не хочешь домой, может быть, никогда больше не захочешь сюда возвращаться. Я помню, как твои родители покупали этот дом. Помню, как вещи собирали…

– Я не совсем понял.

– С твоей матерью случилось несчастье, – говорю я, а сам думаю, сказать ли ему, насколько все серьезно.

– Это папа? – спрашивает он.

Прямота вопроса застает меня врасплох.

– Да, – отвечаю я. – Твой отец ударил мать лампой. Я пытался сказать об этом твоей сестре, но не очень получилось.

– Я ей позвоню.

Спасибо ему, что мне не придется проходить через это снова.

Я стою в пустом коридоре, залитом затхлым флуоресцентным светом. Ко мне идет человек в белом халате и улыбается. Я себе представляю его в роли злого волшебника: сдергивает с себя халат, а под ним – судейская мантия. А не было ли так, что ваш брат узнал, что вы шпокаете его жену, поднялся с одра болезни и явился в дом?

– На данный момент я
Страница 8 из 34

воздержусь от комментариев. Мне все это очень, очень тяжело, – заявляю я коридору, в котором никто не слушает.

Я перехожу в зал ожидания для родственников. И снова набираю номер.

– Джордж ударил Джейн лампой, – сообщаю я матери Джейн.

– Это ужасно, – отвечает она, не понимая, насколько это все серьезно. – Когда это случилось?

– Сегодня ночью. Ваш муж дома?

– Да, конечно, – отвечает она слегка неуверенно.

Слышно, как он спрашивает:

– Кто это?

– Брат мужа твоей дочери, – говорит она. – С Джейн что-то случилось.

– Что там с Джейн? – спрашивает он, взяв трубку.

– Джордж ударил ее лампой по голове.

– Она подаст в суд?

– Более вероятно, что она умрет.

– Это не тема для шуточек.

– Я не шучу.

– Сука, – говорит он.

Я хочу домой. Хочу вернуть себе свою жизнь. У меня же была своя жизнь. Чем-то же был я занят, когда все это случилось, нет? Что-то происходило? У меня нет записной книжки с календарем, но ведь должно было что-то быть? Прием у дантиста, ужин с друзьями, собрание преподавателей? Какой сегодня день? Я смотрю на часы. Через пять минут у меня занятие. Двадцать пять студентов войдут в аудиторию, рассядутся, нервничая, на стульях, зная, что не сделали задания, не прочли заданного. Курс – «Никсон: призрак в машине», тщательное исследование неисследованного. Они сидят как идиоты, ожидая, чтобы я им рассказал, что все значит, чтобы с ложечки скармливал им образование. И они, тупо сидя на стульчиках, сочиняют письма декану. Один пожаловался, что его на занятиях попросили писать, другой посчитал стоимость каждого из двадцати двух занятий за семестр и представил список вещей, которые он мог бы купить за эти или даже меньшие деньги.

Мне еще предстоит определить долларовую стоимость тех девяноста минут два раза в неделю, когда они тупо на меня таращатся, стоимость приема их в мои присутственные часы, когда они спрашивают: «Что новенького?» – будто мы старые друзья, потом рассаживаются с таким видом, будто они здесь хозяева, и рассказывают мне, что у них не получается «выработать точку зрения на предмет». А мне перед их уходом хочется потрепать каждого по голове и сказать: «Молодец, деточка, хорошая детка», – просто так, без всякой причины. Они держатся небрежно, с таким видом, будто имеют право. В годы моего детства такое поведение привело бы к суровой нотации за неправильное отношение к жизни и неделе домашнего ареста.

За все эти годы ни разу не было, чтобы я не явился. И переносил занятие я всего два раза: один раз – канал коренного зуба, второй – приступ холецистита.

Я звоню в университет, звоню на факультет, звоню секретарше декана – повсюду голосовая почта. Нигде ни одного реального человека, с которым можно поговорить. Что случится, если я не появлюсь? Сколько они там будут сидеть?

Я звоню в офис охраны.

– Говорит профессор Сильвер, у меня чрезвычайная ситуация.

– Вам нужен санитар?

– Нет, я как раз в больнице. Но у меня через две минуты занятие. Не может ли кто-нибудь пойти и повесить на двери записку, что я его отменяю?

– Кто-то из наших людей? Сотрудник службы охраны?

– Да.

– Это не входит в наши обязанности.

Я пробую обходной маневр:

– Как раз входит, именно в ваши обязанности. Если никто не появится, если ни один представитель руководства не распорядится, могут произойти беспорядки. Курс по политологии, и вы знаете, что это означает: вспыхнут радикальные идеи и студенты решат, что имеют право. Помяните мое слово.

– Что должно быть в записке?

– Профессор Сильвер приносит свои извинения, что по чрезвычайным семейным обстоятельствам вынужден отменить занятие. Оно будет проведено позже.

– Хорошо. Здание, аудитория?

– Вы не могли бы сами посмотреть? Никогда не умел запоминать названия и цифры.

– Подождите у телефона, – говорит он. – Сильвер, сегодня нет занятий. Вы из Школы искусств и наук, сегодня у ваших выходной. Корпоратив на пляже…

– Ой! – говорю я. Совсем забыл. Попросту забыл. – Спасибо.

У меня была какая-то жизнь. Я чем-то в ней занимался.

Адвоката я встречаю возле дома. На одной машине приезжает он сам, на другой – его люди. Они несут тяжелые ящики и напоминают мне дезинфекторов или дератизаторов.

– Вверх по лестнице направо, – говорю я, показывая наверх.

– Что тут стряслось?

– В смысле – что стряслось?

– Тут же бардак!

– Вы же мне сами велели ничего не трогать! – кричу я наверх.

– Воняет, как в сортире!

Тесси идет за мной по лестнице. На полпути мне в ноздри бьет запах.

– Ну и срач! – говорит адвокат.

У собаки виноватый вид.

Тесси, оставшись одна дома, решила малость прибраться: слизала с пола кровь Джейн, оставила розовые отпечатки лап на полу, а потом ее пронесло на кровати.

Она смотрит на меня, будто хочет сказать: «Тут все пропитано безумием. Что-то должно было случиться».

– Ничего, девочка, нормально, – произношу я, спускаясь вниз за коробкой плотных пакетов.

Собака мне оказала услугу. Если оставались какие-то улики на постели, они сейчас уничтожены. Я засовываю постельное белье в два пакета, открываю окна и расходую целую банку лизола.

Мусорное ведро вынесено, адвокат и его помощники уезжают.

– Ситуация более чем неудовлетворительная, – говорит один из них, выходя.

– В самую точку, Шерлок, – соглашается второй.

Я стою в кухне, в голове назойливо вертятся мысли о постельном белье. В мусор – достаточно? А если я его выброшу, не возникнут ли подозрения? А что будет, если я его сожгу? Дым от простыней – не будет ли он сигналом за много миль?

Звоню в службу срочной доставки матрасов.

– Насколько быстро можно доставить новый матрас?

– Куда именно?

– Сикамор, шестьдесят четыре.

– А что вы ищете? Есть что-то конкретное на уме? «Серта», «Симмонс», плюшевый, с толстым наполнителем поверх пружин?

– Открыт предложениям. Должен быть кинг-сайз, мягкий, но не слишком, плотный, но не слишком. Что-то вот как раз.

– Получается две восемьсот – матрас и пружинная коробка.

– Дороговато.

– Могу сделать две шестьсот пятьдесят с доставкой, а если покупаете наш наматрасник, то получаете гарантию на десять лет. Обычная цена сто двадцать пять, но для вас за сотню оформлю.

– А старый вы заберете?

– Да.

– Даже если он с пятнами?

– Они все с пятнами.

– Так когда?

– Подождите секунду.

Я вытаскиваю из кармана кредитную карту Джейн.

– Сегодня вечером от шести до десяти.

Я приношу ведро горячей воды, щетку, рулон бумажных полотенец, моющие средства «Мистер Клин» и «Комет», бутылку уксуса и латексные перчатки Джейн, которые были на ней в День благодарения. Надевая перчатки, всхлипываю.

Отмываю пол на четвереньках. Кровь темная, сухая, шелушится хлопьями. Размокая, превращается в розовые клубочки с жилками, расползается по бумажным полотенцам, как свекольный сок. Обо что-то я режу палец – об осколок фаянса, протыкающий кожу, – и в месиво добавляется моя кровь. Я залепляю порез тюбиком медицинского клея. Все время, пока я работаю, у меня чувство, будто за мной наблюдают, шпионят. Кто-то проходит мимо, задев меня за ногу. Я оглядываюсь, и кто-то перепрыгивает через меня. Резко разворачиваюсь, оскальзываюсь на мокром полу, шлепаюсь на задницу. Это кот. Сидит на комоде, смотрит, подергивает хвостом из стороны в
Страница 9 из 34

сторону.

– Чтоб тебя, – говорю я ему. – Напугал.

Он моргает, не сводя с меня жарких зеленых глаз. Как изумруды.

Дитя привычки, я останавливаюсь, лишь когда работа сделана, кровавая вода из ведра вылита, тряпки выброшены. Тогда я смотрю, что там есть поесть. Приоткрыв дверцу холодильника, гляжу на остатки нашего вчерашнего ужина. Отщипываю кусочки того-другого, думая о Джейн. Как ужинали вчера, как потом любили друг друга. Накладываю себе на тарелку и ложусь на диван перед телевизором.

Просыпаюсь от эха выстрелов. Возникает мысль, что Джордж опять удрал и прибежал меня убивать.

Бах. Бах. Бах.

Тяжелый стук в дверь.

Лает Тесси.

Матрас привезли.

– Как же хорошо, что матрасы не бьются! – говорит один из грузчиков, пока они затаскивают матрас вверх по лестнице. – Работал я с плазменными телевизорами – это чистый кошмар.

Старый матрас и коробку с пружинами они берут без комментариев.

На выходе во дворе их встречает вспышка.

– Какого…

Вспышки одна за другой.

Один из грузчиков бросает матрас и кидается в темноту. Из кустов доносится возня. Вылезает грузчик с дорогим фотоаппаратом в руках.

– Отдай фотоаппарат! – требует незнакомый человек, поднимаясь с клумбы.

– Кто вы такой? – спрашиваю я.

– Это мой фотоаппарат! – кричит незнакомец.

– Был, – отвечает грузчик, по крутой дуге запуская аппарат на улицу.

Мне надо домой, уже почти одиннадцать вечера.

Я запираю дом, веду Тесси к машине и выезжаю в сторону хайвея. Тесси трясется.

– Уколов не будет, – говорю я. – Не к ветеринару едем. Мы просто в город, Тесси.

Собака пускает ядовитый газ. Я торможу у края дороги, и Тесси взрывается на обочину.

– Хорошо съездили? – спрашивает швейцар. Я молчу. – Ваша почта, ваши пакеты. – Он выкладывает все это мне в руки. – А это из прачечной.

Он цепляет вешалки на мой согнутый палец.

– Спасибо.

Про собаку, поводок которой намотан у меня на руку, он не говорит ни слова.

В квартире чувствуется отчетливый запах, знакомый, но затхлый. Сколько же меня тут не было? Как будто все застыло во времени, было заморожено, и не только в те дни, что меня не было, но лет за десять до того. Что было когда-то современным, уточненным, выглядит как декорация к исторической пьесе, Эдвард Олби года этак тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Телефон кнопочный, со шнуром, редко используется. Вытертые подлокотники у дивана. Ткань ковра истончилась вдоль определенного пути, накатанной дороги из комнаты в комнату. Стопка журналов полуторагодичной давности.

И все же я рад оказаться там, где все знакомо, где я могу вслепую найти дорогу. Я погружаюсь в эту обстановку, мне хочется в ней кувыркаться, хочется, чтобы ничего из того, что было, на самом деле не было.

Орхидея все еще цветет. Я ее поливаю и будто смотрю замедленную съемку, через час лепестки опадают, словно внезапно освобожденные, спрыгивают на верную смерть в подставленный ящик. К утру останется лишь голый стебель.

Из холодильника тянет сывороточным запахом скисшего молока, там лежит половина высохшего грейпфрута, кусок черного хлеба, пушистый и белый по краям, старый рисовый пудинг с зеленой серединкой, как яблочко у мишени, в пластиковом магазинном контейнере. Я поспешно открываю ящики и выбрасываю все, у чего истек срок годности. Интересно, у всех ли так: тут стаканы, там тарелки, сушеные продукты и консервные банки вместе? Где же этому научаются – группировать похожие предметы?

Я выношу мусор и заказываю китайскую еду. Приемщик заказа узнает номер телефона.

– Вы сегодня поздно, давно вас не было слышно. Остро-кислый суп, жареная курица с рисом, свинина мушу?

Ожидая доставки, я спускаюсь на лифте в подвал, открываю кладовую и с трудом вытаскиваю огромный, древний синий чемодан. Приношу наверх, раскрываю его на кровати и начинаю собирать. Не очень понимая сам, что именно я думаю, пакуюсь, будто хочу себя консолидировать, минимизировать. Я догадываюсь, что когда Клер вернется, мое пребывание здесь станет нежелательным. Выдвигая ящики, открывая шкаф, аптечку, я поражаюсь, с какой аристократичностью сосуществуют вещи, как они висят, лежат, отдыхают бок о бок без малейшего напряжения или осуждения. Ее зубная нить, зубная щетка, депилятор «Нэр», тушь для ресниц, мое полоскание для горла, спрей для носа, щипчики для ногтей. Все такое интимное, такое человеческое и так все разделено на «его» и «ее». Почти без перекрытия.

Мы поздно поженились. Клер уже побывала один раз замужем, недолго. Прошло два года, прежде чем я повез ее знакомить с родителями. Первое, что она им сказала: «Это была скромная свадьба, только друзья».

– Почему ты ее так долго от нас скрывал? – спросила моя мать. – Она красивая, и работа у нее хорошая. Ты думал, мы не одобрим?

Мама взяла ее за руки:

– Мы думали, у вас какой-то дефект, раз он вас не привозит. Волчья пасть, например, или пенис, или что-то еще такое?

И мама приподняла брови, будто хотела спросить: как же на самом деле?

Уйти насовсем – как это делается?

Вещи идут в чемодан без всякой логики. Фотографии, безделушки из детства, пара костюмов, туфли, холщовая сумка с последним черновым вариантом моей незаконченной рукописи о Никсоне, маленький черный будильник с ее стороны кровати. Я не хочу многого, не хочу быть очевидным, я намеренно оставляю свои любимые вещи. Не хочу, чтобы меня обвинили в бегстве с корабля.

Далеко за полночь звучит дверной звонок. Я щедро даю курьеру на чай и сажусь за стол есть прямо из коробок, как будто уже пару дней не ел. Вкус восхитителен – все горячее, острое, с правильной текстурой – от скользких грибов и тофу до твердых кубиков свинины. Я намазываю блины сливовым соусом и поливаю сверху соевым – избыток натрия и глутамата вдыхает в меня жизнь.

Тесси терпеливо сидит у моих ног. Я ей накладываю миску белого отварного риса – крахмал для желудка должен быть полезен. Она быстро ест. Я даю ей добавку, и она снова пускает ядовитый газ.

Я подумываю, не посмотреть ли в компьютере, погуглить «вредные последствия питья крови», но не хочу оставлять электронных следов своего прихода.

– Тесси, тебе сколько лет? Двенадцать есть? Тогда тебе по человеческим меркам больше ста – ты из тех, кого Уиллард Скотт должен поздравлять. А что это был за кот? Ты его знаешь? Кажется, ты не возражала против его присутствия. Я вот что думаю, – продолжаю я, – мы с тобой здесь заночуем и вернемся утром, при полном дневном свете.

Я с собакой разговариваю.

Звоню Клер в Китай, решив сделать еще одну попытку.

– Я на заседании, – говорит она.

– Ладно, потом поговорим.

– Джейн лучше?

– Она на вентиляции.

– Рада, что ей значительно лучше, – говорит Клер.

Все, что говорят в таких случаях, сказано. Остальное не важно.

В постели я стаскиваю подушки с ее стороны, прижимаю к груди. Мне не хватает Клер у меня за плечом, когда я свожу баланс чековой книжки. Она настаивает, чтобы у нас были отдельные счета – ее и его, и один общий. Не хватает Клер в ванной, когда она украденным на заправке резиновым скребком вытирает дверцу душевой кабины, когда на кухне возле раковины наливает себе стакан воды, потом моет стакан, вытирает и убирает его. Не хватает Клер, ничего не оставляющей не на месте, ничего на волю случая, всегда за всем
Страница 10 из 34

следящей. То, что нравилось мне в ней, конечно же, стало проблемой: ее здесь не было. Она очень мало от меня хотела. А это значит, что ее самой было очень мало, и очень мало она давала взамен.

Тесси расхаживает вокруг, вид у нее недоуменный. Я беру из ванной полотенце и устраиваю ей место на полу возле кровати. Она – старый сеттер, купленный во времена, когда были надежды и планы, когда еще казалось, что все может обернуться к лучшему.

Мы спим.

Она подходит ко мне и лупит подушкой.

– Вон из моего дома, вон из моего дома! – повторяет она. За спиной у нее стоит мужчина в костюме.

– Хватит ему пока. Потом еще добавим, – говорит он.

Я бегу к двери. Там какой-то человек меняет замок.

Просыпаюсь. Кто это был – Клер или Джейн?

Собака хочет гулять. Собака хочет завтракать. Собака хочет обратно к себе домой.

* * *

Приезжают дети, уже все договорено, наняты машины – отвезти их домой. Телефонные переговоры прошли у них за спиной.

– А как дети? Куда они должны ехать? – спрашивают родители Джейн в телефонной конференции.

Мне эти дети не нравятся, думаю я про себя, но молчу.

– Могут поехать ко мне, – говорит сестра Джейн Сьюзен. – У нас пустая комната.

– Там кабинет, – напоминает ее муж.

– Кровать там есть, – отвечает Сьюзен.

И двое цепных близнецов в поисках приключений. Я вспоминаю об этих полуторагодовалых террористах, которые ни секунды не сидят на месте и часто бегут к пропасти. Представляю Сьюзен и ее мужа на каникулах с детьми. Можно устраивать соревнования: отпускать близнецов и делать ставки, кто первым кого поймает.

– У них есть собака, – говорю я.

– А у тебя аллергия, – напоминает Сьюзен ее мать.

– Ну а для моих родителей это слишком, – говорит Сьюзен. – Два умственно нестабильных подростка.

Для детей это тоже слишком. Они с ума сойдут, если ими будут командовать дед с бабкой, которые большую часть времени обсуждают консистенцию продукта своего пищеварения и вопрос о том, не надо ли принять еще сливового сока.

Замечание насчет умственной нестабильности я игнорирую. Не больше и не меньше нестабильны, чем все мы прочие.

– Дети должны жить в собственном родном доме, – говорю я.

– У нас своя жизнь, – отвечает Сьюзен. – Мы не можем все бросить, и вообще я этот дом терпеть не могу и никогда не могла.

– Дело же не в здании, – возражаю я.

В процессе разговора я поднимаюсь в главную спальню. Кровать я уже застелил и оставшуюся лампу, стоявшую со стороны Джорджа, убрал в шкаф. Все выглядит нормально, насколько это возможно. Я беру какой-то цветок с кухонного подоконника и ставлю на ночной столик Джейн.

* * *

Первым приезжает Натаниэл. Машина тормозит перед домом, и он выходит, таща за собой огромную сумку.

Я придерживаю кухонную дверь, держа Тесси за ошейник. При виде мальчика собака радуется.

– Привет, – говорю я.

Он не отвечает, ставит сумку и обращается к собаке:

– Тесси, что такое, а? – спрашивает он, теребя собаке уши. – Что тут творится, детка? Это ж с ума сойти! Можно дать ей печенюшку? – он поворачивается ко мне.

– Конечно, – отвечаю я. Не думал, что он спросит. – Дай ей печенье. Два дай. Сам-то есть хочешь? Бутерброд?

Не ожидая ответа, я поворачиваюсь к холодильнику и вываливаю все на стол: хлеб, сыр, жареную индейку, горчицу, майонез, помидоры, корнишоны – то, чем мы с Джейн ужинали всю прошлую неделю. Даю мальчику тарелку, вилку, нож и салфетку.

– А ты что-нибудь будешь? – спрашивает он меня, соорудив себе сандвич.

– Я не голоден.

– Крем-сода у нас есть? – спрашивает он.

Странно звучит в такой момент вопрос о чем-то столь конкретном. Покопавшись в холодильнике, на нижней полке в глубине нахожу упаковку из шести банок «Доктора Брауна». Вынимаю две.

Эшли приезжает с маленькой розовой сумкой «Мой маленький пони» на колесах – явный пережиток ее детства. И тут же падает на колени перед собакой.

– Тесси. Ох, Тесси!

– Хочешь сандвич?

– Хочу молока.

Я наливаю ей стакан.

Она отпивает и говорит:

– Вот-вот.

Я киваю.

– Молоко вот-вот. Уже протухает, – уточняет она.

– А! – отвечаю я. – Надо будет купить еще.

Мы молчим.

– Папа приедет домой? – спрашивает Эшли, и я не знаю, что ответить.

– Нет, – говорю я осторожно.

– А где наша машина? – спрашивает Нейт.

– Не знаю, говорила ли вам мама, но все началось с того, что ваш папа попал в аварию. Машина в ремонте, но у меня есть своя. Хотите поехать в больницу?

Дети кивают. Наверх они не поднимаются. Единственное, что сделали, – собаку потискали.

Когда мы выходим, мне вдруг вспоминается, что когда в детстве дядя Леон выпихивал меня в двери, костяшки впивались в спину. Это было больно и страшно. И унизительно. До сих пор обидно.

Я придерживаю дверь.

– Не торопитесь, время есть, – говорю я детям.

В больнице, по дороге от машины через парковку, Эшли сует руку мне в ладонь.

– Как там все будет выглядеть? – спрашивает Нейт.

– Мама в интенсивной терапии, так что там очень светло. К ней прицеплено много всякой аппаратуры. Аппарат искусственного дыхания вентилирует ей легкие, в руке у нее капельница, через которую вводят лекарства и питание. Голова забинтована после операции, и лицо, как у енота, – черные кровоподтеки вокруг каждого глаза.

– Отец бил ее по глазам? – спрашивает Нейт.

– Нет, кровоизлияния произошли во время операции.

В лифте Эшли стискивает мне руку до боли и не отпускает до самого отделения.

Когда входят дети, мать Джейн разражается слезами.

– Перестань, не пугай их, – говорит ее муж.

– Слишком много посетителей, нельзя, – говорит сестра, выпроваживая лишних.

Дети остаются наедине с матерью.

Родители Джейн стоят в коридоре, злобно глядя на меня.

– Сукин сын, – говорит мне отец. – Пойдем кофе выпьем.

Это жене.

Я прижимаюсь к стеклу. Эшли берет мать за руку. Рука, наверное, теплая, хотя и безжизненная. Девочка трется щекой, лицом, гладит себя этой рукой, сама себе создает материнскую нежность. Натаниэл стоит рядом с ней, плача, потом заставляет себя перестать. Чуть позже, когда голова Эшли лежит у матери на животе, девочка улыбается, поднимая глаза, и показывает пальцем:

– Там урчит, – говорит она через стекло. Как будто урчание – признак улучшения.

Сестре надо выполнить с Джейн какую-то манипуляцию, и я веду детей в кафетерий.

– Что дальше? – спрашивает Натаниэл, поедая второй ленч.

– Вы должны проводить с мамой как можно больше времени, сколько захотите, давая ей знать, как вы любите ее, и понимая, как она вас любит.

Когда Эшли выходит в туалет, Натаниэл наклоняется ко мне:

– Ты маму трахал?

Я не отвечаю.

– Она к тебе неравнодушна была, все время отца тобой поддразнивала.

Я опять молчу.

– А где папа? – спрашивает Эшли, возвратясь к столу.

– Он здесь.

– В этой больнице? – спрашивает Нейт.

Я киваю:

– Хотите его видеть?

– А нам это обязательно? – спрашивает Эшли.

– Как захотите.

– Мне нужно думать, будто он мертв, – говорит Нейт. – Только тогда это как-то в голове укладывается. Сделал, что сделал – и повернул ствол к себе.

– Не было никакого ствола, – говорю я.

– Ты меня понял. Почему ты ему не помешал? Почему ты его не убил?

А почему я его не убил?

Слишком хорошо знакомый с географией больницы, веду детей в приемное отделение. Джордж
Страница 11 из 34

припаркован в боковом коридоре, привязан к креслу, обмякший, будто целые дни спит, лицо в щетине.

– Или накачиваем седативами, или он бунтует, – говорит сестра, заметив меня.

– Вот это дети, – говорю я. – Эшли и Натаниэл.

– Он хорошо пообедал, и мы ждем решения, куда его направить, – говорит сестра чуть живее.

– Это куда он захочет? – спрашивает Эшли.

– Нет, бумага придет, где будет сказано, куда его везти, – отвечает сестра.

Джордж открывает глаза.

– Дети пришли, – говорю я ему.

– Здравствуй, па, – говорит Эшли.

Натаниэл молчит.

– Извините, – говорит Джордж.

Неловкое молчание. Все мы таращимся на пол, на узоры линолеума.

– Джордж, я все собирался тебя спросить: там кот, который царапается в кухонную дверь. Серый, с зелеными глазами, с белым кончиком хвоста. Пару раз заходил в дом. Похоже, его никто не кормит, так что я купил ему немножко корма.

– Это Маффин, – говорит Джордж. – Наша кошка.

– И давно у тебя кошка?

– Несколько лет. Лоток ее в гостевом туалете – стоило бы его почистить.

– Она любит корм в консервах, – тихо говорит Эшли.

– Ты о чем думал? – спрашивает отца Натаниэл.

– Понятия не имею, – отвечает Джордж. – Какой сегодня день?

Мы возвращаемся в интенсивную терапию. Там врач.

– Она хорошо восстанавливается после операции, – говорит он.

– Ну конечно, восстанавливается, – отвечает ее отец. – Она девочка хорошая.

– Но все еще никаких признаков мозговой деятельности. Вы не думали о донорстве органов? – спрашивает доктор.

– А это ей поможет? Донорство? – спрашивает отец Джейн.

– Он про то, чтобы мама была донором, – поясняет Нейт.

– А разве для этого не надо сначала умереть? – спрашивает мать Джейн.

– Просто надо иметь в виду этот вариант, – отвечает доктор. – Скоро будем знать больше.

– Можем здесь остаться, если хотите, а можем сейчас уйти и прийти после ужина, – говорю я детям.

– Давайте перерыв сделаем, – предлагает Эшли.

Я веду их в молл.

– Вы обычно сюда ходите? С мамой?

Я покупаю им сникерсы и замороженный йогурт. В молле неуютно, пусто. Будний день, никого нет.

– С чего ты такой ласковый? – спрашивает Натаниэл.

Я молчу.

– Хреново. Все хреново, – говорит он. Потом, в машине, спрашивает: – Можешь взять меня покататься?

– Куда?

– Отсюда куда-нибудь.

– У тебя велик есть? Приедем домой, сможешь покататься. Сейчас вполне тепло.

– Я не спрашиваю, могу ли я поехать покататься, – говорит он. – Я прошу, чтобы ты взял меня покататься. – Пауза. – Я там таблеток принял.

– В смысле – «таблеток»?

– Не слишком много, но хватит.

– Хватит, чтобы убить себя?

– Нет, успокоиться. Я в раздрае.

– А где ты их взял?

– Дома, в аптечке.

– Откуда ты знал, какие брать?

Нейт на меня смотрит, и на лице у него написано: «Я, может, и не гений, но ведь и не идиот».

– Хорошо, так куда ты хочешь поехать?

– В парк аттракционов.

– Это ты так шутишь?

* * *

Выходит, что нет.

По настоянию Нейта я звоню в парк аттракционов и выясняю, что из-за необычайно не по сезону теплой зимы он еще не закрылся.

– Владелец решил, что лучше держать народ на работе и в случае чего дать выходной, – но пока не потребовалось, – сообщает мне служащий.

Нейт мотается по всем аттракционам – русские горки, «Зиппер», «Ракета Банджи», «Башня ужаса», «Гравитон», который вертится так быстро, что Нейт прилипает к стенке с таким выражением лица, будто его прогнали через ветровой туннель.

– Ты считаешь, это дико? – спрашивает он, пока мы идем к следующему аттракциону.

– Кто я такой, чтобы судить?

– У меня диагноз, – говорит он.

– Какой?

– Такой, что у меня голова не в порядке.

– К чему ты?

– Ты не думаешь, что это правда? – спрашивает он.

– А ты?

Он пожимает плечами.

– Хочешь покататься? – спрашиваю я у Эшли. Она в свои одиннадцать держит меня за руку, как шестилетняя. И мотает головой. – Ты уверена? Я могу с тобой поехать.

Она пожимает плечами.

– Мне жалко, что снега нет, – говорит она, грустно мотая головой. – Когда я была моложе, зимой был снег.

– И еще будет, – отвечаю я.

– Когда?

– Когда ты меньше всего его ждешь.

Мы оставляем Нейта на русских горках. Ему, похоже, легче от этого вращения, от пролетов снова и снова через воздух. Эшли выбирает что-то под названием «Волновые качели» – судя по названию, нечто вполне невинное.

Как и молл, парк аттракционов пуст. У Нейта и Эшли у каждого свой сопровождающий, операторы аттракционов действуют как экскурсоводы этого механического тура. Они ведут нас от одного аттракциона к другому, включают каждый и делают пробный прогон перед тем, как запустить туда детей.

– Не тяжело это – так сидеть в пустом парке? – спрашиваю я у одного оператора.

– Все лучше, чем дома с женой, – отвечает он и пожимает плечами с таким видом, будто я полный идиот.

– А у меня мама в больнице, – говорит Эшли оператору, когда он поворачивает сиденье качелей. – Нас из школы домой отослали. Папа ее стукнул по голове.

– Во как, – говорит оператор. Будто гавкнул, а не сказал.

«Волновые качели» плавно взмывают с земли. Я в кресле перед Эшли, подвешенный на двадцатифутовой анодированной цепи. Кресло делает пару оборотов по широкому кругу, поднимаясь все выше, и потом расходится, вертясь все быстрее и быстрее. Оно широко раскачивается, болтается, мы взлетаем круто вверх и пикируем далеко вниз. У меня кружится голова, тошнит, я пытаюсь найти, за что зацепиться вниманием, что-нибудь такое, что не движется. Таращусь на пустые кресла впереди, на синее небо над головой. Теряю чувство равновесия, боюсь, что вдруг потеряю сознание, выскользну из кресла и упаду на землю.

Когда мы приземляемся, Нейт уже нас ждет. Я выхожу с аттракциона, пошатываясь, при выходе ударяюсь головой о цепь.

Мы направляемся к «Дому с привидениями», прыгаем в вагончики, и поезд через двойные двери врывается в темноту. Там тепло, пахнет потными носками. Над головой слышны завывания, душераздирающие визги мертвецов, треск бревен, падают с неба призраки, дюйма не долетая до наших лиц, и их втягивает обратно наверх. Механический саундтрек перебивается жуткими задыхающимися звуками.

– Что это? – спрашиваю я.

– Это Эшли, – отвечает Нейт.

– У тебя удушье? – спрашиваю я, отстегивая ремень и пытаясь повернуться на нее посмотреть.

– Она плачет, – говорит Нейт. – Это так она плачет.

Вокруг трещат молнии, вагоны лезут наверх в темноту замка, а я поворачиваюсь и пытаюсь перелезть из своего вагончика к Эшли. Вдруг начинает мигать стробированный свет, и, как в каком-нибудь замедленном фильме братьев Маркс, я оказываюсь на крыше вагона на четвереньках. Поезд едет прямо на закрытую дверь замка. Перед самой дверью он резко сворачивает, и меня выбрасывает из вагона прямо на стену. Я пытаюсь за что-нибудь ухватиться, чтобы не упасть, думаю, как бы не попасть на третий рельс, если здесь есть такая штука. И все останавливается. Темно, как в шахте.

– Не двигаться, – слышится голос сверху.

Эшли продолжает плакать, всхлипывая в темноте. Через минуту «Дом с привидениями» заливает яркий флуоресцентный свет, и обнажаются все тайны ночи: хилые стены из папье-маше, дешевые, связанные веревочкой скелеты на проволочных подвесках, выкрашенные, как и все вокруг, флуоресцентной
Страница 12 из 34

желтой и лиловой краской.

– Ну, и какого? – спрашивает оператор, шагая по рельсам.

– Извините, – говорю я.

– Извиняется он, – буркает оператор, не глядя на меня.

– Девочка расплакалась.

– Ты как, детонька? – спрашивает оператор у Эшли с неподдельным участием. – Никто не ранен?

Мы все качаем головами:

– Нет, все целы.

Оператор хватается за толстый канат спереди поезда и стаскивает нас вниз, нагибает голову перед дверью, и мы вываливаемся в дневной свет.

– Точно всё у вас в порядке?

– Насколько это возможно при данных обстоятельствах, – отвечаю я и даю ему двадцатку. У меня почему-то ощущение, что так надо. – Поехали домой, – говорю я детям, выводя их на парковку.

– Все было хорошо, пока в «Дом с призраками» не попали, – говорит Нейт.

– Да, – соглашаюсь я.

На обед мы едим спагетти под соусом, сделанные Джейн.

– Люблю мамины спагетти, – говорит Эшли.

– Отлично.

Я думаю, что их осталось всего два контейнера в морозильнике, и на всю жизнь растянуть не получится. Интересно, можно ли спагетти клонировать? Сохранить образец или взять мазок соуса Джейн, а кто-нибудь изготовит такой же?

Спагетти, замороженная брокколи, крем-сода и фунтовый пирог от «Сары Ли». Можно подумать, что у нас все под контролем.

Проходит кошка, зацепив меня хвостом за лодыжки. Эшли поднимает крышку и показывает мне ящик, где аккуратно сложены сорок банок кошачьего корма.

– Больше всего она любит лосося, – говорит Эшли.

После обеда я снова везу детей в больницу. Тут все как-то потише, отделение освещено скудно. Его пространство разделено на восемь палат со стеклянными стенами, из которых шесть заняты.

– Как? – спрашиваю я сестру.

Она качает головой:

– Все так же.

Дети пришли навестить мать. Натаниэл принес статью, написанную им для школы. Читает ее вслух, потом спрашивает, как она думает: не нужно ли еще добавить? И ждет ответа. Механическим дыханием дышит вентилятор. Натаниэл, прочитав статью, рассказывает о парке аттракционов, потом про какого-то мальчика из школы, о котором она, очевидно, уже знает. Рассказывает, что провел подсчеты, и выходит, что когда он пойдет в колледж, это будет стоить около семидесяти пяти тысяч долларов в год, а когда Эшли – то уже и больше восьмидесяти. Говорит матери, что ее любит.

Эшли растирает мамины ноги.

– Это приятно? – спрашивает она, втирая крем в пальцы ног и вверх, до лодыжек. – Давай я завтра принесу лак и ногти тебе накрашу.

Потом, вечером, я прохожу по дому и выключаю всюду свет. Уже почти полночь. Эшли в своей комнате, играет со старыми игрушками. Все куклы с полок сидят на полу, а она – посередине.

– Пора спать, – говорю я.

– Еще минуточку.

Натаниэл дальше, в комнате родителей, растянулся на их кровати и спит, полностью одетый. С ним Тесси, положила голову на подушку. Вместо Джейн.

Утром к дому подъезжает фургон. Из него выходит человек и выгружает шесть ящиков. Я смотрю из дому, как он их переносит по одному к входной двери. Сперва я думаю, что это родственники той семьи, которую убил Джордж, прислали адскую машину. Но доставщик работает так методично, так тщательно, что он явно профессионал иного рода. Перед тем как позвонить, он выкладывает все по ниточке.

Тесси лает.

Я осторожно отпираю дверь.

– Доставка, – говорит он. – Распишетесь за все это?

– Конечно. А что это?

– Ваше имущество.

– Мое?

– Офисное барахло, – говорит он, поворачиваясь уходить. – Откуда мне, на фиг, знать? Я курьер. Восемь утра, а люди уже вопросы задают. Когда ж это кончится?

Он идет к своему фургону, всю дорогу причитая.

Я затаскиваю ящики в дом. В них – вещи из офиса Джорджа.

– Ты что-то заказывал? – спрашивает Эшли.

– Это для твоего папы, – говорю я, и мы втроем затаскиваем ящики к нему в кабинет и закрываем дверь.

– Можно я цветок себе возьму? – спрашивает Нейт.

Принято решение снять Джейн с системы жизнеобеспечения и взять у нее органы для пересадки.

– Я всю ночь не спала, – говорит ее мать. – Я приняла решение, передумала, снова решила и снова передумала.

– Кто скажет детям? – спрашивает кто-то.

– Это ты должен, – говорит отец Джейн, тыча пальцем в мою сторону. – Это ты во всем виноват.

Нейта и Эшли ведут в конференц-зал; они просят меня пойти с ними. Мы сидим, ждем, ждем, и наконец приходит доктор. Приносит сканы, диаграммы и графики.

– Ваша мама очень больна, – говорит он.

Дети кивают.

– Повреждения мозга неустранимые. Поэтому мы хотим, чтобы ее тело помогло вылечиться другим, кто страдает. Ее сердце поможет тому, у кого сердце уже не работает. Вы понимаете?

– Папа убил маму, – говорит Эшли.

К этому трудно что-нибудь добавить.

– Когда вы затычку вытащите? – спрашивает Нейт.

Доктор берет себя в руки:

– Мы отвезем ее в операционную и изымем органы, которые можно пересаживать.

– Когда? – хочет знать Натаниэл.

– Завтра, – говорит врач. – Сегодня позвонят всем, кому может помочь ваша мама. Они приедут в ближайшую к своему дому больницу, и их врачи начнут готовиться.

– Нам можно ее увидеть? – спрашивает Эшли.

– Да, – отвечает доктор. – Можно ее увидеть сегодня и завтра с утра.

Каким-то образом известили полицию, и приходит коп с фотографом. Нас просят выйти из палаты, задергивают занавески вокруг ее кровати и начинают снимать. Снова и снова полыхают белые вспышки, высвечивая силуэты копа и фотографа. Я не могу удержаться от мысли: они делают крупные планы? А одеяло снимают? И фотографируют ее голую? Вспышки привлекают внимание; родственники других пациентов смотрят на нас странно, но молчат. Инсульт, инфаркт, ожог – УБИЙСТВО! – мы тут известны всем, и не по фамилии.

Когда полицейские заканчивают, нас впускают обратно. Я смотрю на одеяло. Если они его сняли, то что увидели? На что похожа женщина, мозг которой умер? Боюсь, что ответ я знаю: на покойницу.

С адвокатом Рутковски мы встречаемся на больничной парковке и вместе идем к Джорджу разговаривать.

– Он ни разу о ней не спросил, – сообщаю я.

– Будем считать, он не в своем уме, – предлагает адвокат.

– Джордж! – говорим мы с Рутковски одновременно, когда сестра отводит штору. Джордж лежит в кровати, свернувшись в клубок.

– У вашей жены Джейн диагностировали смерть мозга. Ее снимут с системы жизнеобеспечения, и выдвинутые против вас обвинения будут переквалифицированы на обвинение в предумышленном или непредумышленном убийстве или на что нам удастся их уговорить, – говорит адвокат. – Но дело в том, что, как только это произойдет, машина придет в движение и вариантов у вас останется меньше. Я договариваюсь, чтобы вас отправили в одно заведение – я с ним работал когда-то. После прибытия будет период детоксикации, а потом, надеюсь, они смогут заняться вашим основным психозом. Вы понимаете, о чем я говорю? К чему веду? Вы меня слышите?

Адвокат делает паузу.

– Я смотрю, а она у моего братца отсасывает, – говорит Джордж.

Несколько минут все молчат.

– Как она выглядит? – спрашивает Джордж, и я не уверен, что правильно понимаю смысл вопроса. – Да все равно, наверняка ей хорошую шляпку сделают.

Сестра говорит, что ей нужно побыть с Джорджем наедине. Мы понимаем намек и уходим.

– Есть у вас минутка? – спрашивает меня адвокат. Он приглашает меня присесть в
Страница 13 из 34

вестибюле больницы. Свой огромный портфель он ставит на столик рядом со мной и вытаскивает оттуда документ за документом. – В связи с состоянием здоровья как Джорджа, так и Джейн, вы теперь стали по закону опекуном двух несовершеннолетних детей, Эшли и Натаниэла. Далее, вы являетесь временным опекуном и медицинским представителем Джорджа. С этими ролями связана ответственность как юридическая, так и моральная. Как вам кажется, вы в состоянии принять ее на себя?

– В состоянии.

– Вы являетесь хранителем ценностей, недвижимого имущества и прочих вещей, которые надлежит передать детям по достижении ими совершеннолетия. У вас полномочия доверенного лица в отношении всех транзакций, активов и прав владения. – Он передает мне небольшой ключ со сложной бородкой. Похоже на прием в тайное общество. – Это ключ от их банковского сейфа. Что в нем, я понятия не имею, но предложил бы вам ознакомиться с его содержимым. – Он вручает мне новенькую банковскую карту. – Активируйте ее с домашнего телефона Джорджа и Джейн. Бухгалтер, мистер Муди, также имеет доступ ко всем счетам и будет отслеживать ваше пользование ими. Система ограничений и противовесов: Муди контролирует вас, вы контролируете Муди, а я контролирую вас обоих. Вам понятно?

– Вполне, – отвечаю я.

Он мне дает конверт из плотной бумаги.

– Копии всех документов, на случай, если кто-нибудь спросит.

А потом, как ни странно, адвокат достает пакетик шоколадных медалей и болтает им у меня перед носом.

– Денежки? – спрашиваю я.

– Вид у вас бледный, – говорит он. – Моя жена купила таких сотню, и почему-то вышло так, что избавляться от них приходится мне.

Я беру пакетик медалей.

– Спасибо, – говорю я. – За все.

– Это моя работа, – отвечает он, уходя. – Занятие такое.

Где Клер?

Она пропала где-то по дороге. Направлялась домой, потом изменила маршрут. По дороге до нее стали доходить слухи от подруг. Мне был яростный звонок с Гавайев, где самолет застрял из-за неисправности. С обвинениями.

– На чем основаны твои слова? На чужих словах?

– На «Нью-Йорк пост», – отвечает она.

– Там новая статья или запись?

– Да катись ты, – говорит она. – Подальше катись! – И бьет телефоном об стену. – Слышишь? Это я «блэкберри» в стену засадила. Сукин ты сын.

– Ты у меня на спикерфоне, – говорю я, хотя это и неправда. – Мы тут все в больнице – дети, родители Джейн, ее доктор. Очень жаль, что ты так расстроена.

Я вру. Я тут один в бывшей телефонной кабинке. Всю аппаратуру отсюда сняли, осталась просто стеклянная будка. Без питания.

– Катись!

День преддверия. Странное чувство от осознания, что завтра Джейн умрет. В доме звонит телефон, включается автоответчик, и звучит голос Джейн: «Привет, мы сейчас подойти не можем, но если оставите свой номер, мы вам перезвоним. Если хотите позвонить Джорджу на работу, то телефон двести двенадцать…»

Она все еще здесь, в этом доме. Я натыкаюсь на нее, сворачивая за угол, разгружая посудомойку, включая пылесос, складывая выстиранное белье. Просто она вот здесь, подожди секунду, сейчас вернется.

На следующий день в больнице мать Джейн падает в обморок рядом с ее постелью, и все тормозится, пока ее не приводят в чувство.

– Вы можете представить, каково это – принимать такое решение о своем ребенке? – говорит она, когда ее вывозят в кресле в коридор.

– Не могу. Потому-то у меня и нет детей. Нет, поправка: могу. Потому-то у меня и нет детей.

Я это сказал вслух, говоря сам с собой, не отдавая себе отчета в том, что меня слышат все.

– Мы думали, у вас не может быть детей, – говорит сестра Джейн.

– Мы даже не пытались, – отвечаю я не вполне искренне.

Все родственники по очереди прощаются с Джейн наедине. Я последний. У нее на лбу след от помады матери – как индуистская точка «кровь-и-земля». Я целую Джейн. Кожа теплая, но никого там нет.

Эшли идет за каталкой по коридору. Пока ждут лифта, она что-то шепчет на ухо матери.

Мы остаемся, хотя оставаться совершенно незачем. Сидим в зале ожидания для родственников отделения интенсивной терапии. Через стекло видно, как уборщица снимает постельное белье, моет пол, готовя палату для следующего пациента.

– Пойдемте в кафетерий, – говорю я.

По коридорам быстро снуют люди. У них в руках кулеры «Иглу» с надписями «Человеческая ткань» или «Орган для пересадки – человеческий глаз». Подбегают, пробегают, убегают. В большом окне кафетерия виден прилетающий вертолет. Он садится на парковку и снова взлетает.

Сердце Джейн уехало.

С одной стороны, время будто остановилось, а с другой стороны, будто только время и существенно, люди ускоряются и ускоряются. Куда мы идем, когда все кончено? Куда уходим? С каждым часом, с каждой изъятой частью она уходит все дальше и дальше. Возврата нет. Все. На самом деле все.

– Хорошо, что она может людям помочь. Она была бы рада, – говорит ее мать.

– Сердце и легкие не пропадут, – говорит отец. – Глаза у нее были хорошие, красивые. Может быть, кому-то пригодятся, и будет у кого-то хорошая жизнь, раз уж у нее накрылась медным тазом.

– Не говори так при детях, – напоминает ее мать.

– Я вообще ничего не говорю. Если кто хочет слышать, что я по этому поводу хотел бы сказать, я ему полные уши насыплю.

– Слушаю, – говорю я.

– Не с тобой разговариваю. Ты чмо, ты не меньше виноват, чем твой брат, сука. Засранцы оба.

И он прав. Непостижимо, как это все так кончается.

Муж сестры должен привезти гроб. Он хочет, чтобы я спросил у Нейта, поедет ли тот с ним помочь организовывать. Я спрашиваю, но мальчик не слышит – у него наушники включены. Я его постукиваю по плечу:

– Хочешь принять участие в организации?

Он смотрит непонимающим взглядом.

– В организации. В смысле, планировании похорон. Муж Сьюзен едет в похоронное бюро выбирать гроб – хочешь поехать с ним? Я выбирал для своей бабушки, – добавляю я, будто хочу сказать, что в этом нет ничего плохого.

– Что там надо делать?

– Смотреть гробы, выбрать один, потом подумать, во что должна быть одета мать при этом своем последнем выходе.

Натаниэл отрицательно качает головой.

– Эшли спроси, – говорит он. – Она любит выбирать.

В эту ночь Нейт навещает меня на диване.

– Ты папу гуглил?

– Нет.

– Он не только маму убил. А целую семью.

– Это была авария. С нее все началось.

– Его все ненавидят. Посты о нем – как он всю сеть развалил, каким хамом был на работе – особенно с женщинами. Пишут, что была куча дел о приставании к подчиненным женщинам и коллегам, улаженных втихую.

– Это не ново, – отвечаю я. – Твой отец всегда вызывал у людей сильные чувства.

– Тяжело мне об этом читать! – Нейт почти в истерике. – Одно дело, когда его считаю гадом я. Совсем другое – когда о нем пишут гадости посторонние.

– Хочешь мороженого? – спрашиваю я. – В морозильнике половина «Карвела» есть.

– Он там еще со дня рождения Эшли.

– Это же не значит, что его нельзя есть?

Он пожимает плечами.

– Так будешь?

– Да.

Огромным зазубренным ножом я отпиливаю куски. Мороженое старое, по консистенции как резина, твердое как камень, но чуть подтаивает и становится лучше, а когда мы с ним заканчиваем, оно просто превосходно. Тесси долизывает за нами тарелки.

– Машина предварительного мытья, – говорит о ней Нейт.

Он
Страница 14 из 34

заваливается на мой диван, головой в другую сторону, вонючие ноги возле моего лица. Когда он засыпает, я выключаю телевизор и ставлю тарелки в посудомойку. Тесси идет за мной, я ей даю сухарик.

* * *

Возле дома у тротуара останавливается длинный черный лимузин. Из дома появляются дети в выходной одежде. Я набиваю карманы салфетками и всякими батончиками.

– Никогда не была на похоронах, – говорит Эшли.

– Я ходил однажды, когда сын одного папиного сотрудника себя убил, – отвечает Нейт.

В похоронном бюро нам открывают дверь два человека.

– Близкие родственники проходят налево, – сообщает один.

– Мы близкие, – отвечает Нейт.

Человек ведет нас по коридору. Родители Джейн уже на месте, и сестра с мужем тоже.

Что-то в этом есть очень мучительное. Чужие люди – или, хуже того, близкие – наклоняются к детям, обнимают их, гладят, прижимаются к ним напряженными, карикатурными лицами. И стыдная неловкость, когда пытаются что-то сказать, а сказать-то и нечего. Совсем нечего.

Сочувствую вашей утрате. Ох, бедные деточки. Как же вы теперь будете жить? Ваша мама такая чудесная была женщина. Что может ваш отец о себе сказать? Даже представить не могу. Вашего папу посадят на электрический стул?

– Сочувствую, сочувствую, от всего сердца сочувствую, – повторяют они детям на разные голоса.

– Ничего страшного, ничего страшного, – отвечает им всем Эшли.

– Перестань, – обрывает ее Нейт. – Это не называется «ничего страшного».

– Когда тебе говорят «сочувствую», вполне нормально будет ответить просто «спасибо», – говорю я.

Нас ведут в капеллу на службу и усаживают на скамьях, как на свадьбе. Родители и сестра Джейн с одной стороны, мы – с другой. За нами сидят знакомые родителей Джейн, люди, с которыми она ходила в детский сад, знакомые по тренажерному залу, друзья и подруги, соседи. Ведущий с Дня благодарения тоже здесь, и помощник Джорджа – солидный гей, баловавший детей по мелочи. Это он доставал им хорошие места на концертах, пропуска за сцену.

Гроб стоит в передней части зала.

– А она и правда там? – говорит Эшли, кивая на гроб.

– Да, – отвечаю я.

– Откуда ты знаешь, что ее одели как надо? – спрашивает она.

– Приходится доверять.

Ко мне подходит муж Сьюзен.

– Гроб вам нравится? – интересуется он. – Верхний в ценовой линейке. Но в такой ситуации жестоко было бы экономить.

– Вы спрашиваете моего одобрения?

Я вспоминаю о похоронах Никсона. Инсульт хватил его дома в Нью-Джерси, вечером, как раз перед ужином. Домработница вызвала «Скорую», и его отвезли в Нью-Йорк, парализованного, но в сознании. Сперва прогноз был хорошим, но начался отек мозга, больной впал в кому и умер. Гроб Никсона перевезли самолетом из Нью-Йорка в Йорба-Линду, где люди в холодную ночь толпами высыпали на улицу и несколько часов ждали его в промозглой ночи. Я собирался поехать, совершить что-то вроде паломничества – как мормоны собираются к своей горе или фанаты на концерт своего кумира.

Но я только смотрел по телевизору.

За сутки мимо гроба Никсона прошли четыре тысячи двести человек. И я сожалею о том, что меня среди них не было. Смотрел по телевизору, но ничего не чувствовал. Я не провел ночь на холоде, ожидая вместе с другими. Лишь однажды я побывал в Йорба-Линде, спустя много лет после смерти Никсона.

– Как я в школе расскажу? – спрашивает Эшли.

– Там, наверное, уже знают, – говорит Нейт.

– Так нечестно! – отвечает Эшли.

Я ей протягиваю горсточку «Мишек Гамми».

Сестра Джейн видит это и спешит с другой стороны зала. Садится на скамью прямо у меня за спиной, наклоняется и шепчет:

– С каких это пор ты знаешь, что надо какую-то еду с собой носить?

– А я не знаю, – отвечаю я, не поворачиваясь.

Детей я не люблю, но чувствую себя виноватым. Хуже того, чувствую себя ответственным. И еще того хуже: считаю, что жизнь у них сломана.

В этом эмоциональном напряжении я верчу в памяти случаи из жизни, не своей жизни, и меня тянет на сладкое. Я закидываю в рот парочку «медведей», не предлагая Сьюзен.

– Где близнецы? – спрашиваю я ее.

– С няней, – говорит она.

Ботокс у нее такой свежий, что лицо совершенно неподвижно.

К нам наклоняется пожилая женщина, трогает прядь волос Эшли.

– Бедные вы деточки, ах, какие у тебя волосы красивые!

Начинает играть музыка.

Появляется раввин.

– Друзья и родственники, родители Джейн, сестра ее Сьюзен и дети ее Натаниэл и Эш!

– Ее зовут не Эш, – говорит вполголоса Натаниэл.

– Невозможно постичь разумом, как могло случиться такое несчастье, так трагически оборваться жизнь! Джейн была матерью, дочерью, сестрой и другом – и вот она стала жертвой преступления, обрубившего естественный ход жизни.

– Никогда не любила Джорджа, – громко говорит ее мать, не обращая внимания на службу. – С первого свидания он себя вел как дурак и сволочь.

Ребе продолжает:

– Смерть Джейн ставит нас перед нарушением традиции: когда умирает еврей, непреложно совершаются ритуальное омовение и погребение тела – но что есть тело? Родные Джейн решили пожертвовать органы для пересадки, и части тела Джейн, сохранившие силу жизни, спасут жизнь другим. Этим ее родные совершили мицву. Похороны же совершаются еще и для того, чтобы дать родным и друзьям смириться с невозвратностью потери. Пусть обстоятельства смерти Джейн заставляют нас безуспешно искать логику, но мы восславляем ее жизнь и ту жизнь, которую она дала другим. Ха-Маком йинахаим этхем батох шар авали Цион ве Йерушалаим. Да утешит вас Бог со всеми плакальщиками Сиона и Иерусалима, – провозглашает ребе. – Такова традиционная еврейская формула выражения соболезнования.

– А мы сироты? – спрашивает Эшли.

– Вроде того.

– Йит-гадал ве йит кадаш ш’мей раба, б’алма ди в’ра хирутей, вйам-либ малхутей в’га-йей-гон ув’га-йей д’гол бейт йисраель ба-агала у-визман карив, в’имру амен, – выпевает раввин.

– Мы всегда были евреями? – спрашивает Эшли.

– Да.

Церемония заканчивается. Один из гостей поворачивается ко мне и говорит:

– Учитывая все обстоятельства, раввин выступил очень здорово. Вы не считаете?

– У меня правило: не критиковать похороны.

– Если гости благоволят оставаться на местах, пока родные выйдут, это будет весьма похвально, – говорит раввин.

Мимо нас провозят гроб Джейн. Среди тех, кто везет каталку, – ведущий с Дня благодарения.

Выходят родители Джейн, между ними идет Сьюзен. Когда она плачет, выражение лица не меняется. Слезы клоуна.

Мы с Нейтом и Эшли выходим вслед за гробом, забираемся в лимузин, а Джейн поднимают в катафалк.

– Надеюсь, никогда мне больше не придется этого делать, – говорит Нейт.

– Теперь мы уже можем домой? – спрашивает Эшли.

– Нет, – говорит Нейт. – Тут теперь что-то вроде афтерпати должно быть?

– Отсюда мы едем на кладбище. Возле могилы будет сказано еще несколько слов, и гроб опустят в землю. – Я гадаю, надо ли им сказать про горсть земли на крышку гроба или лучше некоторые вещи не говорить. – После кладбища мы будем сидеть шиву в доме Сьюзен. Будут приходить люди, которые знали твою маму, и там будет обед.

– Я хочу побыть один, – говорит Нейт.

– Не получится.

– Кто эти автомобили присылает? Они другую работу делают? – спрашивает Нейт.

– Какую, например?

– Скажем, рок-звезд
Страница 15 из 34

возить. Или только похороны?

Я наклоняюсь вперед и задаю водителю вопрос:

– Вы только похоронами занимаетесь или рок-звезд тоже возите?

Водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида.

– Я лично – похороны и аэропорты. Рок-н-ролл не люблю. Тебя подписывают на двухчасовую работу, а через четыре дня ты все еще стоишь на парковке возле какого-то отеля и ждешь, пока этот рокер решит, хочет ехать за бургером или нет. Я люблю, когда все по порядку и по графику. – Он замолкает, потом говорит: – С погодой вам повезло. Вы не подумайте чего, но хуже нет, как работать на похоронах, когда погода хреновая. У всех настроение портится.

В машине по дороге на кладбище дети утыкаются в свои электронные устройства. С одной стороны, нехорошо играть в компьютер, если едешь на похороны матери. С другой стороны, их очень можно понять. Они хотели бы где угодно оказаться, только не здесь.

Джейн положат между ее теткой и бабкой, между раком яичника и инсультом. Она приложится к народу своему. Эти люди умирали от болезней или старости, но не было среди них жертв домашнего насилия. Это другое. Это хуже.

Дети сидят на складных стульях за спиной деда и бабки. Хотя день ясный, но прохладно, все одеты в пальто, руки в карманах. Когда гроб опускают в могилу, по рядам провожающих проносится шелест шепотов, ветер удивления.

– Папа приехал, – говорит Эшли.

Все поворачиваются посмотреть. И, конечно же, он вылезает с заднего сиденья автомобиля. Рядом с ним двое здоровенных черных мужиков в больничной униформе.

– Ну и наглость, – говорит мать Джейн.

Вокруг нас шорохи, шелест, шепот, повороты головы.

– Она его жена.

– Пока смерть не разлучит их.

– Должен был хотя бы подождать, пока мы уйдем, – говорит Сьюзен.

– У него пока еще есть права, – слышен чей-то голос.

– Пока не признан виновным.

Время кончается. Джорджу лучше было бы остаться в машине, чтобы его никто не видел. Он держится на расстоянии, пока не заканчивается церемония у могилы.

– Нам надо подойти к нему? – спрашивает Натаниэл.

– Не сейчас, – отвечаю я. – Скоро мы его увидим.

Когда похоронная процессия тянется с кладбища, мы проходим мимо Джорджа. Он стоит у могилы на коленях, на лице темные очки, руки скованы наручниками. Я вижу, как он двумя руками спихивает землю в могилу, одновременно двумя, соединенными в запястьях.

Кто-то с длинным объективом фотографирует.

– Бабушка и дед нас ненавидят, – говорит Нейт.

– Они переживают.

– Они так себя ведут, будто это мы виноваты.

Шиву сидят в доме у Сьюзен. Это далеко, от кладбища час езды. Мы едем уже примерно три четверти часа, и дети начинают ныть. Я спрашиваю у водителя, можем ли мы сделать техническую остановку. Длинный лимузин выезжает из колонны, ждет, пока все проедут, а потом мы заезжаем в «Макдоналдс».

– Я угощаю, – говорю я, имея в виду всех, включая шофера.

– Я думал, на шиве дают обедать, – заявляет Нейт.

– Ты что предпочитаешь, гамбургер или салат с яйцом?

– Я выброшу улики, – говорит шофер, когда мы подъезжаем к дому Сьюзен.

– Полагаю, вы подождете? – спрашиваю я.

– Разве у вас нет машины?

– Моя машина возле дома, где вы нас подобрали.

– Обычно мы только подвозим клиентов. Но я подожду. Оформим как работу по времени: семьдесят пять в час, минимум четыре часа.

– Мы столько не пробудем.

Водитель пожимает плечами.

Близнецы на свободе. Они бегают по всему дому, за ними радостно гоняется собачка, о которую рискуешь споткнуться. Прихожая выложена зеркальной плиткой с золотыми прожилками. От взгляда на нее мне неуютно; мое отражение разбивается на тысячу кусков, и я думаю: уж не волшебное ли это зеркало, имеющее власть отражать мое внутреннее состояние?

Сьюзен ведет экскурсию по своему отремонтированному разноуровневому дому, показывая подругам Джейн, как она подняла потолок и отодвинула заднюю стену, и теперь у нее есть большая комната и столовая, а гараж «отобрали» и сделали кабинет-студию с застекленной створчатой дверью и «всюду» добавили террасы.

– Все сделали, о чем только могли подумать, и даже больше, – говорит она с гордостью.

И это заметно.

Гости – те же, кто был на похоронах: друзья, соседи, доброхоты, любопытствующие болваны, которым вообще нечего тут делать. Я хотя и съел двойной чизбургер, кружу возле стола в столовой, где накрыт ленч. На меня таращатся маслины без косточек и помидоры черри, взгляд их непроницаем. Авокадо и артишоки, яйца со специями и паприкой, копченый лосось, багели, салат с макаронами, – смотрю я на все это, и вдруг еда превращается в органы. Форма с желе становится печенью, салат с макаронами превращается в содержимое черепной коробки. Я наливаю себе диетколы.

Ко мне с деловым видом подходит пожилой мужчина и протягивает руку.

– Хайрэм П. Муди, – представляется он, пожимая мне руку, – бухгалтер вашего брата. Естественно, вам сейчас о многом надо думать, но я хочу, чтобы вы знали: в фидуциарном смысле у вас все будет в порядке.

Наверное, я как-то не так на него глянул.

– Вам не о чем волноваться. Финансово вы в отличной форме. Джордж был слегка игроком, кое-где рисковал, поддавался азарту время от времени, но, скажем, отлично чувствовал, когда это можно.

– Прошу прощения?

Как-то я не очень понимаю, куда ведет Хайрэм П.

Он кивает:

– Позвольте тогда прямо. О вас и о детях будут заботиться. Я плачу по счетам. Если вам что-то нужно – просто даете мне знать. Я вам не просто налоговый адвокат – «Ну, пока, до середины апреля!». Я с вами все время, я держу завязки от кошелька, и вы теперь тоже. У меня тут бумаги, которые вам надо подписать. Спешки нет. Я так понимаю, что вы теперь законный опекун этих детей, а также опекун и медицинский представитель вашего брата. Кроме того, Джейн особо хотела, чтобы вы были распорядителем ее имущества. Ее беспокоило, что сестра не разделяет ее ценностей.

Я киваю. Голова прыгает вверх-вниз, как у куклы с грузиком.

Хайрэм П. сует мне в ладонь визитку.

– До скорого, – заканчивает он. Я поворачиваюсь, он меня окликает: – Подождите, у меня есть получше. Дайте-ка руку. – Я даю, и он что-то шлепает мне в ладонь. – Магнит на холодильник, – говорит Хайрэм П. – Мне их жена сделала. Тут вся информация, вплоть до номера сотового – на аварийный случай.

– Спасибо, – говорю я.

Хайрэм П. берет меня за плечи и этак пожимает-встряхивает.

– Для вас и для детей я всегда дома, – говорит он.

Почему-то у меня глаза наполняются слезами. Хайрэм П. подается мне навстречу, чтобы меня обнять, как раз когда я несу руку к глазам – вытереть. Ну, может, и не руку, а кулак, чтобы утереть слезы тыльной стороной. И этот кулак попадает под подбородок Хайрэму П. Муди легким, но быстрым апперкотом, который бросает его на стену. Висящая над ним картина качается, соскальзывает и повисает наискось.

Хайрэм П. смеется.

– Вот что мне нравится в вас обоих, что психи вы оба абсолютные. В общем, – говорит он, – звоните. Как только созреете.

Я сижу на секционированной софе Сьюзен рядом с Эшли и Нейтом. Рядом с нами пожилая женщина.

– Я знала твою мать. Я ей ногти делала – у нее очень красивые ногти были. Она много о вас говорила, очень гордилась вами обоими, очень.

– Спасибо, – говорит Эшли.

Нейт встает и идет взять какую-нибудь еду. Возвращается с
Страница 16 из 34

тарелкой ягод для Эшли.

– Ты хороший брат, – говорю я ему.

Какая-то женщина наклоняется к детям, открывая болтающуюся морщинистую щель в вырезе. Я отворачиваюсь. Она протягивает руку – никто не берет. Рука с крупным бриллиантом ложится Нейту на колени.

– Я была у нее зубным гигиенистом. У нас чудесные бывали разговоры… то есть в основном говорила я, потому что у нее стоял слюноотсос, но она очень хорошо умела слушать. Очень.

– У тебя что-нибудь есть? – спрашивает меня Нейт.

– Что-нибудь в смысле чего?

– Валиум, антиван. Может, кодеин.

– Нет, – удивляюсь я. – С чего бы им у меня быть?

– Не знаю. Ты же взял конфеты – «Мишки Гамми» и салфетки. Я думал, ты мог и лекарства прихватить.

– А что ты обычно принимаешь от нервов? Что тебе врач назначил?

– Да просто беру у мамы с папой в аптечке.

– Класс.

– Ладно, не бери в голову. Просто подумал спросить на всякий случай.

Нейт шагает прочь.

– Ты куда?

– В уборную.

Я иду за ним.

– Ты идешь за мной?

– В аптечку хочешь заглянуть?

– Отлить хочу, – отвечает Нейт.

– Если так, то пойдем вместе. И вместе посмотрим.

– Блин, как же все через задницу!

– Если ты пойдешь один, разве оно меньше через нее будет?

Я иду за ним в туалет и запираю за нами дверь.

– Мне правда надо отлить.

– Отливай.

– Не при тебе.

– Я отвернусь.

– Не могу, – говорит он.

– Я тебе не доверяю.

– В школу вернусь – расскажу, что ты увязался за мной в туалет. Есть же и у недоверия границы. Дай мне отлить, и только.

– Ты прав, но как только ты отольешь, так и начнется «через задницу», – говорю я, открывая аптечку. – Его прилосек – это от изжоги, ее противозачаточное, ее прозак, ацикловир – вот это мило, герпес у них, что ли? Оксикодон ему для спины.

– Оксикодон подойдет, – заявляет Нейт. – Окси – штука нормальная.

– Возьми вот это, – говорю я, вытаскивая розовую с белым капсулу и протягивая ему.

– Это что?

– Бенадрил.

– Так он же даже без рецепта.

– Это не значит, что он не действует. Отличный седатив.

– А что тут еще? Диазепам, это же дженерик валиума. Дай мне две штучки его.

– Нет.

– А одну? Как перед полетом.

– А четыре не хочешь? Как перед колоноскопией, – предлагаю я.

– Веселый ты, – говорит Нейт, принимает одну таблетку и кладет флакон в карман.

– Поставь обратно. По всему видно, тут есть камера, и обвинят меня.

Когда мы возвращаемся по коридору, меня хватает за локоть отец Джейн.

– А ты себе должен отрезать член. Чтобы жить без чего-то, что тебе было дорого.

Он слегка толкает меня и идет говорить с официанткой. Здоровенный официанткин бойфренд направляется ко мне, и я думаю, что меня сейчас попросят убраться, а потому начинаю пробираться сквозь толпу, стараясь уйти от этого амбала, думая, что надо бы найти Эшли и сказать детям, что нам пора. Но официанткин бойфренд настигает меня раньше.

– Вы тунца пробовали? – спрашивает он.

– Гхм… нет. Еще не пробовал.

– Попробуйте обязательно, – говорит он. – Я сам его делал, свежайший.

– Да, конечно, – говорю я. – Обязательно. – Меня слегка трясет. – Пора мне, – сообщаю я Нейту.

– О’кей, – говорит он. – Сейчас Эшли приведу.

– Куда мы? – спрашивает Эшли.

– Не знаю, – отвечаю я. – Не привык я кому-то о своих делах докладываться. И не привык где-нибудь быть с кем-нибудь.

– Можешь нас здесь оставить, – предлагает Нейт.

Я после паузы говорю:

– Поеду мать навестить.

– Ты ей расскажешь про все про это?

– Нет, – отвечаю я.

Мы уходим, не прощаясь. Водителю лимузина я называю адрес дома престарелых, он включает навигатор, смотрит, и мы пускаемся в путь.

– Стоит нам ей что-нибудь принести? – спрашивает Нейт.

– Например?

– Комнатный цветок.

– Вполне.

– Я думаю, – говорит Эшли, – правильно было бы принести что-то такое, что можно оставить после себя. Чтобы видно было, что о ней кто-то заботится.

Когда лимузин проезжает мимо флориста, я прошу водителя остановиться. Минут двадцать мы обсуждаем, что привезти, и выбираем африканскую фиалку, решив, что она лучше всего подходит к горячему сухому воздуху дома престарелых.

Воняет в этом доме престарелых дерьмом.

– Наверное, с кем-то случилась неприятность, – говорю я.

Чем дальше мы уходим от входной двери, тем меньше пахнет дерьмом и больше – химией и стариками.

– Мы переместили вашу мать в палату на двоих, – говорят мне. – Ей нужно больше общества, – сообщает медсестра.

Я стучу в дверь – ответа нет.

– Мам, здравствуй, – говорю я, открывая дверь.

– Здравствуйте.

– Мама, это я. И я кое-кого с собой привел.

– Заходи, заходи!

Мы входим в палату, а там на другой койке женщина, и она думает, что мы к ней.

– Ближе подойдите, – говорит она. – Не очень хорошо вижу.

Я подхожу к краю кровати:

– Я – Гарри. Пришел к вашей соседке. Я ее сын.

– Откуда вы знаете?

– Когда я рос, она жила в том же доме. Как вас зовут?

– Не знаю. Да что толку в имени?

– Вы не знаете, где ваша соседка? Моя мать?

– У них там что-то вроде вечеринки с мороженым, сами себе его готовят, кому как нравится. Дальше по коридору, в столовой. А диабетиков не пускают. На нас надевают эти вульгарные браслеты. – Она поднимает руку, показывая желтый браслет с надписью заглавными буквами «ДИАБЕТ». На другой руке браслет с надписью «Не реанимировать». – Оттого у меня и глаза паршивые. Их сахаром забило.

Во время ее монолога в дверь вкатывается моя мать, держа двумя руками огромную порцию мороженого.

– Я услышала, что у меня гости, – говорит она.

У нее тоже браслеты на руках. На одной синий «Деменция», на другой тот же оранжевый «Не реанимировать».

– Я разговаривал с твоей соседкой.

– Слепая, как крот, – говорит мать.

– Но не глухая, – отзывается соседка.

– Как хорошо, что вы пришли, – говорит мама Нейту и Эшли. – Как дети?

– Бабушка принимает вас за Джорджа и Джейн.

– Она знает про маму? – спрашивает Эшли.

– Не говори о человеке в третьем лице в его присутствии. Это невежливо, – заявляет женщина на соседней койке.

– Рад тебя видеть, – говорит Нейт, обнимая бабушку.

– Все работаешь? – спрашивает мама у Нейта. – Накачиваешь эфир чепухой? А дети в школе? Тот, у кого проблемы, ему лучше?

– Дети восхитительны, – отвечает Нейт. – Каждый в своем роде талантлив.

– Откуда бы? – спрашивает соседка. – Они приемные, что ли?

– Ладно, мам, – говорю я. – Мы сейчас ненадолго, скоро приедем опять. Тебе что-нибудь нужно?

– Например?

– Ну, не знаю. Тебе виднее.

– В следующий раз, когда приедете, можете кое-что мне привезти, – говорит соседка. – Что-нибудь вкусненькое без сахара. Если я диабетик, это еще не значит, что я наказана. Посмотрите на меня: я не толстая. Я не переедаю. А вот она мороженое ест.

– Со взбитыми сливками, а не с помадкой, и с вишенкой сверху, – говорит мама и кашляет. – Черенок съела, забыла выплюнуть.

– На здоровье, – говорит соседка. – А я могла черенок вишни завязать языком в узел.

– Теперь уже не можешь, – отвечает мать.

– Еще как могу, – спорит соседка. – Девочка, дай мне его, и я вам всем покажу.

– Дать? – спрашивает меня Эшли.

– Не вижу причин отказывать, – говорю я.

Эшли идет в столовую и возвращается с мараскиновой вишенкой. Отдает ее маминой соседке, и алый сок капает кровью на белое покрывало.
Страница 17 из 34

Старуха сует вишенку в рот, и видно, как она там ходит по кругу за шевелящимися щеками.

– С протезами труднее, – говорит она, делая секундный перерыв, – но у меня постепенно получается.

И – вуаля! – выплевывает вишенку в ладонь. Черенок завязан в узел.

– Как вы это делаете? – интересуется Эшли.

– Практика, – отвечает старуха.

– Ладно, мам, нам уже пора.

– Вот так сразу, – говорит соседка. – Вы же только пришли.

– Нас машина ждет на улице, долго рассказывать.

– Ну что ж, – говорит она. – В следующий раз и расскажете.

В понедельник рано утром дети уезжают в школу, увозя с собой ленч, который я сделал из оставшихся в холодильнике продуктов.

После их отъезда тиканье кухонных часов становится оглушительно громким.

– Эти часы всегда тут были? – спрашиваю я у Тесси. – И всегда вот так гремели?

Загружаю посуду в посудомойку, наливаю Тесси и кошке свежей воды, болтаюсь по дому и убираю вещи, пока уж совсем не остается никакой работы.

Хожу по дому кругами.

Куда уйти отсюда? Я представляю себе, как ухожу, – выхожу и уже не возвращаюсь. Собака на меня смотрит. Ладно, выхожу и оставляю почтальону записку, чтобы зверей отправили к Джорджу в дурдом. Животные очень полезны для душевнобольных.

До всего этого у меня была жизнь. Может, мне это только казалось, но иллюзия была полной. Я собирался что-то сделать…

Книга. Пришло время закончить книгу. И мне сразу становится легче, как только я вспоминаю, что было же что-то, была какая-то цель. Книга. Я вытаскиваю матерчатую сумку, где лежит рукопись на тысячу триста страниц, все покрыты сложным узором наклеек и флажков, расшифровать который кажется неразрешимой загадкой. Ставлю сумку на кухонный стол.

Сижу. Пот стекает по спине, хотя и не жарко. Сердце бьется быстрее и быстрее, мир катится к концу, дом вот-вот взорвется. Спешу к аптечке, принимаю таблетку из пачки с надписью: «В случае приступов тревожности». Принимаю лекарство Джорджа и думаю о Джордже. Надо уйти из этого дома. В нем холодно, адски холодно. Как можно быстрее собираю вещи, рукопись, пачки чистой бумаги. Если сейчас же не уйду, что-то случится. Хватаю свое барахло и выбегаю из дверей.

На улице светлое небо, воздух ровен. Я останавливаюсь и стою.

Книга. Я буду работать. Я поеду в библиотеку в город и буду писать свою книгу. Вот прямо сейчас.

Я сажусь в машину, ключей у меня нет – на мне брюки Джорджа. Бегу обратно в дом, хватаю ключи, телефон. Тесси виляет хвостом, будто думает, что я приехал за ней.

– Тесси, я в библиотеку, мне надо книгу писать. Веди себя хорошо.

Библиотека, последний раз обновленная в семьдесят втором году, для моих целей подходит идеально. Современный ее вид наводит на мысль об унитарианской церкви или общественном центре. В вестибюле стоит доска объявлений от пола до потолка, утыканная объявлениями об общественных программах «Кофе и беседа», «Мама и я», рядом с ней стол, набитый информацией по регистрации избирателей и брошюрами «Как подготовиться к катастрофе». Не могу не подумать о сирене гражданской обороны «Молния», которая все мои школьные годы раз в месяц срабатывала на три минуты в одиннадцать утра.

Оказавшись внутри, я раскладываю содержимое портфеля по длинному столу и начинаю читать то, что успел написать, стараясь быть одновременно критичным и доброжелательным – комбинация несовместимая. Я проскакиваю вперед, запоминая, где бросил текст. Когда я последний раз над этим работал? У меня с собой стопки бумаги и ручка, уже так давно не бывшая в деле, что работать не хочет, – я беру тупую половину карандаша, «гольф»-карандаш со справочного стола и возвращаюсь на свое место, думая, что надо бы, наверное, посмотреть, что есть нового в мире Никсонианы, и только потом двигаться дальше. Сам Никсон написал десять книг, и последняя, «Помимо мира»[2 - «Помимо мира» – имеется в виду мир как антоним войны. – Здесь и далее примеч. пер.], была закончена за пару недель до смерти. Названия вроде «Помимо мира» меня напрягают, будто намекают, что автор в глубине души знал о близости конца. Первый том автобиографии Рональда Рейгана, выпущенный в начале шестидесятых, пророчески назывался «Где же остальной я?». Есть ли ниша еще для одной книги о Никсоне? Меня часто спрашивают, и я отвечаю: ну, вот вы слышали о поездке Никсона в Китай, а о его страсти к недвижимости в Нью-Джерси? А про его интерес к благополучию животных? Я просматриваю собрание библиотеки и нахожу на некоторых книгах следы перечитывания. У меня в нью-йоркской квартире есть экземпляры этих книг – я называю это собрание «Никсоновская библиотека», а Клер – «Твоя Никсоновская библиотека», в отличие от «Никсоновской библиотеки» настоящей.

Набрав большую стопку книг, я иду к столу регистрации выдач.

Задним числом я понимаю, что лучше было бы мне сесть с книгами, прочесть их и оставить на месте, где им и полагается быть. Я хотел их проверить для страховки, чтобы не оставить ни одного неперевернутого камня.

Кладу книги на прилавок и протягиваю женщине читательский билет.

– Это не ваш билет, – говорит она.

– Я его достал из кармана, – отвечаю я, вытягивая оттуда все остальное.

– Это не ваш.

– Вы правы, – говорю я. – Это моего брата билет. А это его штаны и его водительские права. Я для него беру эти материалы.

– Ваш брат жену убил, – говорит она.

Я перевожу дыхание.

– Мой брат не мог приехать и взять книги сам, поэтому я их беру для него.

– Я этот билет отмечу как краденый – против вас будут выдвинуты обвинения.

– В чем?

– Это не важно – в чем, – говорит библиотекарша. – Мы живем в сутяжном обществе, и обращением в суд люди выражают свой гнев. А на вашей репутации будет пятно.

– Верните мне билет.

– Ну нет, – говорит она. – Вот тут на обороте написано, что право пользования библиотекой может быть отозвано.

– Если это билет не мой, как его можно аннулировать?

– Недостаточное использование.

– Дело в моей теме? В Никсоне есть что-то такое, что вам не нравится?

– Нет, – отвечает библиотекарша. – Это вы мне не нравитесь.

– Вы же меня даже не знаете.

– И знать не хочу. Уходите, пока я вас не обвинила.

– В чем?

– В приставаниях.

На улице я спотыкаюсь о трещину в тротуаре, портфель вылетает из руки, рукопись – со всеми наклейками и прочим – рассыпается. Я на четвереньках собираю листы. Согнувшись, глянув вверх против солнца, я замечаю ночное книгохранилище. Про себя вспоминаю пару вещиц, которые мог бы сюда заложить как-нибудь вечером после закрытия.

Звонит телефон. Шарю по карманам, первым достаю телефон Джорджа, вторым свой – на экране высвечивается «Клер».

– Слушаю, – говорю я, все еще сидя на асфальте.

– Кто знает, как было на самом деле?

– Ты дома, – констатирую я.

– Кто знает? – повторяет она.

– Не знаю я, кто знает.

Я заканчиваю собирать бумаги.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Если ты спрашиваешь, кому я говорил, то никому.

– А люди знают, – говорит Клер. – Все есть в «Нью-Йорк пост», с фотографиями окровавленного матраса, и ты там стоишь с совершенно идиотским видом.

– Видимо, я пропустил.

– Это внутри. А на первой странице, в правом нижнем углу, фотография – твой братец скованными руками сталкивает землю в могилу.

– Ты думаешь, это подстроил
Страница 18 из 34

адвокат?

– Кстати, об адвокатах. Тебе он наверняка понадобится. И еще я вызвала компанию по перевозкам.

– Куда ты собралась? Тебе не надо переезжать, это же твоя квартира.

– Я – никуда. Это для тебя. Куда вывезти твое барахло?

– Сюда. На адрес Джорджа и Джейн.

– Отлично, – говорит она.

И пропадает.

Я поднимаюсь с земли, закидываю сумку на плечо и шагаю по улице, чуть кренясь набок. Прохожу мимо спортивного магазина с мячами и ракетками, мимо химчистки, захожу в «Старбакс». Пытаюсь выработать себе какой-то привычный распорядок. Делать то, что люди делают.

– Кофе медиум, – говорю я.

– Гранде?

– Медиум.

– Гранде, – решает она.

– Non parlo Italiano, – говорю я, показывая на чашку среднего размера.

Она дает мне обжигающий кофе, я сажусь за стол, распаковываю страницы рукописи и перекладываю их по порядку. На меня таращится группа женщин, одна прямо пальцем показывает.

– Что такое? – спрашиваю я громко, глядя на них в упор.

– А вы похожи на того типа, – говорит мальчишка, вытирающий столы пахнущей рвотой тряпкой.

– Какого типа?

– Который свою жену убил, нет? Она вот с ними сюда заходила после тренировок. Часто бывали. Вы тут человек новый.

Он начинает вытирать мой стол, словно намекая, что мне надо уйти.

– О’кей, – говорю я, встаю и кофе беру с собой – как-никак четыре доллара. Я вообще даже не хочу кофе. У входа стоит человек, похож на бездомного, и я пытаюсь отдать чашку ему.

– Вы мне отдаете свой кофе? – спрашивает он.

– Да.

– Вы его пили?

– Нет.

– А зачем мне ваш кофе? Может, вы туда чего подсыпали?

Я смотрю на этого человека и вижу что-то знакомое. Нечто среднее между дешевым автомехаником и Клинтом Иствудом.

– Понимаете, – говорит он, – дело в том, что я кофе не пью.

– А! – отвечаю я, случайно обжигая себе руку горячей «явой».

– Я сюда пришел за лимонным пирогом и чашкой чая.

Я киваю, все же думая, что откуда-то его знаю.

– Что ж, – говорю я, чувствуя, что сумка начинает сползать с плеча. – Всего наилучшего.

– И вам. Надеюсь, вы найдете, кому отдать кофе.

Я ставлю кофе на крышу машины, отпираю дверцу, кидаю внутрь сумку. Делилло, думаю я, захлопывая дверцу. Делилло, повторяю, заводя двигатель. Дон Делилло, известный писатель, черт меня побери. Можно было бы с ним поговорить про Никсона.

Включаю передачу и еду. Заднее стекло тут же покрывается черным кофе. В зеркале видно, как чашка прыгает за мной по мостовой.

Возвращаюсь в университет. Готов ли я к занятиям? Я читаю этот курс уже десять лет. Конечно, готов. Более того, я на автопилоте.

По дороге запутываюсь – никогда не подъезжал с этой стороны; обычно еду из дому и дорогу знаю наизусть. Опаздываю. В машине меня застигает телефонный звонок. Пытаясь вытащить телефон из кармана, задеваю бортом отбойник. Опять Клер. На этот раз не говорит ничего.

– Клер! – говорю я. – Алло, ты здесь? Ты меня слышишь? Клер, я в машине, еду в университет. Давай позже созвонимся.

Спешу забрать почту в деканате. В моем ящике ее очень мало. Открытка от студентки – извиняется, но должна пропустить два занятия, потому что серьезно заболела ее бабушка в штате Мэн. Приклеена марка из Дейтона-Бич, штат Флорида. К сожалению, подпись так неразборчива, что я даже не знаю, кто это так отличился. Остальная почта – межфакультетская переписка. «Декан вашего факультета хотел бы договориться о времени с вами побеседовать». Я засовываю голову в его приемную, говорю секретарше:

– Прошу прощения, я не уверен: вот это мне?

– Да, – отвечает она. – Он хочет с вами поговорить.

– Мы должны запланировать встречу?

Она ныряет в кабинет декана и возвращается почти в ту же секунду.

– Совместный ежегодный ленч в следующую среду. Он говорит, детали вы все знаете, у вас годы опыта.

– Отлично, – говорю я. – Спасибо.

Я отпираю дверь нашего кабинета на двоих: профессор Спайвак по вторникам, четвергам и пятницам, я по понедельникам и средам с двух до трех часов дня. Жду. Никто не приходит. Я вынимаю рукопись, ставшую моей спутницей, размашисто вписываю замечания, предлагаю для себя переделки, – преподаватель, проверяющий работу, только свою собственную. До занятий пять минут. Я запираю кабинет. На полпути через кампус мне едва не сносит голову «летающая тарелка» фрисби, ударившая в затылок. Никто не извиняется, не спрашивает, сильно ли меня ушибло. Я сую фрисби в сумку и иду дальше.

Стою в аудитории 304 Донцигер-Холла и приветствую каждого студента. Они едва удостаивают меня взгляда, разбредаясь по комнате.

– Добрый день. Надеюсь, каникулы у всех были приятными и плодотворными. Пришел срок сдачи ваших работ. Прошу передать их сюда, и начнем беседу о Никсоне, Киссинджере и парижских мирных переговорах.

Ко мне приплывает горстка работ. Глаз цепляется за заглавие: «ОТСОСАТЬ – или ВОЙНА. Парадигма тестостерона». Еще одно многообещающее: «Шашки, приятель и роль собаки Белого дома в формировании общественного мнения».

– Здесь что-то маловато. Кто еще не сдал работу?

У меня звонит телефон. Я отвечаю – только потому, что по какой-то идиотской причине не позволяю себе сбросить вызов.

– Привет, Ларри! У меня занятие, ты меня буквально посреди него застал, я тебе потом перезвоню, ладно? Мой адвокат, – говорю я студентам. – По неотложным семейным делам.

Одна из студенток фыркает. В этом есть и плюс: хоть кто-то из них следит за событиями.

Девяносто минут я разливаюсь соловьем о сложностях мирного процесса, начатого в шестьдесят восьмом после различных задержек, в том числе дебатов насчет «рассаживания». Северный Вьетнам хотел, чтобы конференция была за круглым столом с равенством всех участвующих сторон. Южный Вьетнам считал, что нужен только прямоугольный стол, физически иллюстрирующий, что в конфликте две стороны. Вопрос был решен так: делегации Северного и Южного Вьетнама посадили за круглый стол, а все прочие участники процесса расселись вокруг за индивидуальными квадратными столами. Я сообщаю детали о Никсоне, Генри Киссинджере, о роли Анны Шеннолт, организовавшей закулисный саботаж парижских мирных переговоров шестьдесят восьмого года. Тогда южные вьетнамцы прервали переговоры накануне выборов, что помогло Никсону избраться и проложило ему путь к продолжению войны. Киссинджер за свои «усилия» получил в семьдесят третьем Нобелевскую премию мира – вместе с северовьетнамцем Ле Дык Тхо, который от премии отказался.

Тут поток идей увлекает меня в сторону, и я потчую студентов рассказами о Марте Митчелл – не Маргарет Митчелл, авторе «Унесенных ветром», которая бросила приличного соискателя Джона Марша и вышла за Реда Апшоу (бутлегера, бившего ее смертным боем), потом бросила его и вернулась к Маршу. Нет, я про Марту Митчелл, жену бывшего генерального прокурора Джона Митчелла, он же «Уста Юга». Она пила по-черному, могла позвонить кому угодно среди ночи и гаркнуть: «Мой муж – генеральный, блин, прокурор гребаных Соединенных Штатов!» Вот про эту заведенную алкоголем миссис Митчелл я не могу не рассказать. Ее обвинения в том, что Белый дом участвует в незаконной деятельности, объявляли симптомом ментального расстройства и отметали. Потом она была полностью оправдана, и ее опыт привел к официальному признанию синдрома, получившего название «Эффект
Страница 19 из 34

Марты Митчелл». Он заключается в том, что профессиональные психиатры воспринимают как бред рассказы пациента о событиях совершенно невероятных, – а события между тем оказываются вполне реальными.

Я разматываю, верчу, тщательно расплетаю нить повествования. Такого хорошего занятия у меня уже много лет не было.

– Замечания? Вопросы? – спрашиваю я. Студенты сидят не мигая, будто в ступоре. – Хорошо, тогда до встречи через неделю.

Я ухожу, исполненный энергии, и люблю Никсона еще больше. Еду к Джорджу, стараясь вспомнить, какая дорога туда ведет. Когда въезжаю в город, все уже закрывается – забегаловка, магазин дамской одежды. Возле киоска с мороженым стоит липкое семейство, капая вокруг шоколадом. Паркуюсь возле китайского ресторана. Красные неоновые иероглифы могут означать все, что угодно. По мне, так там написано: «Нажрись дерьма и сдохни» – по-китайски.

У меня с собой работы студентов. Заведение принадлежит семье китайцев, которые бешено кудахчут, разнося тарелки с дымящимся супом и идеальные холмики отварного риса. И снова звонит мой телефон.

– Клер, какой смысл звонить снова и снова, если ты ничего не собираешься говорить? Скажи, что хочешь. Знаю, я дерьмо, но слушать умею. Могу выслушать все, что ты хочешь сказать. Я в китайском ресторане. Заказал блинчики с луком, которые ты терпеть не можешь, и креветок в остро-кислом соусе. Да, я знаю, что у тебя на них аллергия, но у меня ее нет.

В доме темно. Тесси нервничает, я ее выпускаю пописать и даю сухого корма. Кошка трется о мою ногу, подергивая хвостом.

– Я о вас не забыл, – говорю я. – Разве я когда-нибудь о вас забывал?

И только когда Ларри звонит снова, я вспоминаю, что обещал перезвонить.

– Извини, какое-то очень странное время сейчас, – смеюсь я. – Жуть до чего странное.

Я сижу на диване с пультом в руке, перещелкиваю каналы, отмечая про себя, насколько велик экран – освещение комнаты резко меняется с каждым щелчком пульта. Мне старые черно-белые телевизоры нравятся больше – меньше нагрузка на глаза.

– Это Ларри, – повторяет он.

– Я… – начинаю я какую-то фразу.

– Молчи и слушай, – обрывает он. – У меня для тебя новость: Клер попросила меня ее представлять.

– Но ты ведь женат и счастлив?

– Представлять, а не жениться. Я буду ее адвокатом.

Я выключаю телевизор.

– Ларри, мы же друзья. Мы с четвертого класса знакомы.

– Вот именно, – отвечает он.

– Не понял?

– Я этого момента долго ждал. Никогда не забывал, как вы с твоим братцем меня третировали. Я же был новичком из Ньюарка.

– Ага, – говорю я, но на самом деле не припоминаю.

– Ты устроил танец «еврей-новичок!», а потом твой братец сказал, что я ему должен платить три доллара в неделю. Если жить хочу.

– Ты еще легко отделался. С меня он пятерку брал.

– К делу не относится. Клер считает, что у нее есть основания для претензий. У тебя есть адвокат? Кто-нибудь, к кому мне обращаться?

– Ты же мой адвокат.

– Уже нет.

– Не хочет ли Клер выбрать время, чтобы сесть и поговорить о нашем общем имуществе, пенсионных накоплениях и льготах по медицинской страховке, вообще обо всем таком?

– Нет. Она это все предоставила мне.

– А у тебя не будет конфликта интересов?

– У меня – нет.

– Ладно, если ты будешь ее адвокатом, кто будет моим?

– Ты никого больше не знаешь?

– Да нет. Вроде у меня нет приятелей «в законе».

– У Джорджа наверняка есть адвокат. Также я должен тебя попросить перестать звонить Клер. Она говорит, что ты продолжаешь ей звонить на сотовый и оставлять сообщения.

– Я этого не делаю. Звонки с ее телефона продолжаются, я отвечаю, но она молчит.

– Я не собираюсь влезать в игру «А он сказал, а она сказала». Это должно прекратиться.

Я молчу.

– Ладно, – продолжает Ларри после паузы. – Еще одно: будильник. Она говорит, что ты взял будильник с ее стороны кровати. Это черный дорожный будильник четыре на четыре дюйма, «Браун».

– Я куплю ей новый.

– Она не хочет новый. Она хочет получить обратно свои часы. – Долгая пауза. – Больше она ничего не просит: ни алиментов, ни какой-либо поддержки какого бы то ни было рода. Я уполномочен предложить тебе двести тысяч долларов за то, чтобы ты больше никогда к ней не обращался.

– Это меня ранит.

– Я могу добавить до двухсот пятидесяти.

– Не деньги ранят, а что Клер не хочет больше со мной разговаривать. Плюс еще оскорбление: она думает, что для этого ей нужно от меня откупиться.

– Так ты берешь двести тысяч?

– Двести пятьдесят.

– И вернешь ей часы.

– Отлично, – отвечаю я.

И разговор окончен.

Мне нужно воздуху. Пристегиваю Тесси поводок. Она упирается при выходе со двора, колеблется, и ближе к тротуару мне приходится просто ее тянуть.

– Пошли, Тесси! – говорю я. – Я знаю, что ты любишь дом, но собакам нужно гулять. И мне нужно гулять. Обойдем вокруг квартала и будем считать вечер завершенным? – Собака сидит у края газона – и ни с места. – Ну, понимаешь, без тебя мне будет не очень уютно. Человек, идущий сам по себе, выглядит подозрительно. Человек с собакой имеет правильный вид. Он при деле, выполняет свои обязанности.

Я как следует дергаю поводок, и Тесси с воем перелетает тротуар.

– Не ушиблась? Я тебя слишком сильно дернул?

Никогда не ходил по этим улицам ночью. Это слегка будоражит, пугает. Ощущение ложного спокойствия, длинные автомобильные дорожки, упирающиеся в дома – фонари включены, – излучают какую-то приятную меланхолию. Далекие голоса играющих детей, лающих собак.

По дороге Тесси подбирает и ест что-то странное, какие-то темные комья. Я свечу телефоном, чтобы лучше видно было. Похоже на лошадиный навоз, но это странно. Не видал я, чтобы тут табуны ходили.

На следующее утро звонит секретарша адвоката Джорджа:

– Ручка у вас есть?

– Да.

– У меня для вас информация. Вашего брата перевели в «Лодж», павильон «Мохонк», палата «Б». Вас просят представить список препаратов из его домашней аптечки. Дата, доза, аптека, врач. Также будет полезна любая информация о личном враче и психиатре. Просмотрите чеки по кредитным картам. Любая необычная запись за последние шесть месяцев была бы нам интересна. Потому что обвинение не снято. – Я сначала подумал, что она мне говорит, будто с кредитной карты Джорджа что-то пытались снять. Ну, как если вдруг блокируют карту, потому что кто-то пытался в Интернете купить по ней трактор. – Но она продолжает: – Окружной прокурор утверждает, что ваш брат ушел из больницы, имея умысел на причинение физического вреда.

– Ну нет, – говорю я, удивившись. – Я так не думаю.

Меня отвлекает движение за окном. Там на огромном и дорогом с виду коне неспешно проезжает женщина в полном костюме для верховой езды и с хлыстом в руке. На улице холодно. Из огромных ноздрей лошади клубится пар.

– У них там версия: убийство без заранее обдуманного намерения или с наличием такового. Главное – что не несчастный случай.

– Может, он пришел домой, потому что по собаке скучал. Он к ней очень привязан.

– Вдруг почувствовал неодолимый порыв в полночь удрать из больницы и дать ей печеньице?

– Вроде того, – говорю я.

– Ну-ну, мистер. Желаю удачи, – говорит секретарша. – Факсом вам скину, как проехать в «Лодж».

Ожидая факса, я нахожу в шкафу большой вещевой мешок и набиваю его
Страница 20 из 34

футболками, тренировочными штанами, джинсами. Носки, белье, зубная щетка Джорджа, паста, бритвенный прибор, кроссовки, плавки – мало ли что. Лает собака – звякает почтовый ящик, и падает рукописная записка: «У нас для тебя кое-что есть». Открываю дверь…

На улице никого.

Отличный день для автомобильной поездки. Но я не перестаю удивляться, как далеко забрался в глубь штата этот «Лодж»: высоко в горах, сельский адирондакский особняк с привратницкой у въезда.

Оттуда выходит человек и просит меня открыть багажник. Зеркалом заглядывает под машину, обыскивает меня и сумку металлоискателем.

– Не возражаете, если я это пока у себя оставлю? – У него в руке монтировка. – Мы вас обратно без нее не выпустим, мы очень аккуратны, – говорит он.

На вершине холма машину принимает парковщик, и я иду с вещмешком к Джорджу.

Большой письменный стол, за ним – секретарша. Будто и не психбольница, а отель.

– Могу я увидеть брата?

– Фамилия?

– Джордж Сильвер.

– Посетители не допускаются.

Я показываю вещмешок:

– Мне было сказано привезти его вещи.

Она берет мешок, распаковывает, небрежно вываливая на стол одежду и белье.

– Слушайте, я же это аккуратно складывал!

– У нас тут психбольница, а не дом мод, – отвечает она, отдавая мне его электрическую зубную щетку, дезодорант и зубную пасту. – Только нераспечатанные упаковки и ничего электрического.

– Когда я смогу его увидеть?

– Вновь поступивший, пять дней без посещений. – Она складывает непропущенные предметы обратно в сумку. – Заберете или мне их выбросить?

– Заберу. Так – что дальше? Есть здесь кока-кольный автомат или заведение, где можно выпить кофе?

– В городе большой выбор заведений, где можно поесть.

– Послушайте, – прошу я. – У него умерла жена, и у нас не было возможности об этом поговорить. – Женщина кивает. – И я считаю этот проезд в ваше заведение возмутительным. Ехать три часа, чтобы – что? Забросить сюда чистые трусы?

– Хватит! – рявкает женщина. И снова успокаивается. – Могу вам дать экземпляр нашего рекламного фильма. – Она лезет под стол и придвигает ко мне плоский пакет. – Здесь вся информация о нас, с описанием программы. Реальную экскурсию мы для вас провести не можем: строго бережем тайну личности наших пациентов. Я отмечу, что вы просите доктора вам позвонить. Родственные посещения следует планировать заранее. Сюрпризы не допускаются – они слишком расстраивают наших пациентов.

– Я приехал издалека.

– Да, знаю. Хотите сами написать врачу записку?

– Засунь ее себе поглубже, – бурчу я, поворачиваясь к выходу.

Адвокату я звоню из автомата в «Бургер-кинге». Сотовый здесь бесполезен – сигнала нет. Скармливаю автомату монетки.

– Вы хотите, чтобы я обратился в суд с жалобой по поводу того, что у вас не приняли для передачи зубную пасту и ваши чувства оскорблены?

– Именно так. Я проехал весь этот чертов путь, чтобы его увидеть. Отправить все это я мог федексом. Они даже его зубную щетку не взяли, чему он рад не будет.

– Уверен, они ему скажут, что вы приезжали. Показаться – это уже что-то, – говорит адвокат. – А сейчас мне пора.

Без дальнейших объяснений он отключается.

На скоростной дороге на заправке телефон снова ловит сигнал, но перестает работать банковская карточка.

– Да, – говорит мне представитель банка из Индии, а не из Паттерсона, Нью-Джерси. – Ее действие прекращено.

– Почему?

– Защита от недобросовестного доступа. Вы знаете свой пароль?

– Иисус грядет! – кричу я. На меня оборачиваются.

– Без богохульства, – предупреждает человек в телефоне.

– Это не богохульство, это мой пароль.

Тишина, нарушаемая щелканьем компьютерных клавиш.

– Пятнадцать долларов в кафетерии больницы, покупка в садовом магазине?

– Да, это я платил. Кто заблокировал мою карту?

– Этого я вам сказать не могу, но вам высылаются новые карты. Вы их должны будете получить в течение недели, максимум – десяти дней.

– Вы можете послать мне карту туда, где я сейчас живу, потому что я не в городе?

– К сожалению, мы можем послать их только на тот адрес, который у нас записан.

– Убери сотовый! – орет на меня кто-то.

– Ты хочешь тут всех нас взорвать? – вмешивается другой.

– От машины своей отойди, кретин!

С заправочным пистолетом в одной руке и телефоном в другой я смотрю на них возмущенно.

– Ты читать умеешь, дебил недоделанный? – орет один из них и показывает на плакат над колонками: «Искра от сотового телефона или иного электронного устройства может воспламенить пары бензина. Не ведите разговоров и не набирайте текстовых сообщений во время заправки».

Я убираю руку с пистолета. Он выскальзывает из горловины и плещет мне на туфли. Отойдя от машины, я кричу громче:

– Я на заправочной станции в сотнях миль от моего отделения банка, – кричу я в телефон. – И я бы спросил ваше имя, но вы же назоветесь Джоном или Томом или еще каким-нибудь выдуманным именем, чтобы «звучало» по-американски, а на самом деле оно какое-нибудь Аби-Маню.

– Вы желаете говорить с супервайзером?

– Да, пожалуйста.

Я возвращаюсь к машине и запускаю мотор, собравшись в ожидании взрыва, которого не происходит. Трубку берет дама-супервайзер, я повторяю весь рассказ, упоминая в конце тот факт, что у меня нет наличных и я нахожусь на заправочной станции в сотнях миль от дома.

– Похоже, счет был заморожен из-за недопущения вполне законного действия, – говорит супервайзер.

– Вы заморозили мой счет, я этого не делал.

– Вам нужны деньги? – спрашивает она.

– Да.

– К этим счетам подключена кредитная линия, которая по какой-то причине не заблокирована. Можете брать оттуда. Доступная сумма – шестьдесят тысяч долларов, и ее можно снять в любом банкомате в количестве до тысячи долларов в день за вычетом транзакционных сборов.

В продуктовой лавочке заправочной станции я снимаю деньги и засовываю их в карман.

В город Джорджа я приезжаю уже под вечер – в медлительное время дня, когда все вроде бы повисает в воздухе незаконченным, пока наконец не нальют коктейли. Будь мы котами, мы бы спали.

Я еду не в дом, а в синагогу. Мне нужен совет. Паркуюсь. Выключаю мотор, но выйти из машины не могу. Как будто застрял. Как вы думаете, может быть, что раввин выйдет и поговорит со мной? Существуют храмы с въездом на машине? Я набираю телефонный справочник и узнаю номер. В синагоге установлена автоматизированная система. «Если вас интересует школа иврита – нажмите «два». Если хотите узнать расписание богослужений – нажмите «один». Чтобы соединиться с приемной ребе Шарфенбенгера, нажмите «три».

Я нажимаю «три», трубку берет женщина.

– Ни хао!

– Я бы хотел говорить с ребе.

– Ребе очень занят.

– Я недавно перенес утрату, ребе выступал на похоронах. Мы с ним пожали друг другу руки.

– Вы член конгрегации?

– Я – нет, а мой брат – да. У моего племянника здесь будет бар-мицва.

– Допустим, вы бы вступили в конгрегацию. Мы бы стали с вами разговаривать.

– Я здесь не живу.

– Вы делаете пожертвование?

В голосе женщины слышится что-то очень странное. Будто она переводит, а не говорит сама.

– Простите за нескромный вопрос, но у вас необычный акцент. Откуда вы?

– Я китайская еврейка. Удочеренная взрослая.

– Сколько вам было лет, когда
Страница 21 из 34

вас удочерили?

– Двадцать три. Приехала семья искать младенца. Младенцы им не понравились, они взяли меня. Я как младенец. Я не имею образования. Я ничего не знаю. Для всех выгодная сделка. Мы шутим – я большая новорожденная. Мне не смешно. Мне нравится быть еврейкой. Хорошие праздники, вкусный суп. – Пауза. – Так какое большое вы делаете пожертвование?

– Вас следует понимать так, что я покупаю время ребе?

– Еврейская община нуждается во многом, сильно поврежденная фаянсовой пеламидой.

– Финансовой пирамидой?

– Да, деньги ушли в дым. Сколько вы будете давать?

– Сто долларов.

– Это нехорошо. Вы делаете лучше?

– Сколько бы вы предложили?

– Минимум пятьсот.

– Хорошо. И сколько времени уделит мне ребе за пятьсот долларов?

– Двадцать минут.

– Вы очень хороший еврей, – говорю я. – Хороший бизнесмен.

– Бизнесвумен.

Я диктую ей номер моей кредитной карты, и она меня переводит в режим ожидания на минуту. Слышна древняя музыка – марш евреев через пустыню.

– Карта отклонена.

– Почему?

– Не было сказано. Позвоните туда, потом позвоните мне опять. Пока, шлимазл[3 - Неудачник (ивр.).].

Она правда сказала «шлимазл»?

Выезжая с парковки, я едва не задеваю всем бортом грузовик доставки.

В доме меня ждет другая записка, лежащая на полу под почтовой щелью:

«Я тебя работаю. Будь дома».

– Тесси, кто эти записки оставил? Ты видела, чтобы кто-то приходил? Или чья-то неизвестная рука бросает их в щель? И как эта рука выглядит? И что она от меня хочет?

Тесси на меня смотрит, будто говорит: «Слушай, друг, я вижу, что ты стараешься, но я тебя едва знаю, а тут столько последнее время всякой фигни творилось, что я даже не знаю, с чего начать».

Что-то изменилось. Ничего существенного, но такое чувство, будто вещи двигали, будто, когда я уходил, газета была снаружи… или внутри? И стопка почты, которую я держу возле двери, тоже по-иному смотрится. Банка крем-соды на столе. Тронул – холодная.

Сердце перескочило на передачу выше.

Я смотрю на Тесси. Она лупит хвостом.

– Эй? – говорю я. – Есть кто дома? – Жутковато как-то. – Эгей!

Сверху шум.

– Кто там? Натаниэл? Эшли? Отзовитесь!

Сердце стучит в ребра, будто хочет выскочить. Сложив руки рупором, я говорю басом:

– Я сержант полиции Спиро Агню! Мы знаем, что вы в доме. Выходите, положив руки на голову!

Громкий стук чего-то упавшего.

– Блин! – произносит кто-то.

– Ну, ладно, я сам поднимусь. Вынимаю из кобуры пистолет. А я не люблю, когда меня вынуждают доставать это тяжелое и мощное оружие. Уоллес, в сторону.

Четыре раза топаю ногой по нижней ступеньке – будто имитируя звук тяжелых шагов. Тесси на меня смотрит как на психа.

– Последнее предупреждение! Уоллес, звони, вызывай машину спецтехники!

Тесси смотрит на меня искоса, будто спрашивает: «Какой такой еще Уоллес, ты спятил?»

Я беру со стойки зонтов бейсбольную биту Нейта и направляюсь вверх.

– Не стреляйте! – кричит женский голос.

– Где вы?

– Я в спальне. – Иду, подняв биту, готовый ударить наотмашь. В спальне Сьюзен. В руках – охапка одежды Джейн на плечиках. – Вы меня не будете убивать?

– Я не знал, что у тебя есть ключ.

– Я взяла тот, что под фальшивым камнем.

Я смотрю на охапку одежды в ее руках.

– Нашла то, что искала?

– Я хотела взять какие-нибудь вещи Джейн, на память. Это понятно?

Я пожимаю плечами.

– Можно мне их взять?

– Бери что хочешь. Телевизор возьми – здесь по штуке в каждой комнате. Если нужно серебро, его полно внизу – в небольших бархатных мешочках.

– Мне на него посмотреть?

– Дело твое. Это была твоя сестра, и ты сейчас своих племянников обкрадываешь.

Я отхожу в сторону, пропуская ее к лестнице.

– А где у тебя пистолет?

– Какой пистолет?

– Да ты сказал, что у тебя большой страшный пистолет, а я вижу только биту Нейта.

– А, это было вранье. – Я отставляю биту в сторону и помогаю Сьюзен донести вещи до машины. – У нее еще наверняка туфель много осталось.

– Ноги у нее были хорошие, – говорит Сьюзен. – Легко подобрать.

– Хорошие ноги и норковое манто, – отвечаю я.

– А где оно, как ты думаешь? – спрашивает Сьюзен.

– Ты в шкафу в передней смотрела?

– Этот мерзавец убил мою сестру. Я хотя бы манто должна себе взять? – Сьюзен возвращается в дом, открывает шкаф в передней и роется. Находит манто, надевает и идет к двери. Там останавливается и оборачивается ко мне, будто спрашивает: «Ты хочешь мне помешать?»

– Я же сказал: все, что хочешь, твое. – Я подаю ей банку крем-соды. – Это тоже твое?

– Можешь взять себе, – отвечает она.

Я отпиваю глоток.

– Ты что-нибудь о почте знаешь? Кто-то мне в почту подсовывает странные записки.

– Какие?

Я показываю ей одну.

– Хана тебе, – говорит она.

– С чего вдруг?

– Наверняка это родственники тех, кого убил Джордж. Хотят поквитаться.

– Мне показать это полиции?

– Я тебе не советчица.

Она садится в машину и выезжает задним ходом.

Я направляюсь в хозяйственный магазин присмотреть систему защиты от взлома и купить ночные фонари и таймеры для освещения на втором этаже. Сьюзен ввалилась без предупреждения, в почтовую прорезь кидают записки. А если учесть, что последние двадцать два года я прожил в квартирке на одну спальню на высоте шестнадцати этажей от земли, можно понять, что мне неуютно одному в доме.

В пролете, где батарейки, какая-то женщина держит что-то запрятанное в наволочку и напряженно с этим предметом возится. Я не собирался таращиться, но почему-то наблюдаю. Наблюдаю, будто загипнотизированный, как она засовывает в наволочку руки и безуспешно пытается что-то сделать.

– Так что там в мешке? Зайчику нужна батарейка?

Она поднимает на меня глаза:

– Настолько очевидно?

Я пожимаю плечами:

– Да нет.

Она протягивает мне наволочку, я заглядываю внутрь. Огромное розовое дилдо с мешочком, набитым шарикоподшипниками, и с длинными кроличьими ушами.

– Просто заскрежетал и остановился, – говорит женщина. – Вот, нажмите кнопку.

Я нажимаю. Предмет делает пол-оборота, и раздается звук, будто машина не может завестись, только стартер завывает.

– Может, что-то сгорело, – говорю я.

– Ха-ха, – отвечает женщина.

– Серьезно, проблема может быть не только в батарейках.

Я беру у нее наволочку и осторожно, чтобы никто не видел, работаю руками внутри. Открываю отсек батареек, вставляю четыре новые, и – вуаля – зайчик готов к работе. Я его включаю и смотрю снаружи, как он вертится и пляшет.

– Настоящий диско-зайчик, – говорю я, отдавая наволочку владелице.

– Он еще изгибаться умеет, – говорит она. – Можно менять и угол, и частоту вибрации.

– Класс.

Зайчик в наволочке продолжает танцевать. Снаружи кажется, что в наволочке – змея.

– На всякий случай: этого просто не было, – говорит женщина. – Если я вас когда-нибудь снова увижу – мы не знакомы.

– Аналогично, – отвечаю я, оставляю ее с батарейками и иду в отдел систем защиты от взлома. Нахожу систему тревоги, которую можно «обучать». Покупаю ее, хотя не очень понимаю, что это обучение значит. Оказывается, просто программируется предупреждение. Можно сделать так, чтобы устройство кричало: «ГРАБИТЕЛЬ, ГРАБИТЕЛЬ!» или же «НАРУШИТЕЛЬ, НЕМЕДЛЕННО ПОКИНЬТЕ ТЕРРИТОРИЮ!». Громко кричала, или генерировала пронзительный сигнал тревоги,
Страница 22 из 34

или записанное вами самим сообщение. Скажем, писклявый голос: «Милый, я же не просто так просила приказ суда, чтобы тебе запретили ко мне подходить».

Я кладу сумку в машину и еду в китайский ресторан. Там меня уже начинают узнавать.

– Вам то же самое или другое?

– То же самое.

– Одинокий вы человек, – говорит официант, когда приносит мне суп.

В доме Джорджа я снова кормлю и выгуливаю собаку, подключаю таймеры, устанавливаю лампы в комнатах Нейта и Эшли на включение в полседьмого вечера и отключение в десять. Комнаты прибраны и пусты, как на фотографии в каталоге, как нежилые. Детская комната – плюшевое хранилище сувениров опыта, коллекция предметов, отмечающих этапы детской жизни: камешек с пляжа, фишка из игры, сувенирная шляпка из семейного путешествия. Здесь этот опыт отредактирован так, чтобы аккуратно помещаться на полке. Все зафиксировано, будто жизнь разложена на стоп-кадры.

Тишина гнетет. Я думаю о Никсоне, записывающем каждую мелочь, о Никсоне и его бесконечных блокнотах и лентах, о Никсоне, его обширной и, увы, уличающей библиотеке записей. Я думаю о Ричарде М. Никсоне, названном в честь Ричарда Львиное Сердце, сына короля Генриха Второго, храброго солдата и барда, и понимаю, что недостаточно знаю о Никсоне и его отношении к всякому хламу. И делаю себе заметку: вернуться к этой теме.

Спускаюсь вниз и звоню детям в школу.

– Сейчас удобно разговаривать? – спрашиваю я у Нейта.

– Ага.

– Я не помешал ни урокам, ни тренировке по футболу?

– Нормально все.

– Угу. Я просто хотел узнать, как дела.

– О’кей.

– Дела о’кей – это отлично, – говорю я.

– Да никаких тут у меня дел нет, – говорит он и на секунду замолкает. – Только вот она не звонит, только слишком тихо здесь, и я все время забываю, что мамы больше нет, и так оно, знаешь, лучше. Лучше, когда забываю, лучше, когда она есть. А когда вспоминаю, сразу очень плохо.

– Могу себе представить. – Я замолкаю. – А когда тебе звонили родители? Было какое-то расписание, раз или два в неделю?

– Мама звонила каждый вечер перед ужином, от без четверти до без пяти шесть. А чтобы папа звонил, вообще не помню.

– Это как-то очень странно, – говорю я и замолкаю снова. – С Тесси все нормально. Я ее вывожу на прогулки – у меня такое чувство, что никто никогда этого не делал, ей не нравится выходить со двора, но как только я ее вытащил дальше подъездной дороги, так все стало нормально.

– Там невидимая ограда, – говорит Нейт.

– Ну, наверное. Она очень хорошо выдрессирована. Выходит со двора, только когда я ее вытаскиваю. Будто я ее заставлять должен.

– Потому что ограда бьет ее током.

– Какая ограда?

– Невидимая, я же сказал!

– «Невидимая ограда» – это не образ? Это на самом деле?

Нейт тяжело и демонстративно вздыхает.

– У собаки на ошейнике коробочка. Это передатчик. Когда ее выводишь, коробочку снимай. Иначе ее током бьет. Даже если с ней поедешь куда-нибудь на машине, все равно снимай передатчик.

Я смотрю на собачий ошейник. Коробочка там, вполне явная.

Нейт продолжает:

– Коробочка побольше вмонтирована в стену в прачечной, рядом с сиреной охранной системы. Она управляет этой невидимой изгородью. Инструкции ко всему в ящике, под микроволновкой.

– Поразительно, что ты все это знаешь.

– Я не дебил и живу в этом доме всю жизнь.

– Значит, есть охранная система? А я только что купил такую.

– Мы ее почти не использовали. Однажды она сработала и ужасно всех перепугала.

Я копаюсь в кармане и достаю чек из хозяйственного магазина.

– Там какой-то код или что? Чтобы включать и выключать систему?

– Все в инструкциях, – говорит Нейт. – Читай инструкции.

– Ага, ладно.

– Пойду я, – говорит Нейт.

А я думаю, что надо будет вскоре снова позвонить. Например, завтра без четверти шесть.

Эшли не может говорить – так сообщила ее соседка по комнате. Она в школьном лазарете со стрептококковой ангиной. Я звоню медсестре.

– Почему школа меня не известила?

– А кто вы? – спрашивает она.

– Я – дядя Эшли, – отвечаю я, ушам своим не веря.

– Дядей и тетей мы не извещаем, только родителей.

– Видите ли, – начинаю я, готовясь выдать ей полные уши, – вы явно отстаете на пару страниц…

В этот момент кошка отрыгивает волосяной шар, и я просто говорю, что позвоню завтра и надеюсь говорить с Эшли, а сейчас пусть передаст ей от меня привет.

– Ваше имя есть в ее списке вызовов? – спрашивает она, но я уже вешаю трубку.

Меня самого чуть не рвет, пока я убираю этот шар. Кошка и собака смотрят на меня с презрительным сочувствием, а я ползаю на коленях, оттирая ковер минералкой и губкой.

Закончив, я выхожу в аккаунт Джейн на «Амазоне» и посылаю Эшли несколько книг. Это проще простого: Джейн составила на компьютере список подарков. Я выбираю парочку и нажимаю «отправить Эшли». Трачу еще несколько баксов на подарочную упаковку. Набираю текст надписи: «Поправляйся скорее, – пишу я. – Очень любим. Тесси, твоя собака, и твоя кошка, она же Волосорыгательница».

Чуть позже звучит резкий щелчок почтовой щели, который застает Тесси врасплох. Она яростно лает, а на пол опускается очередная записка:

«Завтра наступит».

– Да, – говорю я Тесси. – Завтра наступит, и я должен быть готов. – Вздрагиваю от неожиданного звонка моего сотового. – Да?

– Это брат Джорджа Сильвера?

– Кто это?

– Говорит доктор Розенблатт из «Лоджа». – Слово «Лодж» звучит как-то по-особому, будто это шифр.

– Вы позвонили мне на сотовый.

– Вам удобно говорить?

– Я вас почти не слышу. Перезвоните по городскому, я в доме Джорджа.

Я спешу в кабинет Джорджа и успеваю снять трубку, как только телефон на столе начинает звонить.

Стою я на «другой» стороне стола, вижу кресло Джорджа, книжный шкаф за креслом, этикетки с ценами, не отклеенные от рам его картин.

– Мне сесть? – спрашиваю я.

– Как вам удобнее.

Я обхожу стол и устраиваюсь на кресле Джорджа лицом к фотографиям детей, Джейн, Джорджа, Джейн, детей, Тесси, Джорджа, Джейн и детей.

– Были у вашего брата какие-либо травмы головы, сотрясения, коматозные состояния, аварии – кроме последней, о которой у меня есть кое-какие заметки?

– Мне ничего такого не известно.

– Болезни – менингит, ревматическая лихорадка, малярия, нелеченый сифилис?

– Мне неизвестно.

– Злоупотребление лекарственными средствами?

– Что он сам говорит об этом?

Неловкая пауза. Доктор начинает снова:

– По вашему опыту: употребляет ли ваш брат наркотики?

– Я скажу так, – отвечаю я. – Как бы хорошо ты человека ни знал, что-то все равно остается неизвестным.

– Что вы можете сказать о его детстве? Сам он, похоже, мало что помнит. Вас наказывали, шлепали, избивали?

У меня вырывается смешок.

– Что смешного? – спрашивает доктор.

– Понятия не имею, – со смехом отвечаю я.

– Есть правила, – говорит он. – Рамки, существующие не без причины.

Перестаю смеяться.

– Нас не шлепали, не насиловали и никаким иным образом не использовали. Если кого-то избивали, то избивал обычно Джордж. Он забияка.

– Значит, вы подвергались агрессии со стороны брата?

– Не только я, но и другие, множество. Могу вам назвать имена и их количество – последствия еще ощущаются.

Психиатр хмыкает.

– Как бы вы описали своего брата?

– Большой. Неумолимый, –
Страница 23 из 34

говорю я. – На самом деле он маленький и средний, а бывает и большой – флуктуирует. У него размер личности плавает, настроение плавает. Бывает очень нетерпим к другим.

– И ваш опыт общения с ним – это опыт общения с нетерпимостью?

Я секунду молчу.

– А вы? – спрашиваю я. – Как вы опишете себя и свою жизнь?

Он не клюет. Похоже, даже не видит крючка с наживкой.

– Наш подход состоит в рассмотрении личности как целого, с учетом семьи и общества, в котором мы живем. Психическое здоровье начинается с каждого индивидуума, но психическое нездоровье, если его не сдерживать, растет и ширится экспоненциально! – В голосе врача появляется и растет энтузиазм, будто мысль о поголовно психически больной стране манит его, как непочатый край восхитительных трудностей. Чтобы успокоиться, он переводит дыхание и говорит уже более сдержанно: – Мы выполнили для вашего брата ряд исследований: анализ крови, сканирование мозга, стандартизованные тесты интеллекта – и теперь хотели бы знать, согласны ли вы пройти те же исследования – в целях сравнения.

– Не горю желанием, чтобы у меня копались в голове.

– Не обязательно отвечать сегодня. – Он секунду молчит. – Разрешите еще вопрос: помимо матери, есть ли другие родственники поколения ваших родителей, которые еще с нами?

– Сестра моего отца.

– Вы не согласились бы нанести ей визит и задать несколько вопросов?

– Возможно, – говорю я, не желая сознаваться в собственном любопытстве: отчего же никто из всей семьи годами не разговаривал с тетей Лилиан. Произошла ссора?

Пока доктор говорит, я вхожу на компьютер Джорджа и машинально начинаю гуглить. Прежде всего смотрю прогноз погоды на десять дней, потом, не думая, ввожу в строку поиска «Секс+Пригороды+Нью-Йорк», и вываливаются тысячи сайтов, как будто сам компьютер включился на форсаж. Я ввожу зип-код, потом выполняю быстрый поиск. Я – МУЖЧИНА, который ищет ЖЕНЩИНУ в возрасте от 35 до 50.

Какой у меня и-мейл? – интересуется компьютер. Мой адрес, Mihouse3@aol.com, ощущается как что-то оставшееся в прошлом, принадлежавшее другому человеку в другие времена. Я создаю новый, AtGeodesHouse@gmail.com, свидетельствую, что мне уже есть восемнадцать, – и вуаля! Поразительно, как сразу можно найти в сети голую женщину.

Доктор задает вопросы про пищевые аллергии: арахис, пшеница, глютен…

– Джордж в еде привередлив? Были у него проблемы с одеждой, не раздражали его этикетки? Была привычка метаться? Разбрасываться?

– Привычка была разбрасываться камнями. По чужим головам.

– Это опять же ваше мнение.

– Брошенные им камни часто попадали в чужие головы, – перефразирую я.

– Небрежно целился, – говорит доктор. – Как у него было с едой?

– Едой он не бросался.

– Ел с удовольствием?

– У нашего поколения не было возможности что-то не любить. Ты либо ел, что дают, либо не ел вообще. Носил одежду, которую покупали тебе родители. Или ту, что доставалась тебе от двоюродных братьев. Особого выбора не имелось.

– У него бывали неприятности в школе?

– Школу он любил. Был для своего возраста крупным и потому многих там задирал безнаказанно. А дома, можете себе представить, главным себя считал отец, с чем Джорджу мириться было трудно.

Я вижу на экране монитора груди, много-много грудей. Видимо, женщины их фотографируют и вывешивают в сеть. А потом, в зависимости от того, насколько далеко ты согласен ехать, можешь выбрать себе для романа большие, маленькие, невероятно огромные, изящные или простецкие.

Я заполняю формы, описываю себя, свои хобби, доход, цвет глаз, прическу – все в спешке: поскорее бы найти женщину, которая захочет со мной познакомиться, а может, и не только.

– Итак, вы росли только вдвоем?

– Угу.

– У Джорджа и его бывшей жены было двое детей?

– Она не была бывшей. Она была его женой.

– У них было двое детей?

– Да.

– А эти дети – где они теперь?

– Уехали в школу. Нейт в порядке, Эшли в лазарете со стрептококковой ангиной.

У меня мысли перескакивают на то, что на экране. Я рад, что делаю это под наблюдением профессионала, имея возможность лишь часть внимания направить на то, что передо мной. И не менее рад, что мой наблюдающий профессионал – он же Джорджев мозгодав – понятия об этом не имеет. Останься я с этими сайтами наедине, они бы меня ошеломили. Это больше, чем я мог вообразить. Почему я никогда раньше этого не делал?

Доктор чувствует, что я отвлекся.

– Какие отношения у детей с отцом?

– Ну, поскольку он убил их мать, отношения переменились. Не думаю, что сейчас уже ясно, насколько. В последний раз они видели его на кладбище, когда хоронили мать.

Я просматриваю фотографии одну за другой – настоящий, из плоти, каталог человеческой анатомии. Кто знал, что люди вот так явно себя рекламируют, показывая обнаженные части. Это какое-то… царство животных.

А доктор продолжает говорить:

– Мы хотели бы пригласить вас приехать. Вы могли бы остаться с ночевкой, пробыть у нас некоторое время?

– Не мог бы, – отвечаю я, слушая вполуха. – Я живу в доме Джорджа, мне тут нужно обихаживать его собаку и кошку.

– Вы могли бы их привезти с собой – Джордж скучает по собаке.

В онлайне кто-то запостил: «У тебя груди полны молока? Я обожаю грудное молоко и был бы в восторге от знакомства с кормящей или беременной женщиной в целях дневного кормления. Если хочешь, я уткнусь лицом тебе между ног и языком доведу до оргазма, еще и еще, пока не попросишь перестать. Взаимность не требуется. Материально обеспечен, белый, женат, здоров, без вредных привычек, некурящий. Нежный и почтительный. Хотелось бы регулярных встреч на твоей территории».

– Может, вы бы сумели как-нибудь приехать? – снова спрашивает доктор.

– Я у вас был, – отвечаю я рассеянно. – Только вчера. Тащился целый день, везя его барахло, и не могу сказать, чтобы сохранил хорошие воспоминания о приеме.

– Понимаю. Но будем надеяться, что запланированный визит пройдет лучше.

– Ну, увидим.

Я за миллионы миль отсюда.

– Мы скоро вернемся к этому разговору, надеюсь, – говорит доктор.

– Конечно, – отвечаю я. – Звоните в любое время, я всегда здесь.

* * *

Сижу в сиянии компьютерного экрана, сгорбившись, как старик. Собака и кошка приходят меня проведать.

– Пригородная мамочка ищет компанию на ленч. БСС.

Я сперва читаю «БОСС» и не понимаю, то ли она ищет «босса», то ли хочет им быть. Перечитываю, гуглю «БСС» и узнаю, что это может быть все, что угодно – от Бостонского союза синефилов и до «Без скрытых смыслов». Последнее, наверное, и имелось в виду.

Где-то между половиной третьего и тремя утра я засыпаю за компьютером в середине чата, и женщина, с которой я разговаривал, спрашивает:

«Ты за рулем эсэмэски набираешь?»

«Нет, – печатаю я, – не за рулем уснул, а за столом».

Женщина, с которой я болтаю, – жена полицейского (или называет себя так), с нетерпением ждет мужа домой, – и говорит, что отвлекается от тревожных мыслей о работе супруга, занимаясь в сети виртуальным сексом.

На следующую ночь я снова там же, мне чего-то хочется, и я думаю, что приятно было бы есть китайский суп в компании.

Я заполняю собственный профиль. На компьютере у Джорджа есть его официальная рабочая фотография, снятая несколько лет назад, когда волосы у него были гуще, а сам он тоньше. Загружаю
Страница 24 из 34

ее как свою.

«Один дома. Уэстчестер. Мужчина ищет подругу для игр, усталая душа просит пищи. Галантный кавалер предлагает удовольствие. БСС».

Не успел я это повесить, как приходит мейл от какой-то женщины:

«Я тебя знаю».

«Сомневаюсь», – отвечаю я.

«Нет, правда».

«Потрепаться я рад, но, уверяю, меня никто не знает».

«Меняемся фотографиями?» – предлагает она.

«О’кей», – пишу я. Это похоже на карточную игру «Рыба». На компьютере нахожу фотографию Джорджа в отпуске, с удилищем в руке. Загружаю.

Она присылает фото своего выбритого паха.

«Похоже, мы в разные игры играем», – пишу я в ответ.

«Джордж!» – пишет она, приводя меня в ужас.

«?» – отвечаю я.

«Я же на тебя работала. И про эту историю слышала».

«Не понимаю, о чем ты», – пишу я, отлично зная, о чем именно она говорит.

«Я – «папочкина дочка». Мы играем, будто мамы нет дома. Ты проверяешь у меня домашнее задание, я его тебе привожу в офис на восемнадцатый этаж, тридцатая комната, «Рокфеллер-плаза». Я делаю все, что ты мне говоришь – всегда папочку слушаюсь. Ты мне говоришь, чтобы я у тебя пососала, на вкус, говоришь, как тесто для пончиков. И ты прав. А потом я наклоняюсь над твоим столом, грудями сметаю с него авторучки, а ты меня имеешь сзади. Дверь офиса открыта – тебе нравится, что кто-нибудь может войти в любую минуту».

«Еще рассказывай», – печатаю я.

«Да ладно, Джордж, все путем. Я уже больше в этой сети не работаю. Ушла и нашла место получше. Моя начальница – лесбиянка».

«Я не Джордж», – пишу я.

«Фотография твоя».

«Я его брат».

«У тебя нет брата, ты единственный ребенок в семье, – пишет она. – Ты всем и каждому так говорил. Единственный сын, свет очей матушки».

«Это неправда».

«Без разницы, – пишет она. – Пока, Джордж, удачи тебе».

В домашнем офисе Джорджа я нахожу небольшой цифровой фотоаппарат, щелкаю себя несколько раз, гружу в сеть и вижу, насколько я плохо выгляжу, – а ведь даже понятия не имел. Ухожу в ванную наверху, кустарно привожу себя в относительный порядок, причесываюсь, бреюсь, подравниваю виски, гелем Джейн для волос укрощаю растительность на груди, которая в последнее время приобрела серо-стальной цвет. Надеваю одну из глаженых рубашек Джорджа и снова фотографируюсь, постепенно раздеваясь – рубашка расстегнута, рубашка снята, на штанах расстегнута пуговица, молния, сняты, остались только трусы. Загружаю фотографии, создаю профиль. «Вы слышали об Одиноком профессоре?»

Утром я думаю: происходило ли все это на самом деле или это был какой-то кривой эротический кошмар? Принимаю душ, делаю себе завтрак, вывожу собаку. К кабинету Джорджа не подхожу до половины десятого.

Мне пришла почта.

«Чтобы не было неясностей: я в переходном периоде. – Решаю, что это женщина, потерявшая работу или ведущая дело о разводе, но не угадываю. – Тридцать пять лет я прожила на свете как мужчина, но последние три года я женщина. Считаю себя обычной девушкой и ищу встреч с обычным парнем. Если вас это не интересует – вежливого «нет, спасибо» будет достаточно».

«Футбольная мамочка, время между играми. Встретимся в моем минивэне, я вся твоя».

«Я несчастна. О деталях говорить не буду. На прошлой неделе я увеличила дозы лекарств, и это дало мне силы писать эти строки. Теперь я хочу постели. Рада буду принять у себя или встретиться ради БСП. Пообедаем!»

Я пишу в ответ:

«Что такое БСП?»

«Бекон с помидорами, что же еще?»

«Извини, достают меня эти сетевые сокращения».

«Чего хочешь на обед?»

«Со мной просто, – ввожу я. – Тарелки супа хватит».

Она присылает указания, как проехать.

«Только без странностей, о’кей?»

«О’кей», – пишу я.

Не могу поверить, что вот сейчас это делаю.

Женщина живет в семи милях от дома Джорджа. Я доезжаю, паркуюсь, нервничая, на дорожке позади ее машины, звоню в звонок. Открывает совершенно нормальная женщина.

– Вы – это вы? – спрашиваю я.

– Заходи, – предлагает она.

Мы сидим у нее на кухне. Она мне наливает вина. Болтаем, она достает еду из холодильника. Я ловлю себя на том, что смотрю на большую грифельную доску с разноцветной то ли схемой, то ли расписанием. Там имена – Брэд, Тэд, Лэд, Эд и Я сверху вниз, а в верхней строке – Понедельник, Вторник… Против каждого имени свое расписание: футбол, занятия, поездка в школу, йога, ужин в складчину – и все соответствующими цветами. Эд красным, местоимение «Я» – желтым.

– У тебя свой малый бизнес?

– Нет, только семья.

– Черил – настоящее имя?

– Да.

– Не то чтобы сетевой ник?

– У меня имя только одно. Иначе бы я стала их путать. А Гарольд – твое настоящее имя или выбрал псевдонимчик покрасивее?

– Меня назвали в честь деда по отцу, – объясняю я. – Он из России притопал.

– Пойдем в столовую? – предлагает Черил и ведет меня туда. Там накрыт стол. Она приносит блюдо за блюдом – канапе, говяжье жаркое, тартинки с лососем.

– Это я не для тебя делала, – поясняет она. – Моя подруга – кейтерер, и я ей вчера помогала на одном мероприятии. Это остатки.

– Невероятно вкусно, – говорю я, набивая рот. – Давно уже ничего не ел, кроме китайской еды.

Меня подмывает спросить: «Часто ли ты это делаешь?» – но если она ответит «да», мне станет противно и придется уйти. А уходить я не хочу и потому не спрашиваю.

– Я должна посочувствовать? – спрашивает она.

– Не надо. Дети у тебя есть? – спрашиваю я, оторвавшись от второй порции жаркого.

– Трое парней. Тэд, Брэд и Лэд. Шестнадцать, пятнадцать и четырнадцать. Можешь себе представить? Я похожа на женщину, три раза рожавшую? – Она поднимает блузку, ошеломляя меня плоским животом и округлостями грудей.

– Очень красиво смотришься, – говорю я, вдруг чувствуя, что трудно дышать.

– Кофе хочешь?

– С удовольствием.

Она выходит в кухню, слышатся обычные звуки приготовления кофе. Потом она возвращается с чашкой в руке. Голая.

– Ой, – говорю я. – Я приехал познакомиться, поговорить. Мы же не обязаны… ну, то есть…

– Но мне хочется.

– Да, но…

– Что «но»? Никогда не слышала про мужчину, который откажется от секса на халяву, – возмущается она и подает мне кофе. Я его быстро выпиваю, обжигая горло.

– Просто я не…

– Что «не»? Ты, мальчик, давай формулируй. А то сейчас могут проснуться оскорбленные чувства.

– Я никогда раньше такого не делал.

Она смягчается.

– Ну, все когда-нибудь бывает первый раз. – Она берет меня за руку и ведет наверх. – Хочешь, я тебя свяжу? Некоторые не могут без этого расслабиться.

– Спасибо, мне и так хорошо. Предпочитаю свободу.

Наверху она спрашивает меня, как я насчет теста. Я сначала думаю, что она про деньги, но она смазывает руки и берется за мой орган с двух сторон, говоря, что сейчас будет его месить, как тесто. В первые мгновения в этом чувствуется что-то медицинское, но не так чтобы неприятное, а потом она берет его в рот, и я честно не думал, что это может быть так легко. Клер никогда не хотела его сосать – говорила, что у меня яйца пахнут сыростью.

И тут хлопает входная дверь.

– Мам, привет!

Рот сползает с меня, но рука держит крепко, будто чтобы не дать крови уйти.

– Тэд? – спрашивает она.

– Брэд, – отвечает ее сын, несколько обескураженный.

– Привет, деточка. У тебя все нормально? – говорит она туда, вниз.

– Клюшку забыл хоккейную.

– Ага, беги, потом увидимся. Да, я
Страница 25 из 34

печенье испекла, на столе в кухне. Возьми себе.

– Пока, мам!

И дверь снова хлопает.

Мгновением раньше мне казалось, что меня инфаркт хватит, но женщина возобновляет свою умелую работу, и ощущение проходит моментально.

Я приезжаю домой, долго сплю и начинаю думать о завтрашнем дне. Наконец мне есть чем заняться, есть на что потратить время. Я собираюсь это делать каждый день. Вставать пораньше, с шести утра до полудня работать над Никсоном, обедать каждый день с новой женщиной, возвращаться домой, гулять с Тесси и как следует отсыпаться ночью.

Один сеанс, раз в день. А не попробовать ли два раза – обед и ужин – в те дни, когда у меня нет занятий? Нет, это было бы несколько слишком. Лучше размеренно, установить режим – как спортсмен для тренировок.

«Насколько далеко ты согласен?» – пишет одна женщина.

«В смысле?» – не понимаю я.

«Ехать насколько далеко».

Тут тонкий баланс. С одной стороны, не хочется слишком близко к дому – во избежание нечаянных встреч. С другой – мне неожиданно приходится думать о времени. У меня есть работа, и я не хочу проводить целый день за рулем. Это захватывает – все вместе, от домов и участков, на которых они стоят, и до различных вариантов меблировки и дизайна. Не больше двадцати пяти миль, это представляется разумным.

Как-то раз при уходе одна женщина хочет мне заплатить.

– Нет-нет, – отказываюсь я. – Мне было только приятно.

– Я настаиваю.

– Не могу. Тогда это получается как работа, как…

– Проституция, – подсказывает она. – Именно это я ищу. Мужчину, который способен взять за это деньги, ощутив и удовольствие, и падение.

– Не могу. Я это делал для себя, для собственного удовольствия.

– Да, – говорит она. – Но чтобы я получила удовольствие, я должна тебе заплатить.

И мне не удается отвертеться от двадцати баксов. Двадцатка – это все, чего я стою? Я думал, больше.

Может, это она и хотела сказать?

После этого в каждом доме и от каждой женщины я что-нибудь беру. Ничего крупного, ничего ценного, но какую-нибудь безделушку, мелочь, за которую зацепился глаз. Вроде одного носка.

Как-то в среду я с особенным нетерпением ждал раннего ленча, потому что моя корреспондентка оказалась очень остроумной и веселой.

«А в чем вообще суть? Зачем ты это делаешь?» – спросила она.

«Бог его знает, – отписал я. – Но очень не терпится с тобой увидеться».

Я приезжаю в дом – постройка-модерн со стеклянными стенами из ранних шестидесятых, вписанная в изгиб тупика. Мне виден интерьер дома – весьма стилизованный, как декорация к фильму, место, которое люди проходят насквозь, похожий на аэропорт или музей, а не на уютный дом, где живут. Звоню в звонок, и в дальнем конце дома неожиданно появляется девочка лет девяти-десяти. Идет из комнаты в комнату, от окна к окну, с ковра на ковер, доходит до двери.

– Мама дома? – спрашиваю я, когда она открывает дверь.

– А вам зачем?

– Мы с ней договорились сегодня пообедать.

– А, так это вы. Заходите.

Я вхожу. Прихожая – куб внутри куба. Я вижу кухню, гостиную, столовую и за ней – задний двор.

– Так мама дома? Наверное, мне надо уехать. Передай ей, что заезжал Джон. Джон Митчелл.

– Я вас могу покормить, – говорит девочка. – Сыр пожарить или что-нибудь еще.

– При всем уважении, я не уверен, что тебе можно пользоваться плитой, если мамы нет дома.

Она упирается руками в бока:

– Хотите правду?

– Да.

– Мама в городе. Они с папой вместе обедают сегодня – проверяют, могут ли снова поладить.

– Ну, ладно.

Я отступаю, готовый уехать.

– А потому, – она делает эффектную паузу, – мы с братом решили разыграть наш вариант телепередачи «Хищник». Папа говорит, поразительно, насколько человек бывает тупым. А мы знали: мама что-то крутит, только не знали что.

Тут из туалета выскакивает ее брат, заводит мне руки за спину и щелкает наручниками.

– Послушайте, – говорю я. – Во-первых, вы поступаете нехорошо. Я не совершал никакого преступления. Во-вторых, вы неправильно надели наручники. Если вы мне нарушите кровообращение, то ничего не добьетесь. Их нужно ослабить.

Мальчишка глазом не моргнет. Я дергаю руками в воздухе:

– Браслеты слишком тугие, больно.

– Так ведь это хорошо, – отвечает он. – И должно быть больно.

– Ослабь, пожалуйста, – снова прошу я. Мальчик качает головой. – Ослабь.

Он и ухом не ведет.

Я прикидываю, не рухнуть ли на колени, изображая пену у рта, или симулировать сердечный приступ. Непонятно, сколько в этом будет игры и сколько реальности, потому что приступ паники у меня уже есть. Думаю упасть, но смотрю на жесткие плитки пола и рассчитываю вероятность разбить коленную чашечку. Слишком она велика, чтобы рисковать.

– Сколько вам лет? – спрашиваю я, чтобы отвлечься.

– Тринадцать, – говорит девочка. – А ему почти одиннадцать.

– Ваши родители не знают, что вы пускаете в дом чужих? Откуда вам известно, что я не какой-нибудь страшный монстр, опасная личность?

– Мама не стала бы обедать с опасной личностью, – говорит мальчик.

– Я не очень хорошо знаю вашу маму.

– Посмотри на себя, – говорит девочка. – Не очень-то ты страшный.

– А не надо его еще и связать? – спрашивает мальчик. – Ноги не надо? У меня есть стропы для банджи-джампинга.

– Не надо, – отвечает она. – Он и так никуда не денется.

Мальчик дергает меня за руку – сильно.

– Сядь, – приказывает он, толкая меня, и я изумлен его силой.

– Эй, полегче! – отвечаю я.

Меня усаживают в гостиной – если это положение со скованными за спиной руками можно назвать сидением, – а сами дети становятся передо мной, будто ожидая, чтобы я что-нибудь сказал. Я принимаю подачу.

– Ну, хорошо. Так как это все задумано? Тут скрытая камера, что ли?

– Камера есть, – говорит мальчик. – Только батарейки нет.

Гостиная вся белая. Белый диван, белые стены. Единственный цвет – два ярко-красных мягких кресла.

– Ну, так в чем дело-то?

– В основном – что жизнь у нас паршивая, – говорит мальчик. – Родители на нас внимания не обращают, папа все время работает, мать то в компьютере, то еще в чем, и не помню, когда мы с ними чем-нибудь занимались веселым.

– И мы думаем, что у него интрижка, – говорит девочка.

– Что такое интрижка? – спрашивает мальчик у сестры. Она ему шепчет, и он брезгливо морщится.

– Почему вы думаете, что у него интрижка? – спрашиваю я.

– А когда у него звонит сотовый, он из комнаты выбегает. А мама вслед ему орет: «Если это с работы, почему ты не можешь здесь говорить?»

– Мы залогинились в мамин компьютер. Она тоже там всякое творит, и мы думаем, папа знает, но не уверены.

– Вы с ней сколько раз уже это делали? – перебивает сестру мальчик.

– Делали что? – Тут до меня доходит, о чем он, и я краснею. – Никогда. Мы даже не виделись ни разу. Только болтали в сети, и она меня пригласила на ленч.

– Вот так просто? – спрашивает девочка.

– Да.

– Жена у вас есть?

– Я разведен.

– Дети? – интересуется мальчик.

– Нет.

– Ладно, но у нее есть, – говорит девочка.

– Ага, – подтверждает мальчик.

– Понимаю, – говорю я. – Вы пытались говорить с мамой, спросить, как вообще быть?

– С ней говорить не получается. Она только вот это делает.

Мальчик показывает странные движения большими пальцами.

– Моя мать разговаривает только со своим
Страница 26 из 34

«блэкберри». Весь день и всю ночь. В полночь она просыпается и общается с людьми из разных стран. Я слышу, когда она сидит в уборной, все стучит и стучит, – говорит девочка. – Отец однажды так взбесился, что спустил этот прибор в унитаз. Он застрял в трубе, пришлось вызывать водопроводчика.

– Неудачное решение, – говорит мальчик.

– Очень дорогое, – соглашается девочка.

Мы какое-то время сидим просто так. Дети приготовили перекусить: ананасовый сок, мараскиновые вишни, белый хлеб с американским сыром. Из-за наручников им приходится кормить меня самим.

– Постарайся не ронять крошек, – говорит девочка.

Вишней я чуть не давлюсь.

– Вообще-то стоило бы срок годности посмотреть у всего этого.

– «Макнуть чайный пакет» – это что значит? – спрашивает девочка, скармливая мне кусок белого хлеба без корочки.

– Не знаю, – честно отвечаю я.

Она промокает мне уголок рта салфеткой и дает отпить сок из пакета.

– Это такая штука, которую взрослые делают. Видел у мамы в и-мейлах, – говорит мальчик.

– Нехорошо читать чужие письма. Это дело личное, – говорю я.

– Без разницы, – отвечает девочка. – Потом погуглю.

Она убирает сок.

– У вас животные в доме есть? – спрашиваю я.

– Мне поручили за школьной рыбкой ухаживать на каникулах.

– А школу вы любите?

Они оба смотрят на меня, не понимая.

– Друзья у вас есть?

– Скорее знакомые. Мы с ними не друзья, но мы их знаем. Ну, типа, ты ходишь куда-нибудь и кого-нибудь видишь, можно рукой помахать, но мы ни о чем не разговариваем.

– А бебиситтера у вас тоже нет?

– Мама ее уволила. Решила, что не нужно ей, типа, чтобы чужой человек все время был, – отвечает мальчик.

– У нас электронный напоминатель есть. Мы каждый день в три часа дня должны на нем отметиться. Если нет, он нам гудит. Если не отвечаем, звонит по списку фамилий. И если никто нас найти не может, он звонит в полицию.

– А как вы отмечаетесь?

– Набираешь номер и вводишь код.

– Я свой всегда забываю, – говорит мальчик. – Потому он у меня на руке написан.

Он показывает руку. На ладони цифры «1 2 3 4».

– У нас чипы есть, – говорит он и встает.

– Спасибо, но я пытаюсь не есть лишнего.

– Не чипсы, которые едят, а чипы. Внедренный под кожу чип, чтобы найти можно было.

– Вот если кто захочет знать, где мы, – говорит девочка, – то увидит, что сейчас мы дома. Только я думаю, что они программу так и не инсталлировали. Или им наплевать.

– Послушайте, детки. Надеюсь, все не так плохо. Если не считать, что вы меня похитили и удерживаете против моей воли, вы с виду хорошие дети – приготовили правильную еду, волнуетесь о своих родителях и хотите, чтобы они проявляли о вас заботу, – то есть не просите чрезмерного. А что, если предложить родителям карточку «Освобождение из тюрьмы»? Предложите им свободу и попросите отдать вас в приемные семьи. Знаете, как много людей хотели бы иметь домашних – в смысле, приученных к горшку детей, белых и англоговорящих?

– Вау. Даже не думала об этом, – говорит девочка.

– Для вас может найтись милая семья, где будут следить, чтобы вы ходили в школу, делали уроки и чистили зубы.

– Может, ты нас усыновишь? – спрашивает мальчик.

Я отрицательно качаю головой.

– У меня явно стокгольмский синдром.

– Это что? – интересуется девочка.

– Потом погуглишь. У меня и без того хлопот полон рот: дети моего брата, и еще я хочу закончить книгу о Ричарде Никсоне – вы знаете, кто это был?

– Нет.

– Тридцать седьмой президент Соединенных Штатов, родился в городке Йорба-Линда, Калифорния, в доме, который его отец построил сам, своими руками. Никсон – единственный президент за всю историю США, который ушел в отставку.

– В отставку – это куда? – спрашивает мальчик.

– Это значит – бросил на полпути, – объясняет ему сестра.

– Ох, отец его наверняка взбесился, – говорит брат.

– Который сейчас час? – спрашиваю я.

– А что?

– Мне нужно занятие провести сегодня. Вы не против, если я зайду в туалет?

– Он вон там, – говорит мальчик.

– Ванна сидячая, – добавляет девочка.

Я сдвигаюсь к краю дивана и шевелю руками.

– Мне там понадобятся руки, без них трудно.

– Естественно, – отвечает девочка.

– Верно.

Мальчик подходит ко мне, пытается открыть. Возится с ключом.

– Не торопись, получится, – говорю я.

Почему-то эта ободряющая фраза его успокаивает, и через секунду наручники с меня сняты. Я иду в сторону туалета.

– У меня для вас новость, – объявляю я, выходя оттуда, искренне готовый драться, если придется. – Я ухожу. Но очень вам советую поговорить с родителями: вы заслуживаете лучшего. Хочу, чтобы вы знали: сегодня вы добились успеха, отлично меня убедили никогда больше, никогда не назначать свидания по Интернету – это небезопасно. Получилось как программа «Воспитание испугом», только для взрослых.

– Это что-то для геев, – объясняет девочка, старшая.

У меня уже не хватает запала исправлять.

– Ну, ладно, – говорю я, открывая дверь. У девочки на глазах слезы.

– Боюсь, это безнадежно, – вздыхает она.

– У вас вся жизнь впереди. В следующий раз, когда они оставят вас одних, позвоните в школу, объясните, что с вами обращаются как с младенцами, выслеживают, как потерявшихся собак. Пусть вы еще не взрослые, но у вас есть своя жизнь, и вам надо самим брать ее в руки.

– А он дело говорит, – заключает мальчик.

– Вы очень убедительны, – соглашается девочка.

– Ну, пока.

Я иду к машине, зная, что они смотрят мне вслед.

Представляю, как они переходят из комнаты в комнату, от окна к окну, смотрят, как я прохожу по продуманному ландшафту двора, топча идеально подстриженную траву, от которой воняет благополучием и аккуратным использованием пестицидов. Середина дня, середина недели и, если не считать процветающих растений, никаких признаков жизни.

Я уезжаю, думая, что они могли всерьез со мной разобраться. Могли связать, приковать к батарее – были там батареи? – или держать в подвале в порядке научного эксперимента. Могли распилить бензопилой на части и сложить в неиспользуемый лишний морозильник. Если они о родителях говорили правду, меня бы не нашли никогда, и уж точно до Четвертого июля. У меня голова идет кругом. Я побывал в заложниках, я – интернет-идиот, я – умственная развалина.

Что-то дрожит на ходу. Я думаю, что дело в машине, но останавливаюсь на красный, смотрю вниз – это у меня ноги трясутся.

Еду прямо в университет. Секретарша факультета смотрит на меня с тревогой:

– Вы, надеюсь, получили мое сообщение?

Я понятия не имею, о чем это она.

– Про ваш сегодняшний ленч. Получили?

Меня начинает пробирать пот.

– Я сегодня еще не ел.

Чувствую, как лезет обратно из глотки вишня.

– У вас был запланирован ежегодный ленч с доктором Шварцем.

Я начисто забыл.

– У него произошла неприятность, я вам оставила сообщение на домашнем телефоне. Профессор Шварц сегодня на завтраке с преподавателями сломал зуб, и, похоже, ему нужно будет пломбировать канал. Он все же хочет вас увидеть лучше рано, чем поздно, поэтому я переназначила на завтра – в полдень.

– Буду, – отвечаю я.

Присутственный час. Надо это прекратить. Что бы я ни делал (или думал, что делаю) с этими «леди на ленч», этому надо положить конец. Сегодня я легко отделался, в другой раз может выйти
Страница 27 из 34

гораздо хуже. У меня на завтра намечено свидание с женщиной… единственное, что я о ней помню, – это что в чате она несколько раз ссылалась на сериал «Заколдованные» шестидесятых годов. Интуиция – а может быть, фантазия – мне подсказывает, что у нее на уме что-то магическое, и ей нужен человек, с которым можно будет разыграть свой сценарий. С другой стороны, сегодняшний опыт окрашивает эту мысль в черные тона – может, она какая-то пригородная тайная ведьма, практикующая свое темное искусство на собаках – тупых мужиках, которые клюют на приманку.

Пытаюсь войти в свою почту с университетского компьютера. Не получается. Несколько напряженное чувство: мне нужно отменить это сейчас, прямо сейчас – не через десять минут, а вот сию секунду, пока хватает силы и решимости, пока еще волю не потерял. Я поднимаюсь, разъяренный, к секретарше факультета.

– Есть причина, по которой я не могу выйти в сеть?

– Сервер накрылся, – говорит она.

– По всему кампусу?

Может быть, получится забежать в библиотеку и оттуда войти.

– Да, вся система рухнула. Если вам нужно почту посмотреть, могу дать мой телефон.

Она протягивает свой телефон – одну из этих штучек двадцать первого века с выдвигающейся клавиатурой.

Крошки. Если я войду в свою почту с ее «андроида», то оставлю след электронных крошек, тех же, что оставил бы, войдя с университетского компьютера. И, чуть приложив усилия – эквивалент небольшого электронного веника, – меня смогут проследить до самой этой «Заколдованной».

– Да нет, нет необходимости.

Все это вдруг оказывается не так срочно. И я даже рад, что сервер накрылся – он спас меня от меня самого.

Я иду в аудиторию, готовый обсуждать происхождение прозвища «Хитрый Дик». Начинаю я с введения в действие фигуры Хелен Галахан Дуглас, актрисы и жены актера Мелвина Дугласа, заседавшей в конгрессе три срока в сороковых – включая тот период, когда у нее был роман с конгрессменом и будущим президентом Линдоном Б. Джонсоном. В пятидесятом Дуглас конкурировала с Никсоном на выборах в сенат. Никсон сыграл на антикоммунистических чувствах, обвинив Дуглас в сочувствии «красным», и запустил кампанию по ее дискредитации, распространяя антидугласовские памфлеты на розовой бумаге. Хелен Галахан Дуглас выборы проиграла, но припечатала Никсона прозвищем, которое уже не отлипло – «Хитрый Дик».

Это прозвище потом вспоминали при различных поступках Никсона – от использования избирательного фонда в личных целях и до шпионажа, краж, подслушивания, заговоров в целях ниспровержения и еще похуже. Никсон, когда оказывался в невыгодном положении, становился очень злым, а если проигрывал или терпел крах, так еще злее. Слишком далеко заходила его уверенность в себе. В знаменитом интервью тысяча девятьсот семьдесят седьмого года с Дэвидом Фростом на вопрос о законности некоторых его действий Никсон с полной убежденностью ответил: «То, что делает президент, не может быть незаконным».

Аудитория таращит глаза. Я повторяю:

– То, что делает президент, не может быть незаконным. – Они кивают. – Это так? – спрашиваю я. – Они не знают, что ответить. – Вот и подумайте, – говорю я. – Фильм посмотрите.

Закрываю книги и выхожу.

– Про встречу со Шварцем забыл, – говорю я Тесси, не успев еще войти в дом. – Совершенно чудной был день, и забыл я совершенно. – Опускаюсь на колено, смотрю собаке в глаза. – Тесси, даже не буду тебе рассказывать, что я сегодня пережил. Ты все равно не поверишь.

Захожу на компьютер и отменяю завтрашнее свидание.

«В смысле – отменяешь?» – пишет мне женщина.

«В смысле, что должен отменить».

«Переносим на другое время?»

«Не в этот раз».

«Динамишь меня? Другого раза не будет».

«У меня нет выбора – годовой отчет на работе».

«Чтоб у тебя хрен отсох», – пишет она.

«Ваша враждебность лишает меня слов».

«Пошел ты…»

«Повежливее, – печатаю я. – Я же знаю, где ты живешь. Помнишь, ты мне адрес давала?»

«Это угроза? Мой муж тебе так морду набьет…»

«Твой муж? Ты же говорила, что не замужем и никогда не была».

«Упс. Ладно, будь здоров, успехов тебе с твоим отчетом. Насчет морды я пошутила, сам понимаешь. Захочешь передоговориться – напиши, что-нибудь придумаем».

Я выключаю компьютер – выдергиваю вилку из розетки. Мне мало его просто выключить. Экран чтобы не заснул, а почернел.

Ежегодный отчет, готовлюсь к ленчу со Шварцем. Выискиваю все связанное с Никсоном и освежаю знакомство со всеми недавними и выходящими в скором будущем книгами на эту тему. Пересматриваю список своих студентов и пытаюсь сопоставить лица с именами – на случай, если Шварц упомянет сына подруги приятеля. Изучаю годовой отчет факультета и собираю собственные мысли о положении высшего образования в стране. Выезжаю, напоминая себе, что я в своем деле знаток, что я уникален, что я – специалист по Никсону.

Шварц. С одной стороны, я его уже не первый год знаю. С другой стороны, он за это время изменился: меньше преподает, больше мелькает в телевизоре. Его специальность – военная история – делает его желанным комментатором почти по всем вопросам. Наверное, он сейчас попросит меня больше взять на себя, скажет что-то типа: хватит возиться с одной группой в семестр, ты столько можешь сказать, у тебя такой ценный опыт, и ты нам нужен, как никогда, – можешь взять еще одну-две группы?

Наш ленч перенесен из привычного ресторана, где я всегда беру шницель по-венски, а он – печенку с луком, и мы шутим насчет наших родителей и насчет того, что в молодости мы никогда такого не ели, но сейчас, когда нам столько, сколько было когда-то нашим родителям, можем себе позволить. А в этой забегаловке я могу думать только о том, как моя мать и ее друзья идут на ленч, где им дают творог и персики, у которых косточка не отделяется.

– Мы здесь из-за твоего зуба? – спрашиваю я у Шварца.

– С зубом все в порядке, – отвечает он. – Мы здесь потому, что времена такие. Мне суп, – говорит он официантке.

– В чашке или в тарелке?

– В чашке.

– А что еще?

– Минеральную, – говорит он.

– А вам?

Я сдаю назад. Вместо задуманного клубного сандвича с индейкой и жареной картошкой заказываю:

– Омлет по-гречески.

– Картошку по-домашнему или фри?

– Без разницы, – отвечаю я, вдруг встревожившись. – По-домашнему.

– Ну, как Хитрый Дик? – спрашивает Шварц.

– Хитрит, – отвечаю я.

– Ты когда-нибудь этот роман напишешь?

– Заметки пока. Это скорее не роман, а нон-фикшн.

– Заметки ты делаешь с той поры, как он в отставку ушел.

– Еще не закончено. Сюжет разворачивается, ситуация развивается, постепенно открывается все больше и больше интересного.

– Скажу тогда коротко: тебе много с чем надо разобраться. – Официантка еще воды не налила. – Ты у нас давно работаешь, но времена меняются…

– Ты считаешь, я мог бы прочесть другой курс? «Сопоставление двух президентств: Ричард Никсон и Джордж Буш-младший – кто подлее?»

– На самом деле мы хотим заменить это на нечто совсем иное. Взяли этого деятеля с новым подходом к преподаванию истории. Нацеленным в будущее.

– Это как – «нацеленным в будущее»?

В моем голосе больше возмущения, чем я хотел туда вложить.

– Вместо изучения прошлого – исследовать будущее. Мир возможностей. Мы думаем, это менее
Страница 28 из 34

депрессивно, чем пересматривать в который раз фильм Запрудера.

– Ага, – говорю я. – Ага.

И ничего больше.

– Естественно, этот семестр ты закончишь.

Я киваю. Естественно.

Приносят еду.

– Надеюсь, ты с нами ссориться не станешь. Никсон умер, а твои студенты еще и не родились, когда он был президентом.

– Ты предлагаешь вообще больше не преподавать историю?

– Я говорю, что твоя группа – фикция.

– Прости, не могу согласиться.

– Да ладно, что ты знаешь? Мы твою группу заполнили остатками. Деточки, которым нужен один обязательный курс по истории и которым не нашлось места в группах Интернета и американы. Поверь мне, на Никсона им наплевать.

– Но у некоторых были очень хорошие работы.

– Купили в Интернете. Берут статьи о других людях и меняют имена – потому что, если честно, статьи о Никсоне сейчас никто не продает. Так что берут статьи про Клинтона и причесывают.

– Не может быть!

Я искренне поражен.

– Может. Мы даже провели в твоей группе эксперимент, переименовав «Мораль Моники Левински» в «Вероломство в Уотергейте». Работе, посвященной не взлому, а отсосу, ты поставил Би с плюсом.

– Может, я подгонял оценки под гауссиану?

– Может, ты витал в облаках.

– Я университетский преподаватель. Нам полагается витать в облаках. Заплаты на локтях и трубка – помнишь?

– Не в этом веке.

– Может, мне прочитать курс по убийству, по написанию мемуаров, по моему брату-убийце, по закату Америки? – предлагаю я.

Учитывая выбор момента, не могу не думать, что как-то все это связано с историей Джорджа.

Шварц невозмутим.

– Я тебя все равно не могу спасти – у нас денег нет. Напиши свою книгу, напиши несколько книг – тогда поговорим. – Он поднимает руку, подзывает официантку рассчитаться. – Знаешь, – говорит он, – сейчас некоторые университеты запускают в Интернете образовательные программы. Может, тебе стоит выбрать пару интернетских курсов, чтобы держать руку на пульсе.

– Вот так просто? – спрашиваю я. – После всех этих лет – что я получаю? Половину ленча – и будь здоров?

– Я не хотел тебя торопить, – говорит Шварц. – Но сказать мне больше нечего.

Ищу совета. В местной церкви – вечернее собрание. Я проезжаю мимо, вижу припаркованные машины, свет в старом здании. От него идет ощущение теплоты и гостеприимства. Я паркуюсь и захожу, брожу по залу.

– Собрание внизу, – говорит мне привратник.

Собрание уже идет. Я тихо вхожу и сажусь сзади. У собравшихся людей вид добрых знакомых – не просто, а давно знакомых. Я тут лишний. Вижу, как они слегка меняют позы, чтобы обернуться на меня. И наконец наступает мой момент.

– Здравствуйте, меня зовут Гнид.

– Здравствуй, Гнид, – говорят они хором.

Эхо их голосов заставляет меня вздохнуть. Это эхо принятия и доброжелательства.

– Что привело тебя сюда сегодня? – спрашивает кто-то один.

– Меня уволили. – Я останавливаюсь и начинаю снова: – Я имел жену своего брата, а потом брат пришел домой и убил ее. Моя жена подает на развод. А сегодня, после долгих лет работы в одном колледже, мне сказали, что это мой последний семестр. Я живу в доме брата, пока он в кутузке. Ухаживаю за его собакой и кошкой, а недавно начал пользоваться его компьютером – ну, выходить в сеть, заходить на разные сайты. Много раз устраивал себе свидания за ленчем с женщинами. Обычно ленча не было, был только секс. Много секса.

– Ты был пьян? – спрашивает кто-то.

– Нет, – отвечаю я. – Ни капли.

– Ты сильно пьешь?

– Я почти не пью. Наверное, мог бы пить больше. Я вас увидел с улицы через окно, от вас пахнуло теплом, дружелюбием, гостеприимством.

– Извини, Гнид, – отзывается хором вся группа.

– Но вам придется уйти, – добавляет руководитель, и у меня такое чувство, будто меня вышибли с острова.

Встаю со складного стула и выхожу, мимо старой алюминиевой кофеварки, на которой светится огонек готовности, мимо кварты цельного молока, сахара, пончиков и всего того, что я уже предвкушал. Есть у меня искушение отволочь себя в бар и стать за одну ночь алкоголиком, чтобы можно было вернуться.

– Есть места и для таких, как вы, – говорит один мужчина.

– Для каждого есть место на свете, – добавляет женщина мне в спину.

Я сижу на парковке, представляя, как дальше идет без меня собрание и все они обсуждают меня за глаза – или просто продолжают свое?

* * *

Когда я выезжаю, звонит Клер.

– Нам надо продать парковочное место, – говорит она.

– Конечно, – отвечаю я. – Можем, если ты хочешь. Ты уверена, что оно тебе не нужно?

– Ты забыл, что я не вожу машину? Продаю место соседям сверху.

– У которых ребенок плачет, а они день и ночь топочут у нас над головой?

– Да. У них минивэн, и они предложили двадцать шесть тысяч долларов.

– Двадцать шесть тысяч?

– Была война предложений – мест очень мало.

– Вот это да!

– Они платят наличными.

– Класс. Так что поделим пополам?

– На самом деле за место платила я, – напоминает она.

– Тогда зачем ты мне рассказываешь?

– А просто чтобы ты знал.

Она дает отбой.

Мне снится Никсон.

Никсон, «Ночные рассказы». Идея вот какая: у него был друг-конфидент, и каждую ночь, когда Никсон не мог заснуть, он звонил этому другу поговорить, и иногда друг ему читал из «Моби Дика», или «Записок из подполья», или из Пола Джонсона «Путешествие в хаос» или «Враги общества», а бывало, они вместе телевизор смотрели. Никсона ласкала мысль, что этот конфидент бодрствует, когда бодрствует он, Никсон, и ему никогда не приходится быть одному.

Одиночество его пугало.

В пятницу вечером, закончив работу и убрав швабру с ведром, уборщица Мария выходит из гардеробной, переодетая в уличное, и говорит мне:

– Мистер, я здесь больше работать не могу – очень уж я тоскую по миссис Джейн. И расстраиваюсь, когда сюда прихожу. Я вот работаю, а вы целый день тут сидите. Я вас не знаю. Ваш брат убил миссис Джейн. И что теперь будет с этими красивыми детками, которые остались без матери? Вы, пожалуйста, передайте им от меня очень большой привет, а с вами я прощаюсь.

Я достаю бумажник, даю ей пять сотенных банкнот. Она берет три и две отдает мне обратно.

– Долгов не имею, – заявляет она. Что она хочет этим сказать, я не знаю.

– Я передам детям, – говорю я.

– Хорошо, – отвечает она. – И еще у вас кончаются «Мистер Клин» и «Виндекс».

– Спасибо, Мария.

Утром в понедельник к дому подруливает грузовой фургон – большой, белый, а на крыше приделано огромное насекомое. Из фургона вылезают два парня в белом, выгружают большие белые аэрозольные канистры, надевают на лица маски и идут к входной двери. Перед дверью сворачивают, один налево, другой направо, и обходят дом, брызгая струями из канистр. Лай Тесси и тошнотворный запах заставляют меня открыть дверь и спросить:

– Чем могу служить?

От первого же вдоха легкие сжимаются в гармошку, глаза жжет. Эти двое снимают маски.

– Ужасающий запах, – заявляю я.

– Кто вы такой? – спрашивает второй из них.

– Я хотел бы у вас спросить то же самое.

– Мы два раза в год приезжаем по контракту; дата определяется заранее за пару месяцев.

– Ситуация переменилась, – говорю я.

– Теперь уже поздно: мы начали. Обработку прерывать нельзя – появляются устойчивые породы вредителей, здоровенных. Это очень, очень плохо.

Тесси
Страница 29 из 34

лает.

– Господи, и собака здесь? Где хозяйка дома? Она всегда сажала кошку и собаку в машину и уезжала на весь день. Это же яд. Будете тут сидеть – убьет.

– Ну, хорошо, так что вы мне предлагаете делать?

– Не знаю. Вам не положено тут быть. А положено вам забрать котов с собаками и уехать на восемь часов минимум. Если астма у вас, то надольше.

– Ладно, вы хоть на время можете остановиться? Дать мне несколько минут, чтобы собраться?

– Зашибись! – говорит один. – Еще и половины десятого нет, а уже у нас весь день перепохаблен. Опаздываем же, блин. Опаздываем всюду. Да не стойте вы столбом! – Он поворачивается ко мне: – Собирайтесь!

Я беру Тесси на поводок, сую для нее сухари в карман. Ловлю кошку. Не могу найти ее переноску, как-то запихиваю кошку в холщовую сумку и выбегаю к машине под истошный мяв. Приношу ее лоток, ставлю на пассажирское сиденье, выпускаю кошку из сумки, ставлю еду и воду, приоткрываю окна щелочкой и возвращаюсь за Тесси. Я так рассчитываю, что мы с ней чуть пройдемся, и если будет нужно, я потом вернусь и увезу куда-нибудь и ее, и кошку. Не очень тщательно проработанный план.

Мы пускаемся с Тесси в путь по улице. Утро светлое, солнечное, не по-зимнему теплое, утро обещания, надежды, возможностей.

В парке пусто. Эта территория предназначена лишь для произрастания деревьев, снабжающих кислородом городок, – зеленый массив, на который показываешь рукой гостям, проезжая мимо: «Правда, у нас прекрасный парк, прелестная загородная зелень?» У дальнего края – парковка для автомобилей, теннисные корты, баскетбольные площадки, качели, шесты и лестницы для лазания. Мы с Тесси бежим через парк. На той стороне я привязываю ее поводок к качелям, и – просто чтобы убедиться, что во мне еще есть силы играть, – прыгаю на качели. Толстое резиновое сиденье точно такое, как мне помнится из детства. Я качаюсь, качаюсь туда-сюда, выше, выше и еще выше, а потом, на пике и высоты, и движения, запрокидываю голову, передо мной открывается небо, и зрение наполняется синим, голубым, пронзительными белыми облаками, идеальными белыми облаками, и на миг все более чем идеально, божественно. И тут я на махе качелей вперед открываю глаза, и скорость ошеломляет, желудок подкатывает к горлу, меня мутит, закрываю глаза – хуже, открываю опять – еще хуже. Я бросаюсь вперед, сваливаясь на четвереньки на землю, и сиденье качелей лупит в спину, будто хочет сказать: «Вот тебе, кретин!» Отказ вестибулярного аппарата? Я иду к горке, вскарабкиваюсь по лестнице. Гладкая прохлада поручней ощущается точно так же, как сорок лет назад. Наверху я отталкиваюсь и съезжаю вниз. Когда встаю, зацепляюсь пуговицей кармана, она рывком отлетает. Вопреки соблазну, вопреки отголоскам памяти (тело помнит, как перепрыгивать с перехватом от перекладины к перекладине, раскачавшись на руках, или качаться, зацепившись согнутыми в коленях ногами) я не забираюсь на лазалку. Я твердо уверен, что могу все это сделать, и хочу эту уверенность сохранить.

Думаю о временах, которых никогда не было, об идеальном детстве, существовавшем только в моем воображении. Когда я рос, детская площадка была не отлично ухоженным газоном, а скорее пустой парковкой. Нашим родителям не требовалось, чтобы у нас была безопасная и чистая игровая площадка. Они вообще считали игру потерей времени. Ресурсы были скудные. У кого найдется перчатка, у кого бита, остальные ловили голой рукой, терпя жалящий ожог ладони, и руки гудели не только от боли, но от звенящей радости успеха, когда выхватываешь мяч из синего неба, прервав его полет (и почти наверняка сэкономив кому-то стоимость замены стекла в окне). Короче говоря, если оказывалось время поиграть, то молчать надо было глухо – родители бы тут же нашли тебе работу.

Так что играли мы тихо и подальше от чужих глаз, игрушки делая из того, что попадалось под руку. Отцовская обувь превращалась в отличный военный флот, лаковые туфли девятого размера плыли строем по ковру, источая запах кожи и ножного пота. А что у меня было авианосцем? Да серебряное блюдо из столовой. Когда мать увидела серебряное блюдо в окружении туфель, она заявила, что я не в своем уме. Как она не понимала, что ковер – это океан, поле боя? Она обозвала меня никчемным негодником, и помню, как я плакал, а Джорджа все это очень веселило.

Рядом ходят кругами две женщины, одетые в спандекс, – спортивной ходьбой, на самой грани бега. Они смотрят на меня, даже показывают руками – будто одна другую просит подтвердить, что я на самом деле здесь. Машу рукой – они не отвечают.

У теннисного корта нахожу старый мячик и бросаю его Тесси. Она срывается за ним, и мне приходится за ней гоняться, чтобы его отобрать. Она в восторге от игры, от невероятной шири и свободы, и бегает, бегает кругами без конца, пока наконец не выкапывает себе ямку в земле и устраивается разодрать желтого пушистика. Сейчас не сезон. Половина деревьев стоит голая, другие в унылой вечной зелени, а трава – клочковатое чередование зойсии и плевела.

Я сижу. Сижу в парке, в чудесный зимний день, – один. Тут так чертовски пусто, что нервы начинают гулять, когда вот так один посреди чистого поля. И на меня что-то находит. Это не совсем приступ тревожности, а скорее облако. Тяжелая темная туча, и она еще грознее оттого, что небо совершенно чисто. Все прекрасно, или должно быть прекрасно, если не считать, что приехала газовая камера и выгнала меня из дома брата. Я утопаю. Прямо здесь тону, в траве, ощущая ее, эту глубину, – а может, она всегда тут была. Если меня припереть к стенке, я бы сказал, что всегда это знал, знал, что верчусь, дергаюсь и выворачиваюсь изо всех сил, чтобы упасть помягче, чтобы выплыть, чтобы просто, блин, выжить. Но сейчас я это чувствую, чувствую, как тысячу лет назад в родительском доме – может быть, пять минут на качелях открыли во мне какую-то заслонку, – но все возвращается каким-то психическим приливом, и во рту противный вкус, металлический, стальной, и острое чувство, насколько все в этой семье друг друга ненавидели, как плевать было нам на всех, кроме самих себя. Теперь я чувствую, как глубоко разочаровала меня вся моя семья, как я в конце концов скатился вниз, стал никем и ничем, потому что так куда безопаснее, чем пытаться быть кем-то и чем-то, кем-нибудь и чем-нибудь перед лицом такого презрительного пренебрежения.

Смотрите на меня. Смотрите, что со мной сталось, смотрите, что я сделал. И мотайте себе на ус. Я даже не с вами сейчас разговариваю, а сам с собой. Я сворачиваюсь в клубок, клубок, в клубок из одного человека в дальнем закоулке парка. И не могу на себя смотреть – видеть нечего.

И всхлипываю, рыдаю, плачу так глубоко, так горестно, как только раз в жизни бывает, это вой, это рев.

Собака подходит ко мне, лижет мое лицо, уши, уговаривает перестать, но я не могу перестать, я только начал. И много лет, кажется, буду я так рыдать – смотрите, смотрите, что я наделал. Я же даже не алкоголик, а вообще никто, хрен с горы, Джо с соседней улицы, и это самое худшее, наверное, знать, что ничем ты не исключителен, ничем ни от кого не отличаешься. До того и за исключением того, что случилось с Джейн, я был самый обыкновенный, самый нормальный, и с самой свадьбы даже не спал ни с кем, кроме жены.

Смотрите на меня: пусть никто не выйдет
Страница 30 из 34

и не скажет это вслух, но вы знаете не хуже меня, что я настолько же убийца, такой же убийца, как и мой брат. Не больше и не меньше.

– У вас все в порядке? – спрашивает молодой коп.

Киваю.

– Нам тут позвонили, что в парке человек плачет.

– Это запрещено?

– Нет, но не так чтобы часто бывает, тем более в это время года. С работы домой идете?

– Отставлен. А сегодня у меня в доме работает дезинсекция, мне велели уйти. Мне показалось, что парк вполне для этой цели подходит.

– Обычно люди едут по магазинам, – говорит он.

– Вот как?

– Ну да. Когда не знают, куда себя девать, едут, расхаживают по моллам туда-сюда, ну, и деньги тратят.

– Не подумал об этом, – отвечаю я. – Я не часто по магазинам езжу.

– Большинство так поступает.

– Даже с собакой?

– Ну, есть моллы открытые, есть закрытые.

Коп стоит и не уходит.

– Не хочу показаться невежливым, но здесь общественный парк, и я никого не трогаю и никому не мешаю.

– Бродяжничать здесь нельзя.

– А как вы отличите бродяжничество от прогулки в парке? На табличке написано, что парк открыт с семи утра до темноты. Я сюда пришел с собакой подышать свежим воздухом. Видимо, это не одобряется? Видимо, в этом городе прийти в парк считается странным и подозрительным поступком? Знаете, наверное, вы правы, потому что тут никого нет, ни одного человека, кроме вас и меня, и потому приношу извинения.

Погрузив в машину и собаку, и кошку, я еду вести занятия. Приезжаю к университету, паркуюсь в тени, оставляю каждому из зверей миску с водой на полу и приоткрываю окна – на улице чуть больше пятидесяти[4 - По Фаренгейту, примерно 1 °C.]. Оставляю их, понимая, что им не хуже и не лучше, чем если бы я припарковался возле дома.

– Сегодня темой нашего занятия будет «залив Свиней»…

Несколько студентов поднимают руки и заявляют, что эта тема их не устраивает.

– Почему?

– Я вегетарианка, – говорит одна из них.

– Это непатриотично, – подсказывает другой студент.

– Понимая вашу заботу, я все же продолжаю, как запланировано. И прежде всего должен сообщить, что эта акция была патриотической, пусть и неудачной – вдохновленная любовью нашего правительства к нашей стране. «Залив Свиней» – не ресторан и не фуд-груп, а название неудачной попытки свергнуть правительство Фиделя Кастро руками эмигрантов, обученных ЦРУ. План был идеей Никсона и разрабатывался при поддержке Эйзенхауэра, но приведен в исполнение был лишь после того, как пост президента занял Кеннеди. В ретроспекции идея новой администрации взять на себя ответственность за выполнение тайной операции, запланированной прежней командой, кажется сомнительной. Роль Никсона в организации обучения кубинских изгнанников силами ЦРУ была весьма значительной, и об этом написано в книге Никсона «Шесть кризисов». Все же вполне можно предположить, что многие дела в нашем правительстве передавались от одной администрации другой – что показывает история войны во Вьетнаме или более близкой к нашему времени – в Ираке. Провал попытки Кеннеди свергнуть Кастро, хаос, в который превратились тщательно разработанные и вдруг измененные планы, разозлили Никсона и его «коллег» до невероятной степени. Интересно отметить, что некоторые участники этого события со стороны ЦРУ снова всплыли в истории Уотергейта.

Студенты смотрят на меня пустыми глазами.

– Что-нибудь из сказанного вам знакомо? – спрашиваю я.

– Не-а, – отвечает вегетарианка.

Я несколько отпускаю веревку, даю разговору уйти в сторону. Говорю о том, что история любит повторяться, о важности осознания самих себя, своих корней. Мы говорим об истории как о нарративе, о разворачивающемся повествовании, куда вписывается и малое, и огромное. Мы говорим о том, как мы узнаем новое, как ведем исследование, что значит изучать, что значит продумывать. Говорим об исторических документах, о том, как изменилась жизнь в эпоху Интернета и дисковых накопителей. Я спрашиваю, с какими материалами они работают.

– С текстами, – говорят они. – Как вот если с кем-то встречаешься или с кем-то ругаешься – текстовые сообщения сохраняешь.

– Мы их не распечатываем, – добавляет кто-то. – Это неэкологично.

Я спрашиваю, какие у них первые воспоминания, когда они узнали, что существует большой мир, кто самый влиятельный человек в стране. Обычно это бывает кинозвезда или спортсмен-звезда, но не президент.

Я напоминаю, что они сейчас должны работать над статьей, в которой им полагается определить и сформулировать собственные политические взгляды и противопоставить их или сравнить со взглядами ведущих политических фигур.

– Это же трудно, – говорит один студент.

– Для некоторых, – соглашаюсь я, резко заканчивая занятие.

Я возвращаюсь к машине. Кошка с собакой живы-здоровы, хотя вонь чудовищная. Кошка в приступе паники разодрала пассажирское сиденье и использовала его как туалет. Домой еду, дыша только ртом.

В доме на полу нахожу записку. «Тебя ждет большой сюрприз».

Запах дезинсекции все еще держится. Достаю всякие тряпки-щетки-жидкости для чистки и возвращаюсь к машине. Кошку отношу в дом – надеюсь, астмы у нее нет, – счищаю дерьмо и отмываю разодранный салон, насколько это возможно.

Из подвала вытаскиваю старый сетчатый шезлонг, устанавливаю его на заднем дворе. Нахожу старый арктический спальник, как-то устраиваю себе постель и заваливаюсь спать. Просыпаюсь только от лая Тесси. Выходя из-за дома, замечаю стоящий у тротуара фургон.

Открывается пассажирская дверь, оттуда выходит человек азиатской наружности и держит в руках белый квадратик. Записка!

– Что вам угодно? – спрашиваю я.

– Меня весьма достал человек, который тут живет. Вы его знаете?

– Кто это?

– Некто Сильвер.

– Я Сильвер.

– Где вас носит? Я вам оставляю сотни записок, как забытая любовница!

– Каким образом это со мной связано?

– У меня для вас большая посылка. Я многие недели езжу тут с вашим барахлом. Надо бы дополнительную плату взять.

– Что за барахло?

– В моей машине ящики вашей жизни. Куда их вам?

– Ящики моей жизни?

– Барахло из вашей квартиры.

Он открывает задний борт фургона.

Азиат и его напарник вносят в дом коробку за коробкой. В гостиной у дальней стены они возводят новую стену из коробок, несут еще и еще, и комната превращается в инсталляцию, в декорацию пещеры. Что поразительно – все коробки совершенно одинаковые: белый картон без маркировки, каждое ребро на четырнадцать дюймов. Если у меня и был какой-нибудь предмет, не влезающий в эти габариты, мне его уже никогда не увидеть.

Я расписываюсь за доставку и даю каждому по двадцать долларов.

– После такого трудного, это нам все?

– Я потерял работу, – говорю я. – И жизни у меня тоже нет.

Не могу начать распаковывать. Могу только продолжать делать то, что делал, – возвращаюсь во двор. Когда темнеет, захожу в дом, делаю себе сандвич, достаю одеяло и подушку и снова на улицу. Тесси не хочет – она свернулась на своей лежанке и отказывается шевелиться.

Я сплю один в шезлонге на заднем дворе. Никогда раньше не спал ночью на улице. Всегда хотелось, но, честно говоря, боялся. А сейчас я думаю: а что такого? Мне совершенно нечего бояться. На самом деле я даже стал человеком, которого боятся.

Рано утром, когда выгуливаю
Страница 31 из 34

Тесси, все еще в той же одежде, что накануне, только теперь мятой и потной, меня замечает вчерашний коп. Останавливает свою патрульную машину и спрашивает, что я тут делаю.

– Собаку выгуливаю.

– Где вы живете?

– Вон там, – отвечаю я.

Он меня провожает до дома и, похоже, недоволен, когда я достаю из-под искусственного камня запасной ключ, чтобы войти в дом.

– Сейчас почти никто запасным ключом не пользуется, – говорит он.

Я пожимаю плечами, открываю дверь. На полу записка: «Ты гад. Ты еще заплатишь».

Я показываю полисмену инсталляцию «Моя жизнь» из белых картонных коробок. Провожу для него экскурсию по дому, в спальню наверху, объясняю, почему нет ламп при кровати. Указываю в сторону кабинета Джорджа, где много семейных фотографий из «старых добрых времен», что бы это ни значило.

– Похоже, вы на своем месте, – говорит коп, уходя. – Берегите себя.

Это происходит чуть позже, когда я чищу зубы. Будто вода ворвалась потоком, будто я тону. Я чищу зубы, полощу рот, смотрю на себя в зеркало. У меня болит голова, болит глаз, и вдруг вижу, что мое лицо раскалывается и половина его опадает, будто перед плачем. Просто опадает. Я хочу состроить гримасу, хочу осклабиться – едва улыбается половина рта. Как будто я сам над собой издеваюсь, будто мне вкололи новокаин. Ручкой зубной щетки я трогаю лицо, чуть не протыкаю щеку – ничего не чувствую. И понимаю, что как-то оползаю, как поврежденная марионетка. Работаю только одной рукой. Хромаю, выходя из ванной. Ощущение, будто голову завернули в пластик: не то чтобы боль, а размягчение, будто я плавлюсь и стекаю по собственной шее. А лицо в зеркале продолжает опадать, совсем провисает – я сразу старею на сотню лет. Хочу поменять выражение лица – и не могу.

Я говорю себе, что это пройдет. Просто мне попало что-то в глаз – мыло, скажем, – и вымоется слезами.

Выхожу из ванной, одеваюсь, – кажется, часы уходят. Я измотан. Я даже не знаю, лечь или все-таки двигаться. Соображаю, что мне нужна помощь. Собака на меня смотрит странно.

– Что-то случилось? – спрашиваю я. – Не могу понять, что говорю. А ты?

Правая нога – как резиновая лента, пружинит, выскальзывает из-под меня. Я хочу позвонить своему доктору, но не только номера его не помню, а вообще с телефоном не управляюсь. Ладно, думаю, сам себя в больницу отвезу.

Выбираюсь как-то из дому и влезаю в машину. Ставлю рычаг на задний ход и тут соображаю, что ключа у меня нет и мотор не работает. Тогда снимаю ногу с тормоза и выхожу.

Машина катится по дорожке.

Меня рвет там, где стою. Машина выкатывается на улицу, под колеса едущей по дороге. Столкновение.

Почему-то я еще стою на дорожке, рядом с лужей рвотных масс.

Прибывший коп – тот самый, что помнит меня по парку.

– Как можно так с утра напиваться? – спрашивает он.

Я не могу ответить.

– Его не было в машине, – говорит женщина из соседнего дома. – Он просто так тут стоял.

Я пытаюсь сказать: «Больница», – не получается. Пробую произнести «Скорая» – слово расползается.

– ДЕБИЛ! – говорю я вдруг совершенно четко.

Показываю жестом, чтобы мне дали перо и бумагу. Тем же жестом, которым в ресторане прошу счет, пожалуйста. Показываю: написать. Мне кто-то дает бумагу и ручку.

– Заболел, – пишу я большими дрожащими буквами. Это усилие меня добивает, я падаю на землю.

– Может, воды ему, – говорит кто-то. Я удивляюсь: полить? Как растение?

«Скорая». Очень громко. Все слишком, все обидно, все оскорбительно. Слишком быстро, слишком медленно. До тошноты. Никогда так не тошнило. Может, меня отравили, думаю. Может, в этом дело, в этом спрее, а может, в пещере из коробок в гостиной, может, она источает ядовитые пары, потому что прежняя моя жизнь гниет в этих ящиках и испускает миазмы. От этих мыслей я начинаю беспокоиться, что у меня логика расшаталась.

Нарушение кровотока, тромб, инсульт, утечка в голове. Рентген, МРТ, какой-то анализ крови, тканевый активатор профибринолизина, аритмия, эндоскопия артерий, церебральная ангиопластика, эндартерэктомия сонной артерии. Стент.

А все Джордж виноват. Джордж со своим письменным столом, со своим скоростным Интернетом. Во всем он виноват: в том, что я слишком много часов посвящал той деятельности, которую открыл для себя недавно – тут и физическое истощение от избыточного, – ох, чересчур избыточного! – секса, и напряжение, травма. Во всем виноват Джордж и его аптечка. Джордж, «работник новостной программы», считал, что должен знать все обо всем. Вот и аптечка у него была набита всякими виаграми и прочей дрянью. Комбинация его компьютера, его аптечки и событий последних недель – конкретно, я про Джейн, – вызвали у меня что-то вроде мании, сексуальное безумие, резко оборвавшееся вот здесь, на каталке в отделении «Скорой помощи».

Это что было – всерьез, оно, – или легкая дрожь, предупреждение? Мне становится лучше? Ощущение снящегося под водой сна уходит?

Над моей каталкой стоит сестра.

– Мистер Сильвер, проблема с вашей страховкой. Похоже, она отменена. У вас есть с собой действующая страховочная карта?

– Тесси.

Я пытаюсь объяснить, что некому покормить Тесси и погулять с ней. Но всем наплевать, никто внимания не обращает, пока я не выдергиваю иглу капельницы.

– Кто-то, чтобы погулял с этой проклятой псиной.

Меня стараются уложить обратно, спрашивают, есть ли собака на самом деле, и сообщают, что есть волонтерская программа ухода за животными.

– Позвонить моему адвокату, – говорю я.

Мне приносят телефон.

Не знаю, почему номер Ларри выделяется как определившийся на моем телефоне. «Трейн и Трауб», 212-677-3575.

– Ларри, – говорю я. – Скажи Клер, что у меня инсульт.

Сам слышу, как получается: «Гарью жуй эклер меня несут».

– Как? – переспрашивает Ларри.

Я стараюсь отчетливее:

– Ты не мог бы сказать Клер, что у меня инсульт?

– Это ты, что ли?

– Кто ж еще?

– Ты решил доставать меня звонками?

– Нет.

Слышу свой голос. Звучит так, будто я носок жую.

– Не стану я ей говорить, – отвечает он. – Это манипуляция. И откуда вообще я знаю, что у тебя инсульт, а не спьяну мордой грохнулся?

– Я в приемном отделении, Ларри. Меня тут спрашивают про страховку, я им только отвечаю «не волнуйтесь, есть у меня страховка».

– Нет у тебя страховки. Тебя Клер исключила. Я исключил по ее просьбе.

Я снова блюю, размазывая рвоту по проводам электрокардиографа.

– Поскольку вы официально продолжаете состоять в браке, у тебя кое-какие возможности есть. Ты можешь оспорить это решение.

– Ничего не могу оспорить. Едва могу говорить.

– В больнице может найтись адвокат.

– Ларри, пожалуйста, попроси Клер прислать мне по факсу копию страховочной карты, – прошу я, и сестра забирает у меня телефон из руки.

– Мистера Сильвера нельзя волновать – у него мозговые явления. Волнение при этом диагнозе никак не показано.

Ларри что-то ей говорит, и она отдает мне трубку.

– Ваш друг хочет сказать последнее слово в разговоре.

– Ладно, – говорит мне Ларри. – Я все сделаю, улажу вопрос. Считай это одолжением с моей стороны. Последним, которое я тебе делаю.

Интересно, Никсону тоже пришлось разбираться с такой фигней или он просто залег на дно с тарелкой консервированных спагеттиос?

У него был флебит, у Никсона. В шестьдесят пятом, когда он ездил в Японию,
Страница 32 из 34

впервые проявился – в левой ноге? Я вспоминаю семьдесят четвертый, осень, сразу после отставки, когда левая у него снова распухла, а в правом легком оказался тромб. Была операция в октябре, потом кровотечение, и Никсон оставался в больнице до середины ноября, так что когда судья Джон Сирика вызвал бывшего президента в суд, тот не смог дать показания по состоянию здоровья.

Пока мы ждем очереди на КТ (которая мне кажется чем-то вроде детектора лжи для мозга), я все сильнее укрепляюсь в мысли, что между тромбами Никсона и Уотергейтом есть связь. Нет, я к себе не примеряю, но уверен, что случай с Джорджем и последовавшая смерть Джейн взорвали мне мозг.

Пока мне делают КТ, я для самоуспокоения пересматриваю список врагов Никсона.

1. Арнольд М. Пикер

2. Александр Е. Баркан

3. Эд Гутман

4. Максвелл Дейн

5. Чарлз Дайсон

6. Говард Штайн

7. Аллард Левенштейн

8. Мортон Гальперин

9. Леонард Вудкок

10. С. Стерлинг-Манро-младший

11. Бернард Т. Фелд

12. Сидни Давидофф

13. Джон Коньерс

14. Сэмюэл М. Ламберт

15. Стюарт Роулингс Мотт

16. Рональд Деллумс

17. Дэниел Шорр

18. С. Гаррисон Доголь

19. Пол Ньюман

20. Мэри Макгрори

Меня поместили в двухместную палату на наблюдаемом этаже. Мне приходит мысль позвонить своему «обычному» доктору. Каждое слово дается тяжелым трудом. Я объясняю положение как могу. Секретарша мне отвечает, что все в руках Божиих. Кроме того, доктор не практикует вне города, а еще, что более существенно, он сейчас в отпуске. Еще она спросила, хочу ли я перевода в «Смерть Израиля», когда доктор вернется.

– «Смерть Израиля» – это что?

– Это больница, с которой аффилирован доктор, – отвечает секретарша.

– Антисемитски звучит, – говорит мой сосед, который все слышит.

– Надеюсь к тому времени оказаться дома, – отвечаю я, и моя речь мне уже кажется более связной и знакомой.

– Если передумаете, дайте нам знать.

– Ничего нет хуже, чем когда врач нужен на самом деле, – говорит мой сосед.

– А вы с чем сюда попали? – спрашиваю я, хотя звучит это скорее как «Вы щипали?».

– Спектакль окончен, – отвечает он. – Завод вышел в часах. Вы заметили, что я не двигаюсь? Я стукнутый – и все это еще происходит в моем мозгу или в том, что от него осталось. Кстати, это вы расплываетесь или у меня в глазах?

Я не успеваю ответить – входит собачий волонтер.

– Я консультант из фирмы «Ваши пушистые друзья». – Женщина подтягивает стул и вытаскивает пакет с какими-то документами и бланками. – У вас собака или кошка?

– И собака, и кошка.

– Если дверь откроет чужой человек, они нападут? Где их корм и сколько они его получают? Собака ночью спокойна или нужен компаньон, который будет ночевать? У нас студенты и школьники такими ночевками подрабатывают.

– Сколько я здесь пробуду? – спрашиваю я.

– Вопрос к вашему доктору. Кстати, есть вариант приемной семьи.

– Меня в приемную семью?

– В новую семью ваших зверей – если, скажем, вы не станете возвращаться домой.

– А куда же я пойду?

– Ну, например, в интернат с хорошим уходом или куда-нибудь еще…

– На кладбище, она хочет сказать, – поясняет человек с соседней кровати. – Они таких слов говорить не любят, а мне можно, потому что – как вам уже сообщил – сам там скоро буду.

– Вы с виду совсем не так больны, – говорю я ему. – Вполне связно выражаетесь.

Я вытираю с губ нити слюны.

– Оттого-то все так сурово, – отвечает он. – В полном своем уме, все осознаю, но уже ненадолго.

– А вы не думали про хоспис? – спрашивает моего соседа консультант-пушистые-друзья.

– А в чем разница? Картины на стенах? Что тут, что там, всюду дерьмом воняет. – Он подносит руку к лицу. – Это я или кто-то другой? Рука моя или ваша?

– Ваша, – говорю я.

– Ага, – замечает он.

– Не хотела бы прерывать, – перебивает пушистая волонтерка, – но вы за целый день еще успеете наговориться, а у меня работа есть.

– То ли целый, то ли нет, – отвечает ей умирающий.

– Давайте о ваших любимцах. Клички, возраст? У вас ключ от дома с собой?

– Собака – Тесси, возраста не знаю, Маффин – кошка. Запасной ключ под фальшивым камнем слева от двери. Фальшивый ключ и десять баксов.

Умирающий жужжит, чтобы заглушить наш разговор.

– Слишком много информации, – говорит он. – Больше, чем мне следует знать.

– Ага, будто вы прямо сейчас встанете и обокрадете мой дом?

– Можете записать под мою диктовку? – спрашивает умирающий.

– Могу попытаться.

Давлю на кнопку и прошу бумагу и карандаш.

– Это не сразу, – предупреждает сестра.

– Тут умирающий, который хочет исповедаться.

– Всем нам что-то нужно, – отвечает она.

Я дремлю. Во сне слышатся выстрелы. Просыпаюсь с мыслью, что мой брат хочет меня убить.

– Это не ты, – говорит сосед по палате. – Это в телевизоре. Пока ты спал, приходил коп. Сказал, что придет еще.

Я молчу.

– Можно тебе вопрос задать? Ты тот, который жену убил?

– Что заставляет так думать?

– Услышал тут разговор про человека, который жену убил.

Я пожимаю плечами:

– Моя жена подала на развод. И аннулировала мою медстраховку.

Человек с порога спрашивает:

– Кто тут просил священника?

– Мы просили бумагу.

– А!

Он выходит, возвращается с большим блокнотом и ручкой.

– С чего начать? – спрашивает умирающий. – Определенно существуют вопросы, на которые надлежит дать ответы. Трудность в том, что не на все ответы есть. Есть такие вещи, которые знать невозможно.

Он начинает разворачивать рассказ – сложное повествование о женщине. Как они сошлись и как расходились.

История красивая, затейливая, сэлинджеровская. Они не говорили на одном языке, у нее был яркий красный шарф, она забеременела.

Я пытаюсь записывать. Глядя на то, что выходит из-под пера, вижу, что получается бессмыслица. Это и текстом-то назвать нельзя. Оставленные на бумаге следы вряд ли кто-нибудь смог бы прочесть. Я сосредотачиваюсь на ключевых фразах, рисую картинки, пытаюсь начертить карту – на всю страницу, – надеясь, что потом разберусь. А он говорит и говорит, и как раз когда я уже жду, что вот сейчас будет конец, развязка, он вдруг резко садится на кровати.

– Дышать не могу! – говорит он.

Я давлю на кнопку вызова.

– Он не дышит! – кричу я. – Был бледный, а сейчас побагровел весь, даже лиловым стал!

Палата быстро наполняется людьми.

– Мы разговаривали, он как раз хотел сказать заключительную реплику и тут вдруг резко сел и говорит: «Дышать не могу».

Он отплевывается, задыхается, он в беде, а люди все подходят и подходят, как публика на спектакль. И все стоят и на него смотрят.

– Вы так и будете стоять и глазеть или будете что-то делать? – спрашиваю я.

– Сделать мы ничего не можем, – отвечают мне сестры.

– Как так не можете?

– Он – НР. «Не реанимировать».

Хотел умереть достойной смертью. Но посмотреть на него – дергается, будто его душат.

– Кто ведает, когда и как призовут его, – говорит одна из них и задергивает занавеску между койками.

– Так не годится, – говорю я, вытаскиваю свою многострадальную тушу из проклятой койки и отодвигаю занавеску.

Он бьется в судорогах, его подкидывает, он будто просит кого-то что-то сделать. Забыв о проводах кардиомонитора и шлангах капельниц, я придвигаюсь к нему ближе, голой задницей отодвигая с дороги сестер. Мысленно я слышу,
Страница 33 из 34

как он просит меня двинуть его как следует, и я так и делаю. Чертовски сильный апперкот, в живот, изо всех оставшихся сил.

У него распахивается пасть, и из нее вылетают зубы. Больной ловит ртом воздух.

– Эти гребаные челюсти чуть меня не угробили, – выдыхает он.

– Вы сказали, что не хотите быть реанимированным, – говорит сестра возмущенно.

– Но я же не говорил, что хочу подавиться собственными зубами!

– Я думала, это эмболия. Вы ведь тоже так думали? – спрашивает одна сестра у другой.

– Сделайте одолжение, отправьте меня домой. Там я хотя бы застрелиться смогу, когда буду готов.

– Вы хотите, чтобы я позвала вам кого-нибудь?

– В смысле?

– Представителя больницы? Специалиста по разбору дел, адвоката пациентов? Доктора? Скажите только.

– Начните с первого и до самого конца списка. И немедленно измените у меня в документах. У вас просто никто не понимает, что такое НР.

Через полчаса приходит женщина с бланками отзыва распоряжения НР.

– Пока все изменения зарегистрируются в системе, пройдет время, так что я объявление напишу на вашей двери.

– Делайте, что считаете нужным, – говорит мой сосед.

«ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА СПАСАТЬ!» – пишет она на привинченной к двери грифельной доске, где уже наши фамилии, а также факт, что мы «СКЛОННЫ К ПАДЕНИЮ/ДЕЙСТВОВАТЬ ОСТОРОЖНО».

В середине дня возвращается девушка из «Пушистых друзей», приносит фотографии Тесси и кошки, сидящих на диване Джорджа и Джейн рядом с симпатичным парнем.

– Все уладилось, – радостно сообщает она.

* * *

Приходит тот коп из парка – он в форме и тащит здоровенный подарочный букет: цветы и плюшевый медведь, цепляющийся за вазу сбоку.

– Слушайте, я пришел извиниться. Я с вами был груб, хотя вы совершенно этого не заслуживали.

– Ничего страшного, – отвечаю я.

Коп садится на край койки, и мы мило болтаем, а когда уже действительно нечего сказать, он мне говорит, что зайдет еще.

– Просто смотреть было больно, – говорит мой сосед после его ухода. – В программе небось участвует.

– В какой программе?

– Типа «Двенадцать шагов». «Анонимные те», «Анонимные эти». Шаг номер девять – загладь вред, который ты причинил.

– Занятно, – говорю я.

Меня подмывает рассказать, как я чуть не сорвал собрание «Анонимных алкоголиков», но, учитывая, как он хорошо разбирается в этих шагах, лучше промолчать.

Приносят ужин. Ему – ничего.

– То есть как это – ничего?!

– Вы у меня ни на одно кормление не записаны, но могу вам принести напитки на выбор, – говорит разносчица.

Я открываю крышку на своей тарелке и не могу понять, что там за блюдо.

– Что это? – спрашиваю я.

Женщина заглядывает.

– Это у нас курица в соусе «Марсала».

– Я умираю, – подает голос мой сосед. – И не хочу свою последнюю еду пить, если только это не очень хороший скотч.

– Вот несколько меню с сестринского поста. Они всегда себе заказывают доставку.

– Вот это был бы класс!

Он обрадован, более того – вдохновлен.

Я закрываю тарелку крышкой, чтобы не чуять ароматы, и жду, что будет дальше.

– Вы что хотите на ужин? – спрашивает он, проглядывая меню.

– Что угодно, лишь бы не китайское.

Он оживляется, вытаскивает телефон откуда-то из-под подушки или одеяла, начинает набирать. Возможности движения у него ограничены, но его ведет цель. Первым делом он звонит в бургерную и заказывает два чизбургера делюкс с картофельными чипсами и огурчиками. Потом в пиццерию и просит среднюю пиццу-пеперони, звонит в кафе и заказывает рисовый пудинг и крем-соду. Я прошу его добавить парочку батончиков «херши» с миндалем. А потом приемщик заказов из магазина говорит, что за доставку двадцать долларов, и мой сосед говорит тогда, что даст курьеру еще пятьдесят на чай, если тот заедет в винный магазин за вполне определенной бутылкой виски. Приемщик говорит, что сам доставит.

– И если я заказал больше, чем могу съесть, что с того? Я умираю, и об остатках мне нечего беспокоиться. Могу я вам заказать что-нибудь особое, что-то такое, за что вы умереть готовы, простите за каламбур?

Когда-то я любил икру, свежие сырные блинчики, шоколадные эклеры, и были лет этак сорок назад пончики, которых мне никогда не забыть. Апельсиновое печенье-хворост в холодное утро возле магазина на президентских выборах семьдесят второго года было так близко к совершенству, как может быть близка к нему любая еда. Но дело в том, что сейчас я лежу в больнице и ни к каким вообще кулинарным изыскам меня не тянет.

– Спасибо, – говорю я. – На ваш вкус что-нибудь.

Мы ждем. Интересно, они вспомнят про кетчуп и горчицу? Не надо ли им позвонить напомнить про майонез? У нас, как выясняется, общая любовь к майонезу, и сосед меня спрашивает, случалось ли мне хоть раз есть картошку по-бельгийски, зажаренную до хруста, посоленную, жуть до чего горячую, макая в соус? Ага, говорю я, и описание очень хорошее.

Ждать приходится дольше, чем можно было бы подумать. Надо проехать по больнице, объясняться внизу с охраной (там заставят открывать чизбургеры?), потом лифты, коридоры.

– Не могли бы вы мне достать штаны из шкафа? – спрашивает сосед. Я медленно встаю и начинаю двигаться к шкафу, волоча за собой штатив капельницы, провода и левую ногу, которая не хочет работать в полном объеме. – Посмотрите у меня в кармане.

Карманы у него набиты наличкой – пачки двадцаток и бумажник с дорожными чеками, евро и английскими фунтами.

– Да, кажется, вы совсем разорены, – говорю я, пытаясь пошутить.

– Последнее время я, выходя из дома, не забывал подойти к банкомату. Никогда не знаешь, что может случиться, и если что, то нет ничего хуже, чем оказаться без денег. Живем мы в экономическом обществе и умираем в нем же: куда бы ты ни шел, а подмазывать надо. Смысла нет катиться вниз и получать при этом паршивый сервис. Я свои похороны оплатил еще много лет назад. Хотите евро? Возьмите их себе.

– Я никуда не собираюсь ехать, – отвечаю я, возвращая иностранную валюту ему в карман.

Мы держим пари, сколько времени займет дорога у каждого курьера. Я выигрываю с результатом тридцать восемь минут, и когда привозят чизбургеры, сосед мне вручает сто баксов «как премию». Пицца появляется почти сразу за ними.

– Никогда еще не возил пиццу пациентам, это клево, – говорит курьер. – В смысле, только если вы не заразны.

Последним прибывает курьер из кафешки.

– Простите, что так долго, – говорит он. – Надо было найти кого-нибудь, кто меня пропустит, – говорит он.

И передает пакет с товаром, а также бутылку виски. Сосед отделяет от пачки еще сотню для уплаты долга и предлагает парню выпить.

– Я пас, – отвечает курьер. – Мне обратно на работу надо. Но любопытно мне, что же у вас за болезнь такая, если вы прямо на больничной койке рисовый пудинг и скотч заказываете.

– А я умираю, – отвечает мой сосед. – И знаешь, что поразительно? Вот сегодня я чуть не умер на самом деле, здешние уже смирились, и это было очень интересное чувство – когда я выжил. Не то что будто я буду жить вечно, а что помирать – это нормально. – Он замолкает, повторяет снова: – Я умираю. И сегодня повторяю это чаще, чем раньше, и вдруг это оказалось просто фактом, вот чем-то таким, что есть. Как ожидаемая кульминация в кино.

– Так все мы умираем, – говорит курьер. – В смысле, рано или поздно все там
Страница 34 из 34

будем.

Разносчица больничной еды приходит забрать поднос. Задерживается на секунду ради ломтя пиццы и нескольких чипсов.

Я с удовольствием ем чизбургер. Он как раз нужной степени резиновости и хрусткости, прорезанной солеными чипсами и кисловатой остротой огурчиков. И уже далеко за чертой сытости беру себе кусок рисового пудинга и наполняю две синие больничные чашки виски.

– Лед тебе нужен? – спрашиваю я.

– Соломинку. Соломинку бы – это было бы здорово, да.

Мы приподнимаем изголовье его кровати и с удовольствием засасываем виски.

– А вот я бы не против кусочка шоколада, – говорит он.

Я ему протягиваю целый батончик:

– Ни в чем себе не отказывай.

С набитым брюхом, отрыгивая жареной картошкой и огурцами, таща за собой штатив капельницы, я выношу мусор в коридор и засовываю в урну на другом конце этажа. Сестры радуются, глядя, как я здорово приспособился, волоча парализованную ногу и щеголяя одним халатом, надетым спереди, другим сзади, – шикарный способ прикрыть задницу.

Мы смотрим какую-то полицейскую передачу по телевизору, и где-то между десятью и одиннадцатью моему соседу становится нехорошо, и он звонит сестре, чтобы принесла маалокс. Ему отвечают, что у него в карте такого назначения нет. Он спрашивает, обновили ли вообще его карту.

– Да, – отвечает она.

– Отлично, – говорит он. И напоминает мне: – Если я до сих пор жив, это не значит, что прямо сейчас не умираю.

Где-то после полуночи меня будит жуткий звук. Сосед сидит на кровати, глаза вытаращены, будто он во власти жуткого кошмара. Я звоню сестре.

– Быстрее, – только и могу сказать.

Они еще не добежали, а он уже рухнул на спину и лежит, как тряпка.

Вбегает сестра, за ней еще и еще – их набивается полная палата. Суета, крики, треск ампул, уколы того и сего – шумно, страшно, грубо, и в какой-то момент ясно уже, что, как бы ни старались они, лучше ему не станет. После двух ударов дефибриллятора, когда тело буквально спрыгивает с кровати, а они все так же теснятся над ним стервятниками, я выхожу из палаты. Расхаживаю, волоча ослабевшую ногу, туда и сюда по коридору, потом обратно в палату и стою, оттесненный в угол, когда они наконец «регистрируют время» в ноль часов сорок восемь минут. Его накрывают чистой простыней и выходят, увозя с собой свою магическую тележку. Всюду валяются осколки ампул, части шприцов, кусочки пластика, марлевые салфетки. А он лежит под простыней. Я подхожу ближе. Никогда не видел тела, которое не дышит. Над ним изогнулись складки свежевыглаженной простыни. Я беру его за руку, касаюсь лица, трогаю ногу. Тело еще теплое, человеческое, но уже пустое. Мышцы словно отвалились от костей, никакого напряжения в них не осталось. Нас оставили одних. Примерно через час за ним приходят два охранника с каталкой и увозят. Что-то в этом во всем – вот был и нету – до невозможности странное.

В палате еще пахнет жареной картошкой.

Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Если позвонить в дом Джорджа, что будет? Включится автоответчик с голосом Джейн? Если я буду говорить, умолять, уговаривать достаточно долго, может снять трубку человек, пришедший опекать зверей. А если залаять, Тесси может гавкнуть в ответ. Я хочу позвонить Тесси. Тесси и Джейн.

Уже совсем собрался набирать номер, как появляется сестра с таблеткой снотворного.

– Нелегко это, – говорит она.

Я беру таблетку. Сестра наливает мне воду в чашку, не зная, что разбавляет виски. И тоже ничего не говорю и проглатываю все залпом – снотворное и скотч.

Сестра стоит и ждет, пока я засну.

Утром соседняя кровать стоит раздетая, пол вымыт, осколки выметены.

Ни слова о вчерашнем.

Ближе к полудню приходит кто-то из больничного персонала с пластиковым мешком и освобождает шкаф соседа, его тумбочку, потом спрашивает меня:

– Тут еще что-нибудь есть?

– В смысле?

– А то не знаете? В смысле, вы всю ночь тут были при его барахле. Может, взяли чего?

– Есть бутылка виски, если хотите. Берите, она ваша. Но если вы вот так, наобум обвиняете меня в воровстве, потому что я был на соседней койке, – это уже слишком.

– Могло у него тут быть еще что-нибудь? Часы, кольцо?

– Понятия не имею, что у него было и чего не было.

Этот тип смотрит на меня так, будто он местный вышибала, зондеркоманда, которую посылают приводить в чувство зарвавшихся пациентов.

– Этого я терпеть не обязан.

Я поднимаю телефон, набираю девятку для выхода на город, потом «911».

Этот тип выдирает у меня телефон.

– Не балуйся, – говорит он, вырывает у меня телефон и выключает его тычком.

Через минуту, пока он еще здесь, телефон звонит, я отвечаю. Это «911», мне перезвонил оператор. Я объясняю ситуацию. Она мне говорит, что, так как я повесил трубку, они должны послать людей проверить, что меня тут не взяли в заложники и не заставляют говорить против воли. Зондеркоманда на меня смотрит, глазам своим не веря.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/e-m-houms/da-budem-my-proscheny/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Перевод А. Розентретер.

2

«Помимо мира» – имеется в виду мир как антоним войны. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Неудачник (ивр.).

4

По Фаренгейту, примерно 1 °C.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.