Режим чтения
Скачать книгу

Любовь надо заслужить читать онлайн - Дарья Биньярди

Любовь надо заслужить

Дарья Биньярди

Дарья Биньярди – писатель, журналист и сценарист, звезда ток-шоу и колумнист журнала Vanity Fair. Ее дебютный роман Non vi lascer? orfani (2009) (“Я не оставлю вас сиротами”) сразу стал бестселлером и разошелся тиражом 150 000 экземпляров; ее книги переводят и издают во Франции и Турции, Сербии и Албании, Аргентине и Бразилии.

“Любовь надо заслужить” (2014) – четвертый роман писательницы. Действие его происходит в 70-е годы прошлого века, в Ферраре, родном городе Биньярди, – красивейшем, окутанном туманами и атмосферой таинственности. Главная героиня, Антония – молодая женщина, успешный автор детективных романов, – пытается раскрыть секрет бесследного исчезновения юного Майо, ее родственника, пропавшего тридцать лет назад. В сюжетной канве романа переплетается множество человеческих судеб, счастливых и не очень, запутанных семейных тайн и любовных историй. Однако Антонии удается распутать этот клубок и узнать правду об ушедшем в небытие юноше.

Дарья Биньярди

Любовь надо заслужить

Посвящается Северино.

И Тони.

Существование зла всегда основано на преступной нехватке любви по отношению к носителю зла. Из этого вытекает принцип солидарной ответственности всех моральных существ.

    Макс Шелер

Daria Bignardi

L’amore che ti meriti

Перевод с итальянского Ирины Боченковой

© 2014 Arnoldo Mondadori Editore S.p.A., Milano

Альма

Ааль-маа-Маа-йоо, Ааль-маа-Маа-йоо.

Теперь, когда я рассказала Тони о том, что произошло тридцать лет назад, мне снится мама, я слышу ее низкий голос, который зовет нас, мелодично выделяя повторение “ма”. Альмамайо – это звуки из моей прежней жизни, счастливой.

Я увидела его, произнесла по слогам “Ма-йо”, он всегда был Майо; когда в газетах появилось его настоящее имя, немногие поняли, что тот Марко – мой брат.

Июньский вечер наполнен липовым ароматом.

Майо везет меня на велосипедной раме, крутит педали, почти задевая старые городские стены, нагретые солнцем; я провожу рукой по его губам, а он пытается укусить мои пальцы. И чем больше я хохочу, тем больше он притворяется, что вот-вот упадет, – он просто дразнит меня.

Мы поехали вдвоем на его велосипеде, потому что у моего спустилось колесо. Майо держит руль одной рукой, в другой у него сигарета с дрянной марихуаной, выращенной у дамбы на реке По.

В тот вечер мы посмотрели фильм Антониони и по дороге домой без конца повторяли сцену, в которой герои едут в машине: она спрашивает у него, от чего он убегает. Он отвечает: “Повернись спиной к тому, что впереди”.

В ожидании ужина, пока в духовке греется пицца, я курю на балконе, наблюдая за снующими ласточками. Майо выходит из душа в синем халате отца, высовывается в окно – глаза зажмурены, с волос капает, подбородок вверх – и кричит, раскрыв объятия: “От чего ты бежишь, Альма?”

Если фильм нам нравился, мы потом долго повторяли кстати и некстати полюбившиеся фразы.

На булыжной мостовой велосипедная рама врезается мне в задницу, а Майо специально едет по всем выбоинам, чтобы меня позлить.

– Ха-ха-ха, мои новые джинсы как подуха-ааа, – напеваю я.

– Толстуха, толстуха, будет сейчас тебе подуха, – в тон отвечает он мне.

Майо с меня ростом и очень худой. Еще три года назад мы менялись с ним одеждой, потом у меня выросла грудь и раздались бедра. Отец был рад, что я наконец-то созрела: моя гормональная задержка вызывала у него серьезные опасения.

Он всегда в мельчайших подробностях предрекал разные беды, болезни, финансовые кризисы, провалы и поражения, вплоть до бытовых неурядиц: рестораны закрыты, билеты проданы, парковки заняты. Можно сказать, жил в ожидании неизбежной катастрофы. Предусмотрел все возможные несчастья, страдания и боль, кроме той, которая нас раздавила.

Родители уехали в деревню, а мы остались ждать табель успеваемости, хоть результаты и так были известны: я переведена в следующий класс, Майо получил переэкзаменовку.

Отец не рассердился, он боялся лишь серьезных бед. Мама только пожала плечами: она сразу сказала, что мой лицей – не для Майо. Это я настояла.

Майо был веселый, покладистый, ленивый. Не то что я.

В деревне, перед поездкой в Бухарест, мы собирались позаниматься. Но август, как всегда, хотели провести на море.

Мы наслаждались свободой, вечерами без родителей, радовались началу каникул. Всё было прекрасно.

На привычном месте встреч, у мраморного грифона на площади, нашли только Бенетти. В воскресенье кое-кто из наших уехал на море и еще не вернулся. Вот-вот должна была приехать Микела, прожаренная солнцем, блестящая от крема, и мы пошли бы пить пиво к Маго. Закат в тот вечер тянулся бесконечно.

Мне было семнадцать, тогда я не понимала, как мы счастливы.

Антония

Переворачиваюсь на спину. Левый бок – спина – правый бок, последние два месяца только так и сплю. Живот круглый, как мяч, я поправилась на пять кило. В самый раз, – говорит мой гинеколог. Маловато, – считает Лео.

Лео спит на животе, счастливчик, рука свешивается с постели. Снова переворачиваюсь на бок и пристально смотрю на Лео, вдруг он проснется: в понедельник я уезжаю, а он еще ничего не знает, нужно срочно поговорить с ним. Тихонько дую ему на щеку.

– Ммм… Ты чего?

– Привет, доброе утро.

– Доброе… который час? – бормочет спросонья.

– Девять пробило.

– Так рано! Будь умницей, Тони, – причитает, отворачиваясь и натягивая на голову простыню.

Отсыпается он только в субботу, потому что в воскресенье всегда что-то случается: ночные субботние ограбления, приезжие футбольные фанаты, даже убийства происходят чаще на рассвете воскресенья. В другие дни он встает в семь, намного раньше меня.

– Мне нужно с тобой поговорить.

Медленно, как черепаха из панциря, он вытягивает голову из-под простыни. Поднимает одно веко. Глаз, совершенно ясный, уставился на меня.

– Что-то случилось?

– В понедельник я еду в Феррару на несколько дней.

– В Феррару? Зачем? – теперь открыты оба глаза. Щурится, как от яркого света, и пристально смотрит на меня снизу вверх. Нависаю над его подушкой, опершись на локоть, волосы щекочут ему нос, а он не шевелится, замер, как кот, внезапно ослепленный светом фар – шерсть дыбом, уши прижаты.

– Я должна расследовать кое-что семейное.

Лео медленно поднимается и садится, прислонившись спиной к изголовью кровати. Глаза распахнуты, смотрит на меня с недоумением.

– Что ты должна сделать?

– Я же тебе сказала.

– На шестом месяце беременности?

Он привык к моим выездам по работе. Небольшое издательство в Болонье опубликовало три моих детективных романа, и время от времени я собираю материал для своих книг прямо на месте преступления. Так мы и познакомились. Но теперь, ожидая Аду, я всегда сижу дома.

– Вот именно, пока могу, надо съездить.

– Куда ты собралась?

– Никак не проснешься? В Феррару, родной город моей матери. Это совсем рядом.

– Тогда почему бы тебе не ночевать дома?

От Болоньи до Феррары меньше часа на поезде, но для меня это как расстояние до Луны.

Когда я была маленькой, мы ездили туда на кладбище, последний раз лет двадцать назад.

Почему-то мама никогда не рассказывала мне о Ферраре, о своей семье. Я знала только, что все умерли. Я думала, что ей больно вспоминать, и в какой-то момент перестала расспрашивать. Но три
Страница 2 из 13

дня назад…

– Мне нужно время, будет лучше, если я поживу там.

Теперь он окончательно проснулся. Сбрасывает ноги с кровати, говорит:

– Я сейчас, ты мне все объяснишь.

Пока он в туалете, я раздергиваю занавески и открываю ставни. Наша спальня выходит на балкон, в ней всегда много света. Начало марта, еще холодно, растения в горшках окоченели. Натягиваю свитер на ночную сорочку и чувствую, как шевелится Ада. Гинеколог сказала вчера, что малышка размером с большой банан. “Как огромный банан”, – именно так и сказала.

Снова залезаю под одеяло, я замерзла. Люблю разговаривать в постели, как будто висишь на облаке или сидишь в лодке, этакая вольная гавань. Почему-то вспомнились детские стихи Стивенсона: Моя постель – как малый челн…[1 - Роберт Стивенсон. Моя постель – ладья. (Из сборника “Детский цветник стихов”). Перевод Ю. Балтрушайтиса. (Здесь и далее— прим, перев.)]

Как знать, полюбит ли Ада книги. В детстве я прочитывала по книге в день, Альме приходилось упрашивать меня: брось читать, пойди погуляй, не будь такой “зацикленной”. Я не знала, что означает “зацикленная”, этого не было в моих книгах.

Никогда не могла понять, почему на меня, единственную из всего класса, кричат за то, что я слишком много читаю. Только теперь, когда мама рассказала мне о своем брате, я осознала, какой ужас испытывала она ко всякой зависимости.

Вот и Лео. На нем голубая пижама в рубчик, “стариковская”. Даже мой отец, которому лет на тридцать больше, чем Лео, не носит такую.

Лео старше меня, был женат, но детей у него нет. Когда мы познакомились, он как раз разводился с Кристиной.

– Какое счастье, что он достался тебе! Мне было бы жаль, если б он остался один, – сказала она в нашу первую встречу. Кристина – судья, очень умная, решительная и вечно занятая. Мне она сразу понравилась.

– Ей важна только работа, – сказал как-то Лео. – Семья для нее далеко не на первом месте, даже не знаю, зачем она за меня вышла.

– А ты зачем на ней женился? – спросила я.

– Я вообще не понимаю, что я делал до нашей с тобой встречи, так что даже не спрашивай. Что-то делал, так, от нечего делать, как все. Это ты, ты удивительная.

Я люблю Лео, хоть он и не читал Стивенсона. “Поэтому ты и не понимаешь, – сказала я ему, – если не читаешь, ничего не поймешь”. А он ответил: “Я же работаю в полиции. Здесь близко видишь то, о чем пишут в романах: любовь, измену, смерть”.

– Так что там за история с Феррарой? – спрашивает он, забираясь в постель, поворачивается на бок и кладет ручищу на мой живот.

– Эта история касается моей мамы. Рассказать? – отвечаю, накрыв его руку своей.

– Валяй, – говорит Лео. Он надел очки и наблюдает за мной, во взгляде любопытство и неподдельное внимание, как тогда, когда я впервые пришла к нему на работу в полицейский участок четыре года назад. Я еще подумала, что ни разу не встречала мужчину, который смотрел бы с таким участием. Обычно так на тебя смотрят женщины.

Альма

Бенетти носил сапоги без каблуков, и от него всегда пахло чем-то кислым. Казалось, он знал что-то мне неведомое, – этим и привлекал и отталкивал одновременно. Появлялся редко, в такое время, когда на улице никого не было. Как-то в воскресенье, в два часа дня, позвонил нам в домофон, попросил кусочек лимона, и моя мать, фармацевт, конечно, поняла, зачем, но лишь сокрушенно покачала головой: “Бедняга”… Запретить дружить с ним – об этом не было и речи, мама верила нам.

Не знаю, что взбрело мне в голову в тот вечер. Было девять, я помню, но еще светло, белый мрамор собора ярко выделялся на фоне стен, обагренных закатным солнцем. Микелу мы не дождались, возможно, ей пришлось помогать родителям в баре. – А что, если и нам попробовать, разочек? – неожиданно предложила я Майо, кивнув головой в сторону Бенетти.

Прежде я никогда об этом не думала.

И он тоже, я уверена.

Он сразу понял, что я имею в виду. Распахнул руки, запрокинул голову, скосил глаза и ответил: ''Отчего ты бежишь?”

И мы засмеялись.

Я всегда была уверена, что есть тайны, которые нельзя раскрывать. И никогда не рассказывала об этом Антонии, чтобы не заразить ее своей болью.

Даже Франко, мой муж, не знает подробностей того, что произошло. Он знает, что мой отец покончил с собой, но не в курсе, как именно. Знает, что моя мать серьезно заболела, что наша семья развалилась и что я всему виной.

Он мне очень помог, но настоящим спасением стала для меня Антония: мне было двадцать, когда она родилась. Теперь, когда она сама вот-вот станет матерью, настало время рассказать ей все.

Я никогда не говорила с ней о том, как пропал ее дядя, еще и потому, что и сама не знаю как.

Был январь. Как-то утром в воскресенье мама вошла в мою комнату, села на кровать и положила руку мне на плечо.

Накануне я была на вечеринке – ничего особенного, скука смертная, – в час ночи поехала домой на велосипеде, прорываясь сквозь густой туман. Перед сном, чтобы компенсировать зря потраченный вечер, дочитала роман "Великий Тэтеби”. С тех пор, как я стала гулять одна, без Майо, все казались мне занудами.

В два, перечитав несколько раз последнюю строчку: Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое[2 - Перевод Евг. Калашниковой.], я погасила свет. Положила книгу на пол рядом с кроватью и заснула, под впечатлением от прочитанного. Я чувствовала себя очень несчастной, но не могла вообразить, что настоящее горе совсем скоро войдет в мою жизнь.

В воскресенье мы с Майо обычно спали долго. В тот год мне предстоял выпускной экзамен, и гуляла я только по субботам, а он исчезал из дома каждый вечер и возвращался далеко за полночь. Отец, который обо всем тревожился, казалось, ничего не замечал. Может, он думал, что для парня это нормально, ничего плохого в маленьком городке с ним не случится. Мама что-то подозревала, но молчала. Она беспокоилась только об отце.

Из-за постоянных финансовых трудностей отца мама продолжала работать в аптеке, куда устроилась еще студенткой. Если кто-то спрашивал ее, чем она занимается, она неизменно отвечала: “Продавщица”.

– Франческа, скажи, что ты – фармацевт! – подбадривал ее отец.

– Какая разница? – отзывалась она. – Продаю карамельки от кашля, прокладки, пластырь… Ну, бывает, измерю давление.

В ее голосе не было ни досады, ни раздражения. Она выбрала эту аптеку, самую большую в городе, где ей позволялось работать до обеда: двое детей и муж – третий ребенок. Она любила его. В те времена, если уж ты выходила замуж, то не мучилась потом всю жизнь сомнениями в правильности выбора.

Я не уверена, что смогла бы так.

Отец был сложный человек – неуверенный, с перепадами настроения, абсолютно непредсказуемый, к тому же ужасный пессимист. В те времена я не понимала, а сейчас знаю, что это депрессия. Заторможенный, молчаливый и вялый зимой, он оживал летом. Угасал в начале ноября и снова расцветал в мае. Ему досталось в наследство небольшое поместье за городом, правда, он управлял им из рук вон плохо, хоть и проводил много времени в доме у дамбы на По. Ловил рыбу, гулял с собакой, пытался заниматься хозяйством, которое, тем не менее, целиком сосредоточилось в руках управляющего.

Если был в духе, говорил, что посадки конопли сводят его с ума. Что в его семье все были немного того.
Страница 3 из 13

Когда после исчезновения брата меня отправили к психологу, я рассказала ей об этом, и та пыталась убедить меня, что склонность к наркотической зависимости Майо унаследовал от отца.

Никогда и никому не поверю, что, если б в тот июньский вечер я не предложила ему попробовать героин, он все равно бы подсел, раньше или позже.

Если бы не моя безумная затея, брат был бы жив и, наверное, родители тоже. Мой малахольный отец и измученная мама – такие, как есть, но живые. Возможно, они переехали бы в деревню, а мы бы ездили их навещать. Мы обедали бы в саду, а потом гуляли бы по дамбе с собаками. У Антонии были бы дедушка и бабушка, двоюродные братья и сестры, а у меня – иная жизнь.

Майо ни за что не начал бы колоться, не предложи я ему, в этом я уверена. Это не навязчивая идея, просто я знаю. Такой нерешительный, он во всем мне верил, во всем подражал. Все мне верили.

Это я, я сама все разрушила, и ад, в котором я продолжала жить, минута за минутой, достался мне по заслугам.

Я повернулась к ней, дотронулась до руки, гладившей мою щеку. Прикосновение кольца, – она носила его поверх обручального – маленький сапфир в окружении бриллиантов, потом я подарила его Антонии.

Ледяная рука и этот камень встревожили меня. Обычно нас будил отец. Должно быть, что-то произошло.

– Что такое?

– Ты видела Майо вчера вечером? Уже девять, а он еще не вернулся.

– Я была у Лауры Трентини, ты же знаешь, он больше не ходит с нами.

Теперь каждый жил своей жизнью. Его жизнь – постоянные поиски дозы и зависание допоздна в убогой пивнушке с амбициозным названием “Поль Верлен”.

– Наверное, у кого-то переночевал, – сказала я.

Представила себе сцену: обколотый, он мог оказаться где угодно – в чьей-то машине, в общественном туалете. Домой он вернулся бы дурно пахнущий, возбужденный, или спокойный, безразличный, в зависимости от того, сколько дури удалось найти.

– Думаю, да. Я так и сказала папе, чтобы он не волновался.

– Тогда зачем ты меня разбудила?

Мне показалось странным, что мама решила разбудить меня просто так, без причины – импульсивностью она не отличалась.

– По радио только что сказали… сегодня ночью… – начала она и замолчала, взяв меня за руку.

– Что?

Я села на кровати и зажгла лампу на ночном столике.

Поверх сорочки мама накинула белую шерстяную кофточку с перламутровыми пуговицами. Эта кофточка мне очень нравилась, мама сама связала ее крючком. Она была элегантной всегда, даже рано утром.

Мне стало стыдно за свою одежду, брошенную накануне вечером на стул как попало: трусы торчат из брюк, носки на полу, книга под кроватью, спертый воздух в комнате. Захотелось открыть окно, навести порядок, разложить все по местам. Я не желала знать, что сказали по радио.

– Сегодня ночью умерли от передозировки два парня, их нашли в машине неподалеку от Понтелагоскуро[3 - Понтелагоскуро (Pontelagoscuro) – мост темного озера (ит.).]. – Она сжала мою руку.

Где-то в желудке я почувствовала вибрацию. Будто дернули струну с низким глухим звуком.

– Как их зовут, сказали?

– Ренато Орсатти и Сандро Путинати, двадцать лет. Ты их знаешь?

– Первый раз слышу.

– Они из пригорода, из Массафискальи. Бедные мальчики…

То, что они не из Феррары, меня успокоило: Майо тут ни при чем.

Но мама поняла все правильно. Две смерти от передозировки означали, что поступила партия слишком чистого героина. Потом, когда во время расследования допросили друзей Майо и местных наркоторговцев, стало понятно, что многие наркоманы в тот субботний вечер замечательно “отъехали”.

Вернулись все, кроме Ренато и Сандро. И Майо…

Только Майо исчез.

Антония

У Лео теплая рука. Я люблю эти большие сильные руки, эти запястья с веснушками. В день, когда мы познакомились, он терпеливо разъяснял мне следственную процедуру при убийстве, а я смотрела на его запястья, выступающие из рукавов рубашки бледно-голубого цвета, цвета его глаз. Сегодня на нем пижама такого же цвета, стариковская, хотя ему всего лишь сорок.

Он кажется старше своих лет, может, из-за небольшого животика, из-за очков и необычной лысины, как у монаха: тонзура с чайную чашку в окружении густых волос, медно-рыжих, с серебристыми нитями седины. Я по запястьям поняла, каков Лео. Влюбилась в запястья.

– Помнишь, в среду я ужинала у родителей? Мама была очень взволнована. Я даже подумала, что у нее температура, такой странной она мне показалась. Мы были одни, Франко ужинал у ректора.

Накрывая на стол, она вдруг объявила, что решила сказать мне нечто важное. Усадила меня, налила себе вина – ты же знаешь, она никогда не пьет – и рассказала невероятную историю.

Лео весь внимание. Он больше не гладит мне живот, скрестил руки на груди, будто сидит не в постели, а в кресле за своим рабочим столом в комиссариате.

– Слово в слово повторить не смогу, поэтому перескажу вкратце. Помнишь, у нее был брат?

– Какой брат?

– Младший, я же тебе говорила, они были погодки. Марко, но все звали его Майо. Я думала, он умер от болезни, мама никогда о нем не рассказывала.

– И?..

– Он пропал, в неполные восемнадцать. Считается, что умер, но тело так и не нашли.

Лео снимает очки, он всегда так делает, когда что-то не сходится. Поворачивается ко мне.

– Как же так?

– Теперь ты понимаешь, почему я хочу расследовать это дело? Какая-то нелепая история. Мама уверена, что все случилось из-за нее.

– Из-за нее? – в его взгляде недоверие.

– Это она предложила ему попробовать героин, с тех пор он стал колоться и однажды ночью пропал.

– Твоя мать кололась? Что ты несешь?

Он снова надел очки и смотрит с упреком, будто я над ним издеваюсь.

– Не строй из себя полицейского, был конец семидесятых, и они, подростки, решили один раз попробовать. Она ограничилась одним разом, а он не смог. В ту ночь, когда он пропал, двое парней умерли от передозировки, так что решили, что он тоже умер, но, возможно, был кто-то еще, кто спрятал тело, чтобы отвести подозрения. Спустя шесть месяцев мой дед покончил с собой. А бабушка заболела раком, – выдаю я на одном дыхании.

– Черт возьми!!!

– Черт возьми, вот именно.

– Значит, твой дядя пропал тридцать четыре года назад?

– Около того.

– И что ты задумала?

– Поехать туда, поговорить с теми, кто его знал. Понять…

– Но зачем?

– Чтобы помочь маме. Она все еще уверена, что это ее вина, представляешь? Хотя прошло столько времени. И себе тоже.

– Дорогая, думаешь, это один из твоих детективов? Во-первых, ты беременна, а во-вторых, что можно раскрыть в давней истории? Полиция провела расследование, неужели ты надеешься узнать что-то новое, чего они тогда не узнали?

– Ты же сам говоришь, что иногда вы недорабатываете, что сторонний человек даже представить себе не может, до чего халтурно порой идет следствие, теряются улики, дела раскрываются по воле случая…

– С ума сошла, ничего подобного я не говорил… – и осекается, знает ведь, что говорил. – Антония…

– Да, милый.

– Я люблю тебя…

– Я тоже тебя люблю.

– Могу я чем-то помочь?

– Можешь сказать своему коллеге из Феррары, что я хочу поговорить с ним. Следственные дела у них сохраняются?

– Думаю, да. Я попрошу его поискать. Надо знать, когда пропал твой дядя. Если они никуда не переезжали, если не потеряли дело… Скорее всего, тех следователей уже нет в
Страница 4 из 13

живых.

– А вдруг есть? Может, кого-то еще застану, на пенсии.

– Может быть. Не хочешь ли, чтобы я этим занялся? Мне было бы проще.

– Я хотела бы сама, лично, и хочу поехать туда. Мне нужно понять эту историю. Дядя – наркоман, дедушка – самоубийца… Конечно, я их не знала, но все же…

– Мама твоя тоже хороша… рассказать такую историю, когда ты ждешь ребенка… – Вид у Лео грустный.

– Она говорит, что специально так сделала, что беременные неуязвимы.

– Надеюсь…

Лео вздыхает. Он обожает мою мать. Иногда, чтобы подразнить меня, говорит, что она лучше и что, наверное, он в нее влюбился. Мама красивая, что правда – то правда, всегда была красивой, даже если не признает этого. Альма вообще странный человек. Кажется неуверенной, но в действительности у нее очень сильный характер. Непредсказуемая, противоречивая, все решает сама. Такая эмоциональная, что не любить ее невозможно, хоть она и убеждена, что невыносима, и, надо признать, нередко бывает такой. Когда я была подростком, мы не ладили: это она казалась мне тинейджером, иногда кажется и сейчас.

– Сколько времени думаешь провести в Ферраре?

– Неделю максимум. В понедельник мне надо быть на приеме у врача. Попробую поговорить с полицией, с теми, кто знал Майо. Нужно сделать это до рождения Ады. Раньше я ничего не знала о маминой семье. Теперь понимаю почему.

– Ты ей сказала?

– Нет, не могу. Она не поймет. Ты должен меня прикрыть. Ты даже не представляешь, насколько ей трудно об этом говорить. Она уверена, что разрушила семью своими руками!

– А отец?

– Он ничего не знает. Мы увидимся завтра, нужно многое у него спросить. Альма уехала в Рим на выставку Гирри[4 - Луиджи Гирри (1943–1992) – итальянский писатель, фотограф, чьи цветные фотографии городских и сельских видов легли в основу “итальянской школы пейзажа”. Ему посвящен фильм “Розовая пустыня. Луиджи Гирри” режиссера Элизабетты Сгарби по сценарию Александра Сокурова.], и мы договорились пообедать вместе.

– А что говорит твоя доктор Маркетти?

– Что со мной все в порядке и что, в любом случае, в Ферраре есть отличная акушерка.

– Ты уверена, она именно так и сказала?

– Нет, конечно. Думаешь, я рассказала гинекологу личную историю? В самом деле, чувствую я себя превосходно. Твоя мама работала до последнего, и смотри, какой прекрасный ты получился.

– Но моя мама не… Ладно, Тони, делай, как знаешь, тебя все равно не переубедишь.

– Буду дома в воскресенье или раньше. Не волнуйся.

Альма

Мы пошли с Бенетти домой к одному типу, торговцу. Это был взрослый дядька, с усами, я никогда его раньше не видела. Он не был похож на наркомана и не хотел брать с нас денег. Мы еще подумали, что нам повезло.

Выглядел он довольным, держался любезно. Сам сделал нам укол, и было ощущение, будто по венам сразу же разлился сильный дурман.

Всю ночь нас рвало, и на следующий день мы проснулись очень поздно, с зелеными лицами.

Не говоря друг другу ни слова, мы схватили велосипеды и поехали в школу смотреть результаты. Как и предполагалось, Майо ожидала в сентябре переэкзаменовка по латыни. У меня средний балл “четыре” – лучше, чем я думала. Мы не ощутили ни радости, ни разочарования, только усталость и опустошение, словно беспечно потеряли что-то ценное, испытывали угрызения совести и вместе с тем не хотели это признать. В автобусе, который вез нас в деревню, сказали только, не глядя друг на друга: “Больше никогда”.

Я сдержала обещание. Бросила даже курить косяки, настолько мне было плохо. Майо после каникул попробовал снова. Однажды вечером, ничего мне не сказав, пошел искать отраву. Как при укусе змеи, яд проник глубоко и подействовал. Никто не знает, от чего это зависит, – загадка. У меня было противоядие, у него – нет.

Месяц он кололся раз в неделю, по субботам. Мне сказала об этом Микела.

Я не хотела, не могла поверить. Я была напугана, но еще больше – рассержена. Пробовала говорить с ним, но он отмахивался, отвечал, ерунда, ничего страшного, не бери в голову. Потом каждый день. Мама заметила, стала давать ему метадон. Она никогда не теряла самообладания. Как ни странно, но то, что проблема в какой-то степени была ей знакома: ведь ребята приходили в аптеку за шприцами, – только усугубило ситуацию. Мама не расстраивалась, не паниковала. А он принимал метадон утром, а вечером кололся. И привыкание наступило еще быстрее.

Мы не знали, как сказать отцу. Он думал, что Майо устает в школе. Я готовилась к выпускным экзаменам, по-прежнему встречалась с друзьями, но радость померкла. Когда в семье серьезная проблема – это тягостное молчание, вечная тревога, пустота, которая скребет в желудке, постоянное недомогание.

Я злилась на Майо, на родителей, на всех. Считала, что это несправедливо. Я же хотела только пошутить тогда, вечером, в начале лета. Мне всего восемнадцать. Это просто-напросто глупая выходка, как было однажды, когда мы в горах напились граппы. Если он меня любит, он не может так со мной поступить. Это несправедливо. Мама говорила, что он вылечится, что она знает много случаев. Отправила его к психологу, но Майо, закончив сеанс, бежал колоться. “Из-за этого придурка мне только хуже”, – так он мне сказал.

Он очень изменился. Если был под кайфом, без конца болтал, говорил какие-то глупости, если нет – молчал, смотрел в одну точку, зрачки расширены. Думаю, чтобы покупать “дурь”, он ею и приторговывал. Уходил из дома в два, сразу после обеда, и возвращался в восемь вечера. Перестал учиться и часто прогуливал школу. Я так на него злилась, что не хотела с ним говорить. Он стал совсем другим, и я терпеть его не могла. Ненавидела и его предательство, и свое чувство вины.

Как-то на ужин мама приготовила куриные эскалопы. Отец положил себе добавки, потом посмотрел на тарелку Майо – тот ни к чему не притронулся, и сказал:

– Почему не ешь? Не хочешь? Ты же так любишь эскалопы.

Я не могла больше сдерживаться. Я взорвалась:

– Папа, он уже давно ничего не ест! Как ты раньше не замечал?!

Отец посмотрел сначала на меня, потом на Майо, потом перевел взгляд на маму.

– Что происходит? Ты заболел, Майо? Франческа, скажи мне правду.

И мама наконец-то произнесла:

– Джакомо… У Майо проблема, наркозависимость… но мы справимся. Я как раз ищу общину…

Майо попробовал улыбнуться и сказал:

– Простите, мне очень жаль. Все не так плохо, просто я действительно не голоден.

Он чесался. От него несло табаком и еще чем-то прогорклым. Он был под кайфом, и я знала, что он страдал от этого, но не так, как я.

Ему было наплевать на всех нас.

Отец встал из-за стола, подошел к Майо сзади и обнял его за плечи.

Майо остался сидеть: напряженная спина, неподвижное лицо.

Отец плакал, сжимал его плечи.

– Простите меня, – сказал он.

Потом ушел в свою комнату и упал на кровать.

Я не поняла, за что мы должны его простить, но я ненавидела его, ненавидела их всех. Маму – за то, что она ничего не сказала, и отца – за его слабость.

Почему они не рассердились, не заорали? Никто не защитил нас. Никто не защитил меня.

Это был последний раз, когда мы собрались вместе.

Не знаю, о чем разговаривали родители в тот вечер, но полоска света под дверью в их комнате оставалась допоздна. Я представляла себе маму, утешающую отца.

На следующий день была суббота, утром я ушла в школу, мама
Страница 5 из 13

– в аптеку, отец – на собрание сельхозкооператива. Майо спал до обеда. Домработница сказала, что он проснулся, выпил чаю с печеньем и куда-то пошел. Больше мы его не видели.

Антония

– Она тебе рассказала?

Мы сидим с папой в “Диане”, его любимом ресторане на виа Индипенденца.

– Да. Ты знал?

– С тех пор, как ты забеременела, она только об этом и думает. Она уверена, что раньше этого делать было нельзя.

Длинноносый официант приносит тарелку с пармезаном и нарезанной кубиками мортаделлой. Он совсем седой, я помню его с детства – красивый мужчина, всегда любезно улыбается, но имени его не знаю. Спрашиваю у отца.

– Понятия не имею, как его зовут. А зачем тебе?

– Просто так. Почему же Альма не могла рассказать мне раньше о брате и обо всем остальном? Чего она боялась?

Я часто зову родителей по именам: Альма и Франко – привыкла с детства, когда слышала их обращение друг к другу. Что интересно, так часто делают единственные в семье дети.

– Чего боялась? Многого. Тяжело узнать, что твой дед покончил с собой, а дядя без вести пропал.

– Тебе никогда не приходило в голову, что я должна об этом знать?

– Мне – приходило. Но ты же знаешь, я всегда уважал ее выбор.

– Ты думаешь, в этом есть ее вина?

Отец наливает мне немного ламбруско.

– Тебе можно пить?

– Полбокала, да.

Он наполняет маленький пузатый бокал. Вино приятное, легкое, игристое.

– Конечно нет. Так получилось. Все происходит по воле случая. Только она этому никогда не поверит, а у нас никогда не будет неопровержимых доказательств. Но, возможно, кое-что сможет примирить ее с прошлым… – По его губам скользит едва заметная улыбка. – И знаешь, что? Ты думала над этим? – пристально смотрит на меня.

Мой отец в любой ситуации остается профессором, никогда не упустит возможности порассуждать. Представляю себе пожар: “А скажи, пожалуйста, что здесь сделано из несгораемого материала?” – спросит он, когда все вокруг будет полыхать и взрываться.

Но у меня есть ответ на его вопрос, я думала над этим.

– Если я узнаю, как он пропал.

В его взгляде удовлетворение.

– Попробуешь?

Длинноносый официант приносит тортеллини. Улыбается шире, чем обычно, чувствую, спросит про мою беременность: я заметила, что его взгляд скользнул на мой живот.

Прежде чем ответить, пробую ложку ароматного, горячего бульона. Вкус восхитительный: я заметила, во время беременности вкусовые ощущения обостряются.

– Конечно, попробую.

Франко положил ложку, посмотрел на меня с улыбкой.

– Когда я был моложе, я сам хотел это сделать.

– И что тебе помешало?

Пристально смотрит на меня, а сам крутит большим и указательным пальцами правой руки кольцо на безымянном пальце левой. Старое обручальное кольцо красного золота. Я знаю, что внутри выгравировано имя моей бабушки – Франческа, а на мамином кольце – Джакомо, имя дедушки. Эти обручальные кольца – немногое из того, что мама сохранила в память о своей семье. Еще одно бабушкино кольцо – маленький сапфир с бриллиантами – она подарила мне. Я ношу его всегда. Действительно, странно: они никогда не говорили об умерших бабушке и дедушке, а носят их обручальные кольца.

– Если я скажу глупость, ты подумаешь, что твой отец сошел с ума? – спрашивает он, стараясь быть серьезным.

– Пожалуй, это интересно – хоть раз услышать от тебя какую-нибудь глупость.

– Молодчина! – улыбается отец.

Родители всегда с восторгом воспринимали мои слова, с тех самых пор, когда года в четыре я стала складывать буквы и писать на подаренной мне доске: “дом”, “кот”.

Будучи подростком, я начала догадываться, что мои родители не предназначены для этой роли, что им пришлось заучить ее. Они стараются, играют хорошо, правильно, но без вдохновения. Тогда я решила уйти из дома, чтобы не возненавидеть их за это.

Франко вытирает без того чистые губы большой белой салфеткой.

– Я был уверен, что только ты сможешь, ну, вроде как выполнить предназначение. Нелепое убеждение, но я его не стыжусь.

Не стыдится, а щеки покраснели.

Может, от еды или от вина.

– Semel in anno licet insanire[5 - Раз в году разрешается безумствовать (лат.).]. Ты – мой единственный раз в году, ты всегда им была.

Хочу ответить, что его надежда на то, что я смогу раскрыть семейные тайны, совсем не кажется мне глупостью, но официант опережает меня своим вопросом:

– Что подать на второе? Как всегда, запеченные овощи? Или, может быть, жаркое?

Конечно, он заметил мой живот, намекает, что беременные едят за двоих. Прописная истина, и в моем случае это так: я ем гораздо больше, чем обычно.

Франко жестом дает понять: “Я больше ничего не буду, а ты бери что хочешь”.

– Пожалуйста, овощи гриль и двойную порцию крокет с соусом, – я заказываю самое дорогое блюдо меню, чтобы порадовать официанта. Хочу отблагодарить его за наше тридцатилетнее знакомство, хотя за все время так и не удосужилась узнать его имя, правда, не по своей вине – просто мои родители всегда были патологически закрытыми людьми. Действительно, официант не может сдержать радости:

– Отлично! На здоровье. Когда ожидаете прибавления? Можно поздравить профессора, ведь он станет дедушкой? – и рассыпается в любезностях, глядя на моего отца, а тот от смущения лишь улыбается и кивает.

Теперь профессору придется выучить новую роль – роль дедушки.

Альма

Я снова вспоминаю наше детство. Наши игры, семейные поездки на машине. И летучих мышей.

Летом в деревне окна часто оставляли открытыми, и вечером, если горел свет, к нам обязательно залетала летучая мышь – существо, которое приводило маму в паническое состояние. Мама кричала: “Джакомо, Джакомо, скорее! Она здесь!”

Прибегал отец и начинал наступление на комнату, захваченную врагом, тесня неприятеля к окну взмахами швабры. Мы обожали эту сцену: испуганная мама, спешащий на помощь папа – рыцарь, побеждающий дракона, а иногда мы специально не закрывали окна и включали свет. Утром искали выброшенный во двор трупик мыши – маленькое тельце, покрытое мягкой шерсткой.

Чтобы искупить нашу жестокость, я решила, что убитых летучих мышей мы будем торжественно хоронить под ореховым деревом, со свечками и венками из полевых цветов.

Отец покончил с собой в этом доме. Я нашла его там.

Сказать, что нашла – не совсем верно. Я услышала. И когда услышала, сразу поняла, что это за звук. В последние дни я знала и боялась, что он может застрелиться. Ужасно признаться, но тогда я почувствовала облегчение – освобождение от страха, что он может сделать это. Дорого же я заплатила потом за это освобождение!

После исчезновения Майо отец очень изменился. Помогал полиции вести расследование, но и сам не терял времени даром. Такую решимость, такую изобретательность он не проявлял даже в лучшие времена. Как будто они с мамой поменялись ролями: она – пассивная, он – деятельный, неутомимый. Он съездил в Рим, в Министерство внутренних дел. Нанял частного детектива, поговорил с родителями друзей Майо, стал завсегдатаем баров, куда те ходили, расспрашивал управляющих, торговцев наркотой, случайных прохожих.

– Я найду его, Франческа, найду, – повторял он маме, – вот увидишь, обязательно найду.

Не нашел.

Майо растворился в тумане.

Мы так и не выяснили, кололся ли он в тот вечер, и если да, то с кем, и все же знали, что он
Страница 6 из 13

был под кайфом, ведь он и дня не мог прожить без героина. Его следы затерялись субботним днем: последним, кто его видел, была кассирша кинотеатра, где он смотрел “Предзнаменование”, американский фильм ужасов, первый дневной сеанс.

Я думаю, он пошел в кино один, хотел найти место, чтобы уколоться, или укрыться, или поспать. С тех пор, как он подсел на героин, он ничего не читал и не ходил в кино, словно отупел. Его приметила старушка-кассирша, в пять он вышел из кинотеатра на пьяцца Карбоне. Она узнала его по ремню с металлическими заклепками на фотографии, опубликованной в газетах.

В этом районе было как минимум два места, где торговали наркотой, но никто не признался, что продал ее Майо. Впрочем, также осталось неизвестным, кто продал “дурь” Сандро и Ренато, двум парням, умершим в ту ночь.

Отец встречался с их родителями, показывал им фотографию Майо, но они сказали, что никогда его не видели. Они не знали, завидовать нам или сочувствовать. Да мы и сами не представляли, что лучше – найти тело или продолжать отрицать трагический конец.

Необыкновенная энергия моего отца мало-помалу угасала. Вечером, в день моего последнего экзамена, летним вечером, наполненным липовым ароматом, как и тогда, когда все началось, мы пошли ужинать в ресторан, куда часто ходили все вместе, вчетвером.

Мама пыталась улыбаться, но ей нездоровилось, она почти ничего не говорила. Мы заказали угорь и белое вино, но никто не ел. Отец выпил три бокала вина и тихо заплакал. Было жарко и душно, слезы капали прямо в тарелку. Он не смотрел на нас, сидел неподвижно. Мама обхватила голову руками.

Я подумала тогда, что моя жизнь кончена, я хорошо это помню. И помню, что мне показалось это несправедливым, незаслуженным.

Сколько раз я спрашивала себя потом, почему перед лицом трагедии одни семьи распадаются, а другие – нет. Почему у одних есть силы принять, преодолеть беду, а у других – нет.

Родители Сандро и Ренато тоже потеряли сыновей, а их сестры – братьев. В последнем классе гимназии у моей одноклассницы в автокатастрофе погибла сестра. У мамы другой моей одноклассницы был рак. А у одноклассника умер новорожденный брат, которого он не хотел, потому что ревновал и боялся.

Никто не застрахован от несчастья. Что объединяет семью, когда случается беда? Вера? Взаимная любовь? Доброта, присутствие духа, случай?

А семьи в бедных странах, где дети умирают от голода и болезней? В мире так много боли. Почему одни терпят ее, а другие нет?

Мы любили друг друга, мы четверо.

Почему мама не заставила Майо бросить наркотики? Почему не лечила депрессию отца? А он – почему не обращался за помощью? Разве они недостаточно любили друг друга? Недостаточно любили меня? Что я могла сделать и не сделала?

Чего нам всем не хватало?

Всю жизнь я жила в страхе: как бы моя новая семья тоже не распалась. Чтобы этого не случилось, я нашла надежного, здравомыслящего, уравновешенного мужчину.

Каждый день я боролась и борюсь со своими страхами, даже сейчас, когда мне перевалило за пятьдесят и я вот-вот стану бабушкой.

Некоторым так трудно обрести покой.

Антония

Иду под портиками, блестящими от дождя, и смотрю на свое отражение в стеклянных витринах магазинов. Пальто такое просторное, что живота почти не видно.

Альма права – беременные женщины неуязвимы, и этой зимой я ни разу не простудилась. В первое время мне всегда хотелось спать, а сейчас я чувствую прилив сил и готова хоть немедленно ехать в Феррару. Что взять с собой? Двое черных брюк, два самых широких свитера из тех, что у меня есть, ноутбук, iPad, ночную сорочку. Пожалуй, захвачу еще зонтик, мне кажется, в Ферраре нет портиков, как у нас.

Неплохо бы пожить несколько дней в гостинице одной, изучить город. Во всех моих детективах действие происходит в Эмилии, но Феррару я совсем не знаю, а ведь там родилась мама, там похоронены бабушка и дедушка. Я никогда не ощущала связи с этим городом, скорее, он был для меня чем-то смутным, далеким. Немногие знакомые феррарцы хвастались красотой своего города так, будто это их личная заслуга, что меня немного коробило. Мы, в Болонье, относимся к нашему городу более критично.

Отец попрощался со мной, цитируя “Энеиду” Вергилия. Он сравнил маму с Ютурной, нимфой источников и сестрой Турна, царя рутулов. Ютурна пыталась защитить брата в поединке с Энеем, но по приказу Юпитера была вынуждена предоставить судьбе исход битвы.

– Она чувствует свою вину за то, что осталась жить. Ютурна проклинала себя за то, что бессмертна. Вечную жизнь для чего ты мне дал? Почему у несчастной отнят смерти удел?[6 - Вергилий. Энеида. Книга XII, 879–880. Перевод С. Ошерова, под ред. Ф. Петровского.] – в отчаянии спрашивала Юпитера бедная Ютурна. В тот момент, когда она поняла, что не может предотвратить смерть брата, божественный дар превратился для нее в приговор, – вот что сказал отец, целуя меня в висок, и сел в автобус, увозящий его к послеобеденному чтению в любимом кресле.

В кармане пальто звонит телефон, это Лео.

– Что сказал твой отец? – спрашивает он, без приветствия.

– Что очень надеется на меня. И что нужно прочесть двенадцатую книгу “Энеиды”.

– Я-то думал, он тебя отговорит… А что в двенадцатой книге “Энеиды”?

– Потом объясню, дома. Когда тебя ждать? Звонил коллеге из Феррары?

– Приду в шесть. Коллегу зовут Луиджи Д’Авалос, дам тебе номер телефона.

– Луиджи как?

– Д’Авалос. Обещал поискать дело в архиве и выяснить, кто занимался этой историей, если тот человек еще жив. Кстати, он неаполитанец.

– Кто неаполитанец?

– Мой коллега.

– И что?

– То, что он очень любезен. Хотел прислать за тобой на вокзал машину. Но я сказал, что не знаю, в котором часу ты приедешь, и что ты сама позвонишь ему, когда устроишься.

– Жаль, я-то мечтала подкатить к гостинице с воем сирен.

– Хулиганка!

– Любовь моя! До скорого.

– Тони?

– Да.

– Я не решился сказать ему, что ты беременна.

– Сделаем ему подарок. Киндер-сюрприз.

– Он подумает, что мы сумасшедшие.

– Мы и есть сумасшедшие.

– Смейся, смейся! Когда я вернусь, будь, пожалуйста, дома.

– А куда я денусь?

– Я хотел сказать… будь дома. Ну, ты меня поняла.

Ничего я не поняла, но буду дома, конечно.

Я так ничего и не спросила у папы. И он, как обычно, ничего мне не рассказал. Ни про то, как они с мамой познакомились, ни про то, что он знает о ее брате. Не подсказал мне, кого искать в Ферраре, куда идти. Никакой информации, кроме “Энеиды”.

Альма

Когда раздался выстрел, я разговаривала по телефону. Посмотрела в окно – голубое небо, ни единого облачка. Ослепительный солнечный свет. Было четыре часа.

Каждый день я ждала, что это случится, с того момента, когда он заплакал за столиком в ресторане в день моего последнего экзамена. Я знала, где хранится охотничье ружье, и просила маму спрятать его, но она сказала: не говори глупости.

Я бросила трубку, не прощаясь, закричала: “Маммаа” – и побежала в ванную, закрылась там.

А мама уже спешила в комнату, где был отец, в их спальню. Я слышала ее крик, слышала, как она побежала вниз, звонить. Прислушивалась из-за дверей, не хотела видеть того, что произошло: нет, только не это.

“Скорая помощь” приехала из поселка через десять минут. Наш дом стоит отдельно, у дамбы на реке По. Я ждала, сидя на земле, за
Страница 7 из 13

воротами, и наблюдала за муравьями – одни выползали из трещин на тротуаре, другие ползли обратно.

– Наверху, вторая дверь направо, – машинально произнесла я, указав на лестницу.

И пошла за сарай, под навес с глициниями, где мы в детстве играли с Майо в семью. Я была мамой, а он – папой, я готовила ужин, раскладывая на перевернутом деревянном ящике цветочки, камушки, листики. “Вот тебе спагетти, дорогой. А еще я сделала котлеты”, – и протягивала ему листок с травинками. “Ням-ням, очень вкусно, дорогая!” – Майо поглаживал живот. После котлет – гальки с соусом из маковых лепестков – я протягивала веточку: “Вот твоя сигара, дорогой”. Сигара нравилась ему больше всего, и если я про нее забывала, он спрашивал: “А моя сигара, дорогая?”

Не знаю, где мы услышали или прочитали, что муж и жена обращаются друг к другу “дорогая” и “дорогой”, может быть, в каких-то комиксах, но это было смешно. Мы и подростками продолжали так обращаться друг к другу.

Собирая полевые цветы, маки и лютики, я почувствовала, что на руку сел майский жук – они приносят удачу. Затылком я чувствовала холод, мне очень хотелось в туалет, но идти домой я не решалась.

Я знала, что случилось. Знала, что он покончил с собой, и каким образом, и еще знала, что мама хочет побыть с ним одна, без меня. Думаю, они любили друга, по-своему любили. Во всяком случае, я не смогла привязать его к жизни и больше ничего не могла сделать, ни для него, ни для мамы. Она болела, уже давно, только он покончил с собой не из-за этого, я знаю, он покончил с собой из-за Майо.

Мы перестали быть семьей в тот день, когда Майо пропал. Не удержались, не выжили. Наша семья – это мы четверо, вот в чем штука, а потом в одночасье не стало ничего.

Антония

– Дорогая синьора Капассо…

Голос коллеги Лео звучит не просто любезно, он словно обволакивает.

– Нет, не стоит приезжать сюда, я буду в гостинице в мгновение ока, – сказал он по телефону.

В мгновение ока?! Ну и выражение!

Мы сидим за одним из трех круглых столиков небольшого бара во внутреннем дворике отеля. Д’Авалос заказал два кофе.

Моего живота он как будто не замечает. Должно быть, он чуть старше меня, но младше Лео. Красив, но красота эта слишком банальна: ярко-голубые глаза, густые черные завитки волос на шее, ослепительно белые зубы. Если бы он был выше ростом, его можно было бы принять за актера, одного из тех, кто страдает от собственной привлекательности и непременно цитирует в интервью книги и театральные пьесы.

– Ваш муж рассказал, что вы пишете детективы, я бы хотел почитать, – первое, что он говорит, пожимая мне руку.

– Их издает небольшое издательство в Болонье, тиражи скромные, – начинаю я, – но, думаю, в Ферраре найти можно. Они продаются только в Эмилии, потому что именно там происходят все события… – и добавляю, пожалев, что невольно намекнула, будто он должен купить мою книгу, – но вот досада, у меня с собой нет ни одной, а то подарила бы.

Значит, вот как Лео преподнес ситуацию: не запутанная семейная драма, а профессиональное любопытство. И правильно, с этим типом так и надо.

– Нет, нет, книги нужно покупать, а не выпрашивать у автора, – рисуется Д’Авалос. И потом: – Должен сказать вам, что, увы, следователь по делу, которое вас так интересует, скончался два года назад. Но я знаю человека, который был в то время помощником инспектора дежурного отдела полиции. Он живет в Ферраре, я могу договориться с ним о встрече.

– Я сама могу ему позвонить, если это удобно.

– Для вас удобно все, – расплывается в улыбке. И откуда он такой взялся?

– Вы смотрели следственное дело? Не находите странным, что следователи так ничего и не выяснили? – резко перехожу я.

Его улыбка становится еще шире. Не могу понять, кто передо мной – серийный соблазнитель или законченный кретин.

– Знаете, сколько людей пропадает каждый год, синьора Капассо? – спрашивает он мягко, наливая сельтерскую воду из графина в два маленьких стакана.

Я выбрала гостиницу в центре, думала, она окажется скромной – для непритязательных людей, а здесь – антикварные предметы интерьера, музейная мебель, ковры. Окна моей комнаты выходят на центральную улицу, одну из самых оживленных в городе, поэтому немного шумно, зато потолок расписан прекрасными фресками. В этом баре мы – единственные клиенты, и все внимание официантки приковано к нам. Возможно, она знает комиссара. Возможно, в Ферраре все его знают и боятся.

До знакомства с Лео я тоже робела перед силами правопорядка.

– Сколько… пять человек в месяц? Десять? Больше?

– Тысячи, синьора Капассо. Каждый год тысячи людей исчезают в никуда, – печально отвечает, помешивая кофе в чашке. – Но исчезновение Марко Сорани расследовалось очень тщательно, ведь с ним была связана смерть двух других парней.

– И что же вы нашли?

– Лично я – ничего, я был еще ребенком, – улыбается. – Но вчера вечером почитал следственное дело, и мне пришла в голову одна мысль. Если хотите, поехали.

– Куда?

– Вы лучше поймете, о чем я, если увидите это место своими глазами.

Производит впечатление человека пустого, фальшивого, однако прочитал дело тридцатилетней давности, сделал какие-то выводы и хочет мне объяснить.

Он явно стремится показать себя с лучшей стороны. Я поднимаюсь из-за стола. Хотя на мне длинный широкий свитер, Д’Авалос не может не заметить моего живота, однако он молчит. Оставляет на столике пять евро, помогает мне надеть пальто и, взяв меня под руку, идет к выходу. На улице нас догоняет официантка – я забыла на стуле свой серый шарф. Д’Авалос берет шарф и обматывает мне шею. Потом помогает забраться в черный автомобиль, за рулем которого полицейский в штатском, и садится рядом со мной, на заднее сиденье.

– Синьора Капассо – жена нашего коллеги из Болоньи, Раффаэле. Мы помогаем ей в одном семейном вопросе, – говорит он, обращаясь к водителю. – Поехали к мосту на По в Понтелагоскуро.

Семейном… Выходит, я тоже часть семьи, большой полицейской семьи. Должно быть, поэтому он так стремится мне помочь.

День выдался серый, сырой. Сойдя с поезда, я сразу ощутила близость моря. Чувствую воду, как лозоискатель. Посмотрела по карте – море отсюда в пятидесяти километрах, а еще ближе – дельта По, внутренняя гавань, долины Комаккьо. Даже замок в самом центре Феррары окружен рвом с водой – вода здесь повсюду. И свет не такой, как в Болонье, – более холодный, но матовый, приглушенный.

Когда я ехала от вокзала на такси, то заметила, что замок как раз недалеко от моей гостиницы. Сейчас мы сворачиваем на живописный проспект, вымощенный булыжником.

– Добро пожаловать на самый красивый в Европе проспект, – произносит Д’Авалос, – проспект Эрколе I д’Эсте. Вы о нем еще узнаете.

– В детстве мы иногда приезжали в Феррару с мамой, ходили на кладбище. Мы были там четыре или пять раз.

– Чертоза[7 - Чертоза – монументальное кладбище картезианского монастыря в Ферраре.] великолепна. Вы читали рассказы Бассани [8 - Бассани Джорджо (1916–2000) – известный итальянский прозаик и поэт, уроженец Феррары, участвовал в движении Сопротивления.]?

– Может, нам перейти на ты? – решаюсь спросить, потому что чувствую комичность своего положения: синьора Капассо, комиссар Д’Авалос. – Меня зовут Антония. Дзампа – моя фамилия. Мы с
Страница 8 из 13

Леонардо не женаты.

– Ну, конечно, Антония. Я – Луиджи, – и одаряет меня самой широкой и открытой из своих улыбок.

– Давно ты здесь? Как работа? – спрашиваю.

– Три года. Я из Неаполя, представляешь, такой поворот… Здесь множество тайн, главным образом исторических: Лукреция Борджия, Уго и Паризина, Брадаманта. У этого города красота с надрывом. Взять хотя бы последнюю историю – наших рук дело…

– Что ты имеешь в виду?

– Дело Федерико Альдрованди[9 - Федерико Альдрованди – восемнадцатилетний студент, погибший в 2005 году в Ферраре, после того как его избили полицейские.], – смущенно отводит глаза.

Может, зря я о нем так. Может, красивые мужчины страдают от предвзятых оценок не меньше, чем красивые женщины.

Проезжаем мимо здания, которое Луиджи называет Алмазный дворец и советует сходить туда на выставку. Можно подумать, будто он гид, а не полицейский, но он прав: надо будет прогуляться пешком. Эта улица очаровательна – прямая, широкая и длинная, вдоль нее тянутся дворцы эпохи Возрождения. Нет ни вывесок, ни магазинов, ни припаркованных автомобилей. Если бы не дорожные знаки, могло показаться, что мы отброшены в прошлое лет на пятьсот.

Вскоре выезжаем за город. Начинаются поля, пригород, погруженный в спокойную размеренную жизнь, старые крестьянские дома, тополиные аллеи, и вот мы у большого моста через По.

Раффаэле паркует машину перед мостом на площадке, скрытой в зарослях камыша.

– Идем, – зовет Луиджи.

Река широкая, в мутной воде бурого глинистого цвета – маленькие водовороты.

Мост серый и очень длинный, его поддерживают пять пар бетонных столбов. Неожиданно опустился туман, и различить противоположный берег реки уже невозможно. Когда мы подъезжали, я заметила выше по течению По еще один мост, железнодорожный. Но сейчас его не было видно, слышался только шум проходящего поезда. Мрачное местечко.

– В ту ночь туман был сильнее, – говорит Луиджи. Вид у него очень серьезный. – Машина стояла как раз в этом месте. Белый “гольф” отца Ренато. Ренато сидел за рулем, Сандро – сзади. Я думаю, Марко тоже был с ними. Когда ребятам стало плохо, он побежал за помощью и случайно упал в реку или бросился специально…

– Откуда ты знаешь?

– После звонка твоего мужа… то есть комиссара Капассо, я прочитал следственное дело. В то время наркоманов в Ферраре было немного, скорее всего, твой дядя купил героин, такой же, что вкололи себе эти парни. Поскольку один из них был за рулем, а другой сзади, я подумал, что третий должен быть рядом с водителем.

– А тело?

– Если он все-таки упал в реку, тело найти сложно. Течение в этом месте очень сильное. Тридцать лет назад криминальная полиция не располагала нынешними средствами. Да и туман был очень густой. Ребят нашел в четыре утра ночной сторож, он возвращался с работы на мопеде.

– Ты уже поговорил с помощником инспектора, да? – спрашиваю я.

– Как ты догадалась? – удивляется он.

– Видишь ли, я пишу детективы и живу с полицейским. Сдается мне, ты весьма ясно представляешь себе картину. На основании одного лишь старого дела тебе вряд ли это удалось. Не хочешь признаваться, чтобы не лишать меня удовольствия лично поговорить с инспектором в отставке? Интересно, что Лео рассказал обо мне?

Как холодно! Влажно и холодно. Сырость пробирает до самых костей.

Луиджи в нерешительности, но нисколько не смущен.

– …не уверен, что бывший инспектор расскажет тебе все, что рассказал мне. Да, я был у него сегодня утром. Ему за семьдесят, и он очень закрытый человек. После нашего разговора у меня осталось впечатление, что комиссар Дзанни, тот самый, который вел расследование, пожалел твоего деда и решил оставить ему надежду, что Марко жив, ибо веских доказательств его гибели найдено не было.

– Представь себе, мой дед застрелился.

– Еще одна причина не говорить о своих сомнениях.

– Возможно, он все равно бы застрелился.

– Возможно.

Луиджи смотрит на меня с удивлением и любопытством, есть в этом взгляде что-то материнское.

– Шапки у тебя нет?

– Нет, осталась в гостинице.

– В Ферраре надо всегда брать с собой шапку. Из-за туманов здесь высокая влажность.

– Вижу, то есть чувствую.

– Я отвезу тебя в город. Тебе куда?

– В гостиницу. Я должна позвонить. Найти друзей мамы и ее брата.

– Если хочешь, я их найду.

– Откуда такая любезность?

– Подруга моего коллеги. Красивая девушка. Что тебе больше нравится?

Не понимаю: это комплимент или он надо мной издевается?

На мгновенье в голове проносится: “Сейчас поцелует”, но, к счастью, ничего подобного не происходит. Он берет меня под руку и ведет к машине. Уже стемнело, жаль, не могу разглядеть выражение его лица.

– Вчера ты еще не знал, красивая я или нет. В любом случае, спасибо.

Я не считаю себя красавицей, но мне польстило, что он так сказал.

– Я – полицейский, Антония, я много чего знаю, ты даже представить себе не можешь.

Голос у него сейчас другой, усталый.

Помогает мне открыть дверцу машины, сам садится рядом, с другой стороны.

– Едем в гостиницу, Раффаэле.

В машине мы молчим, он проверяет сообщения в телефоне. У гостиницы я говорю:

– Мне бы хотелось найти Лауру Трентини. Мама была у нее дома в тот вечер, когда пропал Майо. И того парня, который подсунул им героин, по фамилии Бенетти. И еще девушку, подружку Майо. Ее зовут Микела, фамилию не знаю.

– Микела Валенти, ее допрашивали, – кивает Луиджи. – Я найду их телефоны и отправлю тебе на мобильный.

На этот раз он не выходит из машины и не открывает мне дверцу.

Как будто внезапно погружается в свои мысли. На пороге гостиницы оборачиваюсь, чтобы помахать ему, и вижу, что он разговаривает по телефону и совсем не смотрит в мою сторону.

Микела Валенти назначила мне встречу у городского собора.

– У входа, у грифона справа, – сказала она бодро.

Я не помню, как выглядит грифон. Микела должна быть на год или на два младше Альмы, а голос у нее молодой и звонкий.

Вчера вечером пришло сообщение: “Трентини эмигрировала, Бенетти умер, Валенти 335 5387231. Пока, Луиджи”. Сухой полицейский стиль, никаких заигрываний, что ж, тем лучше.

Я тут же позвонила Микеле и объяснила, кто я такая и чего хочу. Кажется, она не удивилась.

– Дочь Альмы Сорани? Я на днях вспоминала про Альму, как она? Буду рада познакомиться. Завтра у меня свободный час между десятью и одиннадцатью, если тебя устроит.

Я хотела было сказать, что беременна, а потом решила, посмотрим, узнает ли она меня, решит ли, что я похожа на Альму. В конце концов, я сама ее узнаю, не так уж много пятидесятилетних женщин будет у грифона в десять утра, каким бы он ни был, этот грифон. Интересно, от чего у нее свободен час? Может, она преподаватель? Психотерапевт?

В гостинице кроме меня завтракала лишь чета пожилых немцев, я выпила чашку чая и съела крем из гигантской булочки. Тусклое, подернутое облаками солнце плохо освещает темную неподвижную воду рва, окружающего замок. Площадь рядом с замком носит имя Джироламо Савонаролы: фигура из белого мрамора возвышается над тем, что, должно быть, изображает костер. Его сожгли во Флоренции – это все, что я помню про Савонаролу. Не знала, что он из Феррары. Пылкий мятежный взор, устремленные вверх руки.

Какой непривычный ритм в этом городе – спокойный, размеренный. В центре
Страница 9 из 13

Болоньи в это время хаос: машины, пробки, пешеходы прямо на проезжей части. Здесь же мало машин и мало пешеходов. Здесь царство велосипедов – велосипеды, безмолвно спешащие куда-то, и велосипеды, оставленные повсюду. Пожалуй, велосипедов больше, чем людей.

Перед фасадом городского собора вижу каменных львов, к одному прислонилась девушка в вельветовых брюках и куртке. Не выглядит на пятьдесят, даже на сорок, но именно она радостно кричит:

– Антония? Я – Микела, привет! Выпьем кофе или хочешь пройтись? Ты совсем не похожа на Альму. Вот здесь мы встречались, Альма, Майо и я, – говорит Микела, поглаживая розоватый мрамор. Если присмотреться, это не совсем лев – у него орлиный клюв и крылья.

Да, я не похожа на Альму, но как же она узнала меня?

– Лучше пройдемся, – отвечаю, пожимая протянутую мне руку. Рука у Микелы маленькая, с сильными тонкими пальцами, желтоватыми, как у курильщика.

– Здесь рядом кинотеатр, где последний раз видели Майо, хочешь, пойдем туда?

Ничего себе! Неожиданное предложение.

Мне казалось, будет сложно ворошить прошлое, извлекать на свет трагическую историю Майо, но вижу, что многим она близка, даже тем, кто, как Луиджи Д’Авалос, не знал его лично.

– А где его видели в последний раз? Мама ничего не рассказывает, она лишь винит себя в произошедшем.

Вообще-то я всегда говорю правду. Это хорошо работает: сразу сближает, создает доверие.

– Представь, каково было мне? Ведь я бросила его потому, что он кололся, – перебивает меня Микела.

Чем-то она меня привлекает. Должно быть, она – как и я – открытый человек, и мне это нравится.

– Ты чувствовала себя виноватой? – спрашиваю я.

Она, хоть и на каблуках, шагает уверенно. Я замечаю небольшие морщинки у глаз, едва заметную дряблость кожи. Пожалуй, теперь я дала бы ей пятьдесят.

– Какое-то время я проклинала себя за то, что не пришла в тот вечер, когда все началось. Но потом ты вдруг понимаешь, что от тебя ничего не зависит, и смиряешься, – отвечает она, глядя прямо перед собой.

Мы сворачиваем на узкую, темную средневековую улочку, оттуда выходим на небольшую прямоугольную площадь: кинотеатр “Аполлон” закрыт.

На афишах – американский фильм, я смотрела его: история молодой девушки, агента ЦРУ, которая сумела задержать Бен Ладена.

– Ты что-то хотела спросить? Через сорок минут я ухожу, – говорит Микела.

Она достала из сумочки папиросную бумагу и табак, присела на тротуар у кинотеатра, чтобы скрутить сигарету.

– Кем ты работаешь?

– Логопед. Учу говорить тех, кто не может. А ты?

– Сочиняю детективные романы.

– Надо же! Значит, любишь запутанные сюжеты.

Я тоже присаживаюсь на влажный асфальт. Площадь пустынна, должно быть, она осталась такой же, как тогда. Майо ходил по этому тротуару, по этим улочкам, видел эти стены.

– Я хотела узнать про Майо, какими были они с Альмой, какими были их родители, мои бабушка и дедушка. Что за семья у них была. Я ничего про них не знаю.

Микела закуривает и, отвернувшись от меня, выпускает дым. Какое-то время молчит.

– Майо был умный, хоть и делал все возможное, чтобы это не демонстрировать. Эксцентричный, чудной, вечно что-нибудь придумывал. Но, с другой стороны… пассивный. В их союзе заправляла Альма. Она отлично училась, выделялась в школе и была очень прямолинейной. Я бы даже сказала, властной. Относилась к брату покровительственно. Думаю, в их семье была какая-то проблема, может, финансовая, может, какая-то еще: во всяком случае, было что-то странное. Они всегда держались особняком, замкнуто, и родственников в Ферраре у них не было. Если не ошибаюсь, родители твоего деда умерли. Создавалось впечатление, что все четверо были очень привязаны друг к Другу, но закрыты для остального мира. Я почти и не бывала у них дома, Майо и Альма приходили ко мне. Однажды моя тетка, которая работала в аптеке вместе с твоей бабушкой, сказала, что мать Альмы задолго до исчезновения Майо имела внебрачную связь.

С одной стороны площади начинается маленькая тихая улочка, с другой – улица, вдоль которой тянутся многочисленные магазины, и я вижу, как там оживленно. Микела встает и протягивает руку, чтобы помочь мне. Интересно, заметила мой живот? Но я продолжаю сидеть.

– Как внебрачную? – Эта новость, как громом, поразила меня. Даже рассказ про Майо не так на меня подействовал. То, что мама отличается нетерпимостью и иногда пытается манипулировать людьми, я знала. Она сама от этого страдает, но ничего с собой поделать не может. Жертва собственного ужасного характера.

– Тетка умерла, не то бы я расспросила. Я часто ее навещала, мы много говорили о прошлом. Я и о своей семье кое-что узнала. Однажды тетя спросила: “Как поживает «твоя несчастная подруга?»” Я поняла: речь идет об Альме, но ответила, что не в курсе. И она сказала: “Рано или поздно, эта твоя подруга узнает, что ее мать поплатилась за свои удовольствия”. У тетки был Альцгеймер, поэтому я не придала значения ее словам. Но если ты с таким животом приехала сюда, чтобы расследовать историю тридцатилетней давности, лучше рассказать тебе все, что я знаю, пусть это кажется неважным. Выпьешь со мной капучино?

Микела отряхивает сзади свою куртку, и теперь я протягиваю ей руку, чтобы она помогла мне встать.

– С кем, по-твоему, я еще могу поговорить? Мама упоминала Лауру Трентини, но, насколько я знаю, она здесь больше не живет. Мы сможем увидеться, когда у тебя будет время? – спрашиваю я.

Значит, мой живот она заметила. “С таким животом… ” – сказала.

– Лаура вышла замуж за американца, кажется, у меня есть ее телефонный номер, но, думаю, ей нечего тебе сказать, они с Альмой не были подругами. Кроме меня, у Альмы вообще не было близких друзей. Конечно, мы можем увидеться, если хочешь, поужинаем вместе. К себе не приглашаю, дети будут мешать, нормально не поговорим. Завтра идёт?

– Завтра – отлично! А один из ваших друзей по фамилии Бенетти?

– Он никогда не был нашим другом. Умер он лет двадцать назад, умер от СПИДа, – резко отвечает Микела. – Ты куда сейчас? – спрашивает она и заказывает в баре два капучино.

– Не решила, то ли в библиотеку – полистать старые газеты, то ли в Алмазный дворец. Мне посоветовали посмотреть там одну выставку…

– Кто посоветовал?

– Комиссар Д’Авалос, знаешь его?

– Наслышана, – с улыбкой отвечает Микела.

От кого, интересно? От подруги? Пациентки? Чувствую укол ревности, кто бы мог подумать! Я даже Лео никогда не ревную.

– А на кладбище, к деду и бабушке, не пойдешь?

– Пожалуй, с этого и начну, ты права.

– Грустно смотреть на беспризорные могилы. Я иногда прохожу мимо, когда иду навестить тетку, – у твоих никогда не бывает цветов. Завтра позвоню, скажу, где поужинаем, и, может, вспомню, кто бы мог тебе помочь.

– Спасибо, Микела. Я ничего не узнала о тебе, даже не спросила, сколько лет твоим детям…

– Завтра расскажу. И спасибо за капучино, я, как всегда, без денег…

Она собирается уходить, но потом останавливается, оборачивается и говорит, глядя мне прямо в глаза:

– Знаешь, как зовут главную героиню в фильме, что идет в “Аполлоне” сегодня вечером?

– “Цель номер один”? Я смотрела, хороший фильм, но, как зовут героиню, не помню.

– Ее зовут Майя, – говорит Микела. – Представляешь, какое совпадение!

И уходит, а я остаюсь там, где мы
Страница 10 из 13

встретились утром – у розоватого мраморного грифона. Провожу рукой по его гладкой холодной спине: интересно, сколько раз к ней прикасался Майо?

Альма

Франко старше меня на двадцать лет, однако он никогда не относился ко мне по-отечески, с пониманием и заботой, скорее, он меня терпел.

Сначала нас накрыла влюбленность, но в те первые страстные месяцы мы так и не стали настоящей парой, мы просто всецело отдались чувству. Он был моим профессором, мне казалось, он все знает, все может.

Я была молодой, сумасбродной, горячей. Боль разрушительна для любви: ты становишься человеком, который жалеет только себя, считаешь, что тебе все должны, не умеешь любить. Принято думать, что страдание – это путь к взрослению, но, по-моему, тот, кто в молодости много страдал, никогда не становится взрослым.

Когда я задумываюсь, что именно испортило мне жизнь в юности, то затрудняюсь сделать выбор между горечью утрат, злостью и страхом.

Но самое ужасное случилось потом и продолжается поныне.

От отца мне досталась – хоть и в легкой форме – болезнь, которую я всегда презирала. У меня тоже склонность к депрессии.

Я балансирую на краю пропасти и вынуждена каждый день придумывать, как победить беспокойство и тревогу. Стоит остановиться, мрачные мысли сжимают голову плотным кольцом. Я боюсь, что на нас обрушатся несчастья, что Антония будет страдать, и я вместе с ней. Что всем будет плохо, наступит конец, я заболею и умру в одиночестве.

Страх боли подчас страшнее, чем сама боль.

Когда ты страдаешь, когда борешься с кошмарами ночью, когда днем от страха крутит живот, есть надежда, что это пройдет. Но боязнь страданий – хроническая инфекция, к ней не вырабатывается иммунитет, вылечиться от нее невозможно. Бывают короткие передышки: студенты с горящими глазами, смеющаяся Антония, интересный фильм, захватывающая книга. Мгновения. У меня нет центра, нет равновесия, нет уверенности, я не умею защищаться, у меня есть только сила, которую я черпаю в том, что мне пришлось пережить. И страх, постоянный страх.

Сегодня утром позвонил Лео, и, услышав его голос, я испугалась. Вдруг что-то случилось с Тони, но он лишь пригласил меня пообедать.

– Не говори пока Антонии, – попросил он, после того как мы договорились о встрече в небольшом ресторанчике, неподалеку от факультета. Ничего подобного раньше не случалось, интересно, что ему понадобилось? Хочет рассказать про Антонию что-то такое, чего я знать не желаю? Помню, как раньше родители ее подруг жаловались мне, что моя дочь обижает их дочерей. Со мной и с Франко она была прелестным ребенком: ласковая, послушная, веселая. С другими детьми становилась раздражительной. Однако, вопреки моим опасениям, выросла независимой и уравновешенной. Кажется, она счастлива с Лео, хоть я и не одобряю ее выбор. Я никогда не позволяла себе критических замечаний в его адрес, просто не могу понять, нравится ли он мне.

Интересно, знает ли он о Майо? Думаю, Антония ему все рассказала, я это учитывала, но все равно не смолчала. Ада не должна расти под покровом тайны исчезновения Майо.

Получить свидетельство о предполагаемой смерти Майо можно было еще десять лет назад, но я не решилась. Остался дом в поместье у дамбы на По и дом в Ферраре, Антония про это не знает. Продавать их без заключения о смерти брата я не хотела. Ограничилась тем, что вынесла все вещи и больше там не была. С тех пор минуло тридцать лет, пришло время все уладить.

Антония

Не хочу ни посещений кладбища, ни новых встреч, я бы взглянула еще раз на мост, откуда, как считает Д’Авалос, бросился Майо. Но как туда добраться? На мой вопрос, сколько стоит такси до Понтелагоскуро и обратно, портье ответил: “Максимум пятьдесят евро. Если хотите, можно доехать автобусом, он отправляется с площади Травальо”.

В другое время я предпочла бы автобус, но сейчас, с животом, выбираю такси. Только завтра утром, не хочу оказаться в густом тумане, как вчера.

Понтелагоскуро… Какое странное название! Я не видела там озера, только реку. Сажусь за столик в баре, где мы встречались с Д’Авалосом, и включаю свой iPad. Никаких озер, ни темных, ни светлых. Понтелагоскуро – так назывался поселок, уничтоженный во время Второй мировой войны, поэтому его еще называют “город, которого нет”. Город, которого нет… озеро, которого нет… мальчик, которого нет… Майо выбрал отличное местечко, чтобы исчезнуть, если предположения Д’Авалоса верны.

Допустим, Майо мог быть в той машине вместе с Сандро и Ренато. Надо бы позвонить маме. Интересно, помнит ли она тетю Микелы и как отнесется к известию о возможном романе ее мамы, моей бабушки? Может, она знала об этом? А может, тетя, у которой Альцгеймер, перепутала ее с кем-то другим или пересказала Микеле пустые сплетни.

Что я скажу Альме о том, где я? Вчера я придумала, что не могу говорить, теперь придется изобрести что-то новенькое.

С тех пор как я здесь, Лео так и не позвонил. Обычно он звонит раза три на дню, может, недоволен, что я уехала. Если ему что-то не нравится, он замкнется в себе, но ни за что не признается. Я видела, как он ведет себя с мамой и с сестрами. А может, ничего страшного в том, что не позвонил. Лео на меня никогда не обижается. Сегодня утром, перед встречей с Микелой, я написала ему: “Скучаешь?”, а он ответил: “Конечно”. Конечно, и все.

Позвоню-ка ему сама, почему он всегда должен первым звонить мне? Просто потому, что я так привыкла?

– Здравствуй, это я, мать твоих детей, ты меня помнишь? – произношу в ответ на его тихое “Алло”.

– Привет, я на собрании, извини, перезвоню вечером, – говорит он коротко.

Вечером? А я хотела пригласить его вечером сюда на ужин. Всего каких-то сорок пять минут по автостраде.

– Перезвони, как сможешь, целую, пока, – отвечаю бодрым голосом, изо всех сил стараясь скрыть разочарование.

Такого еще не случалось, чтобы Лео был на собрании, когда я звоню. И что за собрание? Вряд ли сегодня в Болонью приехал министр внутренних дел. Не думаю, что все прочие, включая начальника городской полиции, сочтут за оскорбление, если комиссар Капассо ответит на телефонный звонок.

Ловлю себя на мимолетной мысли, а действительно ли я в него влюблена? Ну да, конечно, как же иначе? Почему я себя об этом спрашиваю? Потому что познакомилась с Луиджи Д’Авалосом?

Что за легкомыслие, откуда? Это новое для меня гормональное состояние беременной женщины? Даже не знаю, по душе ли мне такое кокетство: отчасти оно меня забавляет, отчасти тревожит. Если бы дело происходило в одном из моих детективных романов: комиссар полиции – романтичный красавец, – то, пожалуй, да, но в реальной жизни – нет. Перезваниваю Лео, чтобы прогнать ненужные мысли, а он не отвечает. Оставляю сообщение на автоответчике: “Приезжай вечером на ужин, расскажу, как идет расследование. Скучаю”.

Время обеда, и мои размышления о том, что бы такое съесть, прерывает длинная эсэмэска, но не от Лео. Это Луиджи Д’Авалос: “Если ты еще не обедала, попробуй пастиччо из толстых макарон по-феррарски в баре напротив гостиницы, там делают порции миньон. Если хочешь пообедать в компании, приглашаю тебя в ресторан, где готовят прекрасную запеканку по рецепту Лукреции Борджия”.

Я бы хотела пообедать в компании. С Луиджи. Но отвечаю: “Та самая Лукреция, отравительница? Лучше
Страница 11 из 13

не надо”.

А он: “Выдумки. Добрую женщину оклеветали. Заеду за тобой через десять минут и все расскажу”.

Не буду спрашивать, откуда он знает, что я в гостинице, он ответит, что полицейскому положено все знать. Ограничусь скромным отказом: “Большое спасибо, в следующий раз”.

Зачем я так ответила? Чувствую себя виноватой, а почему? Боюсь, что Лео не понравится, что я обедала с Д’Авалосом? В этом городе я меняюсь. С тех пор, как я жду Аду, у меня всегда хорошее настроение, но сейчас все по-другому.

Надо разработать план действий, подстроиться под здешний ритм, не такой, как в Болонье, наоборот, медлительный, неопределенный.

Кафе, рекомендованное Луиджи, – большая кондитерская на углу. Сажусь за квадратный столик и заказываю макаронную запеканку.

– Вам нежную или острую? – спрашивает официантка.

– Минуточку, извините, – пишу Луиджи: “Запеканку рекомендуешь нежную или острую?”

Понимаю, что тем самым пытаюсь сгладить резкость своего отказа и помириться, показать, что следую его советам. “Нежную, Антония, нежную”, – приходит ответ. Можно ли в эсэмэске передать состояние человека? В его – смертельная усталость.

Запеканка вкуснейшая: макароны с соусом бешамель, грибами и чем-то еще непонятным, запеченные в нежном тесте. Съедаю две. Я решила, что пойду на кладбище, к бабушке с дедушкой.

Кассирша в баре говорит, что Чертоза отсюда в десяти минутах, и показывает дорогу в моем iPad’e. Молодая особа, элегантно одетая, тщательно причесанная, с выдающимся носом. Я бы сказала, владелица художественной галереи. Протягивая мне сдачу, показывает на живот: “Девочка, да?” Наконец-то тебя заметили, Ада.

“Хотя бы кофе?”

Сообщение от Д’Авалоса застает меня на пути в Чертозу. Возвращаюсь назад.

Все-таки я провожу расследование, а он может помочь. Времени у меня немного, Ада должна родиться 4 июля. Хорошо, что будет лето: Аду ждет теплый прием и много света. Лео хочет, чтобы я поехала в Саленто к его родным, но я предпочитаю остаться с ним, а не с его мамой. Она – замечательная женщина, бодрая, веселая, следит за собой, стильно красит волосы. Гостеприимная, как и сестры Лео. У них хорошо, но я рада, когда мы возвращаемся домой. Я не привыкла к чересчур эмоциональным отношениям в семье.

Альма предложила после рождения Ады снять домик на холмах в районе Порретты или Сантар-канджело, поближе к морю.

Интересно, какое в Ферраре лето? Надо бы спросить у Микелы…

Но почему-то спрашиваю у Д’Авалоса.

Он встает мне навстречу из-за столика около окна в том же баре во дворе гостиницы. Да, он красив, но сегодня его красота волнует меня меньше.

– Какая погода в Ферраре летом? – спрашиваю вместо приветствия.

– Душно. Очень душно. Ни ветерка, как в Болонье. Город становится пустынным и от этого еще более очаровательным. Все уезжают на побережье, это рядом. Летом туда ехать не советую, если хочешь, поедем сейчас.

– Сейчас? Через три часа стемнеет!

– Это не займет много времени. Представляешь, море зимой: пустынный пляж, одинокие корабли… замечательно! Едем?

– С Раффаэле?

– Нет, одни.

– Ты разве не на работе?

– На работе. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

– Хорошо, поехали.

Не могу устоять перед таким предложением. Конечно, у меня были совершенно другие планы, но мне нравится их менять.

Сажусь рядом с водителем. Машина не та, что в прошлый раз, – маленькая, красного цвета.

– Твоя?

– Нет, жены.

Про жену я как-то не подумала.

Луиджи едет быстро, как подобает полицейскому Выезжаем из города через большие арочные ворота, едем по периферии, затем попадаем на пустынную автостраду Вокруг, насколько хватает глаз, тянутся поля и вереницы тополей. Туман рассеялся, стоит прекрасный мартовский денек. Чувствуется приближение весны. Иногда среди полей появляется домик, как одинокая лодка в открытом море.

– Что ты хотел мне рассказать? – спрашиваю я, мы уже минут десять едем молча.

Просто удивительно, как меняется у него настроение, я чувствую это кожей. Сначала настаивает на встрече, предлагает необычную прогулку, а потом молчит.

– Я разговаривал с одним коллегой, он уже на пенсии, живет в Вероне, но помнит про дело Сорани. Именно от него потянулись ниточки к той самой партии героина, от которой умерли Ренато и Сандро. Их смерть привела к расследованию цепи важных событий в истории наркотрафика в Италии. В итоге удалось арестовать двух очень крупных авторитетов.

– Мама сказала, что того, кто продал им героин, так и не нашли.

– Мелких торговцев и тех, кто их снабжал, нет, но следствие велось на национальном уровне, за его ходом следил сам шеф полиции. Те двое арестованных были действительно настоящими бандитами. Боссы сицилийской мафии. Смерть Сандро и Ренато, исчезновение Марко стали началом крупной операции по борьбе с оборотом наркотиков. После этих арестов сбыт героина перешел из-под контроля мафии к каморре.

Не понимаю, какое это имеет к нам отношение. Ко мне, к моей маме, к нашей неожиданной поездке на машине жены Луиджи Д’Авалоса к мартовскому морю.

– И что это меняет?

– Были очень тщательные проверки, были задействованы все силы национальной полиции. Если бы Марко был жив, его бы нашли. Полагаю, что все случилось именно так, как я вчера говорил. Он либо упал, либо бросился с моста в По.

– Почему из-за двух парней, умерших от передозировки, так закрутилось все? – не могу удержаться, чтоб не задать вопрос. – Из-за давления моего деда?

– Твой дед, при всем к нему уважении, тут ни при чем. Бабушка при чем. Она была знакома с префектом. Близко знакома. Думаю, Марко мог быть его сыном. – Луиджи бросает на меня пристальный взгляд.

– Чьим сыном?

– Префекта.

– Майо? Брат Альмы?

– Да.

– Что за чушь? Майо был всего на год младше мамы. Точнее, на пятнадцать месяцев. Не могу представить себе, что после рождения Ады я заведу себе любовника и через шесть месяцев снова забере… – останавливаюсь на полуслове. Моя беременность, однако, не помешала мне оценить привлекательность мужчины, который сейчас ведет машину и с которым я только вчера познакомилась. Могу ли я поручиться, что не влюблюсь через шесть месяцев, или девять, или через год? Если уж быть до конца откровенной, то нет.

Наверное, уши у меня покраснели, хочется глотнуть свежего воздуха. Мы съехали с автострады на сельскую дорогу, обсаженную платанами.

– Где мы? Сколько еще ехать?

– Мы на Ромеа, эта дорога соединяет Венецию с Равенной. Через пять минут будет Лидо ди Спина, там выйдем. Покажи-ка обувь, – смотрит на мои сапоги с резиновой подошвой и одобряет: – Отлично!

Въезжаем в сосновую рощу, где разбросаны белые двухэтажные домики с наглухо закрытыми окнами и дверьми. Дороги здесь в выбоинах, асфальт взбугрился от корней. Вокруг ни души. Немногочисленные бары, пиццерии – все закрыто. Запустение, грусть, поселок-привидение.

Я опустила окно и тотчас почувствовала удивительный запах – запах сосен, запах моря.

– Здесь и зимой живут?

– Да, человек пятьдесят. Но не в этом районе.

Идем к морю. На каменных стенах – поблекшие вывески с привычными летними перепевами: “Пляж Маяк”, “Якорь”, “Золотой песок”, “Компас, Коралл.

Прошли между домами, выходим на берег. Какой огромный пляж! Я бывала в Римини и Риччоне, но здесь совершенно пустынная, широкая и
Страница 12 из 13

бесконечно длинная прибрежная полоса.

Мы идем вдоль линии прибоя на север, к пирсу. Чувствую на лице соленые брызги, морской воздух мне полезен, голова прояснилась.

Если у бабушки был любовник и от этой связи родился Марко, разве это что-то меняет для меня и для Альмы?

Узнай про это Альма, что бы она сказала?

Разве это повлияло бы на то, что случилось потом?

– Как ты узнал? – спрашиваю у Луиджи.

Мы шагаем рядом, кутаясь в пальто. Южный ветер дует нам в спину.

– Мне рассказал Порта, тот самый помощник инспектора. Три года назад он вышел на пенсию в должности комиссара, я занял его место. А он, в свою очередь, слышал это от комиссара Дзанни, который вел следствие. Твоя бабушка Франческа была любовницей префекта Кантони. Марко – его сын. Вот почему все так закрутилось, когда он пропал.

– А мой дедушка знал?

– Порта считает, что твоя бабушка после рождения Майо решила порвать отношения с префектом и остаться с мужем. Он не знает, был ли муж в курсе. Префекта давно нет в живых, его жена и дочь дружили с комиссаром Дзанни. Когда Марко пропал, твоя бабушка просто с ног сбилась, а префект пообещал ей, что найдет его, живым или мертвым.

– Значит, у Майо кроме моей мамы есть сводная сестра?

– Сестра и два брата: сыновья у Кантони родились позднее.

– Где они живут?

– Думаю, в Риме. И думаю, что они ничего не знают и не должны знать про эту историю.

– Зачем ты мне это рассказал? – Я нагибаюсь, чтобы поднять маленькую ракушку. Конечно, я расстроена, но стараюсь не выдать себя.

– Потому, что ты хочешь узнать правду. Твой муж сказал, что, если тебе что-то взбредет в голову, ты пойдешь до конца. Читая дело Сорани, я понял, что это была очень серьезная история, ты даже не представляешь, сколько в этом деле томов. Я видел фотографии тех парней и Марко тоже. Ты в курсе, что очень похожа на него? – Он останавливается и смотрит на меня.

– Нет. Мама никогда не показывала мне его фотографии. До недавнего времени это была запретная тема.

Луиджи хочет что-то сказать, но осекается. Продолжаем двигаться к пирсу – только мы двое на всем побережье.

– Вчера, когда Порта рассказал мне про твою бабушку и префекта, я думал, что не буду тебе ничего говорить, просто дам направление поиска, обозначу ориентиры. Но потом увидел тебя с этим животиком, и… все понял. – Он останавливается. – Не знаю, отдаешь ли ты себе отчет, Антония, какая ты. Ты же вся – как на ладони, настолько открыта и беззащитна.

– Значит, ты заметил живот, – говорю очевидную глупость только для того, чтобы скрыть смущение, вызванное его словами.

– Я даже знаю, что там девочка, – кивает он, улыбаясь.

– Откуда ты знаешь?

– Изабелла сказала.

– А кто это?

– Кассирша в баре, где ты ела макаронную запеканку, – девушка моего знакомого. Вообще-то она актриса, но сейчас сидит без работы. Я хотел угостить тебя кофе, поговорить, но ты уже ушла. Я смотрел по сторонам, и Изабелла сказала, что если я ищу “ту особу, которая ждет девочку”, то она ушла десять минут назад – собиралась пойти на кладбище, в Чертозу. Тогда я отправил тебе эсэмэску.

– Я не уверена, будет ли девочка…

– Как?

– Я просила врача ничего мне не говорить. По моим ощущениям это девочка, и я называю ее Адой, но, возможно, будет мальчик. Видишь, я не такая прозрачная, как ты думаешь.

Луиджи смеется и шумно втягивает носом воздух.

– Разве это ложь? Это просто игра. А твой муж знает, что девочка под вопросом?

– Конечно. И мама с папой тоже. Но мы называем ее Адой, просто так, в шутку, ты прав. Мы и мальчику будем рады. Можно кое о чем тебя попросить?

– Безусловно.

– Сходишь со мной на кладбище к бабушке с дедушкой?

Луиджи останавливается, подходит совсем близко и застегивает мне верхнюю пуговицу пальто.

– Прямо сейчас?

– Да, сейчас.

– Хорошо.

Мы поворачиваем назад, теперь ветер дует нам в лицо, легкий морской бриз. Волны успокоились, море тихое, безмолвное. Чувствую, как налет соли слегка стягивает кожу. Сейчас удивительный свет, хоть солнце садится и не за морем.

Молча идем рядом, не касаясь друг друга. Иногда я нагибаюсь, чтобы поднять ракушку, а Луиджи – ветку. Сколько непарных башмаков, пляжных тапочек выбрасывает море! Пластмассовая кукольная нога, детский совок, стеклянная бутылка. Есть даже старый телевизор, опутанный водорослями, перевернутое сломанное кресло, большая щетка для волос, пластмассовая канистра, заполненная до половины какой-то мутной зеленой жидкостью. Чего только нет!

У пляжа “Якорь” мы поворачиваем и идем к поселку по своим следам на песке, ветер не успел их окончательно замести. Мне хочется подбежать к железным качелям, но мы идем на парковку, где стоит единственный автомобиль – малолитражка жены Луиджи.

Перед тем как сесть в машину снимаю пальто. Ощущаю на голой шее прохладу, порыв соленого ветра. Пристегиваться в машине становится все труднее.

– Что подумает твоя жена про песок?

– Моя жена – врач “скорой помощи”, она людей спасает, ей не до ковриков в машине, – отвечает Луиджи.

– У вас есть дети?

– Нет. Россана на десять лет меня старше. Мы пробовали. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

– О чем я думаю?

– О том, что этот тип ведет себя так, будто может легко заполучить любую, а в итоге берет в жены женщину старше себя, и к тому же бездетную.

– Ты никогда не видел Лео? Он тоже на десять лет старше меня и совсем не модельной внешности. Я не обращаю на это внимания и совсем так не думаю.

Говоря это, пытаюсь понять, не кривлю ли я душой. Нет, нисколько, и это правда.

– Россана – молодец, она очень добрая, помогает людям, – Луиджи шумно выдыхает воздух, – я влюбляюсь в таких самоотверженных женщин.

Его слова что-то во мне будоражат. Я тоже так думаю: любовь надо заслужить.

Но решаю промолчать.

Пора возвращаться в город.

Альма

Ааль-маа-Маа-йоо! Сегодня мне опять снилась мама.

В деревне мы с Майо весь день играли на улице, и мама звала нас к обеду, крича из окна: Ааль-маа-Маа-йоо! Ааль-маа-Маа-йоо!

Мы бежали домой вспотевшие, перепачканные, голодные. Наши коленки ободраны в кровь – мы часами гоняли на велосипеде вдоль плотины, воровали у крестьян фрукты, ловили скользких ужей, ящериц и сверчков.

Ааль-маа-Маа-йоо, мойте руки и за стол! Как давно я не слышала этих слов, как мне их не хватало!

В школе, когда подростки только выбирают для себя подпись, экспериментируют с инициалами и аббревиатурами, Майо придумал себе слово АЛЬМАИО, чтобы подписывать записки родителям и друзьям, но продержалось оно недолго.

В Ферраре словом “летамайо” называют навозную кучу Остроумному Майо это созвучие казалось смешным; я же, вечная зануда, запретила употреблять это “Альмайо”, и брат, как всегда, уступил без возражений.

Во сне я была счастлива. Мама – молодая, в желтом платье, и Майо – смеющийся, передних зубов не хватает. Отца во сне не было, но чувствовалось, что он где-то здесь рядом, может быть, спит. Я не ощущала никакой тревоги, была такой радостной и беззаботной, как бывает только в детстве.

Ааль-маа-Маа-йоо! Ааль-маа-Маа-йоо!

Мы спрятались под глицинией и изо всех сил старались не расхохотаться. Я так сдерживала смех, что захотела в туалет.

Проснулась я от сильного позыва к мочеиспусканию и, валяясь в постели, продолжала ощущать теплоту и радость этого сна.
Страница 13 из 13

Мне очень давно не снились мама и Майо такими счастливыми. Именно такими, какими мы были в действительности.

Обрывки этих эмоций крутятся в моей голове и сейчас, когда я иду под портиками, спешу на встречу с Лео.

Я никогда не была в том ресторане, где мы назначили встречу, никогда не встречалась с Лео один на один, мне никогда не снились мама и Майо такими счастливыми. Сколько всего случилось после того, как я рассказала Антонии про Майо!

Вчера мы лишь перекинулись по телефону парой слов, но Антония сказала, что не может говорить, я не поняла почему Я хотела рассказать ей о поездке в Рим, о фотографиях Луиджи Гирри. Мне бы хотелось, чтоб и она почувствовала очарование тех мест, которых я лишилась. Эти пейзажи стали для меня лекарством, гомеопатической таблеткой: поля, плотины, каналы, лиманы в дельте По, среди которых прошло мое детство, – увидены глазами современника, римлянина, чужака. Я как будто получила прививку. Двадцать лет я не была в Ферраре и на По. Стараюсь избегать любых контактов с паданской равниной, с ее метафизической болью.

Франко знает, на машине я никогда не езжу в ту сторону, на поезде или на самолете отправляюсь в любом направлении, но как можно дальше от феррарских туманов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/darya-binyardi/lubov-nado-zasluzhit/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Роберт Стивенсон. Моя постель – ладья. (Из сборника “Детский цветник стихов”). Перевод Ю. Балтрушайтиса. (Здесь и далее— прим, перев.)

2

Перевод Евг. Калашниковой.

3

Понтелагоскуро (Pontelagoscuro) – мост темного озера (ит.).

4

Луиджи Гирри (1943–1992) – итальянский писатель, фотограф, чьи цветные фотографии городских и сельских видов легли в основу “итальянской школы пейзажа”. Ему посвящен фильм “Розовая пустыня. Луиджи Гирри” режиссера Элизабетты Сгарби по сценарию Александра Сокурова.

5

Раз в году разрешается безумствовать (лат.).

6

Вергилий. Энеида. Книга XII, 879–880. Перевод С. Ошерова, под ред. Ф. Петровского.

7

Чертоза – монументальное кладбище картезианского монастыря в Ферраре.

8

Бассани Джорджо (1916–2000) – известный итальянский прозаик и поэт, уроженец Феррары, участвовал в движении Сопротивления.

9

Федерико Альдрованди – восемнадцатилетний студент, погибший в 2005 году в Ферраре, после того как его избили полицейские.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.