Режим чтения
Скачать книгу

Игольное ушко читать онлайн - Кен Фоллетт

Игольное ушко

Кен Фоллетт

1944 год. Высадка союзников в Нормандии под угрозой. Всеми силами они пытаются скрыть время и место начала операции. Ее успех полностью зависит от дезинформации противника.

Но агенту, известному под оперативным псевдонимом Игла, удается узнать правду.

Если он сумеет покинуть страну – союзнические силы ждет катастрофа. И тогда на поиски Иглы отправляется группа опытных контрразведчиков во главе с настоящим асом своего дела…

Кен Фоллетт

Игольное ушко

С благодарностью Малкольму Халке за бесценную помощь, оказанную столь великодушно.

Пролог

В начале 1944 года немецкая разведка усердно собирала информацию об огромной армии, концентрировавшейся на юго-востоке Англии. Самолеты-разведчики возвращались с фотографиями казарм, аэродромов и целых флотилий судов в заливе Уош.

Генерал Джордж С. Паттон, которого трудно с кем-либо спутать из-за его прославленных розовых джодпур[1 - Индийские бриджи для верховой езды, широкие вверху и сужающиеся книзу. – Здесь и далее примеч. пер.], был замечен выгуливающим своего белого бульдога. Шел беспрерывный радиообмен, эфир кишел кодированными сигналами между полками. Информация подтверждалась и германской агентурой в Великобритании.

На самом деле, разумеется, никакой армии не существовало. Корабли были надувными муляжами, а казармы – сколоченными наспех из фанеры декорациями, как в кино. Под командованием Паттона не числилось ни одного военнослужащего. Все сообщения по рациям не имели никакого смысла, а шпионов перевербовали и заставили гнать дезинформацию.

Все это делалось с целью внушить противнику, будто союзники готовят высадку в районе Па-де-Кале, и предоставить, таким образом, операции в Нормандии преимущество полной внезапности.

По сути, это был неправдоподобный обман огромных масштабов. Чтобы заставить поверить в него, неустанно трудились тысячи людей. И все равно стало бы настоящим чудом, если бы ни один из гитлеровских шпионов не пронюхал о нем.

А существовали ли они на самом деле, эти самые шпионы? В те годы общепринятым считалось мнение, будто представители так называемой «пятой колонны» засели повсюду. А после войны распространился миф, что МИ-5 сумела обезвредить их всех еще в 1939 году. Правда же, как нам представляется, заключалась в следующем: их вообще было очень немного, и МИ-5 действительно выловила почти всех.

Но ведь достаточно оказалось бы всего одного…

Известно, что немцы заметили то, что им решили продемонстрировать в восточной Англии. Не было тайной также, что они подозревали обман и прилагали неимоверные усилия для установления реального положения дел.

Вышесказанное – история. Изложенное ниже – вымысел.

Но при всем при том никто и никогда не сможет опровергнуть, что события развивались именно таким образом.

Камберли, графство Суррей

Июнь 1977 года

Часть первая

Немецкое командование было почти полностью введено в заблуждение, и только Гитлер обо всем догадывался и до последнего доверял своей интуиции…

    А. Дж. П. Тэйлор. История Англии 1914—1945 годов

1

Зима выдалась самой холодной за последние сорок пять лет. Многие английские деревни оказались отрезанными снежными заносами от внешнего мира, и даже на Темзе встал лед. В один из январских дней экспресс Глазго – Лондон прибыл на вокзал Юстон с опозданием на сутки. Снег на дорогах в сочетании с затемнением сделал вождение автомобиля опасным занятием – количество аварий удвоилось, а в народе ходила шутка, будто гораздо труднее проехать на «остин-севен» ночью по Пиккадилли, чем преодолеть на танке «линию Зигфрида».[2 - Система немецких долговременных укреплений, возведенных в 1936—1940 гг. на западе Германии.]

Но зато потом весна пришла во всем своем волшебном цветении. Заградительные аэростаты величественно парили в ослепительно синем небе, а на улицах Лондона солдаты, получившие увольнительные, вовсю флиртовали с девицами в платьицах без рукавов.

Город ничем не напоминал столицу государства, вовлеченного в войну, хотя многие приметы все же бросались в глаза, и Генри Фабер, добираясь на велосипеде от вокзала Ватерлоо в сторону Хайгейта, отмечал их про себя: груды мешков с песком, сваленных у стен важных государственных учреждений, «андерсоновские» бомбоубежища[3 - Джон Андерсон – член «военного» кабинета министров, выдвинувший план массового строительства укрытий от бомбардировок немецкой авиацией.] в садиках позади домов, пропагандистские плакаты с призывами к эвакуации и инструкциями на случай бомбежки. Ничто не укрывалось от взгляда Фабера – он был куда более наблюдателен, чем любой другой заурядный служащий железнодорожной компании. Он увидел толпы детишек в парках и пришел к выводу, что план эвакуации потерпел полный провал. Он прикидывал количество машин на улицах, которых становилось все больше, вопреки карточной системе распределения бензина, а в газетах печатались рекламные объявления производителей легковых автомобилей, предлагавших все новые модели. Он понимал, что стоит за введением ночных смен на многих заводах, где еще несколько месяцев назад едва хватало работы для одной лишь дневной смены, но самым внимательным образом отслеживал перемещение войск по британским железным дорогам. Вся связанная с этим документация проходила через его контору, а благодаря таким вот бумажкам можно очень многое выяснить. Сегодня, к примеру, он подшил к делу пачку накладных, из которых узнал о формировании нового экспедиционного корпуса. По его прикидкам, состоять он должен из примерно ста тысяч военнослужащих и предназначался для переброски в Финляндию.

Да, приметы военного времени были налицо, но над всем этим витал какой-то шутейный, несерьезный дух. По радио сатирики безжалостно издевались над бюрократическими правилами, введенными в военное время, в бомбоубежищах устраивали хоровое пение, а модницы носили личные противогазы в специальных сумочках, штучно изготовленных известными кутюрье. Войну называли «до скуки серо-бурой»[4 - Каламбур со ссылкой на Англо-бурскую войну 1899—1902 годов, основанный на сходстве звучания английских слов «скука» и «бур».], воспринимая ее не как нечто экстраординарное, а скорее как банальность или кино. Все без исключения воздушные тревоги оказывались ложными.

Фабер придерживался иной точки зрения, но ведь Фабер был совершенно другим человеком.

Он свернул на Арчуэй-роуд и немного привстал над сиденьем велосипеда, работая своими длинными ногами так же мощно, как работают поршни паровоза, поскольку улица пошла в гору. Для своего возраста Фабер находился в отменной физической форме, а было ему тридцать девять лет, хотя он лгал по этому поводу, как, впрочем, и по многим другим – предосторожности ради.

Добравшись до вершины холма, на котором располагался Хайгейт, он лишь слегка вспотел. Дом, в котором жил Фабер, был одним из самых высоких в Лондоне – собственно, поэтому он и решил в нем поселиться, и обитал в крайней секции кирпичного викторианского здания, состоявшего из шести частей. Каждая из секций – высокая, узкая и темная, как разум у людей, для которых все это построили. Имелся отдельный парадный вход. Каждая часть этого похожего на слоеный пирог
Страница 2 из 24

дома была трехэтажной, с непременным «черным ходом» для прислуги через подвал – члены английского среднего класса девятнадцатого столетия настаивали на отдельном входе для слуг, даже если они оказывались им не по карману. Фабер вообще относился к англичанам с изрядной долей цинизма.

Номер шесть когда-то принадлежал мистеру Гарольду Гардену, владельцу небольшой фирмы «Чай и кофе Гардена», разорившейся в годы Великой депрессии. Всегда в своей жизни придерживавшийся принципа, что неплатежеспособность есть тяжкий моральный грех, обанкротившийся мистер Гарден оказался обречен на скорую смерть. Дом стал единственным наследством, доставшимся его вдове, которую нужда заставила пустить к себе постояльцев. Вообще говоря, ей понравилась роль хозяйки пансиона, хотя общественный статус требовал, чтобы она этого как бы немного стыдилась. Фабер снимал у нее комнату на самом верху, с мансардным окошком. Здесь он ночевал с понедельника по пятницу, объяснив миссис Гарден, что выходные проводит у матери в Ирите.

На самом же деле у него имелась другая хозяйка в Блэкхите, которая знала его как мистера Бейкера и считала коммивояжером, торговавшим канцелярскими принадлежностями, и проводившим в поездках по стране всю неделю.

Он вкатил свой велосипед по садовой дорожке под неприветливыми глазницами высоких окон первого этажа. Потом поставил его в сарай, прикрепив подвесным замком к газонокосилке, – законы военного времени запрещали оставлять без присмотра абсолютно любые транспортные средства. Картофельная рассада, расставленная в ящиках по всему сараю, уже начала давать ростки. Миссис Гарден превратила свои цветочные клумбы в огород, – это было ее вкладом в общие усилия во имя победы.

Фабер повесил кепку на вешалку в прихожей, вымыл руки и прошел к чаю.

Трое из прочих постояльцев уже ели: прыщавый юнец из Йоркшира, пытавшийся записаться в армию, торговец кондитерскими изделиями с редеющей песочного оттенка шевелюрой и отставной военно-морской офицер, который, по глубокому убеждению Фабера, являлся законченным дегенератом. Фабер кивком всех поприветствовал и сел за стол.

Торговец рассказывал анекдот.

– Командир эскадрильи говорит ведущему пилоту: «Что-то вы вернулись с задания слишком быстро». Тот отвечает: «Так точно, сэр. Мы сбрасывали листовки целыми пачками, не распаковывая. Разве это не правильно?» И командир, побледнев, восклицает: «Боже мой! Вы же могли так кого-нибудь убить!»

Отставной офицер закудахтал, а Фабер улыбнулся. Миссис Гарден вошла с чайником.

– Добрый вечер, мистер Фабер. Мы начали без вас. Надеюсь, вы не в обиде?

Фабер тонким слоем намазал маргарин на кусок хлеба из непросеянной муки, на мгновение ощутив тоску по хорошей толстой сардельке.

– Ваш картофель уже готов к посадке, – заметил он.

Фабер торопился покончить с ужином. Между остальными завязался спор: следует ли отправить в отставку Чемберлена и заменить его на Черчилля. Миссис Гарден тоже время от времени вставляла в дискуссию словцо, непременно посматривая каждый раз на Фабера в ожидании его реакции. Это была женщина в самом расцвете сил, разве что чуть располневшая. Примерно одного с Фабером возраста, она одевалась под тридцатилетнюю, и он догадывался, что хозяйка ничего не имела бы против второго замужества. Участия же в споре он не принял вообще.

Миссис Гарден включила радио. После шумов и тресков послышался голос ведущего: «Вы слушаете радиостанцию Би-би-си. В эфире программа «И это снова он!».

Фабер уже как-то прослушал одну из частей этого сатирического спектакля. Его главным героем являлся немецкий шпион по фамилии Фюнф. Извинившись, он встал из-за стола и поднялся к себе в комнату.

Когда спектакль закончился, миссис Гарден осталась в одиночестве: отставной моряк и торговец отправились в паб, а юноша из Йоркшира, – очень религиозный молодой человек – пошел к вечерней службе. Она уселась в гостиной с небольшим бокалом джина, глядя на светонепроницаемые портьеры на окнах и думая о мистере Фабере. Какая жалость, что он предпочитает так много времени проводить в своей комнате! Она нуждалась в компании, и как раз он и мог бы стать для нее самой подходящей.

Но эти мысли заставляли ее чувствовать себя виноватой. И, желая развеять это чувство, она стала думать о мистере Гардене. Ее воспоминания о нем были еще свежи, но несколько размыты, как старая копия киноленты – вся в царапинах и пятнах, с заезженным звуком. Она легко могла представить себе его сидящим рядом с нею в гостиной, но уже с трудом вспоминала лицо, одежду, которую он предпочитал носить, и уж тем более вообразить себе, какую реплику он отпустил бы, прослушав выпуск новостей сегодняшнего дня. Это был невысокого роста щеголь, у которого бизнес шел удачно, когда ему везло, и неудачно, если фортуна отворачивалась от него. Сдержанный на публике, он становился ненасытен и страстен в постели. Она очень его любила. Сколько еще женщин могли бы оказаться в ее положении, ведись эта война всерьез! Она снова наполнила свой бокал.

Вот мистер Фабер, похоже, совершенно лишен страстей – в этом и заключалась суть проблемы. Если посмотреть со стороны, этот человек не имел недостатков: не курил, ни разу не уловила она от него запаха алкоголя, и каждый вечер проводил в своей комнате, слушая по радио классическую музыку. Он читал много газет и уходил на долгие прогулки. Она подозревала, что он весьма умен, несмотря на свою скромную должность: те редкие реплики, которые он порой все же вставлял в общий разговор в столовой, всегда оказывались более продуманными, чем болтовня остальных постояльцев. Он наверняка мог бы найти себе более высокооплачиваемую работу, стоило лишь захотеть. Но он словно сознательно лишал себя шанса преуспеть в жизни, которого, несомненно, заслуживал.

Это же в полной мере относилось и к его внешности. Он обладал ладной мужской фигурой: высокий, длинноногий, с мускулистыми плечами и шеей, без всяких жировых складок. И в лице его читалась сила. Высокий лоб, удлиненный подбородок и ярко-голубые глаза. Не смазливый красавец из кинофильмов, но такое лицо не могло не нравиться женщинам. Портил его только рот, маленький и тонкогубый, отчего она порой подозревала его в некоторой жестокости. Мистер Гарден на жестокость способен не был.

И при всех этих достоинствах Фабер ухитрялся выглядеть так, что едва ли вообще привлекал внимание прекрасного пола. Вечно ходил в старом костюме с мятыми брюками – она бы с удовольствием привела их в порядок, но он не просил об этом, – а поверх накидывал такой же поношенный плащ и простую кепку портового грузчика. Усов не отпускал, а волосы коротко подстригал раз в две недели. Складывалось впечатление, будто он нарочно хочет выглядеть полным ничтожеством.

Он нуждался в женской руке – в этом не приходилось сомневаться. На секунду она задумалась: не из тех ли он, кого называют женоподобными[5 - Эвфемизм того времени для более грубого – «голубой».], – но тут же отбросила эту мысль. Ему просто необходима жена, чтобы придать лоска и амбиций в жизни. А ей необходим мужчина для компании и… да, для любви.

Но он все никак не делал первого шага. Иногда ей хотелось взвыть от разочарования. В собственной привлекательности
Страница 3 из 24

она была уверена. Наливая себе еще джина, она посмотрелась в зеркало. У нее миловидное лицо, светлые кудряшки, да и в остальном – мужчине есть за что подержаться… Подумав об этом, она хихикнула. Должно быть, уже немножко опьянела.

За рюмкой джина ей пришла в голову мысль о том, что, быть может, она сама должна сделать первый шаг. Мистер Фабер слишком застенчив, болезненно застенчив. Но он не чужд похоти – это она прочитала в его глазах, когда он пару раз случайно заставал ее в одной ночной рубашке. Не стоит ли помочь ему преодолеть робость, вести себя более дерзко? А что ей терять? Она попробовала вообразить наихудшее, только лишь желая ощутить, каково это будет. Предположим, он ее отвергнет. Что ж, ситуация окажется неловкой. А для нее даже унизительной. Тяжелый удар по самолюбию. Но ведь никому другому об этом знать необязательно. Ему просто придется съехать, вот и все.

Но перспектива унижения заставила ее напрочь отказаться от уже вырисовывавшегося плана действий. Она медленно поднялась думая: «Нет, я не рождена быть дерзкой с мужчинами». Пора ложиться спать. Еще порция джина в постели, и она сможет заснуть. Бутылку она прихватила с собой наверх.

Ее спальня располагалась как раз под комнатой мистера Фабера, и, раздеваясь, она могла слышать звуки скрипки по радио. Она облачилась в новую ночную рубашку, розовую, с вышивкой вдоль выреза – и никто не видит такой красоты! – а потом налила себе свою последнюю дозу. Интересно, подумала она, а как выглядит без одежды мистер Фабер? Наверняка у него плоский живот, а вокруг сосков на груди растут волоски. У него стройная фигура, а значит, по бокам виден рельеф ребер. А попка маленькая. Она снова хихикнула: как стыдно воображать все это!

Миссис Гарден улеглась с бокалом в кровать и взялась за книгу, но сосредоточиться на чтении оказалась не в состоянии. Кроме того, ей уже прискучили чужие амурные похождения. Истории об опасных любовных связях хороши, когда у тебя самой есть вполне безопасная любовная связь с мужем, но в ее положении женщина нуждалась в чем-то большем, нежели романы Барбары Картленд. Она отхлебнула джина. Ей хотелось, чтобы мистер Фабер выключил радио, поскольку трудно заснуть во время вечеринки с танцами.

Она, разумеется, могла попросить его выключить приемник. Миссис Гарден посмотрела на стоявший рядом с кроватью будильник. Одиннадцатый час. Она могла бы надеть свой халат, чудно гармонировавший с ночной рубашкой, чуть поправить прическу, вставить ноги в тапочки – тоже стильные, с узорами в виде роз, – а потом подняться на один лестничный пролет и постучать в дверь. Он откроет. На нем, вероятно, будут брюки и майка, и тогда он снова посмотрит на нее так, как смотрел, случайно застав в одной ночной рубашке по пути в ванную…

– Старая ты дура, – сказала она самой себе, но вслух. – Ты же просто ищешь предлог, чтобы подняться к нему.

А потом ей показалось странным, что она нуждается в каких-то там предлогах. Она – взрослая женщина, это ее дом, и за десять последних лет она не встретила ни одного мужчины, который бы ей подходил. Какого черта! Ей нужен некто сильный, возбужденный и волосатый, способный придавить ее как следует сверху, сжать груди и, пыхтя в ухо, раздвинуть бедра широкой ладонью, поскольку завтра из Германии прилетит бомба с газом, от которой они все умрут в отравляющем удушье. Вот и получится, что она упустила свой последний шанс.

Поэтому она опустошила свой бокал, встала с постели, надела халат, поправила волосы, вставила ноги в тапочки и прихватила свою связку ключей, на случай если он запер дверь, а ее стука не услышит из-за радио.

На лестнице не было никого. Подниматься ей пришлось, нащупывая ногами ступеньки в темноте. Она собиралась переступить через скрипучую половицу, но споткнулась о топорщившийся край ковровой дорожки, и ее следующий шаг получился довольно-таки громким. Похоже, это никого не потревожило, и она продолжила подъем, а потом постучала в дверь на самом верху. Осторожно попробовала открыть. Но дверь оказалась заперта.

Звук радио приглушили, и мистер Фабер спросил:

– Кто это?

У него было удивительно правильное произношение, без примеси кокни[6 - Манера говорить, выдающая лондонского простолюдина.] или иностранного акцента – очень приятный, нейтральный говор.

– Можно вас на пару слов? – отозвалась она.

Он, похоже, колебался с ответом. Потом сказал:

– Но я не одет.

– Так и я тоже, – хихикнула она и отперла дверь своим дубликатом ключа.

Он стоял перед радиоприемником, держа в руке нечто, напоминающее отвертку. На нем действительно были брюки, а вот майку он уже снял. Его лицо побледнело, и он выглядел перепуганным насмерть.

Она вошла и закрыла за собой дверь, не представляя, что еще сказать. Внезапно ей на ум пришла фраза из какого-то американского фильма, и она произнесла:

– Не хотите угостить выпивкой девушку, которой одиноко?

Вышло глупо, это она поняла сразу, поскольку знала: спиртного он у себя не держал, а для прогулки в бар ее наряд точно не подходил, – но зато прозвучало чертовски обольстительно.

И, как ей показалось, произвело ожидаемый эффект. Ни слова не говоря, он медленно подошел к ней. У него в самом деле росли волоски вокруг сосков. Она тоже шагнула ему навстречу, а потом он обнял ее, она закрыла глаза, подставляя лицо, и он поцеловал ее. Она изогнула стан в его руках, а затем почувствовала острую, страшную, непереносимую боль в спине и открыла рот, чтобы закричать.

* * *

А ведь он слышал, как она споткнулась на лестнице. Дай она ему всего минуту, он успел бы спрятать передатчик на место, убрать шифровальные блокноты в ящик стола, и тогда ей не пришлось бы умереть. Но прежде чем он успел избавиться от улик, в замке повернулся ключ, а когда она открыла дверь, его рука уже сжимала рукоятку стилета.

Движение же ее тела в его объятиях означало, что с первого удара Фабер не сумел попасть в сердце, и ему пришлось засунуть пальцы ей в рот, чтобы не дать закричать. Он нанес второй укол, но она вновь пошевелилась, и острие угодило в ребро, лишь поверхностно ранив ее. А потом брызнула кровь, и он понял: убить ее чисто не получится. Чисто выходило только в том случае, если стилет пронзал сердце с первой же попытки.

Теперь же она корчилась слишком бурно, чтобы прикончить ее новым уколом. Все еще не вынимая пальцев изо рта, он прихватил ее челюсть, а тело прижал к двери. Она громко ударилась затылком о деревянную поверхность, и ему оставалось только пожалеть о том, что он приглушил музыку, но кто мог предвидеть подобное?

Он медлил с убийством, так как оказалось бы гораздо лучше, если бы она скончалась, лежа на кровати. Лучше с точки зрения плана сокрытия следов, который уже складывался у него в сознании. Вот только он сомневался, что сумеет дотащить ее туда без лишнего шума, поэтому, обездвижив ее окончательно и прижав голову к двери, стилетом описал широкий полукруг, практически полностью разорвав ей горло. Получилось неряшливо, поскольку стилет не режущее оружие, а горло не та часть тела, которую выбрал бы для убийства Фабер.

Он сумел вовремя отскочить, чтобы не попасть под первый, ужасающе мощный выброс крови из раны, но потом снова протянул руку, чтобы не дать трупу с грохотом упасть на пол. Стараясь не
Страница 4 из 24

смотреть на ее шею, он доволок тело до постели и уложил.

Ему уже приходилось убивать, и собственная реакция не стала для него сюрпризом – так случалось, как только он ощущал себя вне опасности. Он подошел к раковине в углу комнаты и склонился над ней в ожидании. В маленьком зеркальце для бритья он видел свое лицо – побледневшее, с выпученными глазами. Бросив на себя еще один взгляд, он подумал: убийца! А потом его стошнило.

После этого он почувствовал себя намного лучше. Теперь можно браться за работу. Он досконально знал, что нужно сделать, еще до того как прикончил ее.

Он умылся, почистил зубы и привел в порядок раковину. Потом сел за стол рядом с рацией. Просмотрев страницу блокнота, нашел нужное место и взялся за ключ. Он заканчивал выстукивать длинное сообщение о войсках, готовившихся к отправке в Финляндию, которое оборвал на полуслове, когда ему помешали. Сначала он шифром записал его в блокнот. Передав текст до конца, он подытожил его словами: «Большой привет Вилли».

Затем аккуратно уложил передатчик в специально предназначенный для него чемодан. В другой чемодан поместились остальные пожитки Фабера. Сняв брюки, он губкой снял с них пятна крови, а потом протер все свое тело сверху донизу.

Только после этого он снова посмотрел на труп.

Теперь он уже мог сохранять хладнокровие. Идет война. На войне есть враги. Если бы он не убил ее, она стала бы причиной его собственной гибели. Она представляла собой угрозу, и все, что он чувствовал сейчас, – это облегчение. Угроза устранена. Ей не следовало застигать его врасплох.

Тем не менее заключительная часть работы вызывала у него отвращение. Он распахнул ее халат и задрал подол ночной рубашки, обмотав его повыше талии. На ней были трусики, и он порвал их так, чтобы обнажился волосатый лобок. Дурища несчастная! Ведь все, чего она хотела, это соблазнить его. Но он уже никак не мог выпроводить ее из комнаты, так чтобы она не заметила передатчика, а британская пропаганда привила этим людям повышенную бдительность к вражеским шпионам – просто до смешного. Если бы у абвера в Великобритании оказалось столько агентов, сколько насчитывали местные газетчики, Германия давно бы победила.

Он отошел на несколько шагов и вновь посмотрел на нее, склонив голову набок. Что-то выглядело явно не так. «Поставим себя на место сексуального маньяка. Будь я помешан на стремлении овладеть такой женщиной, как Юна Гарден, и убив ее, желая добиться своего, что бы я непременно сделал?»

Ну конечно! Насильник наверняка захотел бы увидеть ее бюст. Фабер склонился над телом, ухватился за ворот ночной рубашки и разорвал до пупка. Ее тяжелые груди свесились по обе стороны.

Полицейский патологоанатом сразу установит: изнасилования все-таки не было, – но Фабер не придавал этому значения, поскольку прошел курс криминалистики в Гейдельберге и знал, что многие нападения с целью изнасилования непосредственно половым актом не сопровождаются. Кроме того, даже ради собственной безопасности он не зашел бы в маскировке так далеко. Даже во имя фатерланда. Он же не эсэсовец какой-нибудь! Вот эти выстроились бы в очередь, чтобы изнасиловать труп… Но лучше выбросить подобные мысли из головы.

Он снова вымыл руки и оделся. Пробило полночь. Он выждет еще час, прежде чем уходить. Позже это станет сделать безопаснее.

Он сел и принялся анализировать, в чем заключалась его ошибка.

Он допустил промах, сомнений быть не могло. Если бы его «легенда» не имела недостатков, он никогда не попал бы в подобную ситуацию. А если бы он не попал в подобную ситуацию, никто не раскрыл бы его тайны. Миссис Гарден узнала его тайну, или, если быть точным, узнала бы, проживи на несколько секунд дольше, из чего следовало: он не обеспечил свою безопасность, а значит, в его «легенде» присутствовал изъян, который и привел к ошибке.

Прежде всего ему необходимо снабдить свою дверь засовом. Лучше прослыть хроническим трусом, чем позволять квартирным хозяйкам, пользуясь своими ключами, врываться к нему в нижнем белье.

Но это промах, лежавший на поверхности. Глубинная же причина заключалась в том, что он вызывал к себе интерес, будучи холостяком. Фабер подумал об этом без тени мужского тщеславия, а исключительно с раздражением. Ему было известно, что он привлекателен, и потому его одиночество, вероятно, кому-то могло показаться странным и необъяснимым. И он принялся обдумывать варианты, как сделать это естественным в глазах других людей и пресечь в будущем любые поползновения со стороны таких, как миссис Гарден.

В поисках версий лучше всего начать с попытки разобраться в своей реальной личности. Почему он оказался одинок? Он заерзал на стуле – заглядывать себе в душу ему не нравилось. Хотя ответ лежал на поверхности. Он жил один по профессиональным причинам. Если существовали скрытые психологические мотивы, он ничего не хотел о них знать.

Остаток нынешней ночи ему предстояло провести под открытым небом. Хайгейтский лес подойдет. Утром он сдаст чемоданы в вокзальную камеру хранения, а завтра к вечеру будет уже в своей комнате в Блэкхите.

Пока придется полностью переключиться на вторую «легенду». Именно поэтому он и не опасался быть пойманным полицией. Коммивояжер, снимавший на выходные комнату в Блэкхите, мало походил на железнодорожного клерка, убившего квартирную хозяйку в Лондоне. Индивидуум из Блэкхита был веселым, вульгарным и шумным. Он носил кричащих расцветок галстуки, угощал в пабах каждого встречного-поперечного, и даже прическа у него выглядела иначе. Полиция пустит в ход описание неряшливого и невзрачного извращенца, чурающегося женщин, пока им вдруг не овладеет бешеная похоть. Разве кому-нибудь придет в голову обратить внимание на смазливого разъездного торговца, носившего модные костюмы в полоску, и тоже, разумеется, не чуждого похоти, но которому нет нужды убивать женщин, чтобы увидеть обнаженную грудь?

Однако теперь ему нужно разработать еще одно прикрытие, поскольку он привык всегда иметь по меньшей мере два. Понадобится новая работа, новый набор документов: паспорт, удостоверение личности, продовольственные карточки, свидетельство о рождении. Добывать все это – рискованно. Проклятая миссис Гарден! Ну почему она и сегодня просто не допилась до крепкого сна в своей постельке, как делала это всегда?

Час ночи. Фабер последний раз окинул взглядом комнату. Его не беспокоили оставленные улики. Его отпечатки пальцев можно снимать здесь повсюду, а у полиции не будет никаких сомнений в том, кто именно совершил убийство. Им не овладела грусть при расставании с помещением, которое служило ему домом два года, – домом он его никогда и не считал. Настоящего дома у него никогда и нигде не было.

Если он и вспомнит об этой комнатушке, то только как о месте, где он на всю жизнь усвоил урок – нельзя обходиться без дверных засовов.

Он выключил свет, взял чемоданы, спустился по лестнице, вышел в дверь и растворился в ночи.

2

Генрих II был весьма неординарным королем. В эпоху, когда формулировка «с кратковременным срочным визитом» еще не вошла в политический обиход, он перемещался между Англией и Францией с такой скоростью, что ему даже стали приписывать некие магические способности, а он, по понятным
Страница 5 из 24

причинам, не спешил такие слухи опровергать. И вот в 1173 году – либо в июне, либо в сентябре (это зависит от того, каким источникам вы доверяете больше) – он побывал в Англии и вернулся во Францию настолько молниеносно, что ни один летописец того времени даже не узнал об этом. Лишь много столетий спустя историки обнаружили финансовый отчет об этом визите в ежегодных сводках казначейства. А ведь как раз в это время его королевство подверглось одновременному нападению войск его сыновей на противоположных границах – северной и южной, со стороны Шотландии и с юга Франции. Так в чем же состояла цель визита? С кем встречался король? Почему это сохранили в тайне в те времена, когда молва о магических чарах могла оказаться сильнее целой армии? Чего удалось ему добиться?

Вот над какими вопросами бился Персиваль Годлиман летом 1940 года, когда гитлеровские войска серпом прошлись по пшеничным нивам Франции, а британцы пережили кровавую баню, выбираясь на родину через подобную бутылочному горлышку гавань Дюнкерка.

Профессор Годлиман знал о Средних веках больше любого своего современника. Его фундаментальный труд об эпидемии «Черной смерти» буквально перевернул взгляды ученых-медиевистов всего мира на эту проблему. Он стал так популярен, что его даже выпустили в серии бестселлеров издательства «Пингвин-букс». Не удовлетворившись этим успехом, он взялся за изучение еще более раннего и потому менее изученного исторического периода.

И вот в один прекрасный июньский лондонский день, ровно в половине первого пополудни, секретарь нашла Годлимана склонившимся над рукописной книгой: он переводил средневековую латынь, делая пометки в блокноте почерком, который выглядел еще менее разборчивым, чем у древнего летописца. Секретарю не терпелось отправиться на обед в саду на Гордон-сквер, и она вообще не любила хранилища манускриптов, поскольку там пахло смертью. К тому же, чтобы попасть туда, требовалось открыть столько замков…

Годлиман стоял за конторкой, по-птичьи подогнув одну ногу; лицо его было подсвечено отраженным сиянием лампы над головой, что придавало ему сходство с призраком монаха-летописца, автора книги, застывшим в многовековой страже над своим бесценным творением. Девушка громко откашлялась, желая быть замеченной. Она видела перед собой невысокого человечка лет пятидесяти с небольшим, с покатыми плечами и слабым зрением, одетого в костюм из твида. При этом она уже знала: он может быть даже приятен в общении, если только вытащить его из глубин Средневековья. Она снова откашлялась и окликнула его:

– Профессор Годлиман!

Он поднял глаза, увидел ее, и вмиг перестал напоминать привидение, а скорее стал похож на какого-нибудь чудаковатого папашу.

– О, привет! – воскликнул он так радостно и одновременно удивленно, словно только что неожиданно повстречал соседку из Лондона посреди пустыни Сахара.

– Вы просили напомнить, что обедаете в «Савое» с полковником Терри.

– Ах да, спасибо. – Он достал часы из жилетного кармана и долго всматривался в них. – Если я хочу успеть туда пешком, мне лучше выйти прямо сейчас.

Она кивнула.

– Я принесла ваш противогаз.

– Это очень мило с вашей стороны. – Он снова улыбнулся, и ей показалось, что он сейчас определенно выглядит намного лучше.

Взяв у нее противогаз, он спросил:

– А плащ надевать?

– Утром вы пришли без плаща. На улице теплынь. Мне запереть за вами хранилище?

– Да, спасибо еще раз. – Он сунул блокнот в карман пиджака и вышел.

Секретарь осмотрелась по сторонам, содрогнулась и последовала за ним.

Полковник Эндрю Терри был краснолицым шотландцем, тощим (по всей вероятности, потому, что почти всю жизнь был заядлым курильщиком), с редеющими темно-русыми волосами, покрытыми густым слоем бриолина. Годлиман разыскал его за угловым столиком ресторана «Савой-гриль». Полковник оказался одет в штатское. Три сигаретных окурка валялись в пепельнице. Он поднялся с места для рукопожатия.

– Доброе утро, дядюшка Эндрю, – обратился к нему Годлиман, поскольку Терри приходился братом его матери, хотя и был много моложе ее.

– Как жизнь, Перси?

– Пишу книгу о Плантагенетах, – ответил Годлиман, садясь за стол.

– И все твои рукописные сокровища до сих пор в Лондоне? Признаться, я удивлен.

– Почему?

Терри прикурил очередную сигарету.

– Перевези их куда-нибудь в провинцию. Подальше от бомбежек.

– Ты думаешь, это необходимо?

– Половина Национальной галереи зарыта в чертовски большой яме где-то в Уэльсе. Молодой Кеннет Кларк[7 - Историк искусств, писатель, в то время – главный хранитель Национальной галереи.] куда проворнее тебя. Вероятно, разумнее и тебе убраться отсюда, пока еще есть возможность. Не думаю, будто у тебя сейчас много студентов, так ведь?

– Верно. – Годлиман взял у официанта меню. – Нет, аперитива не надо.

Терри в меню даже не заглянул.

– В самом деле, Перси, почему ты до сих пор в городе?

Глаза Годлимана засветились – так включается в темноте зала кинопроектор, – словно впервые с тех пор, как сюда вошел, ему понадобилось о чем-то задуматься.

– Это правильно, когда увозят детей и эвакуируют такие национальные достояния, как институт Бертрана Рассела. Но для меня уехать… это все равно что сбежать, позволив другим сражаться за меня. Я понимаю, моя логика несколько ущербна. Но здесь мы вступаем скорее в область ощущений, нежели логики.

Терри улыбнулся как человек, чьи ожидания полностью оправдались, и соизволил просмотреть меню.

– Боже милосердный! Что такое пирог Le Lord Woolton?

– Уверен: это все та же картошка, фаршированная овощами, – усмехнулся Годлиман.

Когда они сделали заказ, Терри поинтересовался:

– Что думаешь о нашем новом премьер-министре?

– Он законченный осел. Но Гитлер и вовсе дурак, а посмотри, кем стал. Сам-то как считаешь?

– Уинстон нас устраивает. По крайней мере он сторонник решительных действий.

– «Нас»? – удивленно вскинул брови Годлиман. – Ты что, вернулся к старым играм?

– А я, знаешь ли, никогда их и не бросал.

– Но ты же говорил…

– Перси, разве ты ничего не слышал о подразделениях, чьи офицеры дружно отрицают свою причастность к военной службе?

– Ух ты! Будь я проклят! И все это время?..

Им подали закуски и откупорили бутылку белого бордо. Годлиман ел своего вареного лосося в состоянии глубокой задумчивости.

– Все еще под впечатлением моей последней фразы? – прервал молчание Терри.

Годлиман кивнул.

– Да, вспомнил молодость, знаешь ли. Жуткие были времена.

Но в его тоне отчетливо звучала ностальгия.

– Нынешняя война совсем не похожа на ту. Мои парни больше не ходят по вражеским тылам, считая количество палаток, как ты когда-то. Впрочем, вру, ходят, конечно, но сейчас это уже не первостепенная задача. В наши дни мы все больше слушаем радио.

– Но разве радиообмен не зашифрован?

Терри только отмахнулся.

– Любые коды можно взломать. Проще говоря, так мы теперь узнаем обо всем, что нам необходимо.

Годлиман оглянулся по сторонам, но никто в зале подслушивать их не мог, да и не ему было напоминать Терри, что болтун – находка для шпиона.

Терри между тем заговорил:

– Но лично моя работа заключается в том, чтобы они не выведали у нас того, что им необходимо знать.

Как
Страница 6 из 24

основное блюдо оба заказали пирог с курятиной. Говядина в меню не значилась. Годлиман отмалчивался. Разговор продолжил Терри:

– Канарис весьма забавный тип. Ну, ты понимаешь, что я говорю об адмирале Вильгельме Канарисе, главе абвера. Мне доводилось встречаться с ним еще до начала этой заварухи. Ему нравится Англия. И, как я подозреваю, не слишком нравится Гитлер. Насколько нам стало известно, ему поручено развернуть против нас масштабную разведывательную операцию с целью подготовки вторжения, но он не слишком усердствует. Их лучшего агента в Англии мы арестовали через день после объявления войны. Он и сейчас сидит в Уандсуортской тюрьме. В основном же шпионы Канариса для нас не опасны. Какие-то старухи из богаделен, свихнувшиеся фашисты, мелкое жулье…

– Остановись-ка на этом, старина, – перебил его Годлиман, которого начало слегка потряхивать от злости, смешанной с недоумением. – Ты некоторым образом переходишь грань дозволенного. Все это уже является секретной информацией. И мне ее знать ни к чему!

Терри его тирада ничуть не смутила.

– Хочешь чего-нибудь еще? – спросил он. – Я возьму шоколадное мороженое.

– Нет, мне и этого довольно, – возразил Годлиман поднимаясь. – Извини, но мне пора возвращаться к своей работе.

Теперь Терри посмотрел на него с холодной серьезностью.

– А тебе не приходило в голову, Перси, что наука пока может подождать с твоей новой интерпретацией правления Плантагенетов? В мире идет война, дорогой мой. Я хочу, чтобы ты работал у меня.

Годлиман какое-то время удивленно смотрел на него сверху вниз.

– И что же, черт возьми, ты поручишь мне делать?

Терри по-волчьи оскалился.

– Ловить шпионов.

Несмотря на превосходную погоду, Годлиман возвращался в свой колледж в подавленном расположении духа. Он примет предложение полковника Терри – в этом у него не было сомнений. Страна вела войну и воевала за правое дело. Он уже слишком стар, чтобы отправиться в окопы, но оказать помощь у него еще хватит сил. А вот мысль о необходимости оставить свою научную работу, причем бог весть на сколько лет, до крайности удручала его. Он любил историю и был полностью поглощен эпохой английского Средневековья с тех пор, как десять лет назад схоронил жену. Он обожал ломать голову над историческими загадками, искать и находить упущенные другими ключи к ним, прояснять причины противоречий в трактовках событий, разоблачать ложь, помогать отделить истину от наростов пропаганды и мифов. Новая книга Персиваля Годлимана станет лучшей из написанных на эту тему за последние лет сто, и еще столько же ни один автор не сумеет превзойти его. Этот труд являлся для него центром мироздания, и бросить его он считал чем-то абсолютно нереальным и таким же невыносимым, как, например, справиться с известием, будто ты сирота, а те, кого называл папой и мамой, оказались тебе неродными.

Сирена воздушной тревоги мгновенно вывела его из этих раздумий. Сначала он решил не обращать на нее внимания, как делали теперь многие – до колледжа оставалось минут десять ходу, – но у него не имелось причины спешить туда. Он понимал: сегодня возобновить работу уже не удастся, – а потому поторопился к ближайшей станции метро и присоединился к плотной толпе лондонцев, спускавшихся вниз по лестницам, чтобы укрыться на грязноватой платформе. Он встал у стены, упершись взглядом в рекламный плакат растворимых супов «Боврил», и подумал: «Дело ведь не только в том, что мне придется оставить любимую работу».

Мысль о необходимости вернуться к прежней службе сама по себе вызывала депрессию. Конечно, кое-что в ней ему всегда нравилось: важность любой мелочи, азартное желание переиграть противника, тщательность обработки данных, подсказки интуиции, – но он ненавидел шантаж, обман, тупиковые ситуации, а самое главное – наносить удар врагу всегда приходилось в спину.

Толпа на платформе становилась все гуще. Годлиман поспешил сесть, пока такая возможность еще оставалась, и обнаружил, что его прижало к плечу мужчины в форме водителя автобуса. Тот улыбнулся и громко продекламировал:

– «Быть сегодня в Англии, в этот летний день!» Знаете, кто это сказал?

– «Быть сегодня в Англии – в этот день апреля!», – поправил его Годлиман. – Это из Браунинга.[8 - Шутник-водитель сознательно исказил цитату из стихотворения английского поэта-классика Роберта Браунинга «В Англии весной». – Пер. с англ. С.Я. Маршака.]

– А мне передавали, будто это слова Адольфа Гитлера, – радостно закончил шутку шофер.

Сидевшая рядом женщина закатилась в смехе, и водитель переключил свое внимание на нее.

– А слышали, что беженец из Лондона сказал жене одного фермера?

Но Годлиман уже отключил слух, вспомнив один апрельский день, когда он сам очень скучал по Англии, лежа на высокой ветке платана и вглядываясь сквозь застланную холодной пеленой тумана французскую долину в ту сторону, где располагались германские позиции. Но, кроме неясных силуэтов, ничего не мог различить даже в бинокль и потому уже собирался слезть вниз и подобраться на милю поближе, когда откуда ни возьмись возникли три немецких солдата, уселись под деревом и закурили. Потом достали колоду карт и принялись играть. Молодой Персиваль Годлиман понял: эта троица нашла возможность сбежать в самоволку и расположилась здесь на весь день. Ему придется торчать на дереве, не смея пошевельнуться, пока его не проберет до костей холод, мышцы не сведет судорога, а мочевой пузырь в буквальном смысле не взорвется. И тогда он достал свой револьвер и застрелил всех троих – одного за другим, – целясь в макушки их коротко стриженных голов. Три человека, которые только что смеялись и переругивались, просаживая свое солдатское жалованье, просто перестали существовать. Он тогда убил впервые, и потом его преследовала неотвязная мысль: всего лишь из-за того, что ему захотелось отлить.

Годлиман поежился на холодном бетоне платформы, отгоняя от себя воспоминания. Из туннеля потянуло теплым воздухом, и на станцию прибыл поезд. Вышедшие из него люди нашли себе местечки и тоже уселись пережидать. Годлиман вслушивался в их разговоры:

«Слышали Черчилля по радио? Мы как раз включили его в «Герцоге Веллингтоне»[9 - Название паба.]. Старик Джек Торнтон просто обрыдался, старый кретин…»

«Не ел хорошего говяжьего бифштекса так давно, что уже и вкус забыл… Хорошо хоть комитет по закупкам, предвидя войну, заготовил двадцать тысяч дюжин бутылок, благослови их Господь…»

«Да уж, свадьбу закатили на славу. И то верно: какой толк экономить, когда не знаешь, что с тобой будет завтра. Верно я говорю?»

«Нет. Питер из Дюнкерка так и не выбрался…»

Водитель автобуса предложил ему сигарету, но Годлиман отказался, достав свою трубку. Кто-то первым затянул:

Скоро немец бомбить начнет!»

А мы ему: «Цыц! Ты вообще кто такой,

Чтобы мешать нам смотреть, как вечерней порой

Мэри Браун Джону дает?»

Песню подхватили, и скоро уже пела вся станция. Годлиман тоже подпевал, до мурашек на коже ощущая себя частью нации, которая терпит поражение в войне и за разухабистыми куплетами прячет свой страх, подобно тому как начинает насвистывать человек, которому приходится одному ночью идти через кладбище. Он прекрасно понимал, насколько
Страница 7 из 24

эфемерна эта его секундная вспышка любви к Лондону и его обитателям, похожая на истерию, переживаемую в любой толпе, насколько фальшива мысль: «Вот ради чего стоит идти сражаться и умирать!» Да, он все это отчетливо осознавал, но ему стало наплевать, так как впервые за многие годы он проникся до глубины своего естества духом товарищества, и неожиданно ему это понравилось.

Поэтому, как только дали отбой воздушной тревоги и толпа дружно ринулась вверх на улицу, Годлиман первым делом зашел в телефонную будку и позвонил полковнику Терри, желая узнать, когда сможет приступить к своим новым обязанностям.

3

Фабер… Годлиман… Две стороны треугольника, который однажды получит завершение в виде третьей, образованной еще двумя персонажами – Дэвидом и Люси.

А пока мы видим их всего лишь в роли главных действующих лиц во время церемонии, происходящей в небольшой сельской церкви. Она древняя и очень живописная. Позади нее тянется обнесенный каменной оградой и весь заросший полевыми цветами погост. А сама церковь… Будь я проклят, если она не стояла на этом же месте, когда Британия пережила последнее вторжение иноземцев почти тысячу лет назад! По крайней мере это событие точно помнила северная стена нефа – толщиной несколько футов и всего лишь с двумя маленькими окошками, она служила напоминанием о временах, когда храмы Господни предназначались не только для духовной, но и для физической защиты, а потому округлые окна-бойницы делались более удобными для стрельбы из лука, чем для проникновения вовнутрь божественного света. И даже теперь местный отряд самообороны имел самые серьезные виды на это здание, если враг вновь пересечет Английский канал и вторгнется в наши пределы.

Но в августе 1940 года солдатские сапоги еще не громыхали под ее сводами и солнце все-таки освещало ее сквозь витражи, которые пережили и богоборцев Кромвеля, и алчных чиновников Генриха VIII, а внутри звучали благородные аккорды органа, не поддавшегося пока ни плесени, ни древесному жучку.

Это было чудесное венчание. Люси, конечно же, вся в белом, а ее пять сестер – они же подружки невесты – в абрикосового оттенка платьях. На Дэвиде – парадный мундир пилота королевских военно-воздушных сил, совершенно новенький и сверкающий, поскольку надел он его впервые в жизни. Они пели Двадцать третий псалом «Господь – мой пастырь» на мотив «Кримонда».

Отец Люси не скрывал гордости человека, выдававшего замуж старшую и самую красивую из своих дочерей за прекрасного парня в военной форме. Он был фермером, но за руль трактора не садился давно, поскольку сдал свои пахотные земли в аренду, а остальные угодья стал использовать для разведения породистых скаковых лошадей. Хотя, конечно же, прошлой зимой и пастбища пришлось распахать под посадку картофеля. Но, несмотря на то что он в большей степени был джентльменом, чем крестьянином, кожа его огрубела от постоянного пребывания на воздухе и его отличали широкие плечи, могучая грудь, и мозолистые руки землепашца. Да и большинство мужчин, находившихся по одну с ним сторону от центрального прохода, во многом напоминали его – краснолицые здоровяки, которые всяким фракам и модным ботинкам предпочитали твидовые костюмы и крепкие башмаки.

И подружек невесты можно коротко описать как типичных сельских девиц. Но вот невеста… Та была вся в мать. Темные волосы с рыжеватым отливом. Длинные и густые, они просто сияли красотой. Широко посаженные янтарного оттенка глаза на овальном лице. И когда она посмотрела на викария своим ясным и прямым взором, а потом произнесла четко и громко «Я согласна!», бедный викарий даже вздрогнул и подумал: «Боже, да у нее это всерьез!» – что, согласитесь, весьма странно для священника, привыкшего подводить влюбленные пары к венцу.

И у семьи по другую сторону прохода тоже имелись свои характерные черты. Отец Дэвида под вечно хмурым и озабоченным видом профессионального юриста прятал добрейшую натуру. (Он сам дослужился до майора в Первую мировую, и считал всю эту новую военную дребедень, так же как и сына в форме летчика, всего лишь недолговечным недоразумением.) Но в его семье никто больше не был на него похож. Даже сын, стоявший сейчас у алтаря и клявшийся любить свою жену до самой смерти, которая, кстати, могла оказаться совсем недалека – не дай-то Бог, конечно! Нет, все остальные члены его семьи уродились в мать Дэвида, сидевшую рядом с мужем, – черноволосую и смуглую женщину с изящной фигурой.

При этом Дэвид был ростом выше их всех. В прошлом году это помогало ему бить рекорды по прыжкам в высоту в Кембридже. Для мужчины он выглядел, пожалуй, даже чересчур смазливым. Его лицо тонкостью черт походило на женское, если бы нижнюю его часть не скрывала густая борода. Ее он подравнивал дважды в день. Еще бросались в глаза его длинные ресницы, а в целом он производил впечатление юноши умного и чувственного, и это полностью соответствовало действительности.

Все складывалось просто идиллически – два счастливых красивых человека, выходцы из вполне состоятельных и крепких семей, которые воистину служат настоящей опорой государства, сочетались браком в сельской церкви в один из самых погожих летних дней, о каком можно только мечтать при британском-то климате.

Когда их провозгласили мужем и женой, обе матери семейств и глазом не моргнули, а отцы дружно расплакались.

* * *

То, что каждый из присутствующих обязан поцеловать невесту, – варварский обычай, подумала Люси, когда очередная пара влажных от шампанского губ мазнула ее по щеке. Он, вероятно, являлся отголоском еще более варварских традиций темной древности, когда каждому мужчине племени дозволялось… Словом, она считала, что пора стать наконец цивилизованными людьми и отказаться от всей этой гадости.

Она заранее знала: ей не понравится эта часть церемонии. Шампанское она любила, а вот что касалось закусок в виде куриных ножек или крохотных капель икры на огромных кусках хлеба, а также речей, фотографий, пошлых шуток по поводу медового месяца… Что ж, могло быть и хуже. Не будь войны, отец не поскупился бы снять для них Альберт-Холл.

Уже девять человек пожелали, чтобы все ее проблемы были малютками, намекая на потомство, и только один, уже слегка подвыпивший, проявил хоть немного оригинальности, выразив ту же мысль иначе: «Желаю, чтобы не только кошки резвились в вашем саду». Люси пожала десятки рук, делая вид, будто не слышит реплик типа: «Я был бы не против оказаться сегодня ночью в пижаме Дэвида». Жених в своей речи благодарил родителей Люси за то, что они отдали за него такую замечательную дочь, а папаша Люси в ответ распинался, что не только не потерял дочь, но и приобрел сына. Все это выглядело безнадежной пошлостью, но ее полагалось терпеть – опять-таки в силу традиций.

Какой-то ее троюродный дядя, пошатываясь, возник со стороны бара – Люси при его появлении передернуло. Но она тем не менее представила его мужу.

– Дэвид, знакомься, это мой дядя Норман.

Дядя что было сил сдавил изящную руку Дэвида.

– Так-так, мой мальчик… И когда же на первое задание?

– Завтра, сэр!

– А как же медовый месяц?

– У меня увольнительная на двадцать четыре часа.

– Но, как я понял, ты только что закончил обучение?

– Да, но я
Страница 8 из 24

умел летать и раньше. Начал еще в Кембридже. Кроме того, когда такое творится, пилотов хронически не хватает. Думаю, уже завтра придется подняться в воздух.

– Дэвид, довольно, – шепнула Люси, но дядя Норман уже захватил инициативу.

– А на чем будешь летать? – спросил он с любопытством школьника.

– На «спитфайере». Вчера уже видел свою машину. Славная «птичка». – Дэвид успел нахвататься жаргона военных летчиков. Он так и сыпал выражениями типа «птичка», «летающий гроб», «штопор», «бандит на два часа». – Восемь пушек, разгоняется до трехсот пятидесяти узлов, а вираж может выполнить в обувной коробке.

– Чудесно, чудесно! Вы, парни, должно быть, даете прикурить этим люфтваффе, а?

– Вчера сбили шестьдесят их асов, а сами потеряли только одиннадцать, – сказал Дэвид с такой гордостью, словно лично принимал в этом участие. – А днем раньше они пытались прорваться в Йоркшир, так мы заставили их убраться назад в Норвегию поджав хвосты. И у нас не оказалось ни одной потери!

Дядя Норман с пьяным восторгом обнял Дэвида за плечи.

– Как сказал недавно Черчилль, «никогда еще столь многие не были обязаны столь немногим», – высокопарно процитировал он.

– Он, наверное, имел в виду поставщиков продовольствия для солдатских кухонь, – с улыбкой попытался изобразить скромность Дэвид.

Люси с отвращением слушала, как они превращали кровавую бойню в тривиальную болтовню.

– Дэвид, нам пора ехать переодеться, – сказала она.

В разных машинах они отправились домой к Люси. Помогая ей выбраться из свадебного платья, мать заметила:

– Не знаю, милая, чего ты ждешь от нынешней ночи, но тебе следует знать…

– Брось, мама, мы живем в 1940 году, в конце-то концов!

Ее матушка слегка покраснела.

– В таком случае все должно быть хорошо, дорогая моя, – произнесла она совсем тихо, – но все же если есть нечто, о чем бы ты хотела со мной поговорить, то позже…

Только теперь до Люси дошло: выдавить нечто подобное стоило ее матери немалых усилий, – и она пожалела о своей резкости.

– Спасибо, мама, – сказала она, касаясь ее руки. – Я непременно обращусь к тебе.

– Тогда на этом я оставляю тебя в покое. Позвони, если что-нибудь понадобится. – Она поцеловала Люси в щеку и удалилась.

В одной нижней юбке Люси уселась перед трюмо и принялась расчесывать волосы. Она в точности знала, чего ждет от нынешней ночи. На нее нахлынули воспоминания, которые сулили новые приятные ощущения.

Это случилось через год после их знакомства, на танцевальном вечере-маскараде. Скоро они уже начали встречаться каждую неделю, а часть пасхальных каникул Дэвид провел с семьей Люси. И мама, и папа одобрили выбор дочери – он был хорош собой, умен, по-джентльменски воспитан и происходил из одного с ними общественного класса. Отец, правда, посчитал его излишне высокомерным, однако мама возразила, сказав, что сельские землевладельцы уже шесть веков придерживаются такого мнения о выпускниках университетов. Сама она уже видела: Дэвид будет к своей жене добр, – а в длительных отношениях она считала это самым важным. И вот в июне Люси разрешили провести выходные дни в семейном доме Дэвида.

Они обитали в викторианской копии фермерского дома XVIII века – квадратной формы строении с девятью спальнями и террасой, откуда открывался замечательный вид на окрестности. Осматривая их сад, Люси больше всего поразилась мысли о том, что люди, посадившие все эти растения, прекрасно знали: они сами не доживут до того дня, когда можно будет полюбоваться их подлинным расцветом.

Они весело проводили время, пили пиво на террасе вдвоем и нежились в лучах послеполуденного солнца, когда Дэвид сообщил ей, что вместе с еще четырьмя приятелями по аэроклубу в Кембридже записался на курсы пилотов военно-воздушных сил. Он хотел стать настоящим летчиком-истребителем.

– Я уже и так неплохо умею водить самолет, – сказал он, – а эксперты предсказывают, что неизбежная теперь новая война будет вестись преимущественно в воздухе.

– И тебе не страшно? – спросила она.

– Ничуть, – отозвался он машинально, но потом посмотрел на нее и признался: – Да, страшновато.

Она подумала тогда, какой же он отважный, и крепко сжала его руку.

Чуть позже они переоделись в купальники и побежали к озеру. Вода оказалась чистая и прохладная, но солнце еще припекало, в воздухе разливалась жара, и потому они с удовольствием плескались у берега.

– Ты хорошо плаваешь? – спросил он.

– Да уж лучше, чем ты!

– Вот как? Тогда сплаваем наперегонки к острову?

Она приложила ладони козырьком ко лбу и посмотрела на солнце. Задержавшись в этой позе почти на минуту, она притворилась, будто даже не догадывается, как соблазнительна в своем мокром купальнике. Остров на самом деле был крохотным клочком земли, поросшим деревьями и кустарником, ярдах в трехстах от берега, как раз посреди озера.

Она опустила руки, при этом выкрикнув:

– Старт!

И пустилась быстрым кролем.

Дэвид, с его длиннющими руками и ногами, конечно же, победил, а Люси силы отказали, когда до острова оставалось еще ярдов пятьдесят. Она перешла на брасс, но и от этого легче не стало и ей пришлось перевернуться на спину, чтобы отдышаться. Дэвид, который уже давно сидел на берегу, отфыркиваясь как морж, снова вошел в воду и поплыл ей навстречу. Поднырнув под нее сзади, он подхватил ее под руки классическим захватом спасателя и медленно стал подтягивать к берегу. Его ладони лежали под самой ее грудью.

– Мне это нравится, – заметил он, а Люси хихикнула, хотя все еще тяжело дышала.

Через какое-то время он лукаво сказал:

– Наверное, мне лучше все же тебе признаться?

– В чем? – Внутренне она затрепетала.

– Глубина озера всего четыре фута.

– Ах ты ж!.. – Она вырвалась из его рук, смеясь и плескаясь, а потом ощутила под ногами дно.

Он взял ее за руку и вывел на берег прямо в заросли деревьев, мимоходом показав ей старую перевернутую лодку, наполовину сгнившую под кустом боярышника.

– Мальчишкой я уплывал сюда на ней, прихватив одну из папиных трубок, коробок спичек и щепотку табака, завернутую в старую газету. Здесь я научился курить.

Они оказались на поляне, со всех сторон окруженной кустарником. Мох под их босыми ступнями был чист и слегка пружинил. Люси уселась на землю.

– Обратно поплывем очень медленно, – сказал Дэвид.

– Пока мне не хочется даже думать об этом, – отозвалась Люси.

Он сел рядом, поцеловал ее, а потом нежно стал прижимать вниз, пока она не откинулась полностью на спину. Он гладил ее бедра, прикасался губами к шее, и скоро ее нервная дрожь стихла. А когда его рука осторожно и немного нервно легла на мягкий треугольник у нее между ног, она выгнулась всем телом, чтобы лучше чувствовать его прикосновение. Она прижала его лицо к своему и стала целовать жадно и влажно. Он дотянулся до лямок ее купальника и стянул их вниз.

– Не надо, – сказала она.

Он зарылся лицом между ее грудями.

– Люси, ну пожалуйста!

– Нет.

Он очень серьезно посмотрел на нее.

– Для меня это может стать последней возможностью.

Она откатилась в сторону и поднялась. А потом из-за того, что надвигалась война, из-за умоляющего взгляда его раскрасневшегося юного лица, из-за желания, которое уже зажглось в ней самой и не хотело гаснуть, она одним
Страница 9 из 24

движением скинула с себя купальник и стянула резиновую шапочку, позволив волне темных, с рыжим отливом, волос расплескаться по своим плечам. Встав перед ним на колени, она взяла его лицо в ладони и сама прижала его губы к груди.

Так она лишилась невинности: безболезненно, радостно, только, быть может, чуточку раньше, чем полагалось бы.

Но легкий и пряный привкус чувства вины нисколько не делал эти воспоминания менее приятными.

Она начала облачаться в свой бальный наряд. Тогда, на острове, она, пожалуй, несколько удивила его. Сначала – когда ей захотелось, чтобы он целовал ее груди, а потом еще раз – когда она пальчиками помогла ему войти в нее. Такого явно не происходило в романах, которые он читал. Она же, подобно большинству своих подруг, черпала информацию о сексе из книг Д.Г. Лоуренса[10 - Один из виднейших английских прозаиков и поэтов начала XX в., автор нашумевших в свое время романов «Сыновья и любовники» и «Любовник леди Чаттерлей».]. Ей нравилась хореография его любовных сцен, но она не принимала их «звукового сопровождения». То, как люди у него доставляли наслаждение друг другу, выглядело красиво, но она ни на секунду не поверила, будто сексуальное пробуждение женщины сопровождается чем-то вроде трубных звуков, раскатов грома и звона цимбал.

Дэвид в этом смысле был менее искушенным, чем она, но оказался нежен и получал удовольствие, только если его получала она, а это, по ее мнению, было очень важно.

С той самой первой близости это случилось у них всего лишь еще один раз. Ровно за неделю до свадьбы они занялись любовью опять, что и послужило причиной их первой размолвки.

На этот раз все произошло в доме ее родителей утром, после того как все разъехались. Он пришел к ней в спальню в халате и забрался в постель. Было очень хорошо, и она почти изменила свое мнение относительно труб и цимбал Лоуренса, но Дэвид сразу же собрался уходить.

– Останься, – попросила она.

– Но сюда могут войти.

– Мы мало чем рискуем. Вернись в постель. – Она разомлела в тепле и неге, ей хотелось полежать с ним рядом.

– Мне это действует на нервы, – сказал он, подпоясывая халат.

– Еще пять минут назад ты не нервничал. – Она протянула к нему руку. – Приляг ко мне. Я хочу изучить твое тело.

Ее прямота откровенно смутила его, и он отвернулся.

Она откинула одеяло, обнажив свои чудные груди.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя какой-то дешевкой! – Сидя на краю кровати, она разразилась слезами.

Дэвид обнял ее и взмолился:

– Прости меня. Прости, прости. Ты у меня тоже первая, и потому я не всегда знаю, чего ожидать, веду себя неловко… Ведь этому же никто не научит, верно?

Она хлюпнула носом и кивнула, соглашаясь с ним. До нее не сразу дошло, что на самом деле он нервничал, поскольку знал – через восемь дней ему придется подняться в воздух в хрупком самолетике и сражаться за свою жизнь в облаках. Поэтому она сразу простила его, а он осушил ее слезы, и они вернулись в постель, и он был с нею особенно нежен…

Она почти собралась. Встала и изучила свое отражение в большом зеркале. В ее вечернем наряде присутствовал слегка милитаристский дух – прямые плечи с погончиками, – но равновесие сохранялось благодаря очень женственной блузке. Ее волосы ниспадали завитками из-под кокетливой высокой шляпки. Появляться в свете пышно разодетой выглядело бы бестактностью – особенно в этом году! – но она чувствовала, что ей удалось добиться практичности в сочетании с элегантностью, а это соответствовало стилю, который стремительно входил в моду.

Дэвид дожидался ее в холле и поцеловал со словами:

– Вы, как всегда, восхитительны, миссис Роуз.

Их снова отвезли к месту гулянья, чтобы они смогли со всеми попрощаться. Ночь они собирались провести в номере отеля «Клариджес» в Лондоне, а потом Дэвиду предстояло отправиться в Биггин-Хилл, а Люси – вернуться домой. Она пока поживет с родителями в коттедже, которым можно пользоваться во время увольнений Дэвида.

Последовали еще полчаса рукопожатий и поцелуев, после чего они уселись в машину. Один из кузенов Дэвида снабдил их ради такого случая своим «эм джи» с откидной крышей. Как и полагалось, к заднему бамперу привязали пустые консервные банки и старый башмак, крылья густо усыпали конфетти, а слово «Молодожены!» вывели ярко-красной губной помадой.

Помахав всем на прощание, они укатили прочь от высыпавших на улицу гостей. Проехав ровно милю, остановились и очистили машину от всей мишуры.

Когда они снова тронулись в путь, уже наступили сумерки. Хотя фары автомобиля были снабжены фильтрами затемнения, Дэвид все равно гнал очень быстро. Люси чувствовала себя абсолютно счастливой.

– В «бардачке» лежит бутылка шипучки, – сообщил Дэвид.

Люси открыла перчаточный отсек и достала бутылку шампанского с двумя аккуратно завернутыми в бумагу бокалами. Вино все еще оставалось достаточно холодным. С громким хлопком вылетела пробка и исчезла в темноте. Дэвид закурил сигарету, пока Люси наполняла бокалы.

– Мы опоздаем к ужину, – сказал он.

– Ну и пусть. – Она подала ему бокал.

Но сама Люси слишком устала, чтобы почувствовать удовольствие от напитка. Казалось, машина несется на ужасающей скорости. Она позволила Дэвиду выпить большую часть вина. После чего он начал насвистывать «Блюз Сент-Луиса».

Езда на автомобиле по Англии периода затемнения оставляла странное ощущение. Водитель не видел огней, которые были так привычны перед войной: света из окон коттеджей и фермерских домиков, подсветки куполов церквей и ярких вывесок гостиниц, – но более всего бросалось в глаза отсутствие туманного сияния тысяч фонарей расположенного неподалеку города. И еще – водителю не встречалось никаких дорожных указателей, специально снятых, чтобы дезориентировать немецких парашютистов, выброски которых ожидали чуть ли не завтра. (Всего несколько дней назад фермеры в Мидландсе наткнулись на парашюты, рации и карты, но, не обнаружив больше никаких следов высадки, пришли к выводу, что десантирование не производилось, а снаряжение сбросили просто для того, чтобы посеять панику среди местного населения.) Впрочем, дорогу до Лондона Дэвид и так хорошо знал.

Они въехали на вершину крутого холма. Легкая спортивная машина преодолела подъем без усилий. Сквозь прищуренные глаза Люси всматривалась в темноту впереди. На спуске с холма дорога уходила вниз резко и извилисто. До нее донесся надрывный рев двигателя встречного грузовика. Покрышки «эм джи» издавали скрежет каждый раз, когда Дэвид вписывался в очередной поворот.

– Мне кажется, ты едешь слишком быстро, – вяло заметила Люси.

На следующем левом вираже автомобиль стало заносить. Дэвид перешел на пониженную передачу, опасаясь тормозить, чтобы избежать нового заноса. Узкие пучки света фар выхватывали только участки живой изгороди по обе стороны от дороги. На следующем повороте, резко уходившем вправо, Дэвид снова не справился с управлением. Вираж казался бесконечным, маленький автомобиль сначала развернуло на сто восемьдесят градусов, и он некоторое время продолжал стремительно двигаться задом наперед. Потом вращательное движение возобновилось.

– Дэвид! – закричала Люси.

Из-за облаков внезапно показалась луна, и они увидели
Страница 10 из 24

грузовик. Он с черепашьей скоростью полз вверх по склону, выпуская через выведенную наверх трубу густые столбы выхлопных газов, казавшиеся серебристыми при лунном свете. Люси успела разглядеть не только лицо водителя грузовика, но и его тряпичное кепи, усы и отвисшую от страха челюсть, когда он начал тормозить.

Их «эм джи» теперь снова неслась капотом вперед. Места, чтобы разминуться с грузовиком, было достаточно, но при условии, если Дэвид сумеет взять свою машину под контроль. Он вывернул руль и нажал на газ. Но это стало ошибкой.

Легковушка и грузовик сошлись лоб в лоб.

4

Как известно, шпионами могут быть только иностранцы. У британцев их называют военными разведчиками. И словно это само по себе звучит недостаточно смягченно, военную разведку именуют еще и сокращенно – МИ[11 - По первым буквам английского словосочетания military intelligence.]. В 1940 году МИ являлась частью министерства обороны. Департамент разрастался как на дрожжах (и это никого не удивляло), а его отделы стали различать по номерам. МИ-9 разрабатывала маршруты бегства военнопленных из немецких концлагерей в нейтральные страны. МИ-8 занималась прослушиванием вражеских переговоров по радио и одна заменяла несколько пехотных полков. МИ-6 засылала лазутчиков во Францию.

Но осенью 1940 года профессор Персиваль Годлиман присоединился к подразделению, именовавшемуся МИ-5. Он явился на службу в здание военного ведомства на Уайтхолле холодным сентябрьским утром после ночи, проведенной за тушением зажигательных бомб в восточном Лондоне, – налеты немецкой авиации становились все более интенсивными, и, как многие другие, он стал добровольным помощником пожарных бригад.

В мирное время военной разведкой занимались профессионалы, хотя в такие периоды, с точки зрения профессора, шпионаж терял всякий смысл. Однако сейчас в нее толпами устремились дилетанты, и, к своему удивлению, Годлиман обнаружил, что знаком с доброй половиной сотрудников МИ-5: в первый же день он встретил там юриста, с которым состоял в одном клубе, искусствоведа – они вместе заканчивали колледж, архивиста из его собственного университета и еще автора своих любимых детективных романов.

В десять утра его провели в кабинет полковника Терри. Тот уже находился здесь несколько часов, судя по двум пустым пачкам из-под сигарет, валявшимся в мусорной корзине.

– Мне теперь величать тебя «сэр»? – сразу же спросил Годлиман.

– Мы здесь обходимся без особых церемоний, Перси. Зови меня дядей Эндрю, если хочешь. Присаживайся.

Однако в глаза бросалась военная выправка Терри, на которую Годлиман обратил внимание при их последней встрече в «Савое». Он больше не улыбался и, как заметил Годлиман, время от времени беспокойно посматривал на кипу непрочитанных сообщений на своем столе.

Терри посмотрел на часы и сказал:

– Сейчас я коротко обрисую тебе картину, то есть закончу ту небольшую лекцию, которую начал тогда за обедом.

– И на этот раз у меня хватит терпения тебя выслушать, – улыбнулся Годлиман.

Терри закурил еще одну сигарету.

– Шпионы Канариса в Великобритании оказались в большинстве своем людьми совершенно никчемными – Терри действительно возобновил разговор так, словно они прервались на пять минут, а не на целых три месяца. – Типичный пример – Дороти О'Грейди. Ее поймали, когда она перерезала военные телефонные кабели на острове Уайт. Свои донесения, написанные симпатическими чернилами вроде тех, что продаются в магазинах шутейных товаров, она отправляла в Португалию.

Новая волна агентов стала прибывать в сентябре. Перед ними ставилась задача провести разведку местности перед высадкой немцев в Великобритании – нанести на карту участки побережья, удобные для причаливания; поля и дороги, где могли бы приземлиться планеры с войсками; линии противотанковых заграждений; дорожные посты проверки документов и участки, обнесенные колючей проволокой.

Все эти люди оказались небрежно подобранными, наспех обученными, неверно проинструктированными и снабженными никуда не годным снаряжением. Характерной оказалась четверка, высадившаяся в ночь со второго на третье сентября: Мейер, Кибоом, Помс и Вальдберг. Кибоом и Помс приземлились в районе Хита, где их тут же задержал рядовой Троллеруэйем из Сомерсетского пехотного полка, наткнувшийся на эту парочку в песчаных дюнах, где они копошились в грязи во время высокого прилива.

Вальдберг оказался единственным, кто успел послать в Гамбург радиограмму:

ПРИБЫЛ БЛАГОПОЛУЧНО. ДОКУМЕНТЫ УНИЧТОЖИЛ. АНГЛИЙСКИЙ ПАТРУЛЬ В 200 МЕТРАХ ОТ БЕРЕГА. ПЛЯЖ ОБТЯНУТ КОРИЧНЕВОЙ ЗАГРАДИТЕЛЬНОЙ СЕТКОЙ. ПАССАЖИРСКИЕ ВАГОНЫ В 50 МЕТРАХ. МИН НЕ ОБНАРУЖЕНО. СОЛДАТ МАЛО. НЕДОСТРОЕННЫЙ ДЗОТ. НОВАЯ ДОРОГА. ВАЛЬДБЕРГ.

Из этого послания явствовало, что он не только понятия не имел, где находится, но даже не имел кодированных позывных. О качестве его подготовки говорил тот факт, что он даже не знал правил продажи спиртного в Англии. Заявившись в паб в девять утра, он потребовал налить ему кварту сидра.

Годлиман при этом захихикал, но Терри жестом остановил его – мол, то ли еще будет!

– Хозяин паба, не будучи дураком, попросил его вернуться к десяти. Причем посоветовал потратить час на осмотр местного собора. И, что самое удивительное, ровно в десять Вальдберг как штык вернулся в паб, где его уже поджидали два местных полицейских на велосипедах.

– Как анекдот из радиопрограммы «И это снова он!» – заметил Годлиман.

– Мейера задержали несколько часов спустя. В течение следующих двух недель подобным образом обезвредили еще одиннадцать таких же агентов, причем большинство – сразу после приземлении на британской земле. Почти всех ожидает теперь виселица.

– А почему почти всех? – спросил Годлиман.

– Потому что двоих передали в нашу секцию Б1А. Я еще вернусь к этой теме, – ответил Терри. – Еще несколько человек немцы направили в Ирландию. Одним из них оказался Эрнст Вебер-Дроль, хорошо известный цирковой артист, у которого в Дублине осталось двое незаконнорожденных детишек, – он когда-то выступал там в шоу «Самый сильный человек в мире». Его арестовали ирландские пограничники, оштрафовали на три фунта и передали нам в секцию Б1А.

Германа Гетца по ошибке забросили в Северную Ирландию, где его сначала до нитки обчистили бойцы Ирландской республиканской армии, потом ему пришлось в теплом нижнем белье переплыть реку Бойн, а закончил он тем, что добровольно принял пилюлю с цианистым калием, которую ему выдали на случай ареста. При нем нашли фонарик с надписью «Изготовлено в Дрездене».

– Ты спросишь: если этих клоунов так легко ловить, то зачем мы привлекаем к этому делу таких башковитых людей, как ты? По двум причинам. Во-первых, мы не можем установить, скольких агентов нам выявить не удалось, и во-вторых, чтобы заниматься с теми, кого мы не отправляем на виселицу. Именно здесь мы и затронем тему секции Б1А. Но начать свой рассказ мне придется с того, что произошло в 1936 году.

Альфред Джордж Оуэнз был инженером-электриком, работавшим на компанию, выполнявшую в том числе и государственные заказы. В 1930-х годах он несколько раз побывал в Германии и добровольно поделился с Адмиралтейством кое-какой технической информацией, которую собрал
Страница 11 из 24

там. Военно-морская разведка передала его дело в МИ-6, где Оуэнза стали использовать как агента. Примерно в это же время его завербовал абвер, о чем МИ-6 вскоре узнала, перехватив его письмо на известный нам подставной адрес в Германии. Стало очевидно: этому человеку просто не знакомо такое понятие как «преданность», ему просто хотелось быть шпионом. Мы дали ему оперативный псевдоним Снежок, а немцы называли его Джонни.

В январе 1939 года Снежок получил письмо, в котором содержались: 1) инструкция по пользованию радиопередатчиком; 2) квитанция из камеры хранения на вокзале Виктория.

Его арестовали на следующий день после объявления войны и вместе с передатчиком, который он получил на вокзале по багажной квитанции, поместили в Уандсуортскую тюрьму. Оттуда он продолжал поддерживать связь с Гамбургом, но только теперь все его радиограммы писались под диктовку секции Б1А подразделения МИ-5.

Абвер вывел его на связь с еще двумя германскими агентами в Англии, которых мы немедленно взяли под стражу. Он также получил коды и все необходимое для выхода на связь, и это, само собой, оказалось для нас очень ценно.

За Снежком последовали Чарли, Радуга, Лето, Бисквит, а в конечном итоге целая небольшая армия агентов, поддерживавших регулярный контакт с Канарисом и пользовавшихся его полным доверием, хотя все они находились под контролем британской контрразведки.

И в какой-то момент в МИ-5 начали подумывать о почти невероятном, но весьма перспективном проекте: взять под свой контроль и манипулировать всей сетью германской агентуры в Великобритании.

Превращение шпиона в двойного агента, вместо того чтобы просто вздернуть его на виселице, дает два важнейших преимущества, – продолжал развивать свою мысль Терри. – Поскольку враг считает своих шпионов действующими, он не пытается засылать вместо них новых, которых нам, возможно, не удалось бы перехватить. И, учитывая качество информации, поставляемой нами агентам для передачи, у нас появляется возможность водить противника за нос и снабжать его стратегической дезинформацией.

– Неужели все так просто? – удивился Годлиман.

– Конечно же, нет. – Терри открыл окно, чтобы выпустить наружу облака сигаретного и трубочного дыма. – Для того чтобы такая система эффективно работала, она должна быть поистине всеохватывающей. Если у нас в стране останется хоть сколько-нибудь значительное число неизвестных нам шпионов, информация от них будет противоречить данным наших «двойников», и тогда абвер почует неладное.

– Звучит весьма впечатляюще, – признал Годлиман. Его трубка успела погаснуть.

Терри улыбнулся, впервые за все это утро.

– Наш персонал будет жаловаться тебе, какой это тяжкий труд – ненормированный рабочий день, огромное напряжение, неизбежные разочарования, но если разобраться, ты прав – прежде всего это весьма увлекательное занятие.

Он посмотрел на часы.

– А теперь я хочу познакомить тебя с одним нашим молодым, но очень способным сотрудником. Пойдем, я провожу тебя к нему.

Они вышли из комнаты, поднялись и спустились по нескольким лестницам, миновали длинные коридоры.

– Его зовут Фредерик Блоггз, но учти: он терпеть не может, когда по этому поводу отпускают шутки[12 - Имя Джо Блоггз стало синонимом среднестатистического британца: самого обычного, ничем не примечательного человека.], – продолжал на ходу Терри. – Мы переманили его из Скотленд-Ярда, где он служил инспектором особого отдела. Если тебе понадобится рабочая лошадка, используй его. По званию ты, конечно, будешь выше, но не стоит это подчеркивать – такие вещи у нас не приняты. Впрочем, зная тебя, мне едва ли стоило давать подобный совет.

Они вошли в небольшую, почти пустую комнату, окно которой упиралось в какую-то стену напротив. Комнату украшала только фотография хорошенькой молодой женщины, да пара наручников болталась на вешалке у двери.

– Фредерик Блоггз. Персиваль Годлиман, – предельно лаконично представил Терри. – А теперь, с вашего позволения, я откланяюсь.

За письменным столом сидел плотный низкорослый блондин. «Будь он дюймом ниже, и его не приняли бы на службу в полицию», – подумал Годлиман. На нем был галстук раздражающей глаз расцветки, но это компенсировалось открытым и приятным лицом с обаятельной улыбкой. И рукопожатие оказалось крепким.

– Знаете что, Перси, – тут же сказал он, – я как раз собирался заскочить домой пообедать. Почему бы вам не поехать со мной? Жена готовит замечательные колбаски с жареной картошкой.

Он говорил с заметным акцентом кокни.

Вообще-то колбаски с картошкой не входили в число любимых блюд Годлимана, но он согласился. Они дошли до Трафальгарской площади, где сели на автобус в сторону Хокстона.

– Я женился на очаровательной девушке, но готовить она не умеет совершенно. Приходится жрать эти колбаски каждый день, – признался Блоггз.

Восточный Лондон все еще дымился после ночной бомбардировки. Они проезжали мимо групп пожарных и добровольцев, разбиравших завалы, гасивших последние очаги пожаров, очищавших улицы от обломков. Какой-то старик выносил из полуразрушенного дома свою последнюю драгоценность – радиоприемник.

– Стало быть, будем вместе ловить шпионов? – спросил Годлиман, чтобы поддержать разговор.

– По крайней мере мы попытаемся, Перси.

Блоггз жил в доме, рассчитанном на две семьи, типичном для этого квартала. В крохотных садиках при входе росли овощи. Миссис Блоггз, естественно, оказалась той самой красавицей с фотографии на стене кабинета мужа. Выглядела она усталой.

– Во время налетов она водит машину «скорой помощи», – объяснил Блоггз, который откровенно гордился супругой по имени Кристина.

– Каждое утро, возвращаясь домой, я думаю, цел ли он, – сказала она.

– Заметь, ее волнует судьба дома, а не моя, – добродушно усмехнулся Блоггз.

Годлиману сразу бросилась в глаза медаль в выставочном футляре, стоявшем на каминной полке.

– За что такое отличие? – спросил гость.

– Отнял ружье у бандита, грабившего почтовое отделение, – ответила за мужа Кристина.

– Вы удивительная пара, – заметил Годлиман.

– А вы женаты, Перси? – поинтересовался Блоггз.

– Я вдовец.

– Весьма сочувствую.

– Моя жена умерла от туберкулеза в 1930 году. Детей мы так и не завели.

– И у нас пока нет отпрысков, – сказал Блоггз. – Стоит ли их заводить, пока в мире такой кавардак?

– О, Фред, нашему гостю это совсем не интересно, – вмешалась Кристина и ушла в кухню.

Ели они за квадратным столом в самом центре комнаты. Годлимана растрогала эта пара, атмосфера уюта в их доме, и он невольно вспомнил Элеанору. Это было необычно. Уже несколько лет, как у него выработался иммунитет ко всяким сантиментам. Странные штуки вытворяет с людьми война!

Стряпня Кристины оказалась поистине ужасной: колбаски она ухитрилась почти сжечь, – но Блоггз невозмутимо проглотил свою порцию, щедро поливая кетчупом, и Годлиман с удовольствием последовал его примеру.

Когда они вернулись на Уайтхолл, Блоггз показал Годлиману досье на невыявленных немецких шпионов, которые, как предполагалось, все еще активно работали в Великобритании.

Информация о таких людях поступала из трех источников. Во-первых – списки иммиграционной службы
Страница 12 из 24

министерства внутренних дел. Паспортный контроль на границе уже давно сотрудничал с разведкой и предоставлял списки лиц, прибывших в страну еще со времен прошлой войны, и впоследствии ее не покинувших, не получивших гражданства или не почивших в бозе. В самом начале войны все подобные индивидуумы предстали перед специальной комиссией, которая разделила их на три группы.

На первой стадии только иностранцы из категории А были интернированы, однако к июлю 1940 года (не без помощи шумихи, поднятой в прессе) под стражу взяли также представителей групп B и C. Но существовало также и некоторое количество иностранцев, исчезнувших бесследно. Вот они-то в первую очередь и подозревались в шпионаже.

Блоггз вел на них картотеку.

Вторым источником стали данные радиоперехвата. Секция C МИ-8 постоянно прослушивала радиоэфир, отмечая все передачи, источник и содержание которых они не имели возможности распознать, и передавали затем записи в Государственное училище кодировщиков и шифровальщиков. Это заведение, переведенное не так давно с Беркли-стрит в Лондоне в загородную резиденцию Блетчли-парк, вовсе не являлось училищем. Там собрали лучших шахматистов, музыкантов, математиков и мастеров разгадывания кроссвордов, каждый из которых придерживался мнения, что, если один человек способен придумать шифр, другому всегда под силу подобрать к нему ключ. Любые сигналы, передаваемые с территории Британских островов неизвестными источниками, считались работой шпионов.

Все, что удалось расшифровать, хранилось в досье Блоггза.

И, наконец, существовали двойные агенты, чья эффективность, впрочем, не отвечала всем ожиданиям. Сообщения, полученные ими от абвера, вовремя навели на след нескольких вновь засланных шпионов и помогли разоблачить по меньшей мере одну резидентку – миссис Матильду Крафт из Борнмута, которая по почте снабжала Снежка деньгами и вскоре оказалась в камере холлоуэйской тюрьмы. Но даже «двойникам» не было ничего известно о наиболее глубоко законспирированных и самых профессиональных агентах – «сливках» германской разведки в Англии. А в их существовании никто не сомневался. Об этом говорили многие факты. К примеру, кто-то же доставил из Германии и положил в камеру хранения вокзала передатчик для Снежка? Но либо абвер, либо сами эти шпионы оказались слишком осторожны, поэтому информация о них не дошла до «двойников».

Тем не менее кое-какие улики в папках Блоггза имелись.

Велась работа и по другим направлениям. Постоянно совершенствовались пеленгаторы, позволявшие с высокой точностью определять место, откуда ведется радиопередача, а МИ-6 прилагала большие усилия для восстановления своей сети европейской агентуры, по которой в начале войны катком прошлись гитлеровские ищейки.

Любые крупицы информации накапливались у Блоггза.

– Иногда просто выходишь из себя, – сказал он Годлиману. – Взгляни, например, вот на это.

Он достал из одной папки перехваченное и расшифрованное длинное радиосообщение о британских планах направить экспедиционный корпус в Финляндию.

– Это удалось добыть в начале года. Информация на удивление точна. И наши уже почти запеленговали его, когда он вдруг оборвал передачу на самой середине. Вероятно, ему помешали. Связь возобновилась через несколько минут, но все равно он успел свернуться, прежде чем его местонахождение сумели определить.

– Что это значит – «Большой привет Вилли»? – спросил Годлиман.

– Ты попал в самую точку. Это действительно важно, – заметил Блоггз, загоревшись энтузиазмом. – Вот отрывок из другого сообщения, перехваченного совсем недавно. Видишь, тоже подписано «Большой привет Вилли»? На него из Германии поступил ответ, адресованный человеку по кличке Die Nadel.

– Игла.

– Это точно один из их высочайших профессионалов. Прочитай его сообщение: изложено сжато и кратко, но при этом с мельчайшими подробностями и совершенно четко.

Годлиман просмотрел второе сообщение.

– Он докладывает об эффективности бомбардировок Лондона.

– И заметь: очевидно, он основательно осмотрел восток города. Говорю же тебе, настоящий профессионал.

– Нам известно об агенте Игла что-либо еще?

Энтузиазма в выражении моложавого лица Блоггза сразу поубавилось.

– Боюсь, это пока все.

– Кодовое имя Die Nadel, завершает сообщения фразой «Большой привет Вилли» и обладает доступом к информации… Негусто.

– Согласен.

Годлиман присел на край стола и вперил взор в окно. Под лепным карнизом стены дома напротив свила гнездо ласточка.

– И если основываться на имеющихся данных, каковы наши шансы поймать его?

Блоггз пожал плечами.

– Я бы сказал, сейчас они равны нулю.

5

Вероятно, при виде именно таких мест люди впервые нашли для них определение «унылое».

Скалистый остров, формой напоминавший букву J, мрачно вырастает прямо из вод Северного моря. На карте он похож на верхнюю часть сломанной трости для ходьбы и лежит параллельно экватору, но только значительно севернее. Изогнутый конец рукоятки трости указывает в сторону Абердина, а если провести прямую от сломанного конца до ближайшей суши – это окажется пугающе далекая Дания. Сам же остров всего десять миль длиной.

Почти по всему берегу пляж отсутствует. Волны тысячелетиями бьются здесь в бессильной ярости о скалы, но остров выдерживает их злобный нрав с невозмутимым спокойствием.

Зато в изгибе буквы J море заметно спокойнее, поскольку здесь остров встречает прибой более благосклонно. А потому волны нанесли сюда достаточно песка, водорослей, гальки, плавника[13 - Деревья или части деревьев, выброшенные на берег или плавающие в море.] и раковин, в результате чего между скалой и кромкой воды образовался полумесяц отмели, или, если угодно, подобие пляжа.

Каждое лето растительность с вершины скалы сбрасывает на пляж горсти семян со скупостью богача, кидающего жалкую мелочь попрошайке. Если зима выдается не слишком холодной, а весна приходит рано, здесь местами появляются робкие ростки зелени, но они настолько чахлые, что сами уже давать потомство не способны, и каждый год пляж ненадолго покрывается зеленью лишь за счет подачек сверху.

А вот на твердой земле, на вершине скалы, куда не в силах добраться никакой прибой, растительность процветает. Конечно, это в основном жесткая трава, которой хватает только для прокорма нескольких тощих овец, но обладающая достаточно мощной корневой системой, чтобы удерживать на камне слой плодородной почвы. Растут здесь и кусты, по большей части колючие, в которых обитают кролики, а в восточной части острова, с подветренной стороны, отважно держится сосновый бор.

На возвышенных участках царит вереск. Каждый год обитатель острова – а здесь живет-таки один человек – выжигает вереск, чтобы на какое-то время здесь тоже выросла трава на прокорм овцам. Но проходит год-другой и вереск непостижимым образом отвоевывает свои владения, и овцы уходят пастись в другие места, пока человек снова не соберется пустить пал.

Кролики живут здесь, поскольку они в этих местах и родились, а овец сюда завезли, и, собственно, человек поселился тут только для того, чтобы ухаживать за отарой. А вот птицы – другое дело. Птицам остров просто нравится. Их здесь сотни тысяч:
Страница 13 из 24

длинноногие щеврицы, кричащие «пи-и-п, пи-и-п», когда взмывают вверх, и переходящие на грозное «пе-пе-пе», при резком пикировании, подобно «спитфайерам», атакующим «мессершмиты», неожиданно появляясь со стороны слепящего солнца; коростели, которых человек редко видит, но догадывается об их присутствии, так как своими отрывистыми, как лай, звуками они мешают спать по ночам; вороны, сороки, маевки и огромное количество чаек. Водятся здесь и золотистые орлы, в которых человек стреляет, стоит ему завидеть их, поскольку, вопреки мнению высоколобых натуралистов из Эдинбурга, питаются эти хищники вовсе не падалью, а охотятся на живых овец.

Самый частый гость на острове – ветер. Он дует в основном с северо-востока, откуда-то из действительно студеных мест, из страны фьордов, ледников и айсбергов, часто принося с собой совсем нежеланные подарки в виде снега, дождя и промозглого холода вместе с сырыми туманами. Но иногда он является с пустыми руками, чтобы завывать и свистеть, рвать кусты и клонить к земле сосны, и тогда море в пароксизме ярости начинает пениться и волноваться еще больше. Он неутомим, этот ветер, и здесь – его главная ошибка. Если бы он налетал лишь по временам и внезапно, то мог бы наделать немало бед, а под его постоянным напором остров научился благополучно выживать. Трава стала пускать корни глубже, кролики научились прятаться в широких расщелинах, а деревья вырастали, заранее изогнувшись в нужную сторону. Птицы вили гнезда в надежно укрытых от ветра местах, а уж дом человека и вовсе приземист и крепок, так как построен с накопленным веками знанием обычаев этого древнего ветра.

Дом возведен из серого камня и таких же серых плит – под цвет моря. У него крошечные окошки, плотно закрывающиеся двери и заслонка в каминной трубе. Он стоит на вершине холма с восточной стороны, где обрывается небрежно сломанный отросток трости. И венчает он вершину холма не из гордости и желания бросить вызов стихии, а лишь для того, чтобы человеку отсюда были видны пасущиеся овцы.

Есть здесь и еще один дом, почти в точности такой же. Его построили в десяти милях от первого, у противоположной оконечности острова, где располагается то, что мы назвали почти пляжем. Но сейчас там никто не живет. Обитал здесь когда-то другой мужчина, которому взбрело в голову, будто он может пойти наперекор природе острова. Он посеял здесь овес, стал выращивать картофель и даже обзавелся парой коров. Три года он сражался с ветром, холодом и скудной почвой, прежде чем признал свое поражение. А когда уехал, его дом никому не понадобился.

Это действительно суровое место, и только все самое стойкое выживает здесь: крепкий камень, жесткая трава, неприхотливые овцы, дикие птицы, дома с толстыми стенами и сильные люди.

Именно для таких мест лучше всего подходит определение «унылое».

– Остров называется Штормовой, – сказал Альфред Роуз. – Мне кажется, вам там понравится.

Дэвид и Люси сидели на носу рыбацкого баркаса и смотрели поверх ряби волн. Для ноября день выдался прекрасный – прохладный и ветреный, но ясный и сухой. Сквозь пелену облаков даже пробивались порой лучи солнца.

– Я купил его в 1926 году, – продолжал Роуз-старший, – когда мы ожидали, что вот-вот грянет революция, и хотели запастись убежищем от гнева пролетариев. Для поправки здоровья лучшего места и не придумаешь.

Люси сначала показалось, что говорил он с несколько фальшивым энтузиазмом, но потом ей тоже стал нравиться остров – продуваемый всеми ветрами, но излучающий свежесть и первозданность природы. И в этом их переезде заключался глубокий смысл. Им нужно было пожить вдали от родителей и попытаться начать свою семейную жизнь заново. Лондон для этой цели не годился. Поселиться в городе, который подвергался бомбардировкам в то время, когда они оба оказались еще совершенно не готовы хоть чем-то быть полезными, едва ли стало бы хорошей затеей, поэтому, когда отец Дэвида вдруг вспомнил о принадлежавшем ему островке у берегов Шотландии, у них, похоже, появилась поистине отличная возможность.

– Овцы здесь тоже мои, – сказал Альфред Роуз. – Стригалей доставляют с материка каждую весну, а вырученных за шерсть денег едва хватает на жалованье для Тома Макавити. Старина Том – мой пастух.

– Он действительно старый? – спросила Люси.

– Бог ты мой! Даже не знаю точно… Но ему лет под семьдесят.

– Он, должно быть, со странностями? – Баркас взял курс в глубь залива, и Люси увидела причал, а на нем две фигуры – человека и собаки.

– Со странностями? Проживите двадцать лет в полном одиночестве, и они появятся у вас тоже. Он ведь разговаривает только со своим псом.

Люси повернулась к шкиперу баркаса.

– Часто вы сюда наведываетесь?

– Раз в две недели, миссис. Привожу Тому припасы, а ему нужно немногое, и почту, которой еще меньше. Готовьте для меня свой список каждый второй понедельник, и я привезу вам все, что пожелаете, если только это продается в Абердине.

Он заглушил мотор и бросил Тому конец швартова. Собака залаяла и забегала кругами, вне себя от возбуждения. Люси поставила ногу на борт, а потом спрыгнула на причал.

Том пожал ей руку. Его лицо казалось сшитым из грубой кожи. Зубами он сжимал мундштук длинной курительной трубки. Невысокого роста, ниже ее, но широкий в кости, он производил впечатление необыкновенно здорового для своего возраста человека. Его твидовый пиджак выглядел самым мохнатым из всех, которые ей доводилось видеть, а шерстяной свитер могла ему связать, например, младшая сестра. На голове он носил клетчатую кепку, а на ногах – военные башмаки. Нос его был огромен, красен и испещрен выступившими на поверхность кожи кровеносными сосудами.

– Очень рад встрече, – произнес он вежливо, причем так, словно она сегодня оказалась уже его десятой гостьей, хотя на самом деле он четырнадцать дней не видел человеческого лица.

– Вот, Том, забирай, – сказал шкипер, подавая Тому через борт две картонные коробки. – Яиц в этот раз не достал. Зато для тебя есть письмо из Девона.

– Верно, моя племяшка прислала весточку.

«Не она ли связала и свитер?» – подумала Люси.

Дэвид все еще оставался на баркасе. Шкипер встал позади него и спросил:

– Вы готовы?

Том и Роуз-старший перегнулись через борт, втроем они сумели поднять Дэвида в инвалидной коляске и перенести на причал.

– Что ж, если не уеду сейчас, следующего автобуса придется ждать две недели, – с улыбкой заметил Альфред Роуз. – Дом подготовили для вас на совесть – скоро сами увидите. Все ваши вещи уже там. Том вас проводит и покажет, где что найти.

Он поцеловал Люси, обнял за плечи сына и пожал руку Тому.

– Побудьте несколько месяцев вдвоем и отдохните как следует. Выздоравливайте поскорее, а потом возвращайтесь. На войне для каждого найдется полезное занятие.

Но они не вернутся, Люси была в этом уверена. По крайней мере, пока не закончится война. Однако своими мыслями она ни с кем не собиралась делиться.

Отец Дэвида взошел на борт баркаса, лодка описала широкий полукруг и стала удаляться. Люси махала на прощание, пока они не скрылись за кромкой мыса.

Том покатил инвалидное кресло, и Люси пришлось нести доставленные старику коробки. От пирса к вершине скалы вел узкий и крутой настил из досок,
Страница 14 из 24

возвышавшийся над пляжем как мост. Самой Люси едва ли удалось бы вкатить коляску наверх, но Том это сделал без видимых усилий.

Коттедж оказался превосходным жильем.

Небольшой, сложенный из серого камня, он был укрыт от непогоды невысоким холмом. Все деревянные детали дома только что заново покрасили, а рядом с крыльцом рос куст диких роз. Из каминной трубы поднимались завитки дыма, которые тут же подхватывал и уносил с собой бриз. Крошечные окна выходили на залив.

– Мне здесь так нравится! – воскликнула Люси.

Внутри тоже оказалось прибрано, проветрено и подновлено, а каменные полы застланы толстыми циновками. Коттедж имел четыре комнаты – кухня и гостиная с камином на первом этаже и две спальни – на втором. Часть дома недавно тщательно перестроили и снабдили самыми современными водопроводом и канализацией, оборудовав наверху ванную.

Их одежда уже находилась в шифоньере, в ванной висели свежие полотенца, а в кухонных шкафах обнаружился запас продуктов.

– В амбаре есть еще кое-что, и мне надо это вам показать.

То, что он назвал амбаром, оказалось обыкновенным сараем, располагавшимся позади дома, зато внутри стоял сверкающий новенький джип.

– Мистер Роуз сказал, что его изготовили специально для молодого мистера Роуза, – заявил Том. – У машины автоматическая коробка передач, а рукоятки акселератора и тормоза расположены на руле. Так он сказал.

Том сделал это сообщение, явно попугайски повторяя чужие слова, поскольку сам имел лишь приблизительное представление о том, что такое коробка передач или акселератор.

– Ну разве это не отличная идея, Дэвид? – спросила Люси.

– Супер-пупер. Но только куда мне на нем ездить?

– Вы можете всегда наведаться ко мне, чтобы выпить стаканчик виски и выкурить трубку-другую, – проговорил Том. – Мне давно хотелось снова иметь соседа.

– Спасибо, – отозвалась за мужа Люси.

– А вот здесь у вас генератор, – повернувшись, показал Том. – У меня в точности такой же. Топливо надо заливать вот сюда. Он вырабатывает переменный ток.

– Странно, – заметил Дэвид. – Небольшие генераторы обычно дают постоянный ток.

– Ага, я тоже слышал об этом, – кивнул старик. – Но, говорят, так оно безопаснее.

– Что верно, то верно. От удара таким током вас просто отшвырнет через всю комнату, а постоянный убивает наповал.

Они вернулись в коттедж.

– Что ж, устраивайтесь на новом месте, – сказал Том, – а мне пора к моим овцам. Так что пока я откланяюсь. Да, чуть не забыл! Если возникнет что-то срочное, у меня есть связь с большой землей по радио.

– У вас есть передатчик? – удивился Дэвид.

– А то! – с гордостью подтвердил пастух. – Я состою наблюдателем за вражескими самолетами при королевском корпусе противовоздушной обороны.

– И много уже отнаблюдали? – спросил Дэвид.

Люси устыдилась явного сарказма в голосе мужа, но Том оказался нечувствителен к подобным вещам.

– Пока ни одного, – честно признал он.

– Отличная служба!

Когда Том удалился, Люси с упреком сказала:

– Он всего лишь пытается внести посильный вклад.

– Нас таких много, кто хотел бы внести посильный вклад, – с горечью заметил Дэвид.

«В этом-то и заключается твоя проблема», – подумала Люси, но не стала продолжать разговор, а лишь вкатила кресло с мужем в их новое жилище.

Когда Люси позвали для беседы с больничным психиатром, она восприняла приглашение с испугом, решив, что у Дэвида сильно поврежден мозг, но все обстояло иначе.

– С головой у него порядок, если не считать сильного ушиба в области левого виска, – заявила женщина-врач, но потом добавила: – Однако, сами понимаете, потеря обеих ног – нешуточная травма, и невозможно предсказать, насколько сильно это отразится на его душевном состоянии. Он действительно очень хотел стать летчиком?

Люси ответила не сразу.

– Он испытывал определенный страх, но все равно мечтал им стать. Да, несомненно.

– В таком случае ему теперь понадобится от вас как можно больше поддержки и внимания. А вам надо набраться терпения. Если и можно что-то предвидеть, так это то, что на какое-то время он может замкнуться в себе и стать раздражительным. Он нуждается в любви и отдыхе.

Тем не менее в первые несколько месяцев их жизни на острове Дэвиду, казалось, не требовалось ни того ни другого. Любовью он с ней не занимался, вероятно, дожидаясь, пока полностью затянутся раны, но и отдыхать тоже не собирался. Он увлеченно занялся овцеводством, мотаясь по острову на джипе, уложив на заднее сиденье свое кресло-каталку. Он возводил ограды у наиболее опасных кромок скал, отпугивал стрельбой орлов, помогал Тому натаскивать новую овчарку, когда старушка Бетси стала слепнуть, и жег вереск. Весной он почти каждую ночь пропадал в овчарне, помогая принимать новорожденных ягнят. А однажды завалил самую большую сосну, росшую неподалеку от коттеджа Тома, и потом неделю обдирал кору, чтобы получить бревна на топливо для камина. Ему пришелся по душе тяжелый физический труд. Он научился накрепко привязывать себя к креслу, фиксируя тело так, чтобы легко орудовать топором или кувалдой. Кроме того, он вырезал для себя из дерева две булавы и мог часами упражняться с ними, если у Тома не находилось для него другой работы. При этом мышцы его рук и спины развились до почти невероятных пропорций, подобных тем, что демонстрируют публике культуристы.

Люси было грех жаловаться. Она-то опасалась, что он будет целыми днями просиживать у камина, предаваясь печальным мыслям о своей участи. Пыл, с которым Дэвид относился к работе, тоже немного пугал ее, но он по крайней мере не вел растительный образ жизни.

О ребенке она сообщила ему на Рождество.

Утром она преподнесла ему в подарок бензопилу, а он ей – отрез шелка. К ужину пришел Том, и Люси подала к столу дикого гуся, подстреленного стариком. Когда было покончено с чаем, Дэвид отвез пастуха домой, а вернувшись, увидел, как Люси открывает бутылку бренди.

– У меня есть для тебя еще один подарок, но только ты не сможешь развернуть его до мая, – сказала она.

– О чем ты? – рассмеялся Дэвид. – Успела основательно приложиться к бутылке, пока меня не было?

– Я беременна.

Он уставился на нее уже без тени улыбки на лице.

– Боже милостивый! Этого нам только и не хватало.

– Дэвид!

– О, ради всего святого!.. Как и когда, черт возьми, это могло случиться?

– Подсчитать не так уж трудно, верно? – заметила она. – За неделю до нашей свадьбы. Просто чудо, что плод остался невредим при аварии.

– Ты показывалась врачу?

– Каким образом я могла это сделать?

– Тогда откуда такая уверенность?

– О, Дэвид, не будь занудой! Я уверена, так как у меня прекратились месячные, болят соски, тошнит по утрам, а в талии я стала на несколько дюймов шире, чем прежде. Если бы ты обращал на меня хотя бы немного внимания, то и сам все заметил бы.

– Вот как?

– Да что с тобой такое? Где твоя радость?

– Ах да, конечно, я должен быть в восторге, не так ли? Предположим, у нас родится сын, и я буду подолгу гулять с ним, играть в футбол, а вырастет он с желанием стать таким же героем войны, как его отец – безногий паяц хренов!

– О, Дэвид, Дэвид, – прошептала она, становясь на колени перед его креслом. – Прошу тебя, не надо думать об этом так. Он всегда будет уважать тебя.
Страница 15 из 24

Он будет восхищаться тобой, поскольку ты сумел вернуться к полноценной жизни и в этом кресле работаешь за двоих, а свое увечье переносишь мужественно, с достоинством и даже с чувством юмора.

– Только не надо всей этой снисходительности, – резко отозвался он. – Ты читаешь проповедь, словно какой-нибудь лицемерный святоша.

Она поднялась.

– Тогда не вини во всем меня. У мужчин тоже есть способы предохраняться, если ты не забыл.

– Только не от невидимых грузовиков на затемненной дороге!

Они вздорили на пустом месте, и оба понимали это, поэтому Люси больше не сказала ничего. Просто вся идея рождественского праздника вдруг показалась ей совершенно неуместной: эти гирлянды из цветной бумаги по стенам, елка в углу, остатки гуся в кухне, которые пойдут теперь на помойку, – какое все это имело отношение к ее жизни? И впервые ей в голову закралась мысль о том, что она вообще делает на этом угрюмом острове с человеком, который, кажется, больше ее не любит, вынашивая ребенка, ему не нужного. А что, если ей… Она ведь может… Почему бы и нет, собственно? Но потом она поняла: ей некуда уехать, нечего делать со своей жизнью, кроме как продолжать оставаться миссис Дэвид Роуз.

После долгого молчания Дэвид заявил:

– Как хочешь, а я отправляюсь спать.

Он выкатился в прихожую, вытянул свое тело из кресла и втащил спиной вперед по ступеням лестницы. Она слышала, как под его тяжестью скрипели доски пола, как дернулась кровать, когда он взобрался на нее, как полетела в угол спальни его одежда и, наконец, как застонали пружины матраца, когда он улегся и укрылся одеялами.

Она готова была заплакать, но не заплакала.

Посмотрев на бутылку с бренди, она подумала о том, что, если сейчас выпьет ее до дна и примет горячую ванну, вероятно, к утру от беременности не останется и следа.

Она долго размышляла над этим, но потом все же решила – ее жизнь без Дэвида, этого острова и ребенка станет только хуже, поскольку окончательно потеряет смысл.

Поэтому она не стала плакать, не притронулась к бренди и прекратила строить планы покинуть остров. Она просто поднялась наверх и улеглась в постель, где лежала потом без сна рядом со спящим мужем, вслушиваясь в завывания ветра и стараясь ни о чем не думать. И пролежала так до первых криков чаек, до прихода со стороны Северного моря проблесков серого и дождливого утра, подсветившего их маленькую спальню холодным и бледным светом. Только тогда она наконец заснула.

Весной же на нее снизошло своего рода полное умиротворение, словно теперь, до самого рождения ребенка, никаких проблем не могло существовать вовсе. Когда в конце февраля сошел снег, она посадила цветы и овощи на узком участке земли между задней дверью из кухни и сараем, не особенно надеясь, что у нее все это вырастет. Потом сделала генеральную уборку в доме, предупредив Дэвида, что если ему захочется теперь чистоты до августа, то наводить порядок придется самому. Она написала матери письмо, много вязала и заказала по почте пеленки. Ей предложили отправиться рожать домой, но она знала и боялась, что в таком случае уже не вернется. Она много гуляла по пустошам с определителем птиц под мышкой, но скоро ее тело слишком отяжелело, чтобы забредать далеко от дома. Бутылку с бренди она держала в шкафу, куда Дэвид никогда не заглядывал, и каждый раз, когда ею овладевала тоска, открывала створку и смотрела на бутылку, напоминая себе, чего могла сама себя лишить.

За три недели до срока она на баркасе отплыла в Абердин. На причале ее провожали Дэвид и Том. В тот день так штормило, что и шкипер, и она сама всю дорогу опасались внезапного начала родов прямо в море. Но она благополучно добралась до больницы в Абердине, а через четыре недели вернулась тем же путем с младенцем на руках.

Дэвид воспринял все как должное. Он, вероятно, думал, будто женщины рожают с такой же легкостью, как овцы, решила Люси. Ему были неведомы боли схваток, эта мучительная, разрывающая плоть пытка, послеродовые осложнения и снисходительный, командирский тон всезнающих медсестер, не позволявших ей даже притронуться к малышу, поскольку она была не столь ловка, обучена и стерильна, как они сами. Дэвид видел лишь отъезд беременной жены и ее возвращение с красивым, завернутым в белое крохой сыном. Вместо приветствия она услышала:

– Мы назовем его Джонатаном.

К этому имени прибавились Альфред в честь отца Дэвида, Малкольм, чтобы не обидеть отца Люси, и Томас – в знак привязанности к старику Тому. Но звали они ребенка просто Джо, так как он был еще слишком мал, чтобы величаться Джонатаном, не говоря уже о полном имени – Джонатан Альфред Малкольм Томас Роуз. Дэвид быстро научился кормить сына из бутылочки, помогать срыгивать, менять пеленки. Он даже иногда сажал его к себе на бедра, играя с ним в скачки на лошадке, но при этом его интерес к собственному отпрыску оставался все же слегка поверхностным и отчужденным. Его отношение сводилось к решению практических задач, как у медсестер. Ребенок не стал для него тем, кем он был для Люси. Даже Том испытывал к маленькому Джо больше нежности. Люси не позволяла Тому курить в комнате сына, и старик убирал свой бриар на длинном мундштуке в карман, готовый часами угукать над малышом, смотреть, как он дрыгает ножками, или помогать Люси купать его. Как-то Люси спросила, не слишком ли надолго он бросает своих овец, но Том заверил, что ему куда важнее посмотреть, как кормят Джо, а животные наедятся и сами. Из куска найденного на берегу дерева он вырезал погремушку, которую наполнил мелкими камешками, и сам радовался как дитя, когда Джо ухватился за игрушку и встряхнул ее, хотя никто его этому не учил.

Любовью Дэвид и Люси по-прежнему не занимались.

Сначала это было из-за его ран, потом – из-за ее беременности и необходимости оправиться после родов, но настало время, когда никаких предлогов больше не осталось.

Однажды вечером она сказала:

– Я уже вполне здорова.

– О чем ты?

– Я оправилась от родов. Внутри все зажило. Там все в порядке.

– А, теперь понял. Это очень хорошо.

Она старалась ложиться спать одновременно с ним, раздеваясь у него на глазах, но он неизменно отворачивался.

И когда они лежали рядом, постепенно погружаясь в сон, она часто делала нечаянные с виду движения, задевая его рукой, бедром, грудью, и делая вполне недвусмысленные намеки, но с его стороны это не вызывало ответа.

Люси твердо знала: с ней в этом смысле все в порядке, она не нимфоманка – ей не просто хотелось секса, а хотелось секса только с Дэвидом. И она нисколько не сомневалась: будь на острове другой мужчина их возраста, она не испытала бы ни малейшего соблазна. Она была не изголодавшейся по сексу самкой, а мучительно желавшей любви женой.

Кульминация же наступила однажды ночью, когда они оба лежали на спине и не спали, вслушиваясь в шум ветра и едва слышные писки Джо в соседней комнате. В этот момент Люси решила наконец, что он должен либо сделать это, либо начистоту объяснить, почему не делает. Он явно не собирался затрагивать эту проблему сам. Его необходимо вынудить, и Люси набралась смелости пойти на выяснение отношений прямо сейчас.

Поэтому она провела рукой повыше его бедер и уже открыла рот, чтобы заговорить, но почти задохнулась от шока, обнаружив у
Страница 16 из 24

него полноценную мужскую эрекцию. Она едва не закричала. Значит, он не только мог, но и хотел! Ее пальцы триумфальным движением сомкнулись вокруг этого столь очевидного свидетельства его желания, она придвинулась к нему, шепнув:

– О, Дэвид!

– Ради Бога, оставь меня в покое! – Он взял ее руку за запястье, отбросил от себя и отвернулся.

Но только на этот раз она не собиралась смиренно принимать отказ.

– Но почему, Дэвид?

– Господь всемогущий! – Он отбросил одеяло, свалился на пол, прихватив с собой покрывало, и подполз к двери.

Люси села в кровати и теперь уже громко повторила:

– Почему, Дэвид?

До них донесся плач Джо.

Дэвид потянул на себя пустые штанины пижамных брюк, показывая на культи, на белесую кожу, стянутую под коленями швами.

– Вот почему! Вот!

Потом он скатился вниз по лестнице и улегся на диване в гостиной, а Люси пошла успокаивать Джо.

Прошло немало времени, прежде чем ребенок угомонился и снова заснул, больше обычного – быть может потому, что сейчас она сама так нуждалась в утешении. Младенец почувствовал слезы на ее щеках, и ей подумалось, может ли он иметь хотя бы малейшее понятие о значении этой влаги. И не слезы ли становятся для малышей тем, что они начинают осознавать раньше всего остального? Она не могла заставить себя спеть ему колыбельную или хотя бы прошептать, что все будет хорошо. Она лишь крепко прижимала Джо к себе и тихо покачивала, а он снова заснул только после того, как сам успокоил ее теплом своего тельца, мягкими объятиями маленьких ручек.

Положив его в колыбель, она какое-то время стояла и смотрела на него. Возвращаться в постель уже не имело смысла. Снизу доносилось громкое дыхание спящего Дэвида – он принимал сильное снотворное, так как не мог заснуть вообще из-за фантомных болей в ногах. Люси же сейчас хотелось убежать как можно дальше, чтобы не видеть и не слышать его. Куда-то, где он не нашел бы ее несколько часов, даже если бы очень захотел. Она надела брюки, свитер, плотный плащ, сапоги, а потом тихо спустилась по лестнице и выскользнула из дома.

Вокруг клубился сырой и до костей пронизывающий туман, который мог служить символом острова. Люси подняла воротник плаща и подумала, не стоит ли вернуться в дом за шарфом, но отказалась от этой идеи. Она пошла, оскальзываясь, на грязной тропе, не без удовольствия ощущая холодный воздух, обжигающий горло, поскольку этот мелкий дискомфорт немного помогал заглушить гораздо более сильную боль, снедавшую ее изнутри.

Дойдя до края скалы, она стала спускаться вниз по узкому настилу, осторожно переставляя ноги на мокрых досках. Добравшись до пирса, она спрыгнула вниз и по песку дошла до кромки прибоя. Ветер и море продолжали здесь свою извечную ссору. Бриз налетал постоянными порывами, словно дразня волны, а те отвечали шипением и грохотом, обрушиваясь на берег.

Люси шла по плотному песку, позволяя шуму моря и ветра оглушить ее, пока не достигла оконечности пляжа, где волны разбивались уже о голую скалу, а потом повернула назад. Она мерила берег шагами всю ночь. И ближе к рассвету ее осенила непрошеная мысль: конечно, это был его способ доказать свою силу!

Сначала сама по себе эта мысль мало ей помогла, поскольку полностью ее значение она поняла не сразу, и лишь обдумав все, сумела извлечь рациональное зерно, как жемчужину достают из раковины. Демонстративную холодность к ней Дэвида надо рассматривать в одном ряду с его остальными поступками – рубкой деревьев, вождением джипа, отказом принимать ее помощь при раздевании, метанием булав да и вообще с согласием уединиться на этом холодном и неприветливом острове в Северном море…

Как это он сам сказал? «…Стать таким же героем войны, как его отец – безногий паяц хренов!» Он что-то хотел доказать, но только это выглядело бы слишком банально, выразись он обычными словами. Хотел совершить нечто такое, что совершил бы, став летчиком-истребителем, а теперь вынужден ограничиваться валкой деревьев, сооружением стен, игрой с булавами и виртуозным обращением со своим инвалидным креслом. Ему не дали шанса подвергнуть себя проверке, и теперь он словно хотел бросить всем в лицо: «Я выдержал бы любое испытание. Видите, с каким мужеством я умею страдать!»

Жизнь обошлась с ним крайне жестоко и несправедливо. У него хватало мужества, он получил жутчайшие раны, но не имел при этом права гордиться ими. Если бы его лишил ног пилот «мессершмита», кресло-каталка стало бы для него медалью, знаком отличия, свидетельством смелости. А теперь же до конца дней своих он сможет лишь объяснять всем: «Да, это случилось со мной во время войны, но не в бою. Обычная автомобильная авария, знаете ли. Я уже прошел подготовку и должен был вылететь на первое задание на следующий день. Успел даже осмотреть свою «птичку». Это была настоящая красавица, боевая машина, но…»

Верно! Это оказалось его способом показать свою силу. И ей, вероятно, стоило последовать его примеру. Тоже проявить силу. Собрать по кусочкам свою расколовшуюся жизнь. Дэвид был когда-то хорошим, добрым и любящим. Ей просто необходимо научиться терпеливо ждать того момента, когда он победит в борьбе с самим собой и снова станет прежним Дэвидом. Она обязана обрести новую надежду, новый смысл в жизни. Ведь хватало же другим женщинам сил справляться с горем потерь, когда в дом попадала бомба или муж оказывался в фашистском плену.

Она подобрала с берега голыш, отвела руку за голову и что было сил швырнула камень в море. Как он упал в воду, она не увидела и не услышала. С таким же успехом он мог теперь лететь вечно, огибая всю планету, как ракета из фантастических рассказов.

– Я тоже могу быть очень сильной, черт вас всех побери! – во всю глотку закричала она. А потом повернулась и быстро пошла по мосткам вверх. Приближалось время первого утреннего кормления Джо.

6

Постройка выглядела как частная усадьба, и до известной степени ею и была – огромный дом на собственном участке земли в зеленом городке Вольдорф, расположенном в непосредственной близости от Гамбурга. Такие угодья могли бы принадлежать владельцу шахты, крупному торговцу или промышленнику. На деле же здесь хозяйничал абвер.

И всему виной стал климат. Не в этих краях, а в двухстах милях к юго-востоку, в Берлине, где атмосферные помехи мешали поддерживать устойчивую радиосвязь с Англией.

Особняк был обыкновенным домом только внешне; в его двух нижних уровнях располагались железобетонные бункеры, напичканные радиоаппаратурой стоимостью несколько миллионов рейхсмарок. Всю эту систему разработал майор Вернер Траутманн, который в своем деле был большим докой. Каждый из бункеров был разбит на двадцать звуконепроницаемых кабинок для прослушивания, где сидели опытнейшие радисты, способные отличить любого шпиона по «почерку» передачи так же легко, как мы распознаем в письме руку собственной матери.

При выборе принимающего оборудования упор делался на качество, а вот для передающих устройств оказывалась еще важна и портативность. Большинство передатчиков, умещавшихся в небольшой чемодан, разработала компания «Телефункен» по спецзаказу адмирала Вильгельма Канариса, шефа абвера.

В эту ночь в эфире царила относительная тишина, и потому, когда на связь вышел Die Nadel, об
Страница 17 из 24

этом тут же узнали все. Сообщение принял один из опытнейших операторов. Он послал в ответ подтверждение приема, расшифровал содержимое, поспешно вырвал листок из блокнота и взялся за телефон. Зачитав послание по прямой линии в штаб-квартиру абвера на Софиен-террас в Гамбурге, он вернулся к себе в отсек, чтобы перекурить.

Предложил сигарету молодому сотруднику из соседней кабинки, и они вдвоем встали, опершись о стену и наслаждаясь ароматным дымом.

– Что-нибудь важное? – поинтересовался юнец.

Пожилой коллега пожал плечами.

– Когда на связь выходит ОН, пустяков не бывает. Но не сказал бы, что сегодняшние сведения содержали нечто выдающееся. Люфтваффе снова не смогла разбомбить собор Святого Павла.

– И что ему ответят?

– Не думаю, будто он станет дожидаться ответа. Эта сволочь делает что хочет. И он всегда был таким. Видишь ли, это ведь я обучал его радиоделу, но, едва пройдя курс, он вбил себе в голову, что знает теперь все лучше меня самого.

– Так Die Nadel вам знаком? Что он за человек?

– Примерно такой же веселый, как дохлая рыба. Но, как ни крути, а он – наш выдающийся агент. Многие считают его лучшим за всю историю немецкой разведки. Ходит легенда, будто он пять лет работал под прикрытием и делал карьеру в советском НКВД, став одним из приближенных Сталина… Не знаю, насколько это правда, но он способен на такое. Настоящий профи. Сам фюрер лично знает его.

– Он вхож к Гитлеру?

Старик кивнул.

– Было время, когда фюрер требовал, чтобы ему приносили каждое донесение Иглы. Возможно, так делают до сих пор, не могу сказать. Но тому это все без разницы. Его трудно удивить. Хочешь знать мое мнение? Die Nadel смотрит на всех одинаково. Он словно прикидывает, как убил бы тебя, случись тебе сделать одно неверное движение.

– Какое счастье, что не мне выпало обучать его!

– Но усваивает он все мгновенно. Здесь нужно отдать ему должное. Работал по двадцать четыре часа в сутки, а когда закончил, перестал со мной даже здороваться. Он едва ли отдает честь самому Канарису. Все сообщения заканчивает словами «Большой привет Вилли». Ему плевать, что тот адмирал и его босс.

Они докурили, бросили окурки на пол и затоптали. Потом пожилой тщательно подобрал их и спрятал в карман, так как, строго говоря, курить в бункере запрещалось. Приемники по-прежнему молчали.

– И он никогда не подписывается своим кодовым именем, – продолжал матерый радист. – Ему присвоил этот псевдоним фон Браун, но он никогда ему не нравился. Как, собственно, и сам фон Браун. Помнишь тот случай?.. Хотя нет, это произошло задолго до того, как ты к нам пришел. Так вот, фон Браун послал Игле приказ произвести разведку аэродрома Фарнборо в графстве Кент. И тут же получил ответ: «В Фарнборо, графство Кент, нет никакого аэродрома. Он есть в Фарнборо, графство Гэмпшир. К твоему счастью, мудак, у наших парней из люфтваффе с географией лучше, чем у тебя». И это дословно.

– Его можно понять. Иногда наши ошибки ставят под угрозу их жизни.

Старик нахмурился. Подобные сентенции он считал своей прерогативой, и ему не нравилось, когда сосунки влезали в его рассказ с подобными замечаниями.

– Так и есть, – буркнул он.

– А почему он все-таки не любит свой оперативный псевдоним?

– Говорит, будто он имеет четкое значение, а кодовое имя со значением может выдать агента. Но только фон Браун ничего не хочет слышать.

– Игла? Как такое слово может выдать?

Но как раз в этот момент приемник старика ожил и тот быстро вернулся к нему, так ничего и не объяснив.

Часть вторая

7

Радиограмма привела Фабера в бешенство, поскольку ему приказывали сделать то, чего он всегда стремился избегать.

И в Гамбурге постарались, чтобы он получил это сообщение. Он послал в эфир свой позывной, но вместо обычного: «Вы на связи, продолжайте», – тут же получил текст: «Отправляйтесь на рандеву номер один».

Он подтвердил получение приказа, передал свою шифровку и спрятал передатчик в чемодан. Затем выкатил велосипед из камышей среди болот Ирита (прикрытием ему сейчас служило типично английское пристрастие к наблюдению за птицами) и поехал по дороге в сторону Блэкхита. По пути в свою тесную двухкомнатную квартирку он размышлял, стоит ли выполнять распоряжение.

У него имелось две причины для неповиновения: одна профессиональная, другая – личная.

С профессиональной точки зрения это выглядело так. Термин «Рандеву номер один» Канарис ввел в обиход как кодовую фразу еще в 1937 году. Она означала необходимость явиться ко входу в некий магазин, расположенный между Лестер-сквер и Пиккадилли-серкус, для встречи с другим агентом. Узнать друг друга они должны были по экземплярам Библии, которые будут у обоих. Потом полагался обмен паролями: «Какая глава сегодня?» – «Тринадцатая из Книги Царств».

Затем, если оба оказывались уверены в отсутствии слежки, должны были дружно согласиться, что это «весьма вдохновляет». В противном случае один из них произносил: «Боюсь, еще не успел прочитать ее».

Во-первых, от магазина уже могли остаться одни руины, но не это больше всего беспокоило Фабера. Он опасался, что Канарис снабдил этими паролями всех тех тупиц и дилетантов, которые пересекли пролив в 1940 году и попали прямиком в лапы к МИ-5. Фабер знал о многочисленных провалах, поскольку сообщения о казнях немецких шпионов периодически появлялись в газетах. Делалось это, несомненно, с целью убедить британскую общественность в том, что против «пятой колонны» принимаются надлежащие меры. Перед смертью эти люди наверняка выдавали все, им известное, а потому вероятность, что англичане знают о рандеву номер один, была весьма высока. И если они перехватили и расшифровали приказ, вход в тот магазин уже наверняка окружен молодыми англичанами с Библиями под мышкой, которые вовсю практикуются в произношении выражения «весьма вдохновляет» с правильным немецким акцентом.

К сожалению, в те дни, когда вторжение на Британские острова казалось вопросом нескольких недель, в абвере совсем забыли о профессионализме. С тех пор Фабер окончательно перестал доверять Гамбургу. Он не давал им домашнего адреса, отказывался от любого общения с другими агентами в Великобритании и менял свою радиочастоту, нимало не заботясь о том, что может подавить сигнал с какого-нибудь другого передатчика.

Но если бы он всегда выполнял приказы своих начальников, ему не удалось бы продержаться так долго.

Въехав в Вулидж, Фабер влился в поток велосипедистов, многие из которых были женщинами, поскольку только что закончилась смена на заводе по производству боеприпасов. И чуть утомленная веселость этих рабочих напомнила Фаберу о личной причине для неповиновения: он понимал, его страна терпит в войне поражение.

Ни о какой победе уже не могло быть и речи с тех пор, как в дело вступили русские и американцы. Африка была потеряна. Итальянцы сдались, а союзные войска наверняка вторгнутся во Францию уже в нынешнем, 1944 году.

И Фабер не собирался рисковать своей шкурой совершенно бессмысленно.

Он доехал до дома и спрятал велосипед, но, стоя перед раковиной и умываясь, вдруг отчетливо осознал: вопреки всякой логике он хочет явиться на это рандеву.

Глупо подвергать себя опасности без особой необходимости, но им овладело стремление
Страница 18 из 24

сделать это, пусть и по одной только причине – он скучал без настоящего дела. Обычные сеансы радиосвязи под видом наблюдения за птичками, катание на велосипеде, вечерние чаи в пансионе – уже почти четыре года минуло с того дня, когда он в последний раз предпринял нечто по-настоящему решительное. Он не ощущал ни малейшей реальной опасности, но это только действовало на нервы, заставляя порой пугаться воображаемых угроз. А он бывал полностью доволен собой, только когда ему удавалось выявить подлинную опасность и устранить ее.

Хорошо, он явится на свидание. Но не так, как они ожидают.

Несмотря на войну, лондонский Вест-Энд заполняли толпы прохожих. «Интересно, а как сейчас выглядит центр Берлина?» – подумал Фабер. В книжном магазине «Хэтчфордз» на Пиккадилли он купил Библию, но спрятал пока в карман плаща, чтобы ее не было видно. Стоял теплый, но сырой денек, то и дело начинал моросить дождь, и Фабер прихватил с собой зонт.

Эта встреча должна состояться либо между девятью и десятью часами утра, либо между пятью и шестью вечера. Причем каждый из них должен являться в условленное место каждый день, пока там не окажутся они оба. Если же контакт в течение пяти дней не происходил, предписывалось проводить проверки через день еще на протяжении двух недель. Только после этого попытки встретиться окончательно прекращались.

Фабер вышел к Лестер-сквер в десять минут десятого. Его связной уже стоял у порога табачной лавки с Библией в черном переплете под мышкой, делая вид, будто пережидает дождь. Фабер заметил его краем глаза и быстрым шагом с опущенной головой прошел мимо. Молодой мужчина носил белесые усики и вид имел весьма откормленный. На нем был двубортный плащ-дождевик, он читал «Дейли экспресс» и жевал жвачку. Фабер его не знал.

Когда же Фабер прошел мимо во второй раз по противоположной стороне улицы, то заметил «хвост». Низкорослый, плотного сложения мужчина в пальто и шляпе-котелке, которые так популярны у английских полицейских в штатском, стоял в холле офисного здания, глядя через стеклянную дверь на расположенную напротив лавку и человека на ее пороге.

Могло быть два варианта развития событий. Если агент не подозревал за собой слежки, Фаберу необходимо всего лишь увести его с места встречи, а потом избавиться от шпика. Но существовала вероятность, что настоящего агента поймали, а в дверях табачника находилось подставное лицо. В этом случае никто не должен узнать, как выглядит Фабер.

Он, по своему обыкновению, подготовился к худшему из вариантов и мгновенно разработал план дальнейших действий.

На площади стояла телефонная будка. Фабер зашел в нее и запомнил номер. Затем вырвал из Библии заглавную страницу тринадцатой главы Книги Царств и на полях написал: «Зайдите в телефонную будку на площади».

Пройдя проулком позади Национальной галереи, он высмотрел подходящего мальчишку лет десяти-одиннадцати, сидевшего на ступеньках и развлекавшегося тем, что бросал мелкие камешки в лужу.

– Знаешь табачную лавку на площади? – спросил Фабер.

– Ну?

– Жвачку любишь?

– А то!

Тогда Фабер отдал ему вырванную страницу.

– В дверях лавки стоит мужчина. Если передашь ему это, получишь жвачку.

– Идет, – кивнул паренек поднимаясь. – А что, тот тип – янки?

– А то! – ответил Фабер.

Мальчишка побежал, а Фабер последовал за ним. Когда мальчик приблизился к агенту, Фабер неожиданно заскочил в дверь офисного здания напротив. Соглядатай находился еще там, по-прежнему ведя наблюдение сквозь стекло. Фабер остановился прямо в дверях, заслонив собой обзор улицы для шпика, и стал открывать зонт. Он сделал вид, будто механизм не поддается. При этом заметил, как мужчина что-то дал мальчишке и отошел от двери. Тогда он прекратил возню с зонтом и двинулся в сторону, противоположную той, куда направился агент. Через плечо он успел заметить, как переполошившийся шпик выскочил на улицу, отыскивая глазами внезапно пропавшего агента.

Фабер дошел до следующего общественного телефона и набрал номер будки на площади. Ответили не сразу, но через какое-то время в трубке раздался тихий голос:

– Алло!

– Какая глава сегодня? – спросил Фабер.

– Тринадцатая из Книги Царств.

– Весьма вдохновляет.

– Да, вдохновляет, не правда ли?

«Этот идиот и не подозревает, что попал в беду», – подумал Фабер, а вслух произнес:

– Ну так что?

– Мне необходимо встретиться с вами.

– Это невозможно.

– Но у меня приказ! – В его голосе Фаберу послышались нотки, близкие к отчаянию. – Сообщение исходит с самого верха, понимаете?

Фабер сделал вид, будто обдумывает положение.

– Хорошо. Я встречусь с вами ровно через неделю в девять утра под аркой на вокзале Юстон.

– А нельзя ли ускорить встречу?

Но Фабер уже повесил трубку. Быстрым шагом он свернул за угол и увидел телефонную будку на площади. Агент уже уходил от нее в сторону Пиккадилли. На этот раз никаких признаков слежки за ним не оказалось. Тогда Фабер незаметно пошел за агентом.

Молодой человек спустился на станцию подземки «Пиккадилли-серкус» и купил билет до Стоквелла. Фабер сразу же сообразил, что может добраться туда гораздо более коротким маршрутом. Он поднялся наверх, поспешно вернулся на Лестер-сквер и сел в поезд Северной линии метро. Агенту предстояла пересадка на станции «Ватерлоо», а поезд Фабера шел по прямой, следовательно должен прибыть к нужному пункту раньше или же в крайнем случае одновременно с агентом.

На деле же Фаберу пришлось проторчать у выхода на Стоквелле целых двадцать пять минут, пока агент наконец не появился. Фабер продолжил следить за ним. Усатый зашел в кафе.

Рядом не оказалось абсолютно ничего, где человек мог бы простоять хоть сколько-нибудь длительное время, не привлекая к себе внимания, – ни витрин магазинов, чтобы глазеть на них, ни лавочки, чтобы присесть, ни сквера, пригодного для неспешной прогулки, ни хотя бы автобусной остановки, стоянки такси или какого-нибудь учреждения, поэтому Фаберу просто пришлось ходить взад-вперед по улице с озабоченным видом. Удалившись от кафе на достаточное расстояние, он возвращался по противоположной стороне улицы, в то время как агент сидел в тепле, поглощая свой тост с чаем.

Вышел он только через полчаса. Фабер последовал за ним через несколько жилых кварталов. Агент явно знал, куда направляется, и не торопился. Он шел походкой человека, которому нечем себя занять до конца дня. И за все время он ни разу даже не обернулся. Еще один дилетант.

Наконец он вошел в один из домов. Это оказался бедноватый с виду, совершенно заурядный доходный дом, какие во всем мире используют шпионы и неверные мужья. В крыше виднелось мансардное окно. Наверняка там и обитал агент – на самой верхотуре, где радиосигнал был сильнее всего.

Фабер прошел мимо, внимательно вглядываясь в противоположную сторону улицы. И, конечно, вот оно! Движение в окне наверху – мелькнул пиджак и галстук, – но разглядеть лицо наблюдателя оказалось невозможно. Вероятно, агент уже ходил на рандеву вчера и позволил МИ-5 выследить его до своего жилища (если, конечно, он сам не являлся сотрудником МИ-5).

Фабер свернул за угол и прошел по следующей параллельной улице, отсчитывая дома, и почти в точности позади дома, куда вошел
Страница 19 из 24

агент, обнаружил разбомбленный остов коттеджа на две семьи. Отлично!

К метро он возвращался энергичным пружинистым шагом. Его сердцебиение несколько участилось, а по сторонам он теперь оглядывался с живейшим любопытством. Все шло хорошо. Началась новая игра.

В тот вечер он облачился во все черное – шерстяная шапочка, свитер-водолазка под короткой кожаной пилотской курткой, брюки, заправленные в носки, ботинки на мягкой резиновой подошве – все это было черным. В затемненном Лондоне это сделает его почти невидимым.

Он проехал на велосипеде по лабиринту мелких улочек, избегая оживленных магистралей, и до места добрался уже после полуночи. Вокруг не было ни души. Велосипед он оставил неподалеку от своей цели, пристегнув его на цепь у ограды паба. А потом направился не к дому агента, а к руинам позади него. Осторожно пробравшись через груды битого кирпича перед фасадом, он прошел в зияющий пустотой дверной проем и пересек дом до выхода в сад на заднем дворе. Вокруг стояла непроницаемая темень. Толстый слой тяжелых и низких облаков полностью скрыл и луну, и звезды. Фаберу пришлось передвигаться очень медленно, вытянув перед собой руки.

Так он добрался до конца сада, перемахнул через ограду и миновал потом еще два садика. При этом лишь однажды в одном из домов вдруг тявкнула собака.

Сад доходного дома был неухоженный и запущенный. Фабер наткнулся на куст ежевики и споткнулся. Колючки царапнули по лицу. Потом он поднырнул под веревку, на которой сушилось белье, – чтобы разглядеть его, света оказалось достаточно.

Найдя окно кухни, он достал из кармана инструмент с лезвием в виде плоской лопатки. Замазка, на которой держалось оконное стекло, оказалась старой, потрескавшейся и местами уже сама по себе отвалилась, но все же ему потребовалось минут двадцать, чтобы аккуратно вынуть стекло из рамы и положить на траву рядом. Он посветил в образовавшуюся дыру своим тонким фонариком, желая убедиться в отсутствии препятствий, задев которые он мог наделать шума, отодвинул изнутри запор, поднял окно и проник в дом.

В темном доме пахло вареной рыбой и морилкой от тараканов. Фабер отпер заднюю дверь, это было необходимой предосторожностью на случай внезапного бегства, и только потом вошел в холл. Здесь он тоже включил фонарик, но буквально на секунду. За это мгновение он успел разглядеть прихожую с овальным столиком, который ему предстояло обойти стороной, ряд плащей на вбитых в стену крючках, а справа – лестницу, покрытую ковровой дорожкой.

Он стал подниматься по ней совершенно беззвучно.

Фабер находился уже на полпути к площадке второго этажа, когда увидел под одной из дверей свет. Секундой позже донесся кашель астматика и звук спущенной в унитазе воды. Двумя широкими шагами Фабер достиг двери и прижался рядом с ней к стене.

Когда дверь открылась, площадку лестницы залил яркий свет. Фабер позволил стилету скользнуть вниз из рукава себе в ладонь. Из туалета вышел старик и пересек площадку, оставив включенным свет. Уже дойдя до двери своей комнаты, он вдруг крякнул с досады, повернулся и пошел обратно.

«Теперь он точно заметит меня», – подумал Фабер, крепче обхватив пальцами рукоятку оружия, но полузакрытые глаза старика смотрели в пол. Он поднял взгляд, только подойдя к шнурку выключателя, – в этот момент Фабер приготовился прикончить его, но увидев, как слепо шарит тот рукой в поисках шнура, понял, что бедняга ничего не видит, перемещаясь подобно лунатику.

Свет погас. Старик прошаркал к себе в спальню, а Фабер снова смог нормально дышать.

На площадке третьего этажа оказалась всего одна дверь. Фабер слегка дернул ручку. Заперто.

Он достал из кармана куртки другой инструмент. Шум наполнявшегося водой бачка в туалете очень кстати заглушил все звуки, пока Фабер орудовал отмычкой. Открыв дверь, он вслушался.

До него донеслось только ровное глубокое дыхание. Он вошел в комнату. Звук доносился из ее противоположного конца, но видеть он по-прежнему ничего не мог. Очень медленно он пересек совершенно темную спальню, каждым шагом ощупывая пространство перед собой, пока не добрался до кровати.

В левой руке он держал фонарик, стилет снова загнал повыше в рукав, оставив правую руку свободной. Включив фонарик, он схватил спящего мужчину за горло удушающим приемом.

Глаза агента распахнулись, но он не мог издать даже хрипа. Фабер взобрался на кровать и уселся на него верхом. Потом прошептал:

– Книга Царств, глава тринадцатая, – и ослабил хватку.

Агент пялился на свет фонарика, силясь разглядеть лицо Фабера. Потом стал тереть шею, где ее больнее всего сдавили пальцы ночного гостя.

– Не шевелитесь! – Фабер держал тонкий луч на лице агента, а в правую руку взял стилет.

– Разве вы не позволите мне встать?

– Я бы предпочел, чтобы вы оставались в постели. Так вам не причинить еще большего вреда.

– Вреда? Какого вреда?

– За вами следили на Лестер-сквер, потом вы сами привели меня к себе домой, хотя и здесь они за вами наблюдают. Как вы думаете, могу я вам хоть в чем-то довериться?

– О мой Бог! Мне очень жаль!

– Зачем они прислали вас сюда?

– Сообщение следовало передать вам устно. Приказ был отдан на самом верху, то есть самим… – Агент осекся.

– Хорошо. В чем смысл приказа?

– Мне… Я должен быть уверен, что вы – это вы.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Мне нужно увидеть ваше лицо.

Фабер некоторое время колебался, а потом ненадолго подсветил свое лицо.

– Удовлетворены?

– Die Nadel.

– А вы кто такой?

– Майор Фридрих Кальдор, сэр.

– Тогда, наверное, это мне следует называть вас «сэр»?

– О нет. За время отсутствия вас дважды повысили в звании. Вы теперь подполковник.

– Им что там, в Гамбурге, больше делать нечего?

– А вы не довольны?

– Я был бы очень доволен, если бы смог вернуться назад и назначить майора фон Брауна старшим по чистке сортиров.

– Могу я теперь встать, сэр?

– Нет, разумеется. Что, если настоящего майора Кальдора швырнули в Уандсуортскую тюрьму, а вы всего лишь подставное лицо, которому не терпится подать сигнал своим дружкам в доме напротив?.. Так, ближе к делу. Что за приказ вам велено мне передать командованием?

– У нас предполагают, что в этом году следует ожидать вторжения во Францию.

– Блестящая догадка! Продолжайте.

– Есть сведения, что генерал Паттон сосредоточивает первую американскую армию в восточной Англии. Если это и есть их ударная сила, то высадка союзников последует через Па-де-Кале.

– Логичный вывод. Но я пока не имею достоверных сведений о том, насколько реальна армия Паттона.

– Существуют сомнения на этот счет и в самых верхних эшелонах власти Берлина, сэр. Например, астролог фюрера…

– Кто?!

– Да, сэр, фюрер прибегает к услугам астролога, который советует ему готовиться к обороне в Нормандии.

– Господи! Я и не представлял, насколько там все скверно.

– Но он получает и множество вполне приземленных советов. Лично я думаю, что он использует астролога как предлог, когда генералы ошибаются, а найти другие аргументы для переубеждения ему не удастся.

Фабер вздохнул. Примерно таких новостей он и ожидал.

– Продолжайте.

– Ваше задание состоит в том, чтобы оценить боевую мощь американских сил Паттона: численность войск,
Страница 20 из 24

количество артиллерии, авиационную поддержку…

– Я знаю, как оценивать военные группировки.

– Конечно. – Он сделал паузу. – Мне просто поручено подчеркнуть особую важность этой миссии, сэр.

– Считайте, вы это сделали. А теперь скажите, в Берлине действительно все очень плохо?

Агент задумался.

– Нет, вовсе нет, сэр. Моральный дух как никогда высок, производство вооружений растет ежемесячно, а на британские бомбардировки народ просто плевать хотел…

– Достаточно. Всю эту пропагандистскую чепуху я могу услышать и по радио.

Молодой человек замолчал.

– У вас есть для меня еще что-то? – спросил Фабер. – Я имею в виду, что-то официальное?

– Да. После выполнения этого задания для вас организовано специальное «окно» для ухода.

– Так. Значит, они на самом деле считают эту миссию крайне важной, – заметил Фабер.

– Вас будет ожидать подводная лодка в Северном море, в десяти милях к востоку от города, который называется Абердин. Вам достаточно вызвать их на своей обычной частоте, и они всплывут. Этот маршрут откроется, как только вы или я сообщим Гамбургу о получении вами приказа. Субмарина будет ждать каждую пятницу и понедельник с шести вечера до шести утра.

– Абердин – крупный порт. У вас есть координаты места?

– Так точно. – Агент продиктовал данные, и Фабер их запомнил.

– Теперь все, майор?

– Да, сэр.

– У вас есть план, как избавиться от внимания джентльменов из МИ-5, которые дежурят через дорогу?

Агент пожал плечами.

– Постараюсь ускользнуть от них.

«Плохо», – подумал Фабер.

– Какой приказ вам дали относительно действий после выполнения своего задания? У вас есть «окно» на границе?

– Нет. Мне приказано добраться до города Веймут и похитить катер, чтобы пересечь пролив и вернуться во Францию.

Едва ли это можно назвать продуманным планом. Значит, Канарис знал, чем это закончится, понял Фабер. Что ж, тем лучше.

– А что, если вас схватят британцы и подвергнут пыткам?

– На этот случай у меня есть пилюля для самоубийства.

– И вы ею воспользуетесь?

– Обязательно.

Фабер посмотрел на него.

– Да, думаю, вы сможете, – сказал он. Потом положил левую руку на грудь агенту и переместил на нее вес своего тела, словно собираясь подняться с постели. Так он сумел в точности определить, где заканчивалась грудная клетка и начинались мягкие ткани живота. Затем вонзил острие стилета под ребра и вверх, попав точно в сердце.

Глаза агента на мгновение округлились. Хрип стал подниматься изнутри, но застрял в горле. Тело дернулось. Фабер вонзил стилет еще на дюйм дальше. Глаза жертвы закрылись. Новых конвульсий не последовало.

– Ты видел мое лицо.

8

– Мне кажется, мы потеряли контроль над ситуацией, – сказал Персиваль Годлиман.

– Согласен, и это целиком моя вина, – сокрушенно кивнул Фредерик Блоггз.

Годлиман отметил до крайности изнуренный вид Блоггза. И так он выглядел уже почти год, с той самой ночи, когда раздавленное тело его жены извлекли из-под обломков дома в Хокстоне, в который попала бомба.

– Нам нет сейчас смысла искать виноватых, – заметил Годлиман. – Важен сам факт: в тот момент, когда ты на несколько секунд упустил Блондинчика из виду на Лестер-сквер, там что-то успело случиться.

– Ты считаешь, произошел контакт?

– Весьма вероятно.

– Но когда мы снова взяли его под наблюдение в Стоквелле, мне показалось, что он просто решил не тратить в тот день больше времени.

– В таком случае он снова отправился бы на рандеву вчера или сегодня. – Годлиман складывал на столе узоры из спичек, он делал это по привычке, когда предавался размышлениям. – У него в квартире по-прежнему тихо?

– Абсолютно. Он никуда не выходил уже сорок восемь часов, – констатировал Блоггз и упрямо повторил: – А все из-за меня.

– Перестань корить себя, старина, – успокоил его Годлиман. – В конце концов, это я решил оставить его пока на свободе в надежде, что он выведет нас на кого-нибудь еще. И мне этот ход до сих пор представляется правильным.

Блоггз сидел неподвижно, с непроницаемым выражением на лице, засунув руки в карманы плаща.

– Если контакт состоялся, нам нужно немедленно брать Блондинчика и выяснять, с каким заданием он прибыл.

– Но тогда мы потеряем последнюю возможность проследить за ним, чтобы он привел нас к кому-то гораздо более важному.

– Последнее слово за тобой.

Годлиман сложил из спичек силуэт церкви. Какое-то время смотрел на дело своих рук, а потом вдруг достал монету в полпенни и подбросил.

– Выпал орел, – заметил он. – Значит, дадим ему еще сутки.

* * *

Хозяином доходного дома был пожилой ирландский республиканец родом из Лисдунварны в графстве Клэр, втайне лелеявший надежду на победу немцев, благодаря которой Изумрудный остров[14 - Так называют Ирландию.] навсегда освободится от английского владычества. Он страдал от артрита и сильно хромал, обходя старый дом и собирая еженедельную квартплату с обычной мыслью о том, что ее давно пора разрешить повысить до уровня свободного рынка жилья. Он ведь не был богачом – ему принадлежали всего два дома: этот и еще один, совсем маленький, в котором жил он сам. Ирландец всегда пребывал в дурном расположении духа.

Поднявшись на второй этаж, он постучал в дверь старика. Тот почему-то всегда радовался встрече с ним. Впрочем, он, вероятно, радовался всякий раз, когда к нему хоть кто-нибудь приходил.

– Добрый день, мистер Рили! Не хотите ли чашечку чаю? – спросил он.

– Сегодня на чаепития нет времени.

– Очень жаль. – Старик протянул ему конверт с деньгами. – Я полагаю, вы уже обратили внимание на окно в кухне?

– Нет, я туда еще не заглядывал.

– Там не хватает одной из стеклянных панелей в окне. Я пока затянул его шторой для затемнения, но все равно сквозь дырку сквозит.

– Кто разбил его? – спросил хозяин.

– Странно, но его не разбивали. Стекло лежит целехонькое снаружи на траве. Мне кажется, старая замазка не выдержала его тяжести. Достаньте новой замазки, и я сам вставлю его на место.

«Еще как вставишь, старый дуралей», – подумал хозяин, а вслух спросил:

– И вам даже в голову не пришло, что нас могли ограбить?

– Признаться, нет, – ошеломленно признался старик.

– Ни у кого не пропало ничего ценного?

– Мне об этом никто не говорил.

Хозяин дома направился к двери.

– Хорошо, я зайду туда, когда спущусь вниз.

Старик вышел вслед за ним на лестничную клетку.

– По-моему, нового жильца наверху нет дома, – сказал он. – Я оттуда не слышал ни звука уже дня два.

Домовладелец принюхался.

– Уж не готовит ли он себе еду прямо в комнате?

– Чего не знаю, того не знаю, мистер Рили.

Наверх они поднялись вдвоем.

– Если он там, то ведет себя очень тихо, – заметил старик.

– Что бы он там ни готовил, я заставлю его это дело прекратить. Вонь жуткая.

Хозяин постучал в дверь. Ответа не последовало. И тогда он просто вошел. По пятам за ним шаркал старик.

– Так-так. Да у нас здесь труп, – почти радостно констатировал немолодой уже сержант полиции.

Он стоял на пороге, оглядывая комнату.

– Надеюсь, ты ни к чему не прикасался, Пэдди[15 - Презрительное прозвище ирландцев, живущих в Англии.]? – спросил он.

– Нет, – ответил хозяин дома. – И меня зовут мистер Рили.

Но полицейский и бровью не повел.

– Судя по
Страница 21 из 24

запашку, умер не так давно, – сказал он. – Мне встречались случаи и похуже.

Он бегло осмотрел старенькое бюро с выдвижными ящичками, чемодан на низком столике, выцветший квадрат ковра на полу, грязноватые шторки на вырезанном в потолке окне и кровать в углу. Никаких признаков борьбы.

Полисмен подошел к постели. Лицо молодого человека выглядело умиротворенным, руки сложены поверх груди.

– Я бы сразу заподозрил сердечный приступ, не будь он так молод.

Пузырьков из-под таблеток, которые могли бы навести на мысль о самоубийстве, нигде не было видно. Он взял лежавший поверх бюро кожаный бумажник и порылся в содержимом. В нем обнаружились удостоверение личности, книжка с отрывными купонами на продукты и достаточно приличной толщины пачка денег.

– Документы в порядке, и его явно не ограбили.

– Он поселился у меня всего неделю назад, не больше, – заявил домовладелец. – Я о нем мало что знал. По-моему, приехал с севера Уэльса и устроился работать на фабрику.

– Интересно, – заметил сержант. – Такой цветущий вид, странно, что он не в армии.

Он открыл чемодан.

– Мать честная! А это еще что такое?

Хозяин и старик уже успели войти в комнату.

– Это радио, – сказал хозяин.

– У него кровь, – почти одновременно с хозяином произнес старик.

– К телу не прикасаться! – рявкнул сержант.

– Но его точно пырнули ножом, – настаивал старик.

Сержант осторожно приподнял руку трупа, под которой расплылось небольшое пятно крови.

– Да, это рана, – согласился он. – Где здесь ближайший телефон?

– Пятая дверь вниз по улице, – подсказал домовладелец.

Сержант вышел наружу и постучал в один из соседних домов, где имелся телефон. Дверь открыла женщина.

– Доброе утро! Не мог бы я воспользоваться вашим телефоном?

– Входите. – Она указала ему на аппарат, стоявший на подставке в прихожей. – А что случилось? Что-нибудь чрезвычайное?

– В доходном доме рядом с вами умер жилец, – пояснил сержант, набирая номер.

– Его убили? – спросила дама, закатив от ужаса глаза.

– Это определят только специалисты. Алло? Старшего инспектора Джонса попросите, пожалуйста. Это Кантер. – Он обернулся к женщине. – Не могли бы вы побыть в кухне, пока я буду докладывать начальству?

Разочарованно хмыкнув, она удалилась.

– Привет, шеф. В теле обнаружено ножевое ранение, а в чемодане – радиопередатчик.

– Напомните-ка мне, где это случилось, сержант.

Кантер продиктовал адрес.

– Так. Значит, это тот, за кем они следили. Этим делом займется МИ-5, сержант. Зайдите в дом номер 42 и сообщите парням, которые там дежурят, о своей находке. И как можно быстрее. А я свяжусь с их руководством.

Кантер поблагодарил соседку и пересек улицу. Он был чрезвычайно взволнован. За тридцать один год службы в столичной полиции он только во второй раз столкнулся с убийством. А тут еще явно замешан шпионаж! Быть может, его все-таки повысят до инспектора?

Он постучал в дверь. Она открылась, и сержант увидел перед собой двух мужчин.

– Не вы ли будете секретными агентами из МИ-5? – спросил полисмен.

Блоггз прибыл на место одновременно с офицером особого отдела, детективом-инспектором Харрисом, с которым был знаком еще по Скотленд-Ярду. Кантер показал им тело.

Они некоторое время стояли молча, глядя на спокойное лицо молодого покойника со светлыми усиками.

– Кто он такой? – спросил Харрис.

– Мы присвоили ему кодовое имя Блондинчик, – ответил Блоггз. – Насколько нам известно, его сбросили на парашюте пару недель назад. Потом мы перехватили радиограмму, в которой он назначал встречу другому шпиону. Нам был известен код, и потому мы смогли установить наблюдение за местом встречи. Надеялись, он выведет нас на резидента – куда более опасного субъекта, чем он сам.

– Так что же произошло здесь?

– Будь я проклят, если понимаю!

Харрис осмотрел рану на трупе.

– Стилет!

– Похоже на то. Чистая работа. Под ребра и прямо в сердце. Мгновенная смерть. Хотите взглянуть на место проникновения?

Кантер проводил их вниз на кухню. Они осмотрели окно и совершенно целое стекло, лежавшее на траве в саду.

– Кроме того, я обнаружил, что дверь комнаты вскрыли отмычкой.

Они расселись за кухонным столом. Кантер заварил чай.

– Это произошло в ту же ночь, когда я упустил его на Лестер-сквер, – сокрушенно вздохнул Блоггз. – И вот к чему это привело.

– Не суди себя слишком строго, приятель, – подбодрил его Харрис.

Некоторое время они молча потягивали чай. Потом Харрис спросил:

– Как ты вообще поживаешь, старина? В Ярде вообще перестал появляться.

– Дел по горло.

– А как Кристина?

– Погибла под бомбежкой.

– Какое несчастье!

– А у тебя все в порядке?

– Потерял брата в Северной Африке. Ты знал Джонни?

– Нет.

– Парень был своеобразный. Крепко зашибал. Тратил на выпивку столько денег, что на женитьбу уже не хватало. Что, впрочем, как кажется теперь, даже к лучшему.

– Должно быть, каждый из нас пережил утрату.

– Если ты сейчас один, приезжай поужинать с нами в воскресенье.

– Спасибо, но по воскресеньям я теперь тоже работаю.

Харрис понимающе кивнул.

– Тогда заглядывай в любое время, когда будет настроение.

В дверь просунулась голова констебля, обратившегося к Харрису:

– Можно начинать упаковывать улики, шеф?

Харрис вопросительно посмотрел на Блоггза.

– Я закончил, – сказал тот.

– Да, сынок, приступайте, – разрешил Харрис.

Блоггз рассуждал вслух:

– Предположим, когда я упустил его из виду, у него состоялся-таки контакт с резидентом, и они условились встретиться здесь. Резидент заподозрил ловушку – это объясняет, почему он проник в дом через окно и вскрыл замок.

– Для этого надо быть дьявольски подозрительным типом, – заметил Харрис.

– Да, но как раз именно поэтому мы никак не можем выйти на его след. Ладно. Но что случилось дальше? Он проникает в спальню Блондинчика и будит его. Но ведь теперь он уже знает, что никакой ловушки нет, так?

– Верно.

– Тогда зачем ему понадобилось убивать Блондинчика?

– Они могли поссориться.

– Но нет никаких следов борьбы.

Харрис хмуро посмотрел в пустую чашку.

– Вероятно, он понял, что Блондинчик под наблюдением и, если вы его арестуете, у того быстро развяжется язык.

– Тогда это совершенно безжалостная сволочь, – сказал Блоггз.

– Вот тебе еще одна причина, почему вы никак не можете вычислить его.

* * *

– Заходи. Присаживайся. Мне только что звонили из МИ-6. Канариса отправили в отставку.

– Это для нас хорошо или плохо? – спросил Блоггз, усаживаясь.

– Очень плохо, – ответил Годлиман. – Тем более это произошло в самый неподходящий для нас момент.

– Могу я поинтересоваться почему?

Годлиман пристально посмотрел на него, а потом сказал:

– Думаю, тебе в любом случае необходимо об этом знать. В данный момент сорок перевербованных нами нацистских агентов передают в Гамбург дезинформацию относительно плана вторжения союзников во Францию.

Блоггз невольно присвистнул.

– Не мог себе даже представить таких масштабов. Значит, «двойники» сообщают, будто мы высадимся в Шербуре, а на самом деле операция намечается в районе Кале. Или наоборот.

– Что-то в этом роде. Сам понимаешь, даже меня не посвящают во все детали, да мне это и не нужно знать. Но теперь весь план
Страница 22 из 24

подвергается новой опасности. Мы хорошо знали Канариса и были уверены, что сумели одурачить его. И могли продолжать водить его за нос сколько угодно. А «новая метла» вполне может не поверить агентуре предшественника. Есть еще кое-что. В последнее время с той стороны к нам перебежали несколько агентов, которые могут выдать нам шпионов абвера, если бы мы уже не знали их всех. Это даст немцам дополнительный повод не слишком доверять нашим двойникам.

Кроме того, всегда возможна утечка информации у нас. Теперь уже буквально тысячи человек осведомлены о нашей системе агентов-двойников. Они ведь есть у нас в Исландии, в Канаде, на Цейлоне. Существует целая сеть на Ближнем Востоке.

А в прошлом году мы сами допустили огромную ошибку, когда репатриировали немца по имени Эрих Карл. Только позже выяснилось, что он являлся агентом абвера – причем не из последних – и, находясь в лагере для перемещенных лиц на острове Мэн, мог узнать о существовании двух наших двойников – Мутта и Джеффа, или даже трех, если считать Тейта.

Поэтому мы сейчас идем по очень тонкому льду. Если хотя бы один по-настоящему профессиональный агент абвера в Великобритании узнает об операции «Стойкость» – это кодовое название плана дезинформации, – вся наша стратегия полетит к черту. А если не стесняться в выражениях, то мы можем потерпеть поражение в этой б…й войне.

Блоггз с трудом сдержал улыбку – еще совсем недавно профессор Годлиман ни за что не воспользовался бы таким словцом.

Тот тем временем продолжал:

– Руководство дало мне недвусмысленно понять: моя главная задача – обезвредить всех до единого агентов абвера в нашей стране.

– Еще неделю назад мы могли с чистой совестью докладывать им, что с этой задачей справились, – сказал Блоггз.

– Но теперь мы точно знаем, что есть по крайней мере еще один.

– И мы позволили ему буквально просочиться у нас сквозь пальцы.

– Значит, необходимо вновь обнаружить его.

– Легко сказать, – мрачно отозвался на это Блоггз. – Мы не знаем, в какой части страны он базируется, понятия не имеем, как он выглядит. И он слишком искусен, чтобы поймать его путем пеленга сеансов связи, – иначе он был бы давно схвачен. Нам неизвестен даже его кодовый псевдоним. Так с чего же начинать?

– С нераскрытых преступлений, – сказал Годлиман. – Пойми, шпион не может не нарушать законов. Он подделывает документы, вероятно, вынужден красть бензин и боеприпасы, он обходит посты проверки документов, он проникает в запретные зоны, он тайком фотографирует, а если кто-то встает у него на пути, он не останавливается перед убийством. Шпион действует на нашей территории довольно давно, и полиции наверняка известны какие-то совершенные им преступления. Если мы разберем досье по нераскрытым делам с самого начала войны, то, вполне вероятно, найдем, где он наследил.

– Но ты же понимаешь: нераскрытыми остается большинство преступлений, не так ли? – спросил удивленный Блоггз. – Папками с такими делами можно до отказа забить Альберт-Холл.

На что Годлиман лишь пожал плечами.

– Тогда сузим зону поиска пока только до Лондона. И в первую очередь займемся убийствами.

Они обнаружили то, что искали, уже в первый день работы. Досье попалось на глаза Годлиману, но и он не сразу понял, с чем столкнулся.

Это оказалось дело об убийстве некой Юны Гарден, совершенном в Хайгейте в 1940 году. Ей перерезали горло и подвергли сексуальным издевательствам, хотя и не изнасиловали. Ее труп с высоким содержанием алкоголя в крови обнаружили в спальне жильцы ее собственного пансиона. На первый взгляд картина вырисовывалась совершенно ясная: она затеяла с жильцом флирт, тому захотелось пойти дальше, чем она была готова ему позволить, они поссорились, он ее убил, после чего ему стало уже не до секса. Разыскать жильца полиции не удалось.

И Годлиман уже собирался отложить папку в сторону – шпионы обычно не рискуют пускаться в столь опасные любовные игры, – но дотошность ученого взяла верх. Профессор не поленился прочитать досье внимательнее и обнаружил, что несчастная миссис Гарден, умершая с перерезанным горлом, получила также удар стилетом в бок.

Годлиман и Блоггз сидели по разные стороны деревянного стола в архиве Скотленд-Ярда. Годлиман кинул папку через стол и сказал:

– Думаю, это то, что нам нужно.

Блоггз просмотрел записи и произнес лишь одно слово:

– Стилет.

Забрав под расписку дело, они быстро дошли до расположенного неподалеку военного министерства. К тому времени, когда они вошли в кабинет Годлимана, на рабочем столе у него лежала только что расшифрованная радиограмма. Он быстро пробежал ее глазами и в возбуждении грохнул по столу кулаком:

– Это точно он!

Блоггз прочитал текст вслух:

– «Приказ получен. Большой привет Вилли».

– Помнишь его? – спросил Годлиман. – Это Die Nadel.

– Да, – задумчиво ответил Блоггз. – Агент Игла. Но здесь слишком мало информации, чтобы делать выводы.

– Думай, думай же! Стилет в известном смысле подобен игле. Это тот человек. Все складывается – убийство миссис Гарден, радиограммы, перехваченные в 1940 году, источники которых мы не смогли отследить, рандеву с Блондинчиком…

– Весьма возможно, – все еще с сомнением отозвался Блоггз.

– Хорошо. Я могу доказать это, – сказал Годлиман. – Помнишь шифровку по поводу Финляндии, которую ты мне показал в первый день нашей совместной работы? Ту передачу, которая почему-то прервалась?

– Конечно. – Блоггз тут же подошел к полке, чтобы найти текст перехвата.

– И, если память мне не изменяет, это произошло в тот же день, когда было совершено убийство. Я голову даю на отсечение – время убийства совпадет со временем сбоя в сеансе связи!

Блоггз просмотрел содержимое папки.

– Ты абсолютно прав.

– Вот видишь!

– Он орудует в Лондоне по меньшей мере пять лет, а мы только сейчас поняли, что он где-то рядом, – с грустью заметил Блоггз. – Поймать его будет нелегко.

На лице Годлимана внезапно появилось подобие волчьего оскала.

– Он, быть может, и умен, но до меня ему далеко, – жестко сказал он. – Я прижму мерзавца к ногтю.

Блоггз невольно рассмеялся.

– Бог ты мой! Как же ты изменился, профессор.

– А ты хоть понял, что впервые за год смеешься? – парировал Годлиман.

9

Баркас с припасами обогнул мыс и, пыхтя дымком в ясное сегодня небо, вошел в залив Штормового острова. На борту находились только две женщины: жена шкипера, взявшая на себя его работу, после того как моряка призвали на войну, и мать Люси.

Ее матушка выбралась на берег, одетая в мужского покроя куртку, но при этом в юбке, не доходившей ей до колен. Люси крепко обняла мать.

– Мама! Вот так сюрприз!

– Но я же предупредила тебя в письме.

Письмо прибыло вместе с ними – мать Люси напрочь забыла, что почту на остров тоже доставляют только раз в две недели.

– А это мой внучек? Какой большой мальчик!

Джо, которому исполнялось три года, застеснялся и спрятался за спиной матери. Он был темноволосый, хорошенький и ростом значительно опережал своих сверстников.

– Как же он похож на своего отца, верно? – сказала мама Люси.

– Да, – ответила та. – Но ты, должно быть, продрогла. Пойдем скорее в дом. И где ты достала такую юбку?

Они взяли коробки с покупками и стали
Страница 23 из 24

подниматься по мосткам к вершине скалы. Мать щебетала без умолку.

– Такие юбки теперь вошли в моду, дорогая моя. Прежде всего так можно сэкономить много ткани. К тому же на материке не так холодно, как здесь. Какой ветер! Надеюсь, не страшно, что я оставила в лодке свой чемодан? Его ведь никто не украдет? Представляешь, Джейн помолвлена с американским солдатом – слава Богу, он хотя бы белый. Он из тамошнего графства, которое называется Милуоки, и не любит жвачку – забавно, правда? Теперь мне осталось выдать замуж всего четырех дочерей. Твоего отца назначили капитаном сил гражданской обороны. Не помню, писала ли я тебе об этом. Так что он теперь почти каждую ночь дежурит по городу, поджидая немецких парашютистов. У дяди Стивена склад разбомбили. Даже не знаю, что он теперь будет делать. Быть может, ему возместят убытки по законам военного времени, как считаешь?

– Не торопись с новостями, мама. У тебя впереди целых четырнадцать дней, чтобы обо всем мне рассказать, – со смехом сказала Люси.

Они дошли до коттеджа.

– Ну разве это не замечательный дом? – восхитилась мать Люси. – По мне, так он просто очаровательный.

Они вошли внутрь. Люси усадила мать в кухне и приготовила чай.

– Том принесет твой чемодан. Он скоро придет сюда обедать.

– Это пастух?

– Да.

– Стало быть, он находит чем занять Дэвида?

Люси улыбнулась.

– Все как раз наоборот. Впрочем, он сам тебе скоро все расскажет. Я только одного не поняла пока – зачем ты приехала?

– А тебе не кажется, дорогая моя, что нам настала пора повидаться? Я знаю, тебе не с руки пускаться в дальние поездки, но ни разу не выбраться к нам за четыре года – это все же чересчур, согласна?

Снаружи донеслось урчание мотора джипа, и через минуту в дом вкатился в своей каталке Дэвид. Он поцеловал тещу и представил ей Тома.

Люси сказала:

– Том, тебе придется сегодня заработать свой обед, доставив сюда чемодан моей мамы. А она уже принесла твои продукты.

Дэвид грел руки у очага.

– Сегодня холод собачий, – заметил он.

– Как я поняла, ты серьезно занялся овцеводством? – спросила мать Люси.

– Поголовье за три года увеличилось вдвое, – сообщил ей Дэвид. – Мой отец ведь никогда не пытался всерьез освоить этот остров. Я соорудил шесть миль ограды вдоль края скалы, посеял более сочную траву, ввел самые прогрессивные методы скрещивания пород. Так что у нас не просто стало больше овец, а с каждого животного мы теперь получаем больше шерсти и мяса.

– Как я предполагаю, всю физическую работу делает Том, а ты лишь даешь указания? – осторожно поинтересовалась матушка Люси.

Дэвид рассмеялся.

– Нет, мы с ним равноправные партнеры, мама.

К обеду подали бараньи сердца, а мужчины к тому же уничтожили гору картофеля. Мать Люси сделала комплимент по поводу застольных манер Джо. Покончив с едой, Дэвид закурил сигарету, а Том набил трубку.

– У меня на языке так и вертится вопрос, – сияя улыбкой, начала матушка. – Когда вы с Люси собираетесь подарить нам еще внуков?

Воцарилось тягостное молчание…

* * *

– Что ж, мне показалось, Дэвид держится молодцом, – заявила мать Люси.

– Да, – отозвалась Люси.

Они шли по верхней кромке скалы. На третий день пребывания гостьи на острове ветер утих и погода позволила им отправиться на прогулку. Джо они взяли с собой, нарядив его в матросский свитер и пальтишко на меху. На самом гребне остановились, чтобы понаблюдать, как Дэвид и Том управляются с овцами. Люси читала на лице матери отражение внутренней борьбы между обеспокоенностью и сдержанностью, и потому решила помочь ей.

– Он больше не любит меня, – сказала она.

Мать быстро оглянулась, желая убедиться, что их не слышит внук.

– Но все не может быть так уж плохо, дорогая, правда ведь? Каждый мужчина проявляет свою любовь по-разно…

– Мама, мы не живем как настоящие муж и жена с самой нашей свадьбы.

– Но как же тогда… – кивнула она в сторону Джо.

– Это произошло за неделю до свадьбы.

– О Боже милостивый! Но ведь это все из-за аварии, ты же понимаешь?

– Из-за аварии, но не так, как ты думаешь. Не в физическом смысле. Он просто… не делает этого. – Люси тихо заплакала, и слезы медленно поползли по ее уже основательно обветренным щекам.

– Ты пыталась разговаривать с ним об этом?

– Да.

– Возможно, со временем…

– Но уже прошло без малого четыре года!

Наступила пауза. Они стали спускаться к вересковой пустоши под слабыми лучами послеполуденного солнца. Джо увлеченно гонял чаек.

– И я однажды чуть не ушла от твоего отца, – неожиданно призналась матушка.

Теперь настала очередь Люси испытать настоящий шок.

– Когда?

– Вскоре после рождения Джейн. Мы тогда были далеко не так обеспечены, как сейчас. Твой отец все еще работал на своего отца. И в наших отношениях случился серьезный кризис. Я вынашивала третьего ребенка за три года, и будущая жизнь начала представляться мне как сплошная беременность и попытки свести концы с концами без малейшего светлого проблеска впереди. А потом я узнала, что он стал встречаться со своей прежней возлюбленной Брендой Симмондс. Ты с ней никогда не виделась. Она потом уехала в Басингсток. И внезапно я задалась вопросом: что мне делать? Но никак не могла найти мало-мальски разумного ответа.

У самой Люси о тех временах остались лишь смутные и отрывочные воспоминания: ее дедушка с седыми усами; очень похожий на него, но только более стройный отец; долгие семейные трапезы на просторной кухне фермерского дома; много смеха, солнца и домашних животных. Тогда супружеская жизнь родителей представлялась ей образцом счастья, постоянства и основательности.

– И почему же ты не ушла? – спросила Люси.

– В те дни это было совсем не так просто. Поди получи развод! Да и на работу женщин не брали.

– Но сейчас-то женщины работают почти везде.

– В прошлую войну так было тоже, но потом все изменилось. Без работы оставались даже мужчины. Думаю, и в этот раз случится то же самое. Мужчины всегда возьмут свое, если ты понимаешь, о чем я.

– А теперь ты рада, что осталась. – Это был уже не вопрос.

– Вообще-то людям моего возраста уже не стоит делать громких заявлений о том, как надо жить, но лично моя жизнь почти всегда оказывалась борьбой за спасение семьи, и то же можно сказать о большинстве моих знакомых женщин. Стойкость всегда похожа со стороны на самопожертвование, но на самом деле это не так. И советов от меня ты не дождешься. Во-первых, ты им все равно не последуешь, а последуешь – так потом свалишь все свои проблемы на меня.

– Мама! – с протестующим смехом воскликнула Люси.

– Не пора ли нам возвращаться? – спросила мать. – Мне кажется, для одного дня мы проделали большой путь.

Однажды вечером в кухне Люси сказала Дэвиду:

– Мне бы хотелось, чтобы мама задержалась у нас еще на две недели, если она того сама захочет.

Мать в этот момент наверху укладывала Джо спать, рассказывая ему сказку.

– Вам не хватило четырнадцати дней, чтобы перемыть все мои косточки? – спросил в ответ Дэвид.

– Не говори глупости!

Он подкатился ближе к ее креслу.

– Ты хочешь заставить меня поверить, будто вы не говорили обо мне?

– Конечно, разговаривали. Ты ведь мой муж.

– И что же ты ей сказала?

– А чего ты вдруг так встревожился? – не без
Страница 24 из 24

мстительности в тоне поинтересовалась Люси. – Тебе есть чего стыдиться?

– Нет, черт тебя побери, стыдиться мне совершенно нечего. Но никому не понравится, если о его личной жизни начнут судачить две заправские сплетницы…

– Мы не сплетничали о тебе.

– Так что ты сказала?

– Какие мы, оказывается, чувствительные!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/ken-follett-2/igolnoe-ushko/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Индийские бриджи для верховой езды, широкие вверху и сужающиеся книзу. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Система немецких долговременных укреплений, возведенных в 1936—1940 гг. на западе Германии.

3

Джон Андерсон – член «военного» кабинета министров, выдвинувший план массового строительства укрытий от бомбардировок немецкой авиацией.

4

Каламбур со ссылкой на Англо-бурскую войну 1899—1902 годов, основанный на сходстве звучания английских слов «скука» и «бур».

5

Эвфемизм того времени для более грубого – «голубой».

6

Манера говорить, выдающая лондонского простолюдина.

7

Историк искусств, писатель, в то время – главный хранитель Национальной галереи.

8

Шутник-водитель сознательно исказил цитату из стихотворения английского поэта-классика Роберта Браунинга «В Англии весной». – Пер. с англ. С.Я. Маршака.

9

Название паба.

10

Один из виднейших английских прозаиков и поэтов начала XX в., автор нашумевших в свое время романов «Сыновья и любовники» и «Любовник леди Чаттерлей».

11

По первым буквам английского словосочетания military intelligence.

12

Имя Джо Блоггз стало синонимом среднестатистического британца: самого обычного, ничем не примечательного человека.

13

Деревья или части деревьев, выброшенные на берег или плавающие в море.

14

Так называют Ирландию.

15

Презрительное прозвище ирландцев, живущих в Англии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.