Режим чтения
Скачать книгу

История Смоленской земли до начала XV столетия читать онлайн - Петр Голубовский

История Смоленской земли до начала XV столетия

Петр Васильевич Голубовский

Предлагаемый читателю труд известного русского историка Петра Васильевича Голубовского – одно из самых обстоятельных исследований по истории Смоленской земли до начала XV столетия. Ко времени написания данной работы в отечественной историографии оставались не изучены две важные административные области древней Руси – Смоленская и Полоцкая. Автор взял на себя обязательство как можно более подробно, на основе всех известных источников, показать процесс становления и развития одного из могущественнейших княжеств, а также дальнейший переход Смоленщины под власть Литвы. Новаторская особенность исследования П. В. Голубовского – привлечение археологического материала и сопоставление его с письменными источниками, что до начала XX века оставалось редким исключением из общего правила отчужденности большинства профессоров русской истории от достижений археологии. Книга будет интересна не только специалистам, но и самому широкому кругу читателей

Петр Васильевич Голубовский

История Смоленской земли до начала XV столетия

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

Предисловие

Говорить о важности разработки русской истории по областям мы считаем совершенно излишним, так как этот вопрос выяснялся не раз. До сих пор остается неразработанной история земель Смоленской и Полоцкой. Труды Мурзакевича, Никитина, отчасти Турчиновича, как и вышедшие недавно очерки по истории Смоленска

, представляют собою не более как компиляции, не имеющие никакого научного значения. Тем же характером отличаются кое-где раскиданные в газете «Смоленский Вестник» статьи, посвященные истории Смоленской земли, за единичными исключениями. Вообще, статьи, встречающиеся кое-где в ученых и неученых изданиях, не охватывают истории смоленских кривичей в ее целом, а касаются, или случайно, или специально, лишь отдельных ее вопросов.

В предисловии к нашей работе «Печенеги, торки и половцы до нашествия татар» мы говорили: «В своем труде мы обращаем главное внимание на источники первой руки, стараемся собрать свидетельства русские, византийские и арабские (а теперь прибавим: немецкие, польские и латинские), сделать им пересмотр и на основании только этих источников сделать свои выводы. Мы не излагаем всех теорий, существующих по тому или другому вопросу, и не разбираем их, считая это совершенно излишним балластом: раз мы строим свои выводы на основании источников первой руки, то этим самым возражаем против тех мнений, с которыми мы не согласны. Мы не пишем истории разработки вопроса, а исследуем самый вопрос. Совершенно иное дело – насколько верны наши собственные выводы. Это решать не нам. Мы желаем, чтобы нам были указаны наши ошибки на основании источников первой руки. Ими же, и только ими одними, мы будем и защищать свои положения». Этих же самых взглядов мы держимся, тому же методу исследования мы следовали и теперь.

Во все продолжение нашей работы мы встречали сочувствие и поддержку советами и указаниями у В. С. Иконникова, В. Б. Антоновича и И. В. Лучицкого. Всем им мы приносим искреннюю благодарность.

П. Голубовский

Киев.

Январь 1895 г.

Глава I

История Смоленской земли до начала XV века

Природа страны. Первобытные обитатели. Славянская колонизация. Политические границы Смоленской земли

«А и черны грязи смоленские»

.

Одно из восточнославянских племен, кривичи, как мы увидим далее, заняло огромные пространства в северо-западной и северной части восточноевропейской равнины. Оно не было тут автохтоном, а явилось сюда из другой страны и, конечно, в продолжение многих веков мало по малу колонизировало ту обширную область, на которой застает его история. Общепризнано, что в отдаленные от нас времена, когда зарождалось русское государство, и еще далее, когда происходила колонизация славянского племени, вся восточная Европа была покрыта непроходимыми девственными лесами, и что единственными путями для передвижения и зимою, и летом являлись реки, чему ясные доказательства мы находим уже в исторический период жизни древней Руси. Реки не могут, таким образом, служить препятствием для расселения племен.

Другое дело обширные болота, которые простирались в те времена на огромные протяжения. Они препятствовали движению, затрудняли сообщения между первобытными колонистами, разбрасывали их в разные стороны. Первыми местами поселений должны были сделаться возвышенности, или лучше, сухие приподнятые местности, шедшие или вдоль берегов рек, или простиравшиеся на водоразделах между речными системами. Но тут нужно было выдержать не менее упорную борьбу. В другом месте мне приходилось уже говорить о значении леса в истории paсceлeния славянских племен по равнине восточной Европы

. То или иное племя, расселяющееся вдоль берегов какой-нибудь реки, достигало водораздела. Река, обличавшая это движение, прекращалась, только сплошной стеной стоял непроходимый лес. К этому препятствию очень часто присоединялось новое. Иногда эти плоские возвышенности, более или менее обширные, представляют котловины, вследствие чего атмосферные осадки в огромном количестве скопляются на них и образуют целый лабиринт озер и обширных болот. Начиналась борьба с лесом, который совместно с непроходимыми трясинами задерживал дальнейшее движение человека. В то время как одно племя задерживается у водораздела с одной стороны, другое – двигавшееся по берегам иной реки – подходит к нему с противоположной. Этим-то обстоятельством и объясняется то явление, что этнографическими границами служат водоразделы между системами рек, а в историческое время тут проходят и границы политические. Здесь сталкиваются в своем движении племена, здесь происходит затем между ними борьба, переходящая впоследствии в борьбу между политическими единицами – землями, княжествами. В историческое время вопрос сводится к тому, какое княжество оттеснит своего соперника к верховьям рек, за водораздел. Тогда реки, текущие поперечно, закрепляются целым рядом городков, и таких укрепленных линий является столько, сколько случится таких параллельных речек. Если одно племя успевает еще в доисторическое время колонизировать территорию другого, то мы видим, что течение рек, ведущих из области племени колонизующего, закреплено городками и непременно особенно сильно укреплены верховья рек. Вполне естественно также, что берега рек, по которым шло колонизационное движение, должны быть покрыты поселениями. Таким образом, направление течения рек и распределение между ними плоских сухих возвышенностей имеют значение в вопросе о ходе колонизации, стало быть, в значительной мере определяют первые шаги племени на историческом пути. Эти соображения прямо приводят нас к рассмотрению географических условий местности, которая должна была сделаться ареной деятельности одного из могучих восточнославянских племен – кривичей.

От верховьев Волги-реки на севере и почти до впадения реки Дрюти в Днепр на юге, от среднего течения Москвы-реки на востоке и
Страница 2 из 27

приблизительно до впадения реки Каспли в Западную Двину на западе – вот пространство, которое входило в состав Смоленской земли в пору самого большого ее политического могущества.

«Кривичи, иже седят на верх Волгы, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же и город есть Смоленеск»

. Вот как определяет наша древнейшая летопись центр поселений кривицкого племени. С этого центра мы и начнем географический обзор. От озера Селигера, в направлении с северо-запада на юго-восток, Смоленскую землю окаймляла река Волга. Впрочем, озеро Селигер лежало уже вне Смоленского княжества, зато озера Пено и Волго принадлежали ему, по всей вероятности, целиком. Из ее левых притоков для нас интересна река Медведица. Еще важнее Вазуза с притоком Гжатью, Лама и Ока, приносящие свои воды в Волгу с правой стороны. В реку Оку текут с левой стороны Угра, Протва, Москва. Последняя своими верховьями и притоком Колочей, как и Протва, речками Берегой и Рудыо, сближаются с системой реки Вазузы. Тут посредствующими звеньями являются во множестве мелкие речки, из которых мы отметим Оболонь. Сюда же своими верховьями подходит река Воря, вливающаяся в Угру с левой стороны. Верховье левых притоков Вазузы приводит к системе реки Днепра. Не труден был переход целым рядом речек и самых ничтожных волоков и волочков в реку Вязму и Десну, или в реку Обшу, которая уже вела на запад в систему двинскую. Последняя через Обшу в свою очередь соединяется природой с системой днепровской, именно с верховьями самого Днепра, которые отделяются от Обши и других речек двинской системы лишь узким гребнем

. Течение Днепра в верхней его части довольно извилисто. Общее направление его – к юго-западу – продолжается приблизительно до города Орши, откуда он круто поворачивает на юг. Из притоков его с правой стороны останавливают на себе наше внимание: Вержа Большая, Вопь, в которую впадает Вотря с Вотрицей (Ветрицей); множество небольших речек с озерами большей или меньшей величины сближают правый берег Днепра с левыми притоками Западной Двины. Почти у самых верховьев Днепра в него впадает небольшая речка Солодовня, интересная лишь в том отношении, что на ней, по предположению, стоял один из городов Смоленского княжества. Далее идут: Вязма, Сож и Десна. Последняя, впрочем, принадлежала Смоленской земле лишь своими верховьями, точно так же, как и ее левый приток, Болва. Зато Сож почти до самого своего устья протекал по Смоленскому княжеству. Из его притоков следует упомянуть: Осетр – с левой стороны, а с правой – Вехру и Проню с Басей. К верховьям Волги подходит начало реки Западной Двины. Я уже говорил, что с бассейном волжским последняя сближается через Обшу, левый приток Межи, впадающей в 3ападную Двину с левой же стороны. Затем обращает на себя внимание Каспля, очень близко подходящая своим истоком к системе Днепра. С правой стороны 3ападная Двина принимает реку Торопу и реку Жижцу, вытекающую из озера Жижца; тут же невдалеке лежит озеро Двино, соединяющееся с Западной Двиной. Смоленской же земле

принадлежала река Кунья, правый приток Ловати, но ее устье находилось уже в области Великого Новгорода.

Но орошение Смоленской земли было гораздо богаче, чем можно представить по сделанному нами перечню рек. Все очерченное нами пространство представляет собой непрерывную нить озер, большей или меньшей величины, соединяющихся друг с другом речками, притоками, частью уже утратившими свое название. Некоторые из озер лежат одиноко, без связи, но нельзя сомневаться в том, что в отдаленные времена они также соединялись с речками, уже исчезнувшими в настоящее время. Едва ли в какой-нибудь другой части восточно-европейской низменности существует такая масса болот, как здесь, на пространстве бывшего Смоленского княжества. Тут они носят название мхов. Отсюда-то происходит топографические имена: Замошье, Мойшинская (земля), которые в таком изобилии покрывают территорию Смоленской земли

. Обильная ржавая плесень покрывает эти болота, и вот является целый ряд имен: Ржава, Ржачь, Ржавец, не менее часто встречающаяся на этом пространстве

. Как есть незамерзающие болота, так есть тут и крупцы, не замерзающие, короткие притоки

. И всё это, и берега рек, и речек, и озер, сухие места, и непроходимые болота, всё заполнено лесом. «В этих лесах никогда еще не ходил топор дровосека, деревья не сажала и не сеяла человеческая рука: одна природа безмятежно царила здесь со времени нынешнего образования мира. Здесь рядом с гниющими остатками старых поколений, густо покрытых зеленым войлоком моха, стройно выделился свежий представитель молодого поколения с сочной темно-зеленой хвоей, а рядом с ним мертвенно бледный, без сучьев и коры, с изломанной вершиной, труп умершего прадеда. Колоссальные деревья завалили дорогу; на каждом шагу могучие массы валежника. В одном месте с чрезвычайным усилием можно перелезать лишь через верхушку свалившегося исполина; в другом – с чрезмерным напряжением пробираться ползком между голой, обсыпанной иглами, землей и стволом, покрытым со всех сторон роскошно густым мохом. За одним препятствием воздвигаются новые, а кучи задних сваленных дерев неодолимой стеной заслоняют выход, увеличивая страх и приближая опасность. А между тем ни один луч горячего солнца не может проникнуть в этом вечный мрак и не нарушает постоянно влажной прохлады под высоким и страшным древесным сводом»

. Тут природа, как живое существо, ведет борьбу с человеком. Для самого ничтожного поселения приходится выжигать, вырубать лес; правда, девственная почва дает превосходный урожай, но торжество человека непродолжительно: проходит немного лет, семена деревьев, окружающих отвоеванный у них клочок, покрывают поле, которое вновь начинает зарастать лесом, а еще хуже, кочкарником, и тогда пашня обращается в болото

. Еще кое-как, при тяжких усилиях, возможна борьба на более или менее возвышенных местностях. Поэтому, естественно, население и скопилось именно тут, где чувствовалась под ногами более твердая почва, где враждебные действия природы оказывались слабее. Возвышенные, более или менее открытые места, представляющие цепи холмов, находятся по берегам более значительных рек. Замечательно, что чем значительнее река, тем выше и обширнее эти возвышения; по берегам же речек и речонок эти приподнятые пространства не представляют непрерывного ряда, а являются в виде островов, более или менее удаленных друг от друга

. Этим явлением объясняется существование массы населенных местностей с названиями: Холм, Холмина и т. д., которыми так богата область кривицкого племени

. Таким образом, мы должны искать пути древнейшей колонизации именно по берегам более или менее значительных рек. Если мы бросим взгляд на карту древней Смоленской земли, то увидим, что по реке Днепру, имеющему особенно высокий берег, была большая плотность населения, чем в других местах. Этим же отличаются берега наиболее значительных его притоков

. Мы ясно видим, что тут именно, по берегам этих рек, шел главный колонизационный путь кривицкого племени.

Но движение племени в том или ином направлении определялось не одним только течением рек с возвышенными, в большей или меньшей степени, берегами. Вся
Страница 3 из 27

обширная страна эта ясно разбивается на две части, постепенно переходящие одна в другую. С юго-запада на северо-восток мы замечаем постепенный подъем, достигающий кульминационной точки в центральной, или иначе Валдайской, возвышенности, с которой и берут свое начало Волга, Днепр, и Западная Двина. Эта центральная возвышенность соединяется непрерывной цепью с продолжением Карпатских гор, известным под названием возвышенности Авратынской. Цепь эта проходит с юго-запада на северо-восток. Эта цепь не представляет собою резкого приподнятого возвышения, а является в виде непрерывного просохлого пространства. Яснее она проявляется между верхним течением Днепра и 3ападной Двины, служа как бы перешейком между центральной возвышенностью, в которую и переходит, и тою возвышенною цепью, к которой принадлежит

. Этот-то более или менее просохлый неширокий кряж должен был в свою очередь указывать дорогу при расселении племени и вновь заставляет нас предполагать, что движение шло в северо-восточном направлении. Необходимо обратить также внимание на отдельные возвышенности, проходящие между отдельными речными системами. Мы уже видели, что верховья Днепра отделяются от притоков Западной Двины лишь узким извилистым возвышением; гораздо важнее представляется водораздел между рекой Москвой и ее верхними притоками и системой реки Волги, то есть рекой Вазузой и Гжатью. Точно также необходимо заметить водоразделы, отделяющие область рек Десны и Днепра. Они так незначительны, что верхние притоки этих рек изрезывают местность в разных направлениях и заходят один за другой своими верховьями. Таким образом, для колонизации в доисторическое время они не могли представить серьезных преград и, хотя и задержали на некоторое время быстроту колонизационного движения, не служат серьезными политическими границами во времена исторические.

Конечно, мы не можем утверждать, что знаем действительно все древние поселения, но на основании и тех фактов населенности, какие имеются в нашем распоряжении, можно видеть, что водораздел между системой рек Волги и Днепра гораздо гуще заселен, чем возвышенное пространство между Окой и Десной и притоками Днепра, Сожем, Ипутью и Вехрой

. Очевидно, что какое-то племя неудержимо стремилось все на восток и северо-восток, с великой днепровской системы к не менее великой системе волжской. Это направление обусловливалось именно самой природой местности: этому способствовали и течение рек, и протяжение возвышенностей в известном направлении, и вместе старание первобытного колонизатора из непроходимых топей юго-западной части очерченного пространства выбиться на более возвышенную, более сухую местность центральной возвышенности. В этом своем естественном стремлении, споспешествуемом самой природой, колонизирующее племя не могло сворачивать первоначально на юго-восток, переходить из области днепровской вообще в область реки Десны (в частности), ибо в таком случае встречало на своем пути бесконечные болота, непролазные трясины, какими изобилует обширная местность Придесенья

. Поэтому мы имеем право и теперь уже сделать предположение, что колонизация кривицкая в область рек Десны, Болвы, Вехры и т. д. была сравнительно позднейшая. Кроме всех указанных условий, благоприятствовавших движению кривицкого племени на север и северо-восток, этому способствовало еще одно важное обстоятельство, о котором мы будем говорить в этой же главе.

Природа наградила эту страну, как мы видим, превосходными путями сообщения, и одна из древнейших торговых дорог от моря Балтийского к морю Черному пролегала именно здесь. «И бе путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру и верх Днепра волок до Ловати и по Ловати внити в Илмерь озеро великое, из негоже озера потечет Волхов и втечет в озеро великое Нево, и того озера выидет устье в море Варяжское…»

Так определяет этот путь наша древнейшая летопись. Она знает также и другой путь в Балтийское море: «а Двина из того же леса (Валковского) потечет, а идет на полунощье и внидеть в море Варяжьское», а потому «по Двине можно дойти в Варяги»

. Давно сделано указание, что наш летописец неправильно представлял себе направление этих рек

. Если река Двина течет на север, то в таком случае от верховьев Днепра является два почти параллельных пути, ведущих на север. Между тем один из них ясно определяется. Он шел по Днепру, затем в речку Катынь, из нее волоком в речку Крапивну и озеро Купринское, из него по речке Выдре

в Касплю, которая и приводила затем в Западную Двину

. Эта дорога вела прямо в Балтийское море. Определить посредствующие звенья другого пути, более отдаленного, гораздо труднее

. Непосредственного волока между Днепром и Ловатью нет. Дорога должна была переходить от верховьев первого через несколько волоков. Мы имеем сведения, что у верховьев Днепра, там, где сливаются два его истока, был пункт, служивший складочным местом для товаров, идущих с востока на запад и обратно

. Предположение, что с Поволжья товары шли сюда через реку Гжать, вполне вероятно, так как левые притоки последней своими верховьями сближаются с истоком Обши и Днепра

. Следовательно, с некоторым основанием можно допустить, что из Днепра шел путь волоком в реку Обшу. Тогда последовательно товары шли бы через Межу, Западную Двину, Жижцу, озеро Жижецкое, реки Усвяту, Кунью и Ловать

. Но несомненно, что эта дорога была очень отдаленная, и едва ли ее следует включать в состав великого пути. Она могла служить как внутренний путь в Смоленском княжестве. Если мы рассмотрим карту на пространстве между pеками Днепром и Ловатью, то, кажется нам, мы найдем путь, действительно проведенный самой природой в виде целого ряда озер, соединяющихся между собою речками или протоками. Не следует забывать при этом, что в отдаленные от нас времена все они были несравненно многоводнее. Вот в каком направлении представляется нам эта дорога. Она шла от Смоленска Днепром; затем в реку Вопь, оттуда в реку Вотрю, волок, один из притоков Ельши, река Ельша, Межа, озеро Путное, Западная Двина, озера Малое и Большое Мошны, река Торопа, озера Либинское и Яссы, озеро Желино, озера Бойно, Бросно, озера Лучанское, Видбино, Заболотье, три озера безымянных, волок в реку Полу, впадающую с правой стороны в Ловать

. Это почти непрерывная водная сеть, равную которой мы едва ли найдем где-либо в другом месте. Невозможно допустить, чтобы путь на Новгород Великий из Смоленской земли шел только через реку Касплю. В таком случае город Смоленск оставался бы в стороне от этого главного торгового пути. В этом случае и город Торопец не теряет своего торгового значения: путь шел все-таки через него. Таким образом, мы предполагаем два направления. Одно – только что нами указанное, другое мы видели раньше. Именно, оставляя реку Обшу в стороне, эта дорога могла идти через Днепр, Вотрю, волоком в один из притоков реки Ельши, в Межу, а затем – река Двина, река Жижца, озеро Жижец, волок, реки Усвята, Кунья и Ловать.

Но в таком случае город Торопец совершенно остается в стороне. Поэтому возможно, что из Западной Двины путь шел по реке Торопе до верховьев, а далее – по тому направлению, какое мы только что указали

.

Посмотрим
Страница 4 из 27

теперь, нельзя ли определить путь на восток от Смоленска. Немного выше мы видели, что с верховьев Днепра мог быть волок к одному из левых притоков реки Вазузы, впадающей в Волгу около Зубцова. Что путь от Смоленска на восток шел именно по Вазузе, бесповоротно доказывается событиями 1216 года: князь Владимир со смольнянами соединился с Мстиславом, шедшим из Новгорода Великого, на берегу реки Вазузы

. Это была дорога к Волге, а по ней далее на восток, но был путь и прямее. Он шел сначала по Днепру от Смоленска до Дорогобужа, а далее через реки Вязму, Жижалу, Ворю и Колочу

. Этот путь самый ближайший на восток по Москве-реке, Оке и Волге, но представляет и некоторые неудобства вследствие того, что пересекает реки, а не идет вдоль них; поэтому, нам кажется, держались и другого направления, указанного природой и почти параллельного только что начерченному, именно по Днепру почти до верховья, по одному из его правых небольших притоков в один из левых реки Вазузы, по Вазузе, по Гжати, по Олешне, волок в Москву-реку. Несомненно, движение происходило от Смоленска также через Днепр, реку Вопь, волоком в Обшу, волоком в Осугу, в Вазузу и затем или в Волгу, или в Гжать

.

Таким образом, речные системы Волги, Днепра, Ильменя были соединены в самой Смоленской земле. Точно также центр ее был связан речными путями с областью реки Десны. Мы видим походы смоленских князей в Черниговскую землю. Главным образом, они направлялись в область Десны, князья же черниговские при столкновениях со смоленскими постоянно стремились или к верховьям той же реки, или к берегам реки Угры. Такое направление походов обусловливалось естественными путями сообщения, проходящими в этой местности. Не говоря уже о том, что Сож своим истоком близко подходит к Днепру, а одним из левых своих притоков, именно Хмарой, сближается с рекой

Стряной, правым притоком Десны, что впадающий в него слева же Осетр вытекает также вблизи последней

. Мы видим, кроме того, что из Днепра можно было пойти в реку Ужу и волоком перетащиться в Десну. Затем один из незначительных левых притоков Днепра ниже Дорогобужа волоком соединяется с одной из речек, впадающих справа в Угру, которая, в свою очередь, через Демену соединяется с Шуйцей, правым притоком Снопоти, впадающей в Десну, и с Болвой, принадлежащей также к системе последней реки. Из Угры в Болву можно одинаково проехать и через Городченку, волок – и река Ужать. Река Ока, в которую Угра вливается, соединяется с нею еще через Жиздру, Брынь и Ресу, а с другой стороны она связана с Вязьмой через Жижалу или с Гжатыо через Ворю

. Мы видели уже, что Двинская система через реку Касплю соединяется с Днепром. Левые притоки последнего, Дрют и Березина, несут свои воды уже параллельно главной реке. Березина своими истоками очень близка к правым притокам Западной Двины и таким образом представляет из себя самую удобную и кратчайшую дорогу из Подвинья в Поднепровье. Водоразделы между Березиной и Дрютью и между последней и Днепром изрезаны поперечными реками, что давало возможность сообщения из Смоленской земли прямой дорогой в землю Полоцкую, а вместе с тем ими пользовались для проведения поперечных укрепленных линий. Из этих рек я укажу лишь на Лахву (приток Днепра) и Вабичь (приток Дрюти), и на Ослик, Клеву и Брусяту (притоки Березины). Была дорога – и сухопутная, и очень прямая. Она шла от города Орши прямо на запад

. В 1128 году Ростислав из Смоленска шел к Дрютску, по всей вероятности, именно этой дорогой, а Всеволод Ольгович на Стрежев двигался по Днепру, а затем по Березине до Борисова

.

Таким образом, мы обозрели главные особенности обширной страны, ставшей ареной деятельности интересующего нас племени кривичей. Мы видим тут все условия для развития обширной колонизации во все стороны и обширных торговых связей, но вместе с тем мы не находим никаких естественных препятствий для встречного движения других племен, для точного определения границ. На водоразделах, там, где перепутываются речные системы, мы должны ожидать появления чересполосицы владений, вместе с этим путаницу правовых отношений и закладку политических столкновений, определявших историческую судьбу Смоленской земли с самых первых моментов ее возникновения. Нет никакой возможности сказать, где начинался или, по крайней мере, где кончался тот или иной водный путь; между тем главные из них с неудержимой силой тянули к себе население; тут возникают те же явления, с какими мы встречаемся на водоразделах, и определяют заранее характер политических отношений страны. Естественные удобства для колонизации во все стороны и со всех сторон, несомненно, должны были породить столкновения на самой территории Смоленской земли различных народностей, определить этнографический состав ее населения. Эти же самые условия не давали никакой возможности сохранять чистые племенные типы: мы должны ожидать здесь этнографическую ассимиляцию в самых широких размерах. Вот выводы, к которым приводит географический обзор Смоленской земли. Мы увидим, что они стоят в полном соответствии с другими фактами, к рассмотрению которых мы теперь и приступаем.

Археологические данные, хотя и немногочисленные, добытые путем раскопок на территории кривицкой земли или сохранившиеся на поверхности почвы, наводят на мысль, что славянское племя кривичей, явившись в этой стране, застало ее уже занятой каким-то иноплеменным населением. Чем далее, тем более археология накопляет факты для определения народности отыскиваемых древностей. В отношении некоторых из открываемых раскопками предметов можно сказать почти с полной достоверностью о месте их происхождения, но, однако же, далеко не обо всех и не в каждом данном случае. Для решения же вопроса о племени, обитавшем в исследуемой местности, эти вещевые показания не могут служить прочным основанием. Достаточно сказать, что присутствие предметов того или иного типа на известной территории может быть результатом торговых сношений, иногда очень отдаленных. Гораздо большее имеют значение в определении национальности коренных обитателей особенности погребения, те характеристические черты отношения к усопшему, которые являлись следствием религиозных верований обитателей данной территории. В этом отношении археология достигла уже некоторых результатов, и было сделано несколько попыток группировки признаков народности курганов

. Не можем не сказать, что эти попытки не представляют собою последнего слова археологии, которое будет произнесено, может быть, еще не скоро, когда весь, огромный уже, накопленный материал будет приведен в систематический порядок. Главное затруднение состоит в том, что мы не можем найти почти ни одного уголка в пространстве не только России, но и вообще всей Европы, где бы исторические данные не указывали нам или на преемственную смену народностей, или на их смешение. В частности, в отношении России мнение о необходимости предполагать чистые похоронные типы в древнейших центрах поселения русско-славянских племен, как указывает наша летопись, имеет некоторое основание, хотя нельзя отрицать и того, что в первобытной чистоте мы должны искать погребальные обряды на европейской прародине славянского
Страница 5 из 27

племени, в Прикарпатье

. Действительно, мы находим иногда на более или менее обширной территории десятки курганов с определенным ясно выраженным характером. Летописец, описывая нравы русских славян в дохристианскую эпоху, рассказывает, что они, «егда кто умирание в них, творяху тризну велию и потом, склад громаду дров велию, полагаху мертвеца и сожигаху, и по сем собравше кости, вкладаху в суд (сосуд) и поставляху на распутии на столпе, и в курганы сыпаху, иже творять вятичи и ныне, и кривичи»

. Таким образом, мы должны считать за несомненный факт, что у кривичей совершался обряд сожжения покойников, с поставлением погребальных урн в курганах, на перекрестке дорог

. Но, как оказывается из несомненных фактов, у русских славян существовал не один только обряд сожжения, но и простого погребения с насыпкой курганов, как мы это увидим далее. Что же касается племени кривичей, то данные археологии стоят с известием летописца в полном соответствии. Достаточно сказать, что из разрытого во время одной экскурсии в различных уездах Смоленской губернии 91 кургана 50 заключали в себе обряд сожжения и только в 15 оказалось погребение

. Постараемся нарисовать этот преобладающий похоронный тип. Как можно думать на основании имеющегося в нашем распоряжении материала, кривичи устраивали костер, иногда огромных размеров, и клали на него покойника с предметами домашнего обихода, украшениями, а также и с оружием. Затем костер зажигался; когда он сгорал, поверх его насыпали курган, при чем землю брали тут же, вокруг кострища. Но такой способ похорон был менее распространен, чем другой. Приготовив покойника к похоронам, устраивали костер, сжигали покойника без вещей, а затем собирали пепел в горшок и переносили его на другое место, иногда тут же рядом с кострищем. Начинали насыпать курган. Когда насыпь была поднята до известной высоты, на нее ставили погребальную урну, клали около нее вещи, а оружие, как копье, меч, втыкали около нее. Затем сверху доканчивали насыпку кургана. Впрочем, иногда погребальные урны ставились не в середине кургана, а на твердой земле или даже на подложенных под них камнях

. Если мы теперь обратимся к карте, то область распространения этого обряда трупосожжения, его господства, будет простираться по верхнему течению Днепра, по реке Вопи приблизительно до города Ржевы, на реке Волге, затем к югу от Днепра до верховьев реки Десны или лучше до города Ельны, откуда граница по косой линии к Днепру; затем на правой стороне Днепра определить область его распространения нельзя, хотя по берегу самой реки он всецело господствует

. Этот похоронный тип сожжения, при чем пепел собирается или не собирается в урны, не является, однако же, у славян единственным. Можно только утверждать одно, что там, где мы, на основании других данных, знаем о пребывании славян, могилы с погребальными урнами, среди других, должны быть признаны славянскими, при этом, однако, возможно, что могила будет сделана или только из земли, как мы видели сейчас у кривичей, как мы видим это у северян и в Мекленбурге

, или из камней, причем погребальные урны будут стоять в каменных ящиках и покрыты будут каменной плитой, как это мы находим в Польше и Моравии

.

Но оказывается, как мы сказали раньше, что у славян был обряд похорон, состоявший из простого погребения с незначительным различием в подробностях, не составляющим существенной важности. И вот лишь только мы зайдем за город Ельну, вступим в область верхнего течения Десны и реки Сожа, как тотчас попадаем на территорию какого-то племени, у которого преобладающим, если не единственным, типом похорон является погребение. Так, во время одной только большой археологической экскурсии в области реки Днепра и Сожа, Дрюти (нижнее течение), Осетра и Беседи оказалось около 66,7 % курганов с типом погребения и только 33,3 % – с трупосожжением

. Самое погребение совершалось таким образом. Покойника клали или прямо на грунт, или в ямы, глубиной 0,5–1,5 аршина. Иногда устраивали деревянный сруб, труп полагали в него. Тут же устраивался костер, на котором, может быть, приносилась жертва, хотя мы склонны также думать, что причина устройства этих костров вблизи лежащего покойника заключалась в веровании в очистительную и предохранительную силу огня. На это указывает, по нашему мнению, тот факт, что не только зажигали около покойника такой костер, но и клали затем труп на потухшие угли. Рядом с покойником клали, как при трупосожжении, разные вещи и ставили горшки с пищей, останками сожженных животных. Затем все это засыпалось землей, воздвигался курган

. Находимые в курганах арабские монеты XI века

указывают нам на племя, хоронившее таким образом своих покойников. В XI и XII веках, по известию летописи, между Днепром и Сожем жили радимичи

. Простое погребение мы находим также и у дреговичей

, и у древлян

. Если мы перейдем теперь к северу от Днепра, в область озера Ильменя, на территорию ильменских славян, в Псковскую и Полоцкую земли, по обеим сторонам реки Двины, то есть, в области тех же кривичей, мы находим трупосожжение как преобладающий тип похорон, причем урны встречаются в курганах чаще, чем кострище

. Таким образом, при обрядах погребения или сожжения у русских славян курган насыпался просто из земли, причем для нашего вопроса не имеет значения, какая для этого бралась земля: песок, мергель, чернозем и т. д. Нам важно констатировать лишь одно, что восточные славяне другого материала, кроме земли, для сооружения могил-курганов не употребляли. Из приведенных нами фактов оказывается, что и в земле кривичей и радимичей при господствующем обряде встречаются случаи, и сравнительно довольно многочисленные, когда над покойником совершен был обряд иной, простого погребения (у кривичей) и сожжения (у радимичей и дреговичей)

. Мало этого. В области верховьев реки Западной Двины, Волги и Днепра мы также находим курганы с погребальным обрядом

. Из 28 курганов, разрытых на пространстве между Днепром, Вопью и городом Ельной, всего только один оказался заключающим в себе обряд погребения

. Но по правую сторону Днепра, по верховьям Западной Двины, наоборот, такой тип открыт во время одной экскурсии в 18 курганах. Стало быть, приходится думать, что на территории смоленских кривичей, по левую сторону Днепра, был похоронен случайно иноплеменник. Но далее является уже не случайность, а обнаруживается пребывание какого-то населения, которое следовало при похоронах обряду погребения. Затем, если мы обратимся к земле радимичей, то должны будем, кажется, признать, что обряд сожжения или принадлежал колонистам северянам, или появился у наших радимичей под северянским влиянием, потому что курганы такого типа расположены в южной части области радимичей, по берегам pек Беседи, Сожа и Днепра, то есть в соседстве с землями северян

, и только один случай трупосожжения мы находим между pеками Дрютью и Днепром (на высоте Дрютеск-Копысь)

, что может быть объяснено совершенно случайным погребением кривича или, пожалуй вернее, распространением кривицкой колонизации по верхнему течению реки Дрюти. Нахождение курганов с погребением у верховьев Днепра, Волги и Западной Двины заставляет предполагать
Страница 6 из 27

существование этого похоронного типа и у кривичей. Действительно, факт простого погребения с насыпкой земляных курганов мы находим в области Западной Двины, в области древних полочан и ильменских славян. Такие курганы мы находим на берегах реки Волхова, около старой Ладоги

, в Витебской и Минской губерниях

.

Но рядом с этими памятниками славянской древности на обширной территории кривицкого племени мы замечаем несколько таких, которые отличаются своей особенностью, оригинальными чертами, резко отличающимися от присущих могилам славянским. Начнем наш обзор с левого берега Западной Двины. По берегам рек Начи и Уллы, впадающих в Западную Двину, тянется множество курганов, обложенных камнями

. Около города Логойска существуют они также в большом количестве

. На реке Березине, около города Борисова и далее на запад от этой реки встречаются могилы с каменными сводами над покойником или пепел от сожжения покрыт большим камнем. Подобные же могилы есть и на берегах реки Бобра, впадающего в реку Березину

. Вообще к югу от Западной Двины попадаются еще гробницы внутри земли без всякой насыпи над ее поверхностью. Иногда они обозначаются небольшой продолговатой фигурой из положенных камней или рядом камней вокруг на пространстве гробницы, а в головах стоит большой камень; иногда они покрыты большим камнем или плитой. Что касается внутренности гробницы, то она представляет собой четырехугольный ящик, продолговатый, из плоских больших камней или плит, вымощенный на дне камнем и покрытый одной или несколькими каменными плитами

. Если мы теперь перейдем на северный берег Западной Двины, то и там наткнемся на подобные же факты. В Витебской и Псковской губерниях существуют могилы, имеющие внутри камни или каменные камеры, покрытые сверху каменной же плитой

.

Иногда куча пепла покрыта только плитой

. По берегам реки Ловати встречается особый тип могил, носящих в народе название «жальников». Все эти курганы без исключения обложены по основанию рядом, а иногда и двумя рядами камней; внутри гробница состоит из груды камней, покрытых одним большим камнем в форме плиты. Эта постройка, по словам производившего раскопки, близко подходит к друидическому дольмену

. Снаружи характеристическою чертою являются правильные фигуры, по большей части, в виде кругов, прямоугольников или квадратов, сделанные из валунов или из огромных, торчмя стоящих, каменных плит. Иногда внутри, по бокам ямы, стоят две такие же плиты, причем величина их достигает до трех аршин высоты и до двух аршин ширины

. Таким образом, мы можем рассматривать указанные нами памятники как виды одного рода, так как отличительным признаком их является присутствие камней, каменных плит, внутри или снаружи могилы. Как мы видели, большой сравнительно материал, добытый при исследовании могил славянских, не дает нам этих характеристических особенностей, а потому приходится искать их в другом месте. Прежде всего, аналогичные только что описанным явления мы находим на юге России. Так, в Уманском уезде Киевской губернии существуют могилы, обставленные валунами довольно значительной величины, которые составляли круг

. Точно также в Александровском уезде Екатеринославской губернии некоторые могилы по окружности основания, а иные и по всей поверхности обложены камнем

. Оставляем вопрос о народности этих курганов как не входящий в наши цели, но не можем не указать на сходство некоторых из них с сибирскими, о чем говорилось археологами не раз

. Если эти похоронные памятники далеко лежат от территории кривичей, то взамен них мы укажем такие же и в местностях, ближайших к кривицкой области. В Бежецком уезде Тверской губернии мы находим круги торчмя стоящих камней, а иногда и сами курганы расположены в виде кругов, или встречаются целые кладбища, на которых в большом количестве стоят большие одиночные камни в наклоненном положении

. Поднимаясь далее на север, этого рода памятники располагаются по реке Луге и ее притоку Ордежу. И здесь они являются в виде могил, обложенных камнями по основанию, причем иногда стоят камни торчмя на самых могилах

. Тут мы попадаем уже в область финноугорских племен. С особенной силой выступает этот тип могил в области финского племени воти, входившего в состав Вотской пятины Великого Новгорода. Курганы воти обложены гранитными валунами; внутри могил также оказываются камни, причем покойник или прислонялся в сидячем положении к одному из камней, или последний служил ему изголовьем

. Другие финские племена, ливы и эсты, точно также обкладывали могилы камнями, или обозначали их фигурами из мелких камней на поверхности земли, причем иногда внутри устраивались камеры из плит

. В Финляндии сохранились предания о первобытном населении, чуди, которой приписываются могилы, построенные из камней

. Таковы показания археологические местностей, соседних с территорией кривичей. Те же факты мы найдем и далее, а особенно выдающимся является известный Ананьинский могильник в области древнего Болгарского царства: те же каменные плиты внутри, обкладка камнями снаружи

. Очень близко к перечисленным памятникам стоят могилы Сибири. Мы найдем там и огромной величины плиты, поставленные в наклонном положении на могилах в виде монументов, и могилы, обставленные торчмя стоящими камнями; видим там каменные плиты внутри самых курганов

.

Мы не решаемся из приведенных фактов делать вывод о племенной принадлежности могил с камнями, но нам кажется возможным вывести из них лишь одно заключение, что на территории кривичей, взятой во всем ее объеме, существовало в разные эпохи не одноплеменное население, а было разнородное, и если мы припишем одни признаки похорон славянам, то другие придется отнести на счет какого-то чуждого им племени

.

Несомненно, что до появления в Европе ариев эта часть света была уже занята каким-то населением, которому приписываются некоторыми учеными каменные орудия, находимые на всей европейской территории вообще и в частности на почве России

. В настоящее время все более и более устанавливается мнение, что таким первобытным населением была одна из ветвей урало-алтайского племени, именно ветвь чудская

. К такому выводу привело развившееся в широких размерах и притом глубокое изучение урало-алтайских и, как ветви их, финских языков. Прародиной чудского племени считается область у Алтайских гор и к северо-востоку от них по равнинам Сибири

. Мало-помалу чудское племя распространилось на огромные пространства и колонизировало Европу. Распространение его уже на европейской территории и интересно для нас, главным образом, со стороны вопроса о первобытном населении кривицкой области. Несомненно, что все пространство по среднему течению реки Волги, на восток от нее до Уральских гор, на северо-восток и север до Ледовитого океана и Белого моря, оба берега Финского залива и берега Балтийского моря заняты были угро-финским племенем. Как известно, к нему принадлежат частью еще существующие, частью исчезнувшие народцы: меря, весь, мурома, ливы, эсты, куры, финны в Финляндии, мордва, черемисы, карелы, зыряне, вотяки

.

Природа страны представляла все удобства для обширного
Страница 7 из 27

распространения этого племени во все стороны, и, действительно, в доисторические времена мы видим существование финских поселений в таких местностях, где в историческую эпоху живут уже чуждые им арии.

Черноморские степи России некогда заняты были, как известно, скифами. Вопрос о племенной принадлежности этого народа решался различным образом. То видели в них монголов, то ариев; но раздавались голоса и в пользу их финнизма

. Нам кажется, можно признать лишь одно, что, судя по имеющимся историческим и лингвистическим данным, скифы, как и принимается теперь, есть термин географический, а не этнографический, и что в числе народов, скрывающихся под этим именем, были и финского происхождения. Таким образом, приходится допустить распространение угро-финского племени далеко на юг. Но не одно только это соображение приводит нас к такому заключению. В настоящее время на скифов устанавливается новый взгляд. Изучение дошедших до нас скифских слов и эпиграфического материала, заключающегося в надписях, открытых в развалинах черноморских греческих колоний, – заставляет видеть в скифах народ арийского в широком смысле, и эранского, или иранского, происхождения в тесном значении, то есть родственный, если не тождественный, с осетинами, и теперь живущими на Кавказе

. Оказывается, что угро-финны подверглись в доисторическая времена сильному иранскому влиянию, что доказывается присутствием осетинских корней и целых слов в угро-финских языках

. Мы не знаем, как далеко на север простирались скифско-эранские поселения: но можно, кажется, сказать, что угро-финское население спускалось далеко на юг, даже в нынешнюю Малороссию

.

Прежде чем следить далее за распространением его по Европе, нам необходимо сказать несколько слов по поводу одного весьма важного при решении подобных вопросов материала, именно топографической номенклатуры. Несомненно, пользование этим материалом с историко-географическими целями весьма опасно и не раз уже приводило исследователей к шатким выводам, но все зависит от того, для решения какого вопроса мы воспользуемся топографической номенклатурой. Применяли пользование ей для определения этнографических границ славянских земель путем подыскивания созвучных названий. Такой способ исследования не может, конечно, не привести иногда к неправильным заключениям. Так, наших кривичей мы можем отыскать и на территории Греции

. Географических названий с корнем крив мы найдем много и в области племени северян. Такие урочища, как Кривое озеро, Кривой рог, Кривичи, Кривка и т. д. могут ли указывать на границы распространения племени кривичей? Мы не знаем, какие причины создали такое имя для данного урочища; не есть ли данное имя простой выразитель главного признака данной местности? В силу родственности русско-славянских племен, каждое из них могло давать урочищам тождественные названия. Но отсюда еще не следует, что топографическая номенклатура совсем не может ничего дать исследователю. Она может сослужить важную службу, если мы пожелаем определить этнографическое распространение двух неродственных племен и направление их колонизации. В этом случае, соображения относительно пользования подобным материалом, высказанные очень давно Надеждиным, кажутся нам вполне основательными

. Не нужно доискиваться, что, собственно, значит каждое название; довольно, если определится его происхождение, если откроется, какому языку принадлежит оно. Мы думаем, что главное значение в топографической номенклатуре имеют названия урочищ, то есть гор, рек, озер, а не населенных местностей, так как судьба последних крайне изменчива, их существование и исчезновение с лица земли стоит в зависимости от множества случайностей, а между тем далеко не всегда новое поселение получает имя прежнего, хотя бы жители его были и старые. Но и новые пришельцы не изменяли старых названий у природных урочищ. В этом случае наблюдается, действительно, важное явление. «На всем лесном севере России, за реками и озерами, новгородские славяне до наших дней сохранили их первоначальные чужеземные имена, объяснимые только языком народов финского или чудского племени. Исключения так ничтожны, что славянам не удалось дать своих имен не только крупным рекам и озерам, но даже и мелким речкам притокам, запрятанным в самых глухих лесных трущобах. Обстоятельство это настолько существенно, что именами этих урочищ и в настоящее время можно определить грани земель, занятых финскими племенами, и выделить те земли, на которых славянские племена были и первыми пришельцами, и коренными жильцами»

.

Признавалось и раньше, что центральная Россия была некогда занята угро-финскими

поселениями, но оказывается, что следы этого племени сохранились в топографической номенклатуре и гораздо южнее. Так, некоторые реки южной России носят имена, созвучные с номенклатурой северо-восточных областей

. В топографических названиях далее Курской губернии можно найти некоторые, объясняющиеся из угро-финских языков, не говоря уже о губернии Черниговской

.

Если мы теперь обратимся к западу, то увидим факты, указывающие на еще более широкое распространение угро-финского племени. Так, в языках датском, франкском, иберийском и баскском находят заимствования из языков финских

. В свою очередь финны взяли много слов у готов

. В топографической номенклатуре Германии, Италии и Франции находят следы пребывания там финнов в доисторическую эпоху

.

Если мы обратим теперь внимание на географическое положение кривицкой области, то окажется, что она лежит в середине этого обширного пространства, на котором, как мы видели, есть основание предположить расселение угро-финского племени в доисторические времена, а потому нельзя допустить, чтобы территория, лежащая на самом важном колонизационном пути, на соединении Волжской и Днепровской систем, осталась почему-то обойденной, не захваченной этим первобытным населением. И действительно, мы имеем данные, дающие возможность отвечать на этот вопрос утвердительно.

Считается несомненным, что большая часть рек с окончаниями на ва, га, ма, ра, са, ша и за носит имена угро-финские, изменившиеся в устах позднейших славянских колонистов и потерявшие всякий смысл, или переделанные для осмысления на славянский лад

. Никто не сомневается, что земли по реке Москве, Клязме, Угре, Жиздре и Оке принадлежали угро-финским племенам; но вместе с ними идут: Икша, Шоша, Руза, Пахра, Протва; подвигаясь на юг и юго-запад, мы найдем реки с именами: Пюмень, Мордвеза, Тюмень, Мышега, Клютома, Нугра, Таруса, Болва, Витьма, Вехра (Вахра), Удога, Езва и даже сам Сож едва ли объясним из языка славянского. Если от Москвы-реки мы двинемся прямо на запад, то попадаем к верховьям Днепра, а перейдя последний, достигнем двинского бассейна. Это местности, где, по сказанию летописи, находилось ядро кривицкого населения. Между тем и здесь угро-финны оставили следы своего пребывания в топографической номенклатуре. На этом пространстве от востока к западу мы находим имена: Желонга, Берега

, Исма, Рема, Вазуза, Костра, Сежа, Осуга, Вязма, Осма, Воп(ь), Вопец

, Надва, Обша, Ельма, Сапша; затем или реки, или поселения: Полга, Толва, Сига

.
Страница 8 из 27

Перейдя затем к верховьям Волги, мы и тут найдем то же самое. Во-первых, самое имя Волга должно быть, как кажется, причислено к категории только что перечисленных. Тут же оказываются по обе стороны Волги: Симога, Серема, Цна, Емша, Тюдьма, Сорога, Млинога, Ажева. Приходится и верховье Поволжья считать областью угро-финской и удалить с нее кривичей как первоначальных насельников. Третий пункт, верховье реки Западной Двины, точно также не может остаться за кривичами. Уже имя Двина – не славянского происхождения

. Кроме вышеуказанных имен: Обша, Сопша, Емша, на пространстве между Западной Двиной, Торопой и Ловатью мы находим: Дапша, Перегва, Комша, Ока, Олио, Але, Насва. Даже новгородская река Шелонь носила некогда другое название – Сухона

. Если мы направимся теперь вдоль течения Двины, по ее северному берегу, то встретим имена: Ижма, Оша, Спастерей, Лосма, Перевза, Олола, Каруза, Иса, Оршо. Нам остается перейти на левый берег Западной Двины и на правый берег Днепра. Казалось бы, что тут мы должны попасть на территорию, чуждую по своей топографической номенклатуре всякому финнизму. Действительно, редко, в виде единичных случаев, но, тем не менее, и здесь попадаются аналогические имена. Встречаются Цна, Волма, Олса, Жижма и Вижна. Приводя эти факты из топографической номенклатуры, мы думаем, что воспользовались далеко не всеми, предоставляя полностью собрать их знатокам угро-финских языков, но предполагаем, что и приведенных данных достаточно для обоснования той мысли, что в отдаленнейшие эпохи славянское племя вообще не занимало той обширной территории, назначаемой для его европейской прародины, которой может быть признано лишь Прикарпатье в тесном объеме; тем более мы не можем признать за исконные области кривичей ни верхнее Подвинье, ни Поднепровье: нам приходится отодвинуть это племя далеко на юго-запад и исходным пунктом колонизации считать северо-восточные отроги Карпатских гор

.

Позволим себе теперь остановиться на одном соображении, которое в ряду с другими получает, по нашему мнению, некоторое значение. У финнов западных существует для русских два имени: Venoa и Kriev, Русская земля называется Venoama и Krievma

. Обыкновенно народ называет своих соседей по имени ближайшего к нему их племени или колена. Каким образом здесь мы находим двойное название для одного и того же народа? Можно дать такое объяснение, что Venoa явилось при первом столкновении финнов с ильменскими славянами, а потом было перенесено на всех русских славян; что затем, когда приблизились к финнами кривичи, первые, ознакомившись с последними, усвоили их племенное имя, которое и перенесли затем на всех восточных славян. Но, как мы увидим далее, ильменские славяне – те же кривичи и, судя по народным преданиям, также называли себя в древности последним именем. Кроме того, раз установившееся для славян имя Venoa должно было удержаться как первое, ранее укоренившееся, или получить частное значение, а мы видим, что и оно и имя Kriev имеют значение общее. Это соображение не теряет своей силы даже и в том случае, если мы предположим, что имя Venoa получило свое начало при знакомстве финнов со славянами балтийскими. Мы имеем указание, что имя Venedi, из которого, конечно, и произошло Venoa, долго держалось на юге. В письме хазарского кагана Иосифа, писанном около 960 года к испанскому министру финансов Хосдаи Ибн-Шапруту, славяне названы Венентер или Ванантор. Последнее, несомненно, есть измененное Veneti, вариант Venedi

. В VI веке еще вся масса славян носила это имя, хотя и разбивалась уже на два больших колена: Sclavi и Antes, как об этом говорит Иорнанд

. Трудно предположить, чтобы имя Veneti дошло до Хазарии длинным путем с берегов Балтийского моря через Поволжье. Естественнее допустить, что оно за все время от Иорнанда до Иосифа не исчезло и не принадлежало исключительно славянам балтийским. Необходимо обратить внимание еще и на следующий факт. Латыши, и вообще литовцы, знают для русских только одно имя Kreews, то есть кривич

. У них нет, насколько нам известно, никакого намека на имя Venedi или Veneti. Чем объяснить это явление? Перечисляя народы, покоренные Германрихом, Иорнанд между прочим упоминает мерю, мордву, чудь и др.

Сомнительно, чтобы власть готского короля простиралась так далеко на север, в область среднего течения реки Волги и нижней Оки. Едва ли не следует здесь видеть указание на факт обитания угро-финских племен гораздо южнее, что стояло бы в прямом соответствии со всеми вышеприведенными фактами. Имя Venoa для русских славян может вести свое начало от финнов с того отдаленного времени, когда они соседили на юго-западе нынешней России со славянским племенем еще до окончательного раздробления его на отдельные колена. Имя Kriev указывает на момент этого распадения и на ближайшие затем отношения, по большей части враждебные, к передовому русско-славянскому племени, кривичам, шедшим в авангарде колонизации. Тот факт, что у литовских племен для русских славян есть одно только имя Kreews, доказывает только, что в отдаленнейшую эпоху, когда русские славяне группировались у Прикарпатья, они были отделены друг от друга угро-финскими поселениями, а затем столкнулись уже во время разлива русско-славянской колонизации, во главе которой шли кривичи. О движении литовского племени мы будем говорить несколько ниже.

В настоящее время нам не приходится останавливаться долго на описании колонизационного движения угро-финского племени. Мы отметим здесь лишь те факты, которые имеют ближайшее отношение к интересующему нас вопросу. Вначале мы замечаем поступательное движение угро-финнов на запад. Так, племя емь из Заволочья постепенно придвигается и занимает нынешнюю Финляндию. Есть основательное предположение, что весь и емь составляли лишь колена одного племени, причем весь обитала значительно западнее, чем живут в настоящее время остатки этого племени под названием Vepsa

. Несомненно также, что в языке мордвы сохранилось много литовских слов, а самый язык близко стоит к западно-финским, что указывает на пребывание этого народа гораздо западнее, чем в настоящее время

. По всей вероятности, также и ливы в отдаленнейшую эпоху занимали весь правый берег Западной Двины, что видно из их преданий и из топографической номенклатуры

. Весьма возможно также, что поселения корси были расположены в позднейшей Новгородской области и занимали ее юго-восточную часть

. В сопоставлении с раньше приведенными фактами эти данные говорят также в пользу заключения, что вся та территория, на которой в историческую эпоху мы видим действующими кривичей, была занята угро-финскими народами.

Наша летопись, при перечислении инородческих племен, указывает и на отдельные народцы литовского племени. Так, мы находим литву, зимеголу, летьголу

, причем они помещаются на тех местах, где находятся в настоящее время. Но есть основание думать, что правый берег Западной Двины никогда им не принадлежал. Это доказывается существованием топографических названий угро-финского происхождения, во множестве сохранившихся в указанных местностях. В преданиях ливов мы встречаем намек на насильственное подчинение, на вытеснение их с мест прежних поселений латышами. Среди латышского населения
Страница 9 из 27

сохранился почти до последнего времени остаток этого первобытного ливского населения в виде кревингов

. Таким образом, литовское племя в доисторические времена начало колонизационное движение по берегу Западной Двины. Как угро-финны подвигались с востока на запад, так литовское племя, благодаря тем же условиям местности, направило свою колонизацию на восток. К несчастью, в нашем распоряжении нет уже теперь того материала, который послужил при определении распространения племен угро-финских. Топографическая номенклатура наших западных областей до сих пор с этой стороны совершенно не подвергалась разработке. Раньше нам приходилось приводить археологические данные, указывающие на пребывание в доисторическое время на правой стороне Днепра, в области кривичей, какого-то инородного населения, чуждого позднейшим колонистам, славянам. Может быть, в числе этих оригинальных памятников некоторые должны быть приписаны литовскому племени, но мы не решаемся ничего сказать утвердительно, не чувствуя себя достаточно компетентными в подобных вопросах

. Существуют мнения о распространении литовского племени в отдаленнейшие эпохи до берегов реки Припяти на юг

. Что касается расселения его на восток, то тут могут до некоторой степени помочь косвенные указания. Замечено, как сказано выше, что в языках угро-финнов сказывается сильно влияние на них литовского языка

, притом на такие отдаленно живущие племена, как мордва. Если по языку последняя принадлежит к западным финнам и, следовательно, некогда обитала ближе к западу, то, с другой стороны, можно предположить также и проникновение литовского племени на левую сторону Днепра, распространение его поселений в восточном направлении гораздо далее, чем мы это видим в настоящее время. Наша древнейшая летопись сообщает, между прочим, странный на первый взгляд факт о существовании по берегам реки Протвы какого-то народца, носившего имя голядь. Эти известия крайне отрывочны. В 1058 году «победи Изяслав голядь», а в 1147 году «шед Святослав и взя люди голядь, верх Поротве»

. При перечислении литовских народцев Дюсбург, древнейший прусский летописец, упоминает землю Galindia и народ Galinditae

. Упоминание об этом народе мы встречаем в очень отдаленную эпоху. Император Валузиан, в III столетии по Р. X., носит прозвище: Финский, Галиндийский, Венедский (Фгюпход, TaXivSixog, OvevSipog)

. Голядь, голяди, Galindia и Galindi так близки друг к другу, что едва ли возможно видеть здесь простое созвучие, и весьма возможно, что в лице голяди перед нами является обрывок литовского племени, забравшийся чересчур далеко в своем колонизационном движении на восток и отрезанный затем от главной массы движением племени славянского

.

С вопросом о расселении литовского племени тесно связан другой – об образовании белорусского наречия. Несомненно, тут связываются влияние местности, историческая судьба племени кривичей, радимичей и отчасти вятичей, но нельзя отрицать также и влияния между племенных отношений в доисторическую эпоху. Оригинальные особенности наречия появляются в областях Полоцкой, Смоленской, Новгородской и Псковской еще в такое время, когда ни о каком политическом влиянии Литвы не может быть речи. Укажем хотя бы на торговый договор 1229 года, в котором уже ясно слышны звуковые особенности белорусского языка

. Оказывается, что потомки кривичей на среднем Поволжье говорят впоследствии на великорусском наречии, а по Западной Двине, по правому, а отчасти и по левому берегу Днепра – на белорусском. То же самое, хотя в меньшей степени, случилось с вятичами. Так, самая западная часть Орловской губернии, именно часть Брянского уезда Орловской губернии, – говорит по-белорусски, и поселения жителей, объясняющихся на этом диалекте, тянутся спорадически по Мглинскому и Сурожскому уездам, до пределов Малороссии

. Чем объяснить этот факт, что одно и то же племя, кривичей, говорившее некогда, конечно, на одном наречии, является затем объясняющимся на двух различных диалектах? Единственное объяснение, какое, по нашему мнению, здесь возможно, заключается в том, что две половины одного и того же племени – кривичей, вятичей, все равно – попали в доисторическую эпоху под разные этнографические влияния, которые и оказали различное воздействие на музыкальную, звуковую сторону их языка. Насколько мы знакомы с наречиями великорусским, белорусским и малорусским – различие их состоит не в обилии особенных слов, а в звуках, в музыкальном отношении. Несомненно, эти звуковые особенности в значительной степени обязаны смешению разнородных племенных элементов в доисторическое время, взаимному чисто музыкальному влиянию одного языка на другой. Если мы присмотримся к географическому распространению наречий, то не можем не заметить интересного факта. Великорусское наречие господствует во всех тех областях, где в доисторическое время констатируются угро-финские поселения. Точно так же там, где распространен язык белорусский, мы можем предполагать в доисторическую эпоху распространение литовского племени. После сказанного нами, конечно, сам собой появляется вопрос – каким образом мы представляем себе ход славянской колонизации? К этому вопросу мы теперь и приступаем.

В настоящее время не подлежит сомнению, что европейской прародиной славянского племени было Прикарпатье

. Из этого центра началось движение славянской колонизации во все стороны в виде радиусов. Я уже говорил выше, что расселение в стране, покрытой сплошными первобытными лесами и болотами, должно было совершаться по берегам рек, большая часть которых имеет приподнятые берега. От Прикарпатья расходятся в разном направлении реки. Достаточно указать Вислу, Западный Буг, Припять, Днестр. Их-то берега, а потом и берега их притоков, служили путями для колонизационного движения. Та часть славянского племени, которая в историческое время является под именами угличей и тиверцев по берегам Черного моря, спустилась туда по побережью Днестра. Является вопрос, каким образом колонизировались области по Днепру, Западной Двине и Десне? В этом именно вопросе археология может оказать значительную услугу. Замечено, что по берегам реки Припяти существовали два похоронных типа, причем дреговицкий тип присутствует к югу от упомянутой реки. Точно также к северу от нее является смешение похоронных типов. Важно при этом то обстоятельство, что дреговицкий тип, спорадический на юге, является преобладающим на северном берегу реки Припяти. Затем в углу, образуемом реками Днепром, Припятью и Березиной, на территории весьма не обширной, мы находим смешение погребальных типов, из которых один – несомненно дреговицкого происхождения

, что касается другого типа, то едва ли не придется признать его кривицким. Мы указывали уже раньше, что по берегам рек Беседи, Сожа и Днепра, в южной части области радимичей, встречается похоронный тип сожжения, и сделали предположение, что это есть результат северянского влияния на радимичей; но этому факту может быть дано и другое объяснение. Мы решаемся высказать предположение, что это смешение погребальных типов по берегам реки Припяти, в углу между pеками Припятью, Березиной и Днепром, в углу между Сожем,
Страница 10 из 27

Беседыо и Днепром, есть результат колонизационного движения русско-славянских племен из Прикарпатья. Весьма возможно, что распадение на отдельные племенные единицы произошло еще на прародине славянского племени, что предполагается и по отношению ариев

. Тогда же могли усвоиться этим отдельным коленам особые названия по случайным обстоятельствам, особенно по характеру местности, которую занимало то или иное колено. Домыслы нашего старого летописца о том, что поляне прозвались так, потому что жили в полях, а древляне – потому что жили в лесах

, конечно, не могут иметь значения хотя бы потому уже, что и поляне попали на новых местах своего обитания в такие же первобытные леса, как и древляне, и последние, как и первые, занимались земледелием. К тому же он отказывается дать объяснение для таких других имен, как кривичи, северяне, дулебы, тиверцы, угличи

. Тайна этих названий кроется, несомненно, в обстоятельствах жизни русско-славянских племен еще в Прикарпатье. Колонизацию свою русские славяне начали, уже распавшись на отдельные племена. Не может быть сомнения в том, что племена, занимающие в историческое время более отдаленные местности к северо-востоку и северу, двигались впереди других. Таким образом, в северо-восточном направлении первыми колонизаторами являются кривичи, в восточном направлении – северяне. За ними следуют по порядку поляне, древляне; но раньше последних двинулись дреговичи, которые были вытеснены с южного берега реки Припяти древлянами; часть древлянского племени перешагнула и на северную сторону Припяти. Этим объясняется незначительное количество случаев похорон дреговичей на южной стороне этой реки и смешение погребальных типов в углу между Припятью, Березиной и Днепром. Дреговичи в своем движении натолкнулись в этом месте на более ранних колонистов кривицкого племени и вытеснили их отсюда за реку Днепр, вернее же, движение кривичей направилось по течению Березины и правых притоков Припяти, затем по берегам левых притоков Западной Двины, пока не достигло последней. Тут для кривицкого племени открывалась дорога на запад по берегам Западной Двины, на север через правые притоки последней, которые приводили кривичей к системе рек Великой и Волховы; на восток Западная Двина вела их в область реки Днепра. Этим движением кривицкого племени и постепенным вытеснением его дреговичами и объясняется, по нашему мнению, нахождение к югу от Западной Двины могил с кривицким похоронным типом сожжения; таким именно ходом колонизации объясняется та спорность границ между Полоцкой и Киевской землями, какую мы наблюдаем в историческую эпоху. Дреговицкая земля не образовала отдельного обособленного политического целого, а причислялась к Киевскому княжеству; в силу этого киевские князья постоянно претендуют на Минск, так как он, вероятнее всего, лежал еще на дреговицкой территории

. Но на него изъявляют свои права и князья земли Полоцкой, князья кривицкие, и в силу именно того обстоятельства, что на левой стороне Западной Двины кривичам удалось закрепить за собою некоторые пункты, как остатки от некогда бывшего заселения ими области к югу от Западной Двины. Таким только образом, кажется нам, примиряются друг с другом и известие летописи о расселении дреговичей от реки Припяти до Западной Двины

, подкрепляемое археологическим данными

, и факт существования кривицкого похоронного типа к югу от упомянутой реки

, и причисление Минска к числу городов кривицких

.

Несомненно также, что ильменские славяне представляют собой не более как часть великого кривицкого племени. Характер местности представлял все удобства для обширной колонизации на север: верхние и правые притоки Западной Двины переплетаются с реками областей Псковской и Новгородской; естественных преград нет никаких. Что новгородцы носили имя словене и удержали это имя навсегда, – этот факт объясняется просто тем, что они как передовые колонисты кривичей, столкнувшись на север от Западной Двины со сплошным населением финского племени, назвав это население чудью, в отличие от него именовали себя словене, оставаясь в то же время кривичами. Память об этом имени долго жила в народных преданиях Новгородской области, хотя, конечно, в искаженном виде

. Мы раньше видели, что похоронный тип, наблюдаемый в курганах области Ильменской и Смоленской, один и тот же – это преобладающее сожжение

. Кроме того, мы находим прямое указание, что славянское население Псковской области представляет собой кривичей. Так, одна из летописей, рассказывая о призвании варягов и занятии Трувором Изборска, добавляет: «а то ныне пригородок псковский, а тогда был в Кривичех больший город»

, но в одно и то же время этот город носил название Словенска, а ключи, протекающие подле него, Словенских ключей

. Как след колонизации кривичей с верховьев Западной Двины в область Ильменя долго сохранялось для Торопца другое имя Кривич, или Кривитебск

.

С верховьев Западной Двины не трудно было перешагнуть в область верхнего течения Днепра. Что колонизация кривицкого племени шла именно в таком направлении с запада на восток, к этому приводит еще и следующее соображение. Прежде всего, обращает на себя внимание известие летописца в рассказе о расселении русско-славянских племен. «А другии (Славяне) сели на Полоте, иже и полочане. От них же и кривичи, иже сидят на верх Волгы, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же и город есть Смоленск: ту-бо сидят кривичи»

. Далее при перечислении русско-славянских племен находим объяснение, что «и в Полотьске кривичи»

Таким образом, полочане являются такими же кривичами, как и славяне смоленские. Мало этого. В этом летописном рассказе ясно указывается и самое направление колонизации кривичей с берега Западной. Двины к верховьям, как ее, так и рек Волги и Днепра. Древнейшими поселениями кривичей приходится признать двинские, полоцкие, а самый Смоленск, появившийся еще в доисторические времена, представляет из себя город кривицких колонистов, пригород полоцкий. Сообщение летописца о том, что у кривичей главный город – Смоленск, не имеет значения, так как явилось в конце XI или в XII веках, когда Смоленск действительно или начинает играть, или уже играет политическую роль. Но такого значения первоначально он не имел. Достаточно повнимательнее приглядеться к другим летописным известиям, чтобы убедиться в этом вполне. Скомкав в одно факты различных эпох, наш летописец не сумел окончательно стереть в них давней исторической действительности. Летопись в известной легенде о призвании варягов, делая участниками его и кривичей, ясно указывает, что это были кривичи Полоцка

. Никакого упоминания о кривичах смоленских нет. Это указание стоит в полном соответствии с другим, где рассказывается о взятии Олегом Смоленска. Князь взял с собой, в числе других ополчений, и кривичей. Выходит, что он вел кривичей на кривичей. Стало быть, те, которые находились в войске Олега, были полочане. Смоленск без всякого сопротивления сдается и принимает княжеских посадников

. Не было еще распадения кривицкой земли на отдельные политически обособленные единицы, и пригород мирно следует примеру своей метрополии.
Страница 11 из 27

Обратим внимание на договор Олега с греками. Мы видим, что князь требует дани на города: Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов и Любечь

. В походе на Царьград участвовали и кривичи, и вот на главный город их, на старый Полоцк, как на представителя земли, и берется дань. О Смоленске не может быть и речи, как не имевшем еще политического значения. Нам как бы противоречит упоминание о Смоленске у Константина Багрянородного. Но в том месте, где мы находим известие об этом городе, трактуется исключительно о торговых сношениях, причем намечены и города, лежащие на великом водном пути. В Византии был известен путь через Новгород Великий, а о дороге через Западную Двину они совершенно не знали, в силу чего у ученого императора не упомянут Полоцк

. Другое дело скандинавы. Они прекрасно ознакомились с обоими путями и через Волхов и через Западную Двину. При существовании несомненных торговых сношений, этих витязей, предлагавших свои боевые услуги тому, кто больше даст, более интересовали политические отношения посещаемых ими стран. В их рассказах поэтому фигурируют имена местностей, имевших политическое значение. Оказывается, что в скандинавских сагах древнейшего происхождения нет упоминания о Смоленске, но зато как важный политический центр фигурирует Полоцк. Скандинавы знают Киев: он, по всей вероятности, с отдаленнейших времен известен у них под именем Днепра-города; они знают Новгород, говорят о Полоцке, но им не известен Смоленск, который появляется лишь в позднейших скандинавских литературных произведениях. Проезжая из Балтийского моря в Черное через Западную Двину и Днепр, или из Финского залива – через Неву, Ладожское озеро, Волхов, Ильмень, Ловать, Пало и т. д., или через Ловать, Кунья – Двина, Ельша, Ватря, Днепр, – скандинавы или были вблизи Смоленска, или шли мимо последнего и должны были знать его. Были кроме того и случаи, чисто политического характера, когда Смоленск мог быть упомянут, если бы играл хоть какую-нибудь политическую роль

.

Перешедши в область реки Днепра и Волги, кривицкое племя колонизировало огромные пространства, расселяясь далее и далее на восток. Оно перешло к системе реки Вазузы с Гжатыо, оттуда перешагнуло на берега реки Москвы и колонизировало территорию, вошедшую затем в состав земли Суздальской. Что колонизация на среднее Поволжье шла с востока, лучшим доказательством служит то обстоятельство, что в состав Смоленской земли входили области по рекам Исконе и Исме и даже переходили за них к востоку.

Раздавались мнения, что кривичи не представляют из себя славянского племени или, по крайней мере, являются смешением славянского элемента с литовским, причем самое имя кривичи готовы были производить от кривее, как назывался верховный жрец у литовцев

. Это мнение возникло, во-первых, потому что летопись в своем перечислении славянских племен не упоминает кривичей

, а во-вторых, вследствие сильно сказывающегося на последних литовского влияния со стороны языка и некоторых черт быта. Но летопись раньше очень ясно говорит, что кривичи и полочане – одно и то же племя

, а пропуск имени кривичей при перечислении русско-славянских племен вполне понятен: летописец выразил здесь только сохранившийся еще в его времена взгляд, что полочане есть главная часть племени, а стало быть, не было нужды, назвав полочан, упоминать и кривичей. Это главенство полочан подтверждается, как мы только что говорили, и другими соображениями. Лингвистическое влияние литовского племени на кривичей едва ли подлежит сомнению. По этому вопросу мы только что высказали свое мнение. Теперь, когда нам известен ход кривицкой колонизации, мы можем представить себе ее движение в таком виде.

Финское племя, подвигавшееся с востока на запад, простершее некогда, как мы видели, свои поселения до карпатской прародины славян, было, однако же, немногочисленно около этих местностей, что доказывается немногочисленностью топографических названий к западу и спорадичностью памятников древности, какие могут быть приписаны угро-финским племенам. В очень отдаленные времена литовское племя распространилось далеко на восток, разрезало угро-финские поселения надвое и стерло те из них, которые находились к юго-западу от Днепра (в районе Днепр – Двина – Припять). Славянское племя теперь было на севере отделено от чудского. Затем началось колонизационное движение славян, во главе которых двигались кривичи. Они частью уничтожили, частью ассимилировали литву на пространстве между Припятью, Двиной и Днепром, затем врезались между литовскими племенами у верховьев Днепра, раздвоили их, снова уничтожили или поглотили те из них, которые были отброшены к востоку, как, например, голядь. Но передовые ветви кривицкого племени неудержимо стремились все вперед и вперед на север, восток и северо-восток. Понятно, что те кривицкие поселения, которые ушли далее в указанных направлениях, подвергались литовскому влиянию менее, чем оставшиеся на Двине и в Приднепровьи, но зато эти передовые колонисты в своем дальнейшем движении столкнулись со сплошным, а не спорадически уже рассеянным угро-финским населением, и должны были уничтожить или ассимилировать его

. Вот почему мы имеем право предполагать, что Смоленская земля при самом выступлении своем на историческую сцену носила в себе уже начала раздвоения, что в двух половинах ее, западной и восточной, существовала даже в то время значительная разница в населении, явившаяся результатом взаимодействия разнородных этнографических элементов.

В то время когда кривичи раскидывали свои поселения на огромные пространства с берегов Западной Двины до Финского залива и среднего течения Волги, территорию между реками Днепром и Сожем колонизировало другое славянское племя, радимичи. Границы его колонизации в северо-восточном направлении указываются археологией. Мы видели, что преобладающий тип похорон на пространстве, ограничиваемом указанными реками, есть погребение. К северу от города Ельны мы замечаем резкую перемену: преобладающим является сожжение. Вот эту черту, от Ельны до Днепра на запад и до верховьев Десны на восток, можно считать границей между двумя племенами – кривичами и радимичами. Тут, по верхнему течению Сожа и его притоков, столкнулись они, и вследствие характера местности должна была произойти чересполосица. Племя радимичей, насколько можно составить себе о нем понятие по летописным данным, не отличалось ни высоким культурным развитием, ни воинственностью. Оно довольно легко подчиняется власти киевских князей, а затем территория его дробится между тремя политическими центрами: Киевом, Смоленском и Черниговом

. Сравнительно невысокое культурное развитие радимичей объясняется географическим положением их территории, через которую не проходило ни одного из главных культурных путей той эпохи: река Сож является второстепенной дорогой, а Днепр принадлежал им той частью своего течения, которая не имеет главного значения в торговом отношении. Все-таки их культурное развитие мы называем низким лишь по отношению к таковому же у кривичей, через область которых проходили, на территории которых связывались гигантские пути восточной и западной
Страница 12 из 27

торговли. Кривичи должны были в очень отдаленное время перешагнуть с Днепра в область реки Сожа и его притоков. Судя по сохранившимся до сих пор народным преданиям, кривицкая колонизация не всегда носила здесь мирный характер, а скорее насильственный. На основании тех же преданий можно предположить, что кривичи проникли вглубь территории радимичей

. Как не встречало помех распространение кривицких поселений в области, ограничиваемой Днепром и Сожем, так беспрепятственно должны были подвигаться кривичи и в юго-восточном направлении в силу тех же условий местности, о которых мы говорили в начале нашего очерка. С берегов Днепра их поселения легко перешли к верховьям Десны и ее притоков и реки Угры. Но в то же время сюда придвинулась колонизация северян. При отсутствии каких бы то ни было естественных границ эти два противоположных потока должны были столкнуться. На основании результатов, добытых при изучении говоров великорусского наречия, можно предполагать, что среднее Поволжье

заселилось с юга и составляло одну область с Муромом и Рязанью

, но не подлежит сомнению, что Муромо-Рязанская область была колонизована северянами

, которых приходится считать, следовательно, и колонизаторами земли Суздальской. Вместе с тем мы видели, что, несомненно, кривицкие поселения достигали до среднего течения реки Москвы и, конечно, благодаря условиям местности должны были подвигаться далее. Стало быть, в области мери происходило столкновение кривицкого и северянского племен, начавшееся еще на берегах Десны, Оки и Угры.

Обзор населенных мест Смоленской земли в пору самого цветущего состояния ее еще более убедит нас во всем сказанном. Но прежде нам необходимо остановиться на одном из важнейших источников для историко-географического очерка интересующего нас княжества. Мы разумеем известную учредительную грамоту Ростислава Мстиславича Смоленской епископии. Она дает указания на значительное количество городов и волостей земли, но при этом ее показания в большей части случаев не повторяются в других имеющихся у нас источниках, так что определение местностей, указываемых ею, приходится делать только на основании ее же самой. Отсюда вытекает необходимость решить, что положил в основу княжеский дьяк при перечислении местностей, в каком порядке размещал он их? Не раз уже пытались нанести на карту Смоленские города и волости, причем в основу полагалась мысль о географической их последовательности, но, к несчастью, такой строгой последовательности в нашей грамоте нет. К счастью, некоторые местности с большим или меньшим приближением могут быть прикреплены к известным пунктам. И вот, благодаря этому мы видим, что княжеский дьяк переносится с одного конца земли в другой или перескакивает значительные пространства без всякого основания, если только мы признаем географическую последовательность в его перечислениях. Так, например, от Жидчичей, лежащих в области реки Западной Двины, грамота вдруг переходит к Басее, волости, находящейся на левой стороне Днепра, в нынешней Могилевской губернии; от Путина и Бениц, городов, несомненно, восточных, совершается скачок на запад к Дедичам и Копысю; сказав о залесской дани в Суздале, неожиданно дьяк переходит в центр княжества к Вержавску на реке Верже. Таким образом, княжеская канцелярия, перечисляя местности, с которых шла десятина на епископию, руководствовалась не их географическою связью, а чем-то иным. Выпишем названия находящихся в грамоте городов и волостей с обозначением получаемых с них княжеских доходов. Вержавляне Великие – 1000 гр., Врочницы – 200 гр., Торопец – 400 гр., Жижец – 130 гр., Каспля – 100 гр., Хотшин – 200 гр., Жабачев – 200 гр., Вотоловичи – 100 гр., Шуйская – 80 гр., Демняны – 30 гр., Ветская – 40 гр., Былев – 20 гр., Бортницы – 40 гр., Витрин – 30 гр., Жидчичи – 10 гр., Басея – 15 гр., Мирятичи – 10 гр., Добрятин – 30 гр., Добрачков – 20 гр., Бобровницы – 10 гр., Дедогостичи – 10 гр., Заруб – 30 гр. Остановимся пока на этом. Вглядываясь внимательно, мы замечаем тут правильную периодичность в размещении доходов: 1000 гр., 200 гр.; затем доход берется больший – 400 гр.; спускается – 130 гр., 100 гр.; снова подымается 200 гр., 200 гр.; 100 гр., 80 гр., 30 гр.; опять возвышается – 40 гр., 20 гр.; снова увеличивается – 40 гр., 30 гр., 10 гр; опять – 15 гр., 10 гр.; новый ряд – 30 гр., 20 гр., 10 гр. Местности разбиваются на группы, и в каждой такой группе они размещаются по доходу в нисходящем порядке, и так перечислены они все. На основании этого мы можем сгруппировать города и волости Смоленской земли в такие отделы:

С этого места идет перечисление городов уже не групповое, а в разбивку. Так обозначены: Ження Великая – 200 гр., Пацынь – 30 гр., Солодовницы – 20 гр. Несомненно, снова вместе:

Отдельно стоят Лучин – неизвестно, сколько дохода, так как он колеблется, и Оболвь – также с изменяющимся доходом; далее – Исконна – 40 гр.; город Вержавск – 10 гр., Лодейницы – 10 гр. Очевидно, в конце грамоты сгруппированы города и волости с колеблющимися доходами или разбросанные в различных местностях, которые в уме писавшего не соединялись никакой ассоциацией идей. Мы не останавливаемся на городах, перечисленных в третьей грамоте, так как они размещены без всякого порядка и почти все легко определяются. Теперь является другой вопрос: на каком основании наша грамота соединяет топографические названия в группы? Отчего, например, канцелярия князя не перечислила сначала все местности, приносившие наибольший доход, затем средний, потом наименьший. Очевидно, местности каждой из вышеуказанных групп в отдельности чем-то связаны между собою. Следовательно, мы можем предположить, прежде всего, что каждая из групп лежит в какой-то определенной местности, то есть в той или иной части Смоленской земли, по той или иной реке или по одному и тому же водному пути, хотя бы в последнем случае они географически значительно были удалены друг от друга. Связи географической между отдельными группами может и не быть, и в то время как одна лежит на востоке (XI Путин – Беницы), следующая непосредственно на западе (XII Дедичи, Копысь, Прупой); две группы, рядом помещенные в грамоте (VII Басея – Мирятичи и VI Бортницы, Витрин, Жидчичи), – лежат одна (VII) на юге, другая (VI) – на севере. Если мы теперь в каждой из этих групп определим хоть одну местность, то этим самым приблизительно определится и положение всей группы. Спрашивается, на каком пространстве мы имеем право искать все города и волоси Смоленской земли? Не очерчивая пока ее границ, укажем только конечные ее пункты.

Лишь только мы ступим на юг от озера Селигера, как тотчас попадаем в Смоленскую землю. Начало реки Волги есть конечный северный пункт ее

. На юге последним городом Смоленского княжества был Зарой

, на реке Ипути, впадающей в Сож. Но особенно велико было протяжение Смоленской земли с востока на запад. Неоспоримо, ей принадлежали берега реки Исмы, левого притока Протвы, и Пахры, впадающей в Москву, входившие в состав Можайской области

. На западе крайним пределом был город Жидчичи, на реке Чернейке, притоке Рудосвяты, впадающей в Касплю с левой стороны

. Таково действительное пространство Смоленской земли как политического целого в период наибольшего могущества этого княжества,
Страница 13 из 27

что совпадает с XII и XIII веками. Далее, с XIV столетия, это обширное государство начинает урезываться, терять большие куски своей территории, пока, наконец, к началу XIV века не уменьшается до объема нынешней Смоленской губернии

. На очерченном обширном пространстве мы и должны отыскивать населенные местности, города и волости Смоленской земли. Центром земли, ее политической главою, являлся город Смоленск. В новейшее время он был расположен уже на правом, возвышенном берегу Днепра, но в древнейшее время главная часть города лежала на левой, низменной стороне, что доказывается нахождением там развалин церквей и монастырей. Еще Герберштейн, проезжавший через Смоленск в XVI столетии, указывал на этот факт. Положение города было выбрано кривицкими колонистами весьма удачно: он лежал в центре двух великих водных путей. Волок из Днепра в Касплю начинался почти у Смоленска, а едущий в Новгород Великий или в Поволжье должен был посетить его неизбежно. Город расположен был среди дремучих лесов; к низменной части города примыкали обширные болота, и только детинец возвышался на нагорной стороне. В нем красовалась церковь Успения Божией Матери, кафедральная церковь княжества, духовный центр всей земли. Но еще в очень отдаленное время городские поселения группировались и на горах в детинце и вокруг него. Город разделялся на гору и Подолье, и замечательно, как и Новгород Великий, на концы, из которых случайно сохранились до нас имена двух – Пятницкого и Крылошовского. Последний, по всей вероятности, лежал в восточной стороне города, по речкам Рачов и Рачовке. Вероятно, центрами этих концов были церкви, как, например, святой Параскевы-Пятницы в Пятницком конце. Предполагают также существование Ильинского конца с церковью святого пророка Илии; он лежал, может быть, по речке Ильинке. Около города, в низменной местности, на берегу Днепра, при впадении речки Смядыни, находился знаменитый Смядынский монастырь в честь святых мучеников Бориса и Глеба; развалины его сохранились и по настоящее время

. Мы еще будем говорить о выдающихся памятниках этого города несколько ниже.

На недальнем расстоянии от Смоленска размещались ближайшие к нему села – Ясенское и Дросенское, принадлежавшие епископской кафедре. К югу от города лежало Долгомостье, а почти рядом с ним – волость Погоновичи, в которой находился участок Моишинская земля, также отданная на содержание епископии. К северо-западу от Долгомостья, на левом берегу Днепра, были села Нимикори, озера которых пожертвованы были церкви святой Богородицы Смоленской. К югу же от Смоленска находился укрепленный городок Воищин, как его форпост

.

К юго-западу от Смоленска, к северу от Днепра, почти на его берегу, лежали Лодейницы при озере Купринском. Они стояли при начале передаточного пути из Днепра в Касплю и платили князю 10 гривен дани в год

. Далее по водному пути, на берегах реки Каспли, лежала Каспля, центр волости, платившая ежегодной дани 100 гривен. Эта значительная сумма платежа указывает на важное значение Каспли, стоявшей при начале Западного водного пути

. К северо-западу от Каспли на реке Чернейке были Жидчичи, платившие 10 гривен годовой дани. Может быть, жители этого поселения также принимали какое-нибудь участие в перегрузке и перевозке товаров, вообще тем или иным способом промышляли благодаря близости к важному волоку

. Поднимаясь далее на север по водному пути, мы достигаем Жижецкого озера, на котором стоял Жижец, вносивший в великокняжескую казну 130 гривен дани, бывший также центром волости. Значительность этого ежегодного взноса объясняется положением Жижца на великом водном пути, на котором он является первым после Торопца по своим торговым оборотам

. Самым северным конечным пунктом на этой главной торговой дороге в Смоленской земле был Торопец, плативший 400 гривен ежегодно. Мы уже говорили, что он в древности носил еще название Кривитебск. Можно предполагать, что в отдаленные времена город находился там, где существует в полуверсте от него городище на реке Торопе, с валом из насыпной земли, носящее имя Кривити, или Кривитебск, вследствие чего и за новым городом удерживалось в предании старое название. Новый город был со всех сторон окружен водой: с одной стороны у него озеро Соломено, а с трех других – река Торопа и речки Уклеинка и Смородинка. Река Торопа разделяется у города на два рукава и затем вливается в озеро Замковье. Замечательно, что часть реки между городом, то есть детинцем, и подгородием до озера Замковья на пространстве версты не замерзает, а в самые сильные морозы покрывается льдом, всего дня на два-три. По всей вероятности, в этой-то части реки и была гавань Торопца. Благодаря воде Торопец приобрел огромное значение в торговом отношении, но благодаря ей же ему грозила постоянная опасность. Так, в 1337 году город подвергся сильному наводнению, «потоне», по выражение летописи, что довершило бедствия от пожара, случившегося раньше. Кроме своей торговли Торопец славился еще рыбными ловлями, столь значительными, что часть улова доставлялась великому князю Смоленскому, который нашел возможным десятину этой своей части еще пожертвовать епископской кафедре

.

Главная часть города Смоленска лежала на левой стороне Днепра, где, по всей вероятности, находился и княжеский дворец, в котором писалась уставная грамота. Вот почему, переходя к волости Бортницы, княжеский писец выражается: «на оной стороне». Этот городок вносил в казну князя 40 гривен дани, величина которой обусловливалась близостью Бортниц к торговому пути через реку Вотрю (Днепр – Вотря – Елша – Западная Двина – Кунья – Ловать). В таком же положении был и Витрин, плативший 30 гривен

.

Эти два поселения переносят нас к великому водному пути (Днепр – Вотря – Пола – Ловать). От Смоленска он шел по Днепру, переходил в реку Вопь, затем достигал устья реки Вотри. Тут, в важном пункте, где начиналась переправа товаров и людей через ряд передаточных речек и озер в реку Елшу, а через нее – в Западную Двину, в этом важном пункте лежали Воторовичи

.

Они платили 100 гривен, что состояло в связи с их важным торговым значением. Далее на этом пути, на берегу реки Ельмы, стоял город Лучин. Остается неизвестным, сколько он платил полюдья, что касается мыта и пошлин с корчем, то тут количество взноса должно было изменяться по обстоятельствам

.

Перейдем теперь на север. Между рекой Западной Двиной в верхнем ее течении и рекой Торопой, при озере Песно, мы предполагаем местонахождение Врочниц. Врочницы ежегодно вносили в княжескую казну 200 гривен. Мы видели, что верховья Волги принадлежали Смоленской земле, таким образом в руках смоленских кривичей оказывается начало великого восточного пути. По нашему мнению, тут, у начала Волги, находились два значительных в торговом отношении пункта Смоленской земли, Хотшин и Жабачев, вносившие князю по 200 гривен ежегодной дани. Хотшин лежал на Волге, а Жабачев – у озера Сабро

. Далее вверх по течению Волги лежала Ржевка, укрепленный пункт, закрывавший верховья волжского пути со стороны Суздальской земли. Как можно предположить, он всегда тянул к Торопцу. По крайней мере, в XIII столетии Ржевка принадлежала торопецкому князю Мстиславу и в
Страница 14 из 27

летописи является как «городец Мстиславль». Теперь это город Ржев

.

Перейдем теперь снова на Днепр и двинемся вверх по его течению от устья реки Вопи. Тут мы встретим на берегу Днепра прежде всего Сверковы Луки. Это был центр волости, отданной, как кажется, в собственность епископской кафедре. По дороге на восток Сверковы Луки являлись станцией между Дорогобужем и Смоленском. В этой волости находилось где-то и озеро Колодарское, бывшее во владении Смоленской епископии

. Почти на равном расстоянии от Сверковых Лук и Дорогобужа лежал Жуиград, небольшой городок, нечто вроде форпоста Дорогобужа

. Сам Дорогобуж, всегда хорошо укрепленный город, служил оплотом Смоленску с востока, вследствие чего великие князья смоленские старались всегда держать его в своих руках. Проехав Дорогобуж и поднявшись еще вверх по Днепру, мы приходим к весьма важному пункту в торговом отношении. По берегам реки Вержи, впадающей в Днепр с левой стороны, лежали девять погостов, Вержавляне Великие, со своим центром, городом Вержавском, Вержавляне Великие вносили в княжескую казну ежегодно 1000 гривен дани, которая, впрочем, могла колебаться, а сам город их Вержавск платил 30 гривен. Высокое материальное благосостояние погостов обусловливалось их положением в узле путей на север с верховьев Днепра в Обшу и на восток в Вазузу

.

Течение реки Обши, в которую переходил водный путь с верховьев Днепра, закреплялось за Смоленской землей городом Белым. По преданию, он был основан первоначально верст на 30 выше, при устье реки Белой, от которой и получил свое имя. Назывался он также и Богородичен. Город был окружен дремучими лесами и очень хорошо укреплен. Его глубокую древность доказывают рассыпанные в окрестностях курганы

.

В Суздальскую землю из Смоленской существовали, как мы видели выше, две дороги: одна через Вазузу (Вазуза – Волга), другая через Вязьму (Вязьма – Жижала – Воря – Колоча). Между двумя реками, Днепром и Вазузой, на одном из незначительных притоков первого, надо предполагать местонахождение Солодовничей, вносивших в княжескую казну 20 гривен

. На реке Вязьме стоял важный в торговом и политическом отношении город Вязьма. Несомненно, это один из древнейших городов Смоленской земли. В XI столетии он уже существовал, имея несколько церквей, монастыри. В политических событиях земли Вязьма начинает принимать участие в XIV столетии. Возникновением своим на этом месте она, без всякого сомнения, обязана важности этого пункта в торговом отношении: тут, как мы видели, происходила нагрузка товаров с востока для отправки их вниз по Днепру. Вязьма всегда была сильно укреплена

.

На водоразделе между pекой Вазузой и ее притоком Гжатью стоял, как нам кажется, Былев. Он платил князю 20 гривен дани, из которых епископ получал десятину

.

К юго-востоку от Былева, на речке Дедовке, стояли Дедогостичи, вносившие князю 10 гривен ежегодной дани

.

Волоки между Вазузой и Окской системой, то есть между верховьями рек Москвы и Протвы, были закреплены целым рядом поселений. Тут стояли

Болонеск, Ветца и Вышнее Глинск со своими волостями. Ветская волость упоминается еще в Уставной грамоте Ростислава, в XII веке, когда она вносила князю ежегодной дани 40 гривен. Болонеск лежал, как надо думать, при устье реки Оболони, впадающей в Гжать, и Вышнее Глинско — у самых верховьев реки Москвы

.

Далее, вниз по течению Москвы, был расположен Тушков, а к востоку от него, по реке Исконе, впадающей с левой стороны в Москву, была расположена область Искона, заключавшая в себе станы Искону, или Боянь, и Берестов

.

Еще далее на восток, на водораздел между реками Москвой и Ламой, было Загорье, принадлежавшее к волости Пневичам

.

По реке Колоче, впадающей в Москву, была расположена волость Колоча

. Южнее ее, по берегам реки Протвы, лежала волость Поротва

, занимавшая, как кажется, лишь верхнее течение указанной речки, потому что среднее течение было занято другой волостью – Вереей

.

В реку Протву впадает с севера небольшая речка Корженка, на ней стояла Коржань

, а на другом притоке – Береге – была расположена волость Заберега

, прямо на юг от которой лежала волость Рудь по речке того же имени, впадающей также в Протву

. К востоку от них мы находим волость Исмею по реке Исме, притоку Протвы с левой стороны

. На реке Руде, по всей вероятности, лежала и волость Гордошевичи. Далее на реке Протве следует, как кажется, искать Путтин и Беницы

. Эти поселения были, как видно, не особенно значительны, так как вносили в казну князя ежегодно: Путтин — 4 гривны, а Беницы — дани 2 гривны да 4,5 гривны пошлины с корчем. К югу от этих поселений лежали Бобровницы, платившие князю 10 гривен в год.

Направляясь к востоку, мы находим волости Числов и Сутов, а прямо к югу от них, на реке Пахре, было расположено Добрятино, судя по ежегодной дани в 30 гривен, – весьма важное поселение. Южнее, на реке Истье, находился До-брочков, мало уступавший Добрятину в количестве дани, которая равнялась 20 гривнам в год. К югу от Доброчкова, на реке Наре, лежали Гремичи

. Прямо к югу от Рудьской волости был смоленский город Медынь. Он стоит при впадении речки Тамышевки в реку Медынь. Сохранилось городище, древнее место города Медыни, или лучше – его детинца, так как пространство, занимаемое им, не особенно велико: всего 28 с. длины, 15 с. ширины, а ров, его окружающий, имеет 10 с. высоты. Этот город был потерян Смоленской землей лишь во второй половине XIV столетия. Может быть, недалеко от Медыни находился Тов

.

В центре этой восточной части Смоленской земли стоял на Москве реке город Можайск, утерянный смольнянами в 1303 году. Он лежит на возвышенной местности, почти при впадении реки Можайки в Москву. Вокруг него горы – Богородицкая, Петровская, Воскресенская, Брыкина. Древность этого города доказывается существованием около него курганов, сохранявшихся еще в XVII столетии. С самого выступления своего на историческую сцену в XIII веке Можайск является уже городом сильно укрепленным. До сих пор сохранились остатки его значительных укреплений. Внутри города существовал древний храм, построенный из белого камня. Город считался под покровительством Святителя Николая. Святитель Николай изображался с мечом в правой руке, «а в левой руке град Можаеск». Мы не имеем сведений о торговле Можайска за древнейшее время, но, судя по данным XVI и XVII веков, его торговые обороты были весьма значительны, и в этом, конечно, нет ничего удивительного, потому что он являлся главным звеном, передаточным пунктом в торговых сношениях Поволжья непосредственно с землей Смоленской и далее на запад, с областью Западной Двины. Если верить одному официальному сообщению, до литовского разорения, то есть до Смутного времени, Можайск имел 75 церквей. В конце XVI столетия мы находим в нем 15 торговых рядов

.

Мы обозрели восточную половину Смоленской земли, составлявшую Можайский удел ее. Вся она, с переходом Можайска к Москве в начале XIV столетия, была потеряна смольнянами. Когда основан Можайск, мы не знаем, но, несомненно, он существовал раньше конца XIII столетия, если в это время становится уже уделом. Является интересный вопрос: почему в Уставных грамотах Ростислава XII века из всей восточной половины земли
Страница 15 из 27

упоминается всего лишь область Искона, отчего нет Можайска, нет Медыни? Предполагать расширение Смоленской земли после XII столетия мы не можем, ибо знаем, что еще с первой половины этого века идет напротив постоянное сужение смоленских владений в пользу Суздальской земли. По грамоте Ростистава выходит, будто весь позднейший Можайский удел представлял собой незаселенную пустыню, только почему-то на северо-восточной окраине своей имевшую область Искону, платившую князю дань. Так не думал и Ростислав, так, конечно, не было и в действительности. Из грамот Ростислава видно только одно, что ни Медынь, ни Можайск в XII веке не были административными центрами. Вместо этого существовало в восточной половине Смоленской земли несколько волостных центров, какими и являются: Искона, Ветская, Путин, Беницы, Бобровницы, Доброчков, Добрятино. К ним тянулись другие волости, которых в полном составе перечислять в грамоте не было нужды.

Если мы посмотрим на карту, то увидим, что еще в XII столетии, как и в XIV, смоленские владения занимают почти все среднее течение реки Москвы, охватывают его с севера (Искона, Берестов, Загорье) и юга (Числов, Сутов, Добрятино, Доброчков). Это обстоятельство заставляет предполагать, что место на среднем течении pеки Москвы, где стоит город Москва, также входило в состав Смоленской земли. Известно, что город Москва (то есть раньше бывшее тут древнее поселение) был укреплен Юрием Долгоруким

. Это был со стороны суздальских князей первый шаг к захвату всей восточной половины Смоленской земли, окончательно осуществившейся лишь в XIV столетии. На этот первый захват и указывают слова уставной грамоты: «Суждали Залеская дань, аже воротить Гюрги, а что будет в ней, из того Святой Богородици десятина»

.

В число восточных городов Смоленской земли мы помещаем и Женню Великую, которая, судя по количеству получаемой с нее ежегодной дани в 200 гривен, должна была играть важную роль, и мы, кажется, не ошибемся, если припишем ей значение административного центра той области, где потом центральным пунктом является Медынь, тем более что и стоит она на реке Медынке

.

Непосредственным переходом с восточной в юго-западную часть Смоленской земли является течение реки Угры. Связывающим звеном между этими двумя половинами был город Холм, носивший еще прозвище Брагин. Он был совсем отдан епископии

. К северу от среднего течения реки Угры находился смоленский город Ховрач

, а затем владения Смоленской земли переходили в область Десны. Там, по верхнему течению Болвы, лежала Оболвь. Взимавшаяся с нее гостинная дань указывает, что через нее проходила торговая дорога из Угры в Подесенье

. К западу от Оболви, по реке Шуйце, была расположена волость Шуйская. Исток Шуйцы сближается с истоками реки Угры, вследствие чего тут, по всей вероятности, был волок, что и объясняется данью в 80 гривен, взимавшейся ежегодно с Шуйской в княжескую казну

.

Почти у самого верховья реки Десны находится город Ельна, а вниз по этой реке лежала волость Дешняны, платившая князю 30 гривен. По всей вероятности, город Ельна был центром этой волости

. Еще южнее, при слиянии речек Ботинки и Оси, мы находим волость Пацинь (Поцинь), с которой взималось 30 гривен дани да гостинной дани неопределенное количество, смотря по торговому движению

.

К юго-западу от Пацыня надо искать, как кажется, город Изяславль

.

На среднем течении реки Осетра был город Ростиславль, служивший центром отдельной волости. Впоследствии он носил имя Рославль. По всей вероятности, это поселение было укреплено Ростиславом, князем – основателем Смоленской епископии, отчего и получило свое название

.

Почти при впадении реки Осетра в Сож мы полагаем местонахождение Дедичей, поселения, игравшего не последнюю роль в торговле Смоленской земли. Так Дедичи уплачивали ежегодно гостинной дани семь гривен, не считая 15 гривен дани постоянной

.

Самым крайним городом смоленским на юго-востоке был Зарой. Такими же пограничными городами надо признать Кричев и Прупой (или Пропойск). Первый из них лежит при впадении речки Кричевки (или Кривичанки) в Сож. По народному преданию, Кричев в незапамятные времена носил имя Кривичев и был основан кривичами. До сих пор сохранились следы его укреплений в виде городища на правом – возвышенном – берегу Сожа. Природная недоступность местности была еще усовершенствована руками человека: была сделана высокая насыпь и проведен ров, сообщающийся с рекой Сожем. По всей вероятности, на том месте, где некогда стоял Перун, на крутом берегу Сожа, возвышается церковь святого пророка Илии. Как можно предполагать, Кричев тянул к Мстиславскому уделу. Пропойск расположен при слиянии Прони с Сожем. Он уплачивал князю постоянной дани 10 гривен да неопределенный платеж с корчем; следы древних укреплений Пропойска почти изгладились

.

Возьмем теперь снова исходным пунктом центр земли, город Смоленск. Направляясь к югу, мы, прежде всего, должны остановиться на городе Красном. К юго-востоку от него, на небольшом расстоянии, лежал город Василев, а на юго-запад – Крупль. Все три выступают на историческую сцену еще в XII столетии

. Прямо к югу от Красного и Крупля простиралась волость Молохва по реке того же имени

, а еще южнее, на реке Вехре, стоял город Мстиславль. Он упоминается в Уставной грамоте Ростислава в конце первой половины XII века. Следы его укреплений – городище – сохранились до настоящего времени. Это городище имеет форму усеченного конуса огромных размеров, кругом идет глубокий и широкий овраг. На искусственной древней насыпи в не менее древние времена существовала церковь святого пророка Илии. Эта насыпь и теперь носит название Девичьего, или Девьяго, городка, на котором до сих пор происходят весенние и летние игрища. Не трудно под именем Девьяго городка открыть скрывающейся Дивий городок, место священное: недаром тут явился в христианскую эпоху святой Илия, заменивший собой старого Перуна. Во второй половине XIV столетия Мстиславль был утерян смольнянами и перешел под власть Литвы

.

К западу от города Красного находилась, как можно предполагать, по реке Мерее, или Мирее, волость Мирятичи, вносившая 10 гривен дани. Непосредственно к югу лежала волость Басея по берегам реки Баси, впадающей в Проню. Басея платила в княжескую казну ежегодно 15 гривен

.

От города Пропойска граница Смоленской земли переходила к Днепру. По берегам последнего лежали смоленские города: Заруб, Копысь и Орша. Заруб в XII веке представлял из себя село, принадлежащее сестре князя Ростислава, Рогнеде. По всей вероятности, это было первое место остановки судов, входивших в Смоленскую землю по Днепру, чем и может объясняться значительная дань в 30 гривен, платимая ежегодно жителями Заруба. Следы его видны на берегу Днепра и до сих пор

.

Копысь известен с первой четверти XII столетия. Как видно из Установной грамоты Ростислава, он был местом, где собирались пошлины с товаров, шедших вверх и вниз по Днепру: торговый сбор давал четыре гривны, перевоз через Днепр доставлял в княжескую казну также четыре гривны и неопределенный доход шел с корчем, который, естественно, процветал в этом торговом пункте

.

Орша, или Рша, как и Копысь, известна с 1116 года,
Страница 16 из 27

когда была сделана попытка присоединить эти оба города к земле Полоцкой. Уже в то время Орша является сильно укрепленным городом: с одной стороны она была защищена Днепром, а с остальных – деревянными укреплениями, состоявшими позже из острого частокола. Не нужно забывать, что Орша лежит почти на повороте Днепра от его верхнего течения к среднему и представляет собой ключ к Смоленску, замыкая собой его главный путь для сношения с югом

.

Село Заруб было не единственным смоленским владением на запад от Днепра. Так, мы находим на реке Березине, впадающей в Днепр с северо-запада, волость Рудскую, центром которой был город Рудня, или Родня

.

Нам остается еще указать два города на границах с землей Новгородской, а именно – Клин и Дубровну. Первый лежал к северо-западу от Жижца, между реками Куньей и Вскунцей, а второй – на реке Кунье, недалеко от впадения ее в Ловать

.

Мы закончили историко-географический очерк Смоленской земли, политические границы которой в эпоху высшего ее могущества могут быть приблизительно проведены следующим образом. На западе Смоленская земля была отделена от земли Полоцкой течением реки Днепра, на берегу которого лежат Копысь и Орша. Затем от того места, где Днепр поворачивает на юго-запад, пограничная черта шла но сухому пути до верховьев реки Чернейки. Здесь мы видим город Рудню и на Чернейке – Жидчичи. Затем граница идет по берегам реки Каспли, вероятно, до ее устья, и поворачивает на северо-восток к верховьям реки Куньи, притока Ловати. Тут мы видим Клин и Дубровну. От последнего города черта может быть проведена к среднему течению реки Торопы, на которой передовым постом Смоленской земли является Торопец. Далее граница направлялась к верховьям Волги, где мы находим волости Хотшин и Жабачев. По всей вероятности, течение Волги отделяло далее Смоленскую землю от Новгородской, а там, где стояла смоленская крепостца Ржева, сходились владения трех политических центров: Смоленска, Новгорода и Суздаля, так как Зубцов на Волге уже принадлежал князьям суздальским

.

Берега реки Вазузы в ее нижнем течении и затем отчасти течение реки Гжати служили раздельной чертой между землями Суздальской и Смоленской. Приблизительно от среднего течения Гжати граница резко поворачивала на восток и переходила к верховьям реки Ламы. Вероятно, где-то у среднего течения реки Москвы, но, несомненно, восточнее одноименного ей города, она пересекала эту реку. Где она заворачивала на юг, мы указать не можем, а с юго-восточной стороны ее направление определяется смоленскими волостями: Добрятиным, Доброчковым, то есть пересекает pеки Пахорку и Пахру и доходит до нижнего течения реки Протвы, где обозначается местонахождением волости Бобровниц, и переходит к среднему течению Угры. Отсюда пограничная черта направляется на юго-запад к верховьям реки Болвы, где волость Оболвь является крайней, и затем, перерезав водораздел между Болвой и Шуйцей, достигает берегов реки Десны, где была расположена смоленская волость Пацынь, за которым следует Изяславль, являющийся звеном, связывающим подесненские смоленские поселения с поселениями по берегам реки Ипути. Тут важным стратегическим пунктом является город Зарой, открывавший дорогу в Смоленскую землю. С верховьев Ипути граница переходила к берегам реки Вехры, где стояли города Кричев, Пропойск, а затем снова переходила к берегам реки Днепра.

В заключение обратим внимание еще на два-три факта, рисующие нам характер границ Смоленской земли. Оказывается, что с древних времен по берегам реки Волги происходила страшная путаница в земельных отношениях: одни и те же волости тянули к Смоленску, а дань давали Твери; другие наоборот – одна и та же волость платила дань и Новгороду, и Москве, и Литве, то есть в древности опять-таки Смоленску; одни и те же волости по суду неопределенно относятся то к Новгороду, то к Смоленску

.

Эти факты как нельзя более соответствуют тем географическим условиям, в которых стояла Смоленская земля и на которые мы указывали выше. Таким образом, Смоленское княжество при выступлении своем на политическую сцену уже должно было стоять под влиянием трех весьма важных факторов: 1) различия этнографического двух его половин – северо-восточной и юго-западной; 2) неопределенности границ и связанной с этим запутанности пограничных отношений; и 3) неразрывной связи торговых путей земли с проходящими в соседних областях, что ставило ее в экономическую зависимость от соседей и вело к постоянным недоразумениям. Мы старались, насколько это было в наших силах, указать эти условия, как географические, так и находящиеся с ними в связи этнографические, в которых пришлось действовать Смоленской земле с момента появления своего на исторической сцене. Как сказались они в ее исторической судьбе, об этом мы будем говорить в следующих главах.

Глава II

Промышленность и торговля

Бесконечные дремучие леса

, непроходимые болота, непрерывная сеть рек, речек и озер окружали кривича с первых моментов его жизни и до глубокой старости. Вечная, непрестанная борьба с природой, необходимость добывать все для удовлетворения первых потребностей путем упорного труда делали смольнянина выносливым, энергичным и терпеливым. Если мы видим в настоящее время белоруса вялым, каким-то забитым, то тут сказывается во всей силе влияние многолетних исторических обстоятельств. Вместо малоподвижных трусливых загнанных белорусов в давние времена перед нами являются «смолняне дерзи и боеви»

. Впрочем, не одинаковая судьба постигала смольнян на всем протяжении их древней территории. Жители восточной и северо-восточной части земли Смоленской сохранили коренные отличительные черты древнего смольнянина. Можаичи, торопчане, ржевичи – не утеряли старой энергии и врожденной воинственности. Конечно, как мы уже говорили раньше, тут могут сказываться влияния чисто этнографического характера; но ведь и полочане, известные в древности своею подвижностью, энергией и воинским духом, обратились в обиженных судьбой белорусов. Несомненно, тяжкая многовековая историческая судьба наложила свою печать на могучее некогда кривицкое племя.

Природа, воспитывая характер смольнянина, не была вместе с тем к нему мачехой: она давала ему множество средств для развития культурной жизни значительным богатством естественных произведений.

В лесах Смоленской земли мы находим деревья различных пород. Тут были ель, береза, сосна, дуб

. Береза, как надо думать, пользовалась у кривичей каким-то особым значением: мы видим целый ряд курганов, где покойники обернуты в бересту; интересно, что этот обычай удерживается даже и в христианское время

. Вообще, лесными богатствами в то время не дорожили и утилизировали их без всякой бережливости. В огромном количестве гналась смола, которая шла как для внутреннего употребления, так и для вывоза за границу. Как видно, ее заготовлялись огромные запасы, иногда остававшиеся не проданными

. Огромные вековые деревья рубились и сплавлялись по Днепру и Двине; иногда на месте приготовлялись доски, колья, служившие также предметом вывоза. Кривичи были известны также как строители лодок-однодеревок. Последние были, конечно, необходимы
Страница 17 из 27

им лично, но мы знаем, что еще в X столетии кривичи, по словам императора Константина Багрянородного, зимой рубили в своих лесах деревья, вчерне приготовляли из них лодки-однодеревки и весной сплавляли их на юг, к Киеву

. Несомненно, местного изготовления были вообще все суда, как ладьи, челны, учаны. Домашний материал в своих лесах находили жители Смоленской земли для кол и саней, на которых, между прочим, перевозились и товары

. Едва ли можно сомневаться и в том, что в Смоленской земле было развито бондарное ремесло и что бочки, которыми мерялось жито и хмель, и кади, служившие для меду, были местного изделия

.

Богатства растительного царства не исчерпывались только лесами. В Смоленской земле известны были, как надо думать, с очень отдаленных времен и возделывались рожь, ячмень, пшеница, овес, горох, капуста, хмель, лен, конопля, пенька

. Мы видим там занятие садоводством и огородничеством. Что касается в частности капусты, то, как кажется, ею специально засевались целые огороды, а люди, за ними наблюдавшие, носили и название – «капустники»

. Лен и пенька, по всей вероятности, и в древнейшее время, как и позже, в XVI столетии, служили предметом вывоза

. Но несравненно большее значение в материальной жизни смольнян, конечно, имело хлебопашество. Мы видели раньше, какую борьбу с природой приходилось вести человеку в Смоленской области, как природа уничтожала результаты людских усилий и обращала в болота расчищенные из-под леса пашни. Тем не менее земледелие в Смоленском княжестве процветало. Смоляне являлись чуть ли не главными поставщиками хлеба в Новгород Великий и за границу. Мы видим тут, как и следовало ожидать, подсечное хозяйство, существовавшее в древнее время повсеместно и удержавшееся в Белоруссии довольно долго. Места «пожней» приходилось отвоевывать у леса. До нас дошло описание от XVI века расчистки леса. Около праздника святых апостолов Петра и Павла и до праздника Успения Пресвятой Богородицы обыкновенно рубят деревья и поросли и оставляют все это на зиму. Весной, после Пасхи, нарубленное дерево сжигают, и получается весьма плодородная почва. Если на расчищаемом месте деревья очень стары и толсты, то их не рубят, а обрубают только с них часть ветвей и вырубают кустарники, чтобы не лишить поля тени. Такое расчищенное из-под леса поле носило название Ляда, а пашни, устроенные среди леса раньше и засевавшиеся уже не раз, назывались старины. Все зависело, конечно, от сил земледельца: сколько может захватить у леса земли, столько и его; может он ежегодно производить расчистку новых притереб, он будет иметь, конечно, превосходный урожай. Богатые расчищали лес на большие пространства при помощи наемного труда и садили людей, образовывали новые поселения

. Земля, очищенная от леса, становилась собственностью расчистившего лица, деревни, села. Поэтому и в Смоленской земле, как и в других областях, при определении земельных владений в документах употребляется выражение: «Куда топор и соха и коса ходили»

. Занятие земледелием у кривичей и радимичей, входивших также в состав населения Смоленского княжества, существовало с отдаленных времен. Так, в курганах находят хлеб и ячмень

. Прекрасные урожаи, получавшиеся с девственной почвы, давали возможность вести отпуск хлеба в широких размерах и на вывоз. Несомненно, что Новгород Великий получал в значительном количестве хлеб из земли Смоленской, и когда, в силу каких-нибудь политических обстоятельств, прерывался вывоз этого продукта из Смоленска, в Новгороде начиналась дороговизна

. Вывоз смоленского хлеба в Ригу по Двине не подлежит сомнению. Из донесения полоцкого альтермана Рижскому совету около 1400 года видно, что из Смоленска доставлялись скот, рожь, мед и продукты вообще

. Но и в Смоленской земле, как часто в то время бывало и в других областях, иногда наступал голод. Тогда приходилось обращаться к какой-нибудь замене ржи, и смольняне выучились приготовлять хлеб из лебеды. Преподобный Прохор Печерский как выходец из Смоленской земли во время голода в Киеве при Святополке Изяславиче оказал большую услугу населению приготовлением лебедного хлеба

. Неурожайные годы приносили с собою мор. Надо предполагать, что в большей или меньшей степени голодовки случались в отдельных местностях Смоленской земли не особенно редко, но такого бедствия, какое постигло ее жителей в 1230 и 1438 годах, мы не встречаем более во весь древний период их истории. В 1230 году голод начался зимой, затем появился мор. В Смоленске было устроено четыре скудельницы для погребения умирающих. Город потерял из своего населения 23 900 человек

. Кажется, в 1438 году несчастие было еще ужаснее. Был голод сильный в Смоленске, рассказывает летописец. По лесам и дорогам звери ели людей, а по улицам города псы пожирали мертвых, таская головы, руки и ноги; люди ели кошек и детей от страшного голода; по волостям и селам в великий пост питались мясом и звериной

. В такие тяжелые годины население получало помощь только извне. Так, в 1230 году хлеб был привезен из-за границы, от немцев

. Чтобы покончить с флорой Смоленской земли, нам остается сказать, что для занятия скотоводством у жителей были прекрасные луга – сеножати

.

При раскопках курганов, в большей части случаев, или в глиняных горшках, или просто среди пепла и земли, находят кости домашних животных

. Другие данные также указывают на довольно разнообразную фауну в Смоленской земле. Из числа домашних животных мы можем указать собак

, птиц

, лошадей, рогатый скот крупный и овец; из насекомых особенно важную роль играли пчелы. Собака, как сторож и друг человека, сопровождала его и в загробную жизнь, но весьма возможно также, что она следовала туда за хозяином и по другой причине. Мы видим, что собаки употреблялись для ловли бобров

, а следовательно, необходимы были смольнянину для той же цели и на том свете. Лошадей, как кажется, было в Смоленской земле довольно значительное количество: мы находим сведения о целых табунах. Лошади необходимы были на войне, для работ земледельческих, для перевозки товаров на санях. Воина сопровождала лошадь и в могилу. До нас дошли также ясные указания, что Смоленск производил лошадьми торговлю с Западной Европой через Ригу. Мы едва ли погрешим, предположив, что в свою очередь смольняне добывали коней с юга через Северскую и, может быть, Рязанскую области. Как видно, некоторые кони были очень хорошей породы и ценились до-рого

. То обстоятельство, что князья дают церквам и монастырям «сеножати», может само указывать на занятие скотоводством. Но мы имеем в дошедших до нас документах указания на существование городских стад. В могилах радимичей встречаются ремни и кожи. Что касается разведения овец, то давность его доказывается находкой в одном из курганов на территории древнего Смоленского княжества ножниц, употребляемых для стрижки овец, и скелета барана. Надо думать, что скотоводство вообще было довольно развито, потому что мы находим не только внутреннюю торговлю мясом, но и отпуск мяса и скота за границу по реке Двине. В Смоленске существует целый класс мясников. Вывозились также и овчины. Выделка шкур занимала, как кажется, много рук. И в Смоленской земле, как и в
Страница 18 из 27

Киевской, мы встречаем кожемяк. Смоленские кожи шли в большом количестве за границу. Интересно, между прочим, что город Смоленск был настолько многолюден, что не мог довольствоваться мясом, доставляемым городскими резниками, а туда привозилось оно не только из окрестных сел и деревень, но также из Вязьмы, Дорогобужа и Мстиславля

.

Пчеловодство играло едва ли не первую роль в промышленности Смоленской земли. Собственно, нет указаний на пасечное хозяйство: пчеловодство было бортное. В лесах, в дуплистых деревьях, собирались рои диких пчел. Человек помогал им, расширяя дупло там, где оно было мало, охраняя борть от опасностей. Деревья с роями отмечались собственником каким-нибудь особым знаком, и считалось преступлением уничтожить его и нарезать свой. Участок земли с большим или меньшим количеством бортей назывался бортной землей, а человек, наблюдавший за ним, – бортником. Воск и мед шел для внутреннего потребления, но огромное количество его вывозилось также за границу. Это был главный предмет вывоза, и упорядочение и охрана торговли этим продуктом составляют главную заботу и смольнян, и немцев. Как мы увидим далее, в княжескую казну поступала ежегодно медовая дань. Вероятно, в связи с занятием пчеловодством стоит название населенного места – Бортници. Это или население людей, промышлявших медом, или поселенных князем специалистов по бортному делу. Нам кажется также, что имя другого населенного пункта Смоленской земли – Ження – также ведет свое начало от того же промысла, так как жень означает стремяшко, лазиво, снасть для лаженья борти и добычу меда. Это поселение могло стоять в местности, особенно богатой бортями или известной по изготовлению древолазных орудий

.

Из диких животных Смоленская земля изобиловала волками, медведями, зайцами, лисицами, соболями, куницами, бобрами. Звериный промысел, после пчеловодства, занимал у смольнян первое место благодаря громадному спросу на пушной товар за границей.

Как видно, бобры водились по многим рекам и озерам. По крайней мере, целый ряд грамот заключает в себе пожертвование бобровых гонов со стороны князей монастырям и церквам или упоминание о бобровых гонах как угодьях земельных владений тех или иных лиц. Нередко происходили споры о праве ловли между владельцами смежных участков берега реки или озера, «на сумежном берегу». Владельцы портили друг другу снасти для ловли, перехватывали бобров и т. д. Для ловли этого зверя употреблялись сети, рожны, осоки, поколодвы, коши. Охотились и с собаками. У нас нет указаний на отпуск бобрового меха из Смоленской земли за границу. Главным образом, сбывались меха лисьи, соболиные, куньи, а также волчьи. Мехами собиралась княжеская дань. Может быть, в благоприятных местностях все жители занимались бобровыми ловами, отчего и явились поселения с названиями Бобровницы

.

Вероятно, исключительно для внутреннего потребления производилась рыбная ловля. Но, тем не менее, она была значительно развита. Орудиями ее в Смоленской земле являются невод, бредник и ез. Ез в переносном смысле означал и место ловли, и самую ловлю. Какие рыбы ловились по преимуществу смольнянами, сказать нельзя. Исключение составляет осетр, который в качестве дани доставлялся и князю

. В заключение нам остается еще сказать о ловле птиц. Мы находим указание лишь на охоту на тетерева и на существование особых промышленников, называвшихся «тетеревниками»

. Едва ли подлежит сомнению, что все орудия для ловли зверей, рыб и птиц – сети, рожны, поколодвы, коши, осоки, бредники, невода и езы, были местного, туземного происхождения. Таким образом, мы встречаемся уже с развитием некоторых ремесел, были люди, занимавшиеся приготовлением этих предметов.

Раскопки, произведенные в разное время на территории Смоленского княжества, дают возможность утверждать, что племена, входившие в состав его населения, с очень отдаленного времени стояли на довольно высокой ступени культуры. В курганах в довольно большом количестве находят предметы домашней утвари, остатки одежды, украшений. Из металлов мы находим тут бронзу, железо, медь, серебро и золото. Железо является в виде гвоздей, железных скобок, пряжек, ножей, шпор, топоров, наконечников стрел, булавок, которые в иных случаях снабжены кольцами или медными ручками. Из меди же были кольца, спиральные проволоки, пуговицы

. Из серебряных вещей попадаются браслеты, кольца, пряжки, серебряные украшения с привесками

. По большей части, судя по открытым в могилах монетам, найденные предметы должны быть отнесены к X и XI векам

. К этой же группе мы отнесем и огромное количество глиняных изделий, частью сохранившихся в курганах в целом виде, частью в черепках

. Есть основание предполагать, что все эти вещи были местного изделия. В курганах мы находим также куски железа и железные кузнечные слитки; в кусках же и слитках вместе с железными встречается и медь

. Эти факты, как нам кажется, указывают на существование в Смоленской земле кузнечного ремесла еще в X и XI веках. В историческое время в самом Смоленске в числе ремесленников упоминаются кузнецы и котельники. Поэтому можно почти с уверенностью сказать, что оружие – копья, мечи, щиты, кольчуги, шлемы, наконечники стрел – было смоленского приготовления, хотя это не мешало и привозу оружия из-за границы, как мы увидим ниже. Несомненно, что гири для взвешивания товаров делали сами смольняне

.

Гораздо труднее сказать что-нибудь определенное о производстве серебряных вещей. В XIII столетии несомненно смольняне умели плавить серебро и золото. Существовали плавильщики и даже лица, на обязанности которых лежало определение пробы, «весцы», как называет их договор Смоленска с Ригой в 1229 году

.

Между тканями в курганах встречаются остатки полотна. Оно несомненно было местного приготовления. Как видно, производство полотен особенно процветало вокруг Торопца, вследствие чего его жители и обязаны были подносить князю полавочник, две скатерти и три убруса

. Есть некоторое основание предполагать, что смольняне умели приготовлять кирпич. При исследовании развалин Борисо-Глебской церкви близ ручья Смядыня оказалось, что кирпичи, из которых она была сложена, такие же, какие мы видим в развалинах золотых ворот в Киеве, но на этих, борисоглебских, кирпичах клейма различные, что, как думают, указывает на приготовление их разными лицами, так сказать, кустарным способом

.

В числе вещественных памятников, открытых при раскопках курганов в области радимичей, обращает на себя внимание бронзовая статуэтка, изображающая скифа. Бронзовые украшения найдены также и в могилах кривичей. Это привески, коньки и две бронзовые лампы, из которых одна индоперсидского стиля, другая с изображением, по всей вероятности, женского лица какого-то восточного типа

. У радимичей были найдены куски шелковой ткани, а у кривичей – золотой позумент

. Кроме того, на территории обоих племен попадаются в курганах янтарные и стеклянные бусы, последние с позолотой; а у радимичей в одной из могил оказался золотой крест с эмалью, а в другой – вещи, украшенные драгоценными каменьями

. Всё это, конечно, не могло быть продуктом местной, смоленской промышленности, а является
Страница 19 из 27

результатом торговых сношений обитателей интересующей нас области с другими, иногда очень отдаленными, странами.

Гораздо раньше мы старались выяснить те физико-географические условия Смоленской земли, которые делали ее центральной областью в торгово-промышленном отношении. Припомним теперь только то обстоятельство, что на территории кривицкого племени находились узлы всех главнейших водяных сообщений восточной Европы. Тут, в этой области, должны были встречаться, отсюда должны были расходиться произведения далекого востока и запада, севера и юга. Поэтому мы имеем право ожидать, что Смоленская земля находилась в оживленных торговых сношениях со всеми своими соседями, а через них, или даже непосредственно, с далекими образованными странами, на востоке, по крайней мере, с Булгарией, на юге – с Византией.

Если мы проследим пути, которыми могли обмениваться товары Западной Европы на азиатские, то должны будем придти к заключению, что дорога через Двину, Касплю, Днепр, Вязьму, Москву является самой кратчайшей и несравненно более прямой, чем окольная дорога через Финский залив, Неву, Ладогу, Волхов и Волгу. Это направление восточной торговли ясно обозначается монетными кладами, состоящими из арабских диргемов

. Этот монетный след мы можем проследить от устья Западной Двины и до среднего течения реки Москвы. Так, куфические монеты VIII века были найдены в Курляндии, в Риге – VIII и IX веков, в Лифляндии, на берегу реки Двины, – X века, около Ашерадена, близ Кокенгаузена, некогда бывшего центром русского удельного княжества, монеты с начала и до конца X века, в Минской губернии – VIII–IX веков, в Витебской губернии – диргемы VIII и IX веков, а в самом городе Витебске – X века. Причем в одном месте, верстах в 30–40 от Витебска, было открыто до 100 ф. серебряных куфических монет; далее такие же находки диргемов были сделаны на водоразделе между системами рек Днепра и Западной Двины – X век

, вообще в Смоленской губернии – VIII, IX и X века, а в самом Смоленске – монеты VIII и X столетий. Далее путь шел по Днепру через Дорогобуж, и вот в последнем оказывается клад диргемов IX, X и XI веков. С этого места нить прерывается, но очевидно, что тут случайное обстоятельство, что на пространстве между Дорогобужем и Колочей или Москвой клады куфических монет существовали и только исчезли или не отысканы. Конец нити, далее которого нам нет нужды идти, находится на среднем течении Москвы, именно в самом городе Москве, в которой отысканы глубоко в земле диргемы IX столетия. Как мы видели раньше, великий водный – так называемый греческий – путь шел с Днепра в Ловать через целый ряд передаточных рек и речек, с другой стороны сюда подходила ветвь восточного пути (волок в Обшу из Днепра), и вот это-то соединение восточной ветви и великого пути обозначается находкой кладов большой ценности, куфических монет в Великих Луках и около города Холма. Таким образом, мы не имеем никакого основания сомневаться в торговых связях Смоленской земли с культурными странами Азии. Этими торговыми сношениями и объясняется присутствие в курганах радимичей и кривичей бронзовых ламп восточного стиля, шелковых тканей и драгоценных каменьев

. Арабы, персы и хорезмийцы в числе прочих изделий доставляли в Европу и шелковые материи, и драгоценные камни

. Посредниками в этой торговле являлись волжские булгары. Вообще, посредничество их в торговле народов восточной

Европы и в частности Руси с Азией общепризнано. Но открытие в Псковской губернии пяти обломков булгарских монет из города Сувора вместе с немногочисленными, правда, но тем более драгоценными указаниями «Рижской долговой книги» доказывают, что восточные товары проходили через руки смольнян. В «Рижской долговой книге», этом драгоценном памятнике XIII–XIV веков, мы находим сведения, что воск доставлялся в Ригу в «булгарских» кусках, что в Суздале постоянно проживали немецкие купцы

, каким в XIII столетии был некто Любберт, что из Риги купцы часто ездили в Суздаль; эта торговля в значительной степени находилась в руках крупных рижских капиталистов, которые иногда принуждали мелких торговцев отказываться от посещений Суздальской земли

. Теперь спрашивается, неужели каждый раз купцы из Риги в Суздаль отправлялись колесить через Новгород? Ответ понятен сам собою. Теперь понятным становится и нахождение бронзовых привесок в виде коньков в кривицких курганах. Эти коньки восточно-финского, вероятнее всего, пермского происхождения

. При той связи, в какой стояла восточная торговля с западно-европейской, смольняне не могли принимать в ней лишь пассивное участие, а должны были вести ее сами. Мы не имеем сведений о том, ездили ли они в Булгарию и Хазарию, но есть намек, что среди них были люди, для которых приволжские страны не были «землей незнаемой». В 1375 году ушкуйники сделали большой набег на восточные страны. Они разграбили Кострому, Нижний Новгород, бросились на Каму, произвели опустошение ее берегов, снова вошли в Волгу, доплыли до Булгара, продали там пленных, двинулись вниз по Волге, избивая гостей и захватывая их товары. Наконец, около Астрахани все ушкуйники были перебиты. Оказывается, что «воеводами» у них были двое: какой-то Прокопий и Смольнянин, люди, очевидно, бывалые, знавшие страну, куда вели своих товарищей

. Что касается торговли смольнян в земле Суздальской, то она не подлежите сомнению. Так, в 1216 году в одном Переяславле Залесском мы находим пятнадцать смоленских купцов

. Едва ли смоленские гости ограничивались лишь суздальскими городами. Вероятнее предположить, что они бывали по торговым делам и в Булгаре, и далее на юг, по Волге. Как бы то ни было, но благодаря оживленным только торговым сношениям Смоленска с Востоком арабы знают его имя, называя его Измилиниска или Азмилинска

.

Насколько древними были сношения Смоленской земли с южными странами, с Грецией вообще и с Византией в частности, мы точно сказать не можем. Нумизматические показания дают повод думать, что более или менее постоянная торговая связь смольнян с Грецией установилось с начала IX века. Византийские монеты, начиная с этого столетия и до XI века включительно, встречаются на территории кривицкого племени

. Кажется, за результат южной торговли Смоленска надо признать золотой позумент, привески сканной работы, тарелку с изображением грифона и стеклянные бусы с позолотой, найденные в курганах кривичей. Что торговые сношения Смоленской земли с Византией были уже прочно установлены в X веке, ясно говорит император Константин Багрянородный в своем известном труде «De administrando imperio», написанном в половине X столетия. По его словам, лодки с товарами приходят в Константинополь из Новгорода, Смоленска, Чернигова, Любеча и Вышгорода. Но еще в начале X века кривичи бывали в Византии. В договоре между киевским князем Олегом и императором Львом торговые привилегии выговорены, между прочим, и для кривицких купцов и их старейшего города, Полоцка. Кривичи, являвшиеся по торговым делам в Византию, получали от греческого правительства хлеб, мясо, вино и овощи, а также пользовались даровой баней; при отъезде в отечество они были снабжаемы не только съестными припасами, но также якорями, канатами и парусами

.

Мы увидим
Страница 20 из 27

далее, что в домонгольскую эпоху сношения Смоленской земли с Византией были очень оживленные. Теперь мы обратим внимание лишь на каменные постройки, сооруженные князьями смоленскими. Известны храмы Успения Пресвятой Богородицы, построенный в 1101 году Владимиром Мономахом, святых Бориса и Глеба в Смядынском монастыре, выстроенный в 1145 году князем Ростиславом Мстиславичем. Давид Ростиславич воздвиг церковь святого Архангела Михаила, а князь Роман Ростиславич – храм святого Иоанна Богослова. Судя по описанию этих церквей, сохранившемуся в летописи, они отличались великолепием внутренней отделки, драгоценными окладами на иконах и внешним величием. Если украшения из жемчуга и драгоценных каменьев были добыты путем восточной торговли, то на долю Византии падает материал, из которого сооружены храмы, а также иконы и золотые и серебряные их ризы. Если в XII веке при сооружении Борисо-Глебского храма на Смядыне князья могли пользоваться материалом уже местного приготовления, то едва ли это можно сказать о начале XI века, когда смольняне лишь впервые знакомились с греческим плинтусом. Кроме драгоценных изделий из золота и серебра

Смоленская земля получала из Византии дорогие материи, между которыми особенно ценились оксамиты и паволоки, а также бархат. Через Киев приходили в Смоленск товары вообще южных стран, не только из Византии, но и из Венгрии

. Едва ли можно сомневаться в том, что купцы Киева и других южнорусских городов посещали Смоленск. Пребывание же смоленских гостей в Киеве вполне констатируется. Торопецкий купец по фамилии Чернь бывал на юге, познакомился с жизнью печерских иноков и, раздав все свое имущество, постригся в Лавре с именем Исаакия

.

Произведения промышленности южных стран приобретались смольнянами не для личного только потребления. Они передавали южные товары далее на север и запад. Тесные торговые связи издавна существовали у Смоленской земли с Новгородом, с Суздальской землей вообще и с выделившимся из нее впоследствии Тверским княжеством. Рыбий зуб – моржовые клыки, горностаи и песцы, которыми Ростислав в 1160 году одаривал своего союзника Святослава Ольговича

, могли получаться только с далекого севера или северо-востока, конечно, через посредство Новгорода и Твери. Оказывается, что не одними произведениями только южных стран снабжали смольняне новгородцев, а вероятно, и тверичей. Хотя ильменские славяне и сами в больших размерах занимались пчеловодством и сбывали воск и мед в Западную Европу, видимо, им не хватало этого продукта для вывоза, в силу чего они принуждены были допустить для удовлетворения заграничного спроса на воск привоз этого продукта из земли Смоленской. Но вместе с тем они боялись конкуренции, и на воск, привозимый в Новгород смоленскими купцами, была наложена пошлина большая, чем на новоторжанина и новгородца. Смольнянин платил с одного берковца воска две гривны кун

. Мы видели выше, что Новгород получал хлеб из Смоленской области, что ставило его иногда в сильную зависимость от смоленских князей при различных политических неурядицах. Это обстоятельство и полная власть смольнян над главным великим водным путем заставляли новгородцев дорожить торговлей со своими южными соседями и тщательно оберегать ее, хотя бы от временного перерыва или затруднения. Вот почему в договор Новгорода с Казимиром, заключенный в 1440 году, внесено условие о свободной торговле смоленских купцов с новгородцами. Тут разрешающей стороной является литовский князь Казимир, а не господин Великий Новгород

. Не менее чем новгородцы, для сношения с югом дорожили торговлей со Смоленском и тверичи. Свободный проезд купцов в обе стороны обеспечивается и договорной грамотой тверского князя Бориса Александровича с Витовтом, писанной в 1427 году, то есть немного спустя после падения независимости Смоленска. В отношении торговли все должно быть «по-давному», очевидно, как было при самостоятельных смоленских князьях. Оказывается, что «по-давному» торговая пошлина – мыто – взималась с купцов, прибывавших из Суздальской земли (позже и из Тверской области) в трех городах: в Смоленске, в Дорогобуже и Вязьме

. Этот факт, как нельзя более, подкрепляет наше мнение о направлении торговых путей через Днепр и Вязьму и далее на восток и через Днепр – Вазузу на северо-восток.

Еще в более давних и гораздо более тесных отношениях стояла Смоленская земля с полоцкой, а через нее с отдаленных времен должны были установиться торговые связи с Западной Европой. Свидетельство о привозе западноевропейских товаров к смольнянам мы находим в их могильных насыпях. Из числа предметов, открытых в смоленско-кривиц-ких и радимических курганах и указывающих на давность знакомства их покойников с продуктами западной промышленности, первое место занимают янтарные бусы. Вероятно, янтарь первоначально получался кривичами от их соседей, ливов, у которых излюбленным украшением до последнего времени являются янтарные ожерелья

. Возможно, что еще в глубокой древности путь торговли янтарем шел, между прочим, и через Днепр. Вывоз янтаря с берегов Балтийского моря на Русь продолжался и в историческое время, а русские гости передавали его странам отдаленного востока

. Интересно, что и в народных преданиях Белоруссии

сохранилось довольно ясное представление о месте, откуда получался янтарь: это было Балтийское море

, факт замечательный, как указывающий на деятельное участие кривичей в торговле этим произведением природы и близкие отношения их к той стране, где оно добывалось. Точно также на сношения Смоленской земли с Западом указывают и найденные при раскопках ее курганов мечи. Один из них имеет рукоять в серебряной оправе. По своей форме, они вполне тождественны с мечами норманскими, «мечами викингов»

. Наконец, в полном соответствии с этими находками стоят монетные клады, находимые по всей территории кривицкого племени. Тут мы встречаем монеты англосаксонские, английские, датские и немецкие. Между ними обращают на себя особое внимание открытые в Витебской губернии монеты городов Эмдена, Утрехта, Гренингена. Период времени, обнимаемый этими находками, довольно значителен. Древнейшая монетная дата относит нас к началу IX века, а позднейшая – к XI столетию

. Таким образом, посредственно или непосредственно, но кривичи получали произведения промышленности Англии, Дании, Германии. Земля полоцкая упоминается в древнейших скандинавских сагах, точно также, как Киев под именем града – Днепра, что свидетельствует о глубокой древности торгового движения по Западной Двине, Каспле и Днепру. На картах и в географических трактатах скандинавских в XII и ХШ веках начинает упоминаться и Смоленск, в эту эпоху игравший уже важную политическую роль среди северо-западных русских земель

.

Начиная с XII века торгово-промышленные сношения Смоленской земли с западом принимают определенный характер, упорядочиваются, входят в ясные правовые рамки. Является «Смоленская торговая правда» – так будем мы называть торговый договор между Смоленском, Ригой и Готландом, заключенный в 1229 году и рассматривавшийся всегда как основной закон, впоследствии дополнявшийся, но никогда не
Страница 21 из 27

переменявшийся. Этот замечательный юридический памятник XIV столетия вместе с некоторыми, очень немногочисленными, другими документами – как письма князей, приписки на «Торговой правде», донесения и торговые записи – служат самым главным, если не единственным источником для истории торговли Смоленска с Западом. Отсюда возникает необходимость тщательного изучения этой «Правды»

. Об этом договоре Смоленска с Ригой и Готландом писалось много, им пользовались для характеристики торговых отношений смольнян к западу, но, тем не менее, остались невыясненными вопросы, без разрешения которых могут являться как в тумане некоторые моменты истории смоленской торговли.

«Смоленская торговая правда» дошла до нас в восьми экземплярах. Мы употребляем пока выражение «в восьми экземплярах», потому что всем им нельзя придавать одного и того же названия, как мы сейчас увидим, некоторые из них должны быть признаны списками, другие редакциями «Правды». В каком же отношении находятся между собою эти восемь экземпляров? В издании Археографической комиссии они обозначены буквами А, В, С, D, E, F и G. Восьмой – не имеющий значка – пусть разумеется у нас под буквой K.

Шесть экземпляров «Правды» – А, В, С, D, E, F – после небольшого вступления, на которое мы укажем ниже, начинается так: «Того лета, коли Алъбрахт, владыка Ризкии оумьрл, оуздоумал князе Смольнескый Мьстислав, Давидов сын, прислал в Ригоу своего лоучьшего попа Ерьмея и с ним оумьна моужа Пантелья своего горда Смольнеска: та два была послъм оу Ризе, из Ригы ехали на Гочкый берьго, тамо твердити мир». Следовательно, все эти шесть экземпляров представляют собою или списки, или редакции одного того же договора. Но не только в этих шести экземплярах, а и в седьмом мы находим одни и те же подписи представителей торговых городов Висби, Любека, Соста, Мюнстера, Гренингена, хотя тут исчезло вступление и недостает весьма важного в самом начале хронологического указания на смерть рижского епископа Альберта. Могут ли быть все эти семь экземпляров рассматриваемы как современные копии с оригинала договора? Если бы это было так, то мы должны были бы найти во всех этих семи экземплярах полную тождественность в языке, в отдельных выражениях и постановлениях. Не нужно специальных знаний, чтобы при первом взгляде убедиться в преимущественной древности языка экземпляра А перед всеми остальными семью

. Все последние, буде они современные копии, должны представлять точный противень первого, потому что иначе такая неточная копия не имела бы ни для кого никакого значения. Между тем этой-то дипломатической точности и нет. Уже между первым экземпляром (А) и всеми остальными, как я сказал, существует разница в языке. Но вместе с тем мы ясно видим, что по языку экземпляры А, В и С стоят ближе друг к другу, чем к D, E, F и G, причем разница получается лишь в правописании. В свою очередь экземпляры D, E, F и G точно также по языку близки один другому

. Таким образом, в отношении языка мы получаем две группы: 1) экземпляры, А, В, С; 2) D, E, F и G. Чтобы убедиться в этом, сравним вступление экземпляров А и D.

Экземпляр А: «Что ся деюте по веремнем, то вйде то по верьмьнемь; приказано боудете добрым людем, а любо грамотою оутвердить, како то боудете всем ведом, или кто посль живый останться».

Экземпляр D: «Что ся в которое время начнеть деяти, то оутвьржають грамотою: а быша ел не забыли, познайте, на память держите нынешнии и по сем веремени боудоучи, к комоу си грамота придеть». Не говоря уже о языке и правописании, мы видим здесь совершенно различные выражения, целые фразы, отсутствующие в экземпляре А и внесенные в экземпляр D. И так перед нами две редакции «Смоленской торговой правды». Если язык экземпляра А должен быть признан за древнейший, то в таком случае первая редакция, к которой принадлежат экземпляры А, В и С, есть древнейшая редакция, а другая – позднейшая, заключающая экземпляры D, E, F и G. Но старшинство первой редакции обнаруживается не только в языке, но и в различном выражении тех или иных понятий. В статье с экземпляра А, то есть в древнейшей редакции, мы читаем: «Оутвьрдили мир, что был не мирно промьжю Смольньска и Ригы, и Готскым берьгомь всем купчем». В позднейшей же редакции, в экземпляре D, это выражено иначе: «Розлюбье на сторону: оверечи, которое было межю немцы и смолнлны». Таким образом, выражения: Смоленск, Рига и Готский берег – заменены другими: немцы и смольняне. Словами «немец», «немецкий» в позднейшей редакции заменены везде выражения: латынин, латинский язык. Так, в § 9, в статье а в древнейшей редакции стоит: «Роусиноу не вести латинина ко жельзоу горячемоу, аже сам всхочете». В позднейшей редакции это место читается так: «Роусиноу же не лзе имати немчича на железо, такоже и немчичю роусина». Очевидно, древнее «варяги» сменилось позже выражением «латиняне», и еще новее является обозначение западных людей словом «немцы», хотя употребление его мы встречаем и в древнейшее время, но не так устойчиво. В древнейшей редакции «Смоленской торговой правды» выражение «немчич» употреблено всего четыре раза, в то время как в позднейшей – выражение «латынин» совершенно отсутствует. Кроме того, по большей части, в позднейшей редакции изложение статей сжатое, краткое. Наконец, что дошедшие до нас экземпляры D, E, F относятся к более позднему времени, доказывает следующая приписка в конце двух из них: «Што немецьскы дворов и дворищь Смоленьске коупленины и цоке их место, не надобе ни комоу жо, комоу дадять ли, посадять ли кого немци, то по своей воли; а на которомь подворьи стоять немцы, или гость немьцскии, не поставити на томь дворе князю ни татарина, ни иного которого посла». Хотя в экземпляре F и нет этого добавления, но так как он по языку и выражениям вполне сходен с экземплярами D и Е, то и должен относиться к одному с ними времени. Эта приписка могла быть сделана, конечно, не ранее 1240 года, но, как кажется, ее следует отнести к еще более позднему времени. В своем движении с севера на юг в 1238 году татары не тронули Смоленска, а потому и зависимость его от хана после 1240 года является сомнительной. Приблизительно в 1242 году смольнянам удалось нанести поражение татарской рати недалеко от своего города, около Долгомостья

, и таким образом опять отдалить от себя на некоторое время ханское иго. Но в 1274 году мы уже видим, что Глеб Ростиславич Смоленский принужден по призыву хана идти на Литву

. Этот факт предполагает не только зависимость от татар, но и указывает на прибытие ханского посольства, в

Смоленск. Может быть, с этого-то момента и начинается появление ханских чиновников в Смоленске. Следовательно, позднейшая редакция, имеющая вышеприведенную приписку, должна была явиться не ранее второй половины XIII столетия, то есть спустя несколько десятилетий после самого появления на свет «Смоленской торговой правды». Эта вторая редакция имеет, кроме того, несколько дополнений, отсутствующих в древнейшей редакции и представляющих новые статьи. Так в древнейшей редакции читаем: «По оухоу оударите, с четверти серебра». Позднейшая редакция эту самую статью имеет в таком виде: «Аще оударить по лицю, или за волосы иметь, или батогом шибеть, платити без четверти гривна серебра»

. Очевидно, с течением
Страница 22 из 27

времени оказалось недостаточным сказать «не бейте по уху», так как практика жизни показывала, что и немцы, и смольняне, способны еще драть за волосы, бить батогом и т. д. Статьи 23 и 35 вновь составлены и внесены в «Смоленскую торговую правду». Первая из них заключает в себе следующее постановление: «Аже будеть роусину товар имати на немчичи, ли в Ризе, ли на Готьском березе, ли в котором городе в – ыном немецьскомь, н ити истьцю к – ыстьцю и взяти емоу та правда, которая то в том городе, а роубежа им не деяти; а немчичю таже правда взяти в роуси». Нас удивляет пропуск этой важной статьи в древнейшей редакции. Действительно, как надо было поступать русскому или немецкому купцу, если ему приходилось взыскивать свой товар не в Смоленске, в Риге, в Визби, а в каком-нибудь другом городе? Не менее важна в бытовом отношении и статья 35: «А поудъ дали немци волочаном, иже то имь товар возити на Волоце всякому гостьи, то ци ж даколи исказиться, а подроуг его лежить в Немецьской божници, а дроугый ковати, изверивши темь». Нет сомнения, что и эта статья явилась результатом позднейшего опыта. В 1229 году не вспомнили, упустили из виду те пререкания, которые, вероятно, происходили между перевозчиками товара на волоке из Каспли в Днепр и немецкими купцами при нагрузке клади на кола; может быть, при разгрузке оказывалось, что товар становился почему-то легче, происходило что-то вроде усушки и утечки. Необходимо было при нагрузке товар взвешивать – как для избегания его исчезновения, так, вероятно, и потому что плата бралась за перевоз с веса. Тут могли происходить споры из-за правильности гирь. В конце концов, пришлось формулировать этот вопрос, но до этого дошли не сразу. Итак, в нашем распоряжении имеются две редакции: древнейшая – в трех экземплярах и позднейшая – в четырех (D, Е, F, G). Экземпляры D, E, F, G, в том виде, как они дошли до нас, написаны не раньше второй половины XIII столетия. Теперь будем продолжать наш анализ далее. Обратимся к трем экземплярам древнейшей редакции.

Впереди экземпляра В мы находим следующую замечательную приписку: «Се яз князь смоленьский Александр докончал есмь с немци по давному докончанью, како то докончали отци наши, деди наши. На тех же грамотах целовал есмь крест, а се моя печать». Эта подпись вполне оправдывается письмом этого самого князя Александра Глебовича Смоленского в Ригу. Оно очень кратко: «Поклон от князя смоленьского, от Олександра от Глебовича, к ратманом к Рижьским и ко всем горожаном. Како есте были в яви с отцем моим Глебом, и с моимь стрыиемь Федором, тако будете и со мною в любви; а язь тоеже любви хочю с вами. Гость ко мне поущаите, а поуть им чист, а мои моужи к вам едуть, и путь имь чисто»

. Александр Глебович после смерти своего отца захватил великокняжеский смоленский стол в 1297 году, а в 1313 году он уже умер

. Таким образом, и самое письмо, и вместе с ним экземпляр В «Смоленской торговой правды» должны относиться к промежутку времени между 1297 и 1313 годом. Экземпляр В есть копия – список с экземпляра А, сделанный в конце XIII или начале XIV века для отсылки в Ригу, чем князь и показывал, что принимает все условия торговых сношений, «како то докончали отци наши, деди наши». Мы видим в этой копии уже некоторые изменения в выражениях. Так, довольно часто «латинин», «латинский гость» заменяется словами немьчин, немецький гость, хотя остаются и прежние выражения. В экземпляре А стоит «тако, аже роуский гость биються оу Ризе или на Гочьком березе», а князь Александр выражается: «такоже и роусьскии гость быють в ваших городех»

.

Экземпляр А представляет собой действительный оригинал «Смоленской торговой правды». Это доказывается не только более древним языком его сравнительно с списком Александра и экземпляром С, но и сохранившейся на шнурке печатью с надписью: «Великого князя Федора печать». Феодор было христианское имя князя Мстислава Давидовича

.

Посмотрим теперь, в каком отношении стоит к этому оригиналу договора экземпляр С. Он является также копией – списком, сделанным позже, но раньше списка князя Александра. Уже из приведенного нами выше вступления видна большая близость к оригиналу договора экземпляра С, чем В. Так, в экземпляре С вполне выдержан способ выражений оригинала. Например, в § 18, статье а, в оригинале стоит: «А латинескии оусхочеть», в списке Александра: «всхочетъ», в экземпляре С опять: «оусхочеть». § 25, статьям в оригинале: «Всякому латинескомоу челвкоу», в списке князя Александра: «латинскомоу языкоу», в экземпляре С снова: члвку. Во всех случаях там, где и в оригинале, удержаны и в экземпляре С выражения: латиньский, латинин и т. д. Но вместе с тем оказывается, что некоторых мест оригинала списыватель не разобрал, хотя и старался передавать его с дипломатической точностью

. По языку копиист был, несомненно, пскович, что и выразилось в замене звуков ц через ч и ж через з

. Если экземпляр С по своему языку стоит ближе к оригиналу, то, стало быть, копия, которую он собой представляет, была снята раньше списка Александра, то есть до 1297 года.

Мы видели, что князь Александр Глебович, возобновляя с немцами дружественные отношения, послал в Ригу письмо и после с оригинала 1229 года. Мы можем отсюда заключить, что так делалось каждый раз, когда на великокняжеский стол в Смоленске садился новый князь: он объявлял своим западным соседям о своем желании держаться политики своего предшественника. Следовательно, и копия С была такого же происхождения и сделана с такими же целями: она вышла из канцелярии смоленского князя и была отправлена в Ригу. Когда и при каком князе? Этот вопрос решить трудно. Князь Мстислав Давидович скончался в 1230 году.

Возобновление договора должно было происходить при каждом новом великом князе. А так как в 1297 году на смоленском столе сел уже Александр Глебович, то копия С должна быть послана в Ригу между 1230 и 1297 годами. За это время на столе смоленском перебывало несколько князей. В этот промежуток времени вышли из канцелярии смоленского князя два документа, которые имеют весьма важное значение для истории западной торговли Смоленска. Один из этих документов представляет собою присяжную грамоту смоленского князя Феодора Ростиславича, посланную в Ригу в 1284 году. Феодор Ростиславич занял великокняжеский смоленский стол в 1280 году

и только в 1284 году собрался подтвердить с немцами старую «Смоленскую торговую правду». Причиной этого промедления могли быть неурядицы в Смоленске, который, как видно, в отношении своих князей стал в такое же положение, как Новгород Великий. Эта присяжная грамота

начинается с поклона от князя Феодора епископу рижскому, магистру ливонского Ордена и рижским ратманам, а далее говорится о свободе пути для смоленских и немецких гостей, о не прекращении торговли далее в случае недоразумений политического характера между князем, епископом Риги и магистром Ордена. Таким образом, это не есть новый торговый договор, ибо других кроме приведенных он никаких условий не заключает, а простая присяжная грамота в исполнении уже старого договора. Следовательно, вместе с ней должен быть послан и самый договор, то есть копия – новый список со старой «Смоленской торговой правды». Вот этим-то списком, снятым с Мстиславова трактата
Страница 23 из 27

при Феодоре, и может быть список С. Несомненно, был послан в Ригу противень «Смоленской торговой правды» с печатью князя, – ибо без этого немцы не могли быть уверенными в исполнении всех условий торговли, – но этот список до нас не дошел.

Нам необходимо теперь произвести рассмотрение экземпляров D, Е, F, G, и К позднейшей редакции так же, как это сделали мы с древнейшей редакцией. Мы видели уже, что позднейшая редакция экземпляров «Смоленской торговой правды» относится, – в том виде, как она дошла до нас, – ко второй половине XIII столетия, пожалуй, к последней его четверти или к еще более позднему времени. Но дело в том, что эти позднейшие копии сняты с какого-то более древнего оригинала. В самом деле, в оригинале договора Мстислава Давидовича (А) мы находим, что договор этот был заключен: «…под Пискоупомь Ризким, Провст Иаган, мастьр Вълквен, Бжии дворянин, и под горажаны ризескими, пред всеми латинескими коупци: Ся грамота оутвьржена всехо коупьче пьчатию. Се ороуде исправили оумнии коупчи: Регньбоде, Детярт, Адам, то были горожане на Гочкомь березе. Мъмъберн, Вредрик Думбе, ти были из Любка; Гиндрик Готь, Илдигьр, та два была из Жата; Конрат Шхел, оде Иоганть Кинть, та два была из Мюньстьря; Берняр, оде Вълкер, та два была из Грюнигь; Иермьбрьхть, оде Албрахт, та два была из Дортмьня; Гиндрик Цижик из Бремьнь, Албрахт Слоук, Бернярт оде Волтьр, оде Албрахт фогот, то были горожане оу Ризе, и инех много оумных добрых людей»

. В экземпляре D позднейшей редакции оказываются те же самые представители городов, подписавшиеся под договором, что и в Мстиславовом оригинале. Разница состоит только в написании имен. Если это так, то, следовательно, экземпляр D, принадлежащий, как мы видели, ко времени не ранее третьей четверти XIII столетия, списан с оригинала, современного оригиналу «Смоленской торговой правды», ибо иначе имена представителей городов были бы другие. Этот первоначальный оригинал должен был представлять собою точный противень с оригинала Мстислава (А). Мы будем этот оригинал называть D’

. В присяжной грамоте Феодора Ростиславича 1284 года говорится: «…а тоу (при возобновлении или лучше новом принятии старого трактата) был, при докончаньи грамоты сее, Любрахт, посол от Мастера, а от горожан Петр Бартолть, а в торговцих Федор Волковник из Брюньжвика, Гелмик из Миштеря…»

. В более поздней присяжной грамоте смоленского великого князя Ивана Александровича, относящейся к половине XIV столетия, мы находим: «А приездили ко мне на докончанье из Риги о Мастеря Пьсков Бой дворянин, а о Ратман Иван пап, на том на всем целовал есмь кртъ к брату к своему к Местерю, а они целовали ко мне крт Местеревою дшею и Пкуплею»

. Это не договор, как и грамота Феодора Ростисловича 1284 года, а грамота присяжная в исполнении обеими сторонами старого договора. Князь Иван Александрович говорит тут, что он и «докончал (есмь) по деда своего докончанью и по старым грамотам». Вот эти-то Петр Бартольт, Феодор Волковник и Гелмик, затем Песков, Иван поп и участвовали в возобновлении договора, причем каждый раз были снимаемы копии с древнего оригинала «Смоленской торговой правды», но имена новых послов не вносились в копии. На основании этих соображений мы имеем полное право сказать, что экземпляр D есть копия с древнего оригинала D’, который представлял собою современный список того трактата, на котором мы находим печать князя Мстислава (Феодора) Давидовича (А). И так экземпляр D есть позднейшая копия с древнейшего списка «Смоленской торговой правды» с позднейшими прибавлениями. Таким образом, можно и теперь сказать, что Мстиславов договор 1229 года явился на свет в двух списках: 1) «с печатью князя Мстислава Давидовича и смоленского епископа…», 2) с печатями немецких представителей или епископа и магистра ордена, современных заключению договора. В этом мы убеждаемся еще и из следующих фактов. В Мстиславовом договоре существует, между прочим, такая глава: «Аже латинескии оусхочет ехати и Смольнеска своим товаром в иноу стороноу, про то его князю не держати, ни иномоу никомоуже; тако роусину ехати из Гочкого берега до Травны». В современном противне (с которого списан экземпляр D) это место читается так: «Аще который немчичь хочет ити с своим товаром вын город, князю не боронити ни смоляном; оли который роусин хотет пойти с Готьского берега в Немецьскоую землю в Любек, немцом не боронити им того поуте»

. Указания на эти условия мы находим в одном из донесений рижских послов во время Витовта. Послы пишут в Рижский совет о требовании русских, на основании Смоленских грамот, свободного проезда из Готланда до Травны и в другие города

. То же самое мы слышим и от смоленского князя Юрия. Он, будучи изгнан из Смоленска Витовтом и ища убежища в Ливонии, говорит магистру Ордена: «Между вами и моими предками существует мир, утвержденный присягою»

. Оказывается, что Юрий в 1405 году, смольняне около 1400 года, князь Иван Александрович в XIV столетии, князь Александр Глебович в конце XIII века – все ссылаются на договор предков. Мы вправе думать, что все они имеют тут в виду «Смоленскую торговую правду», составленную при Мстиславе-Феодоре в 1229 году и признанную последующими князями. Обратимся теперь к самому началу договора. В списке с печатью князя Феодора (А) рассказывается следующее: «Того лета, коли Алъбрахт, влдка Ризкии оумьрл, Уздоумал князе Смоленьскый Мьстислав, Дедв сиъ, прислал в Ригоу своего лоучьщего попа Ерьмея и с ним оумьна моужа Пантелья и своего города Смоленьска; та два была послъмь оу Ризе, из Ригы ехали на Гочкый берьго, тамо твердити мир. Оутвердили мир, что был немирно промьжю Смольньска и Ригы, и Готскым берьгомь всем коупчем. Пре сеи мир трудилися дъбрии людие: Ролфо ис Кашеля, Бжии дворянин, Тоумаше Смолнянин…» В конце этот оригинал договора оканчивается послесловием, которое отчасти мы уже приводили, но теперь нам необходимо снова привести его начало. Оно таково: «Коли с грамота псапа, ишлъ был в ржства Гня до сего лета, А’ лето и С лето и И лето и К, под пискоупомь Ризкимь, Провст Иаган, мастьр Вълквен…» Так стоит в экземпляре с печатью князя Мстислава – Феодора (А). Приведем теперь эти же самые места из экземпляра D’: «Того лета, коли еппь Алъбрахт Рижьскый мьртв, князь Мьстислав Двдвч послал свое моуже Геремея попа, Пантелея сотьского w Смольнян в Ригу, а из Ригы на Готьскый берег, оутвьрживати мир. Розлюбье на сторонну шверечи, которое было межю немци и смолняны. А за тот мир страдал Роулф, ис Кашля и Тоумаш Михалевич…» В конце: «А си грамота написана была у распятья было А’ лето и С лето и Л лето без лето, а при еппе Рижском Николаи, и при попе Иване, при мастере Фол коуне…»

Прежде всего, обращает на себя внимание имя смоленского уполномоченного: в княжеском экземпляре (А) он назван просто Тоумаше Смолнянин; в экземпляре D’ стоит уже Тоумашь Михалевич. Очевидно, что тому, кто писал княжеский экземпляр, не было известно отчество Смоленского уполномоченного, да ему и важно было только то, что он Смолнянин; тот же, кто писал экземпляр D’, прекрасно знал, что этот Тоумаш величается Михалевич, но для него не имело значения, что он Смолнянин: это было общеизвестно. Затем, в княжеском экземпляре не обозначено, кто такой был Пантелей, а
Страница 24 из 27

экземпляр D’ точно обозначает, что это сотьскии и что он прислан от смольнян. Таким образом обнаруживается, что писавший экземпляр D’ знал хорошо смоленскую жизнь и старался вносить в свое писание точные смоленские обозначения, то есть другими словами, был сам смольнянин. Кто писал княжеский экземпляр? Тоже смольнянин, но не самостоятельно. Дело в следующем. В дате на княжеском (А) и на экземпляре D’ резко бросается в глаза способ датировки. В экземпляре с княжеской печатью (А) мы находим маленькую особенность в последних цифрах: «и Илето и К». Это выражение и ни русское, и ни латинское, а немецкое – acht und zwanzig, между тем как по латыни: duodewiginti, по-русски: двадцать восемь.

Затем мы встречаем в этом же княжеском экземпляре выражение «фогот», что в экземпляре D’ передано словом судья, очевидно, перевод с латинского judex. В экземпляре D’ датировка вполне латинская: тысяча лет и двести лет и тридцать лет без одного лета, что представляет собою перевод: mille ducenti undetriginta. Обращает на себя внимание и фраза: «коли… мьртв» без вспомогательного глагола. По нашему мнению, это передача латинского ablativus absolutus: «episcopo Albrachto Rigensi mortuo». Наконец, весьма ясно обнаруживается источник экземпляра D’ из следующего обстоятельства, на которое до сих пор совершенно не было обращено никакого внимания. В числе уполномоченных в княжеском экземпляре упоминаются: «Гиндрик Готь, Илдигьрь, та два была ис Жата». Это название города Жать мы находим и в экземпляре князя Александра Глебовича и в чьей-то другой копии (С). В экземпляре D’ написано несколько иначе: «Андрик Гот, Илнер, тиже соуть из Жюжа Жата». Так и в других экземплярах позднейшей редакции. Что это? Фантазия позднейшего копииста? Или имя Жюжа Жата стояло уже и в экземпляре D’? Последнее несомненно. Какой город разумеется тут под именем Жат? Существовали предположения, что это Сесть (Soest) или, может быть, Штаде, или даже Данциг. Но переделка Штаде или Данцига в Жать крайне затруднительна, как бы ни были смольняне искусны в коверкании иностранных слов, кроме того, нет сомнения, что при написании договора обе стороны старались соблюдать всевозможную точность в выражениях. Нет сомнения, что Жат есть Сест. Этот город упоминается в грамотах в числе других, участвующих в Ганзейском союзе, причем немецкая транскрипция его есть Soest

. Он был знаменит добыванием соли и вывозом ее за границу настолько, что в XI столетии стал известен арабам. Обращает на себя внимание транскрипция этого слова в рассказе Казвини, заимствовавшего свои сведения из более древнего источника. Это форма Susit или Sust

. Вторая форма могла произойти и от немецкого Soest, но первая, несомненно, имеет латинское происхождение. Действительно, на латинском языке этот город называется Susatium, а граждане его Susatienses. Вот из этого-то Susatium и явилось русское имя Жюжа-Жат, собственно, Жюжат. В экземпляре G мы и находим еще более простую форму Южат. Таким образом, экземпляр Мстислава Давидовича (А), по-видимому, есть перевод с немецкого языка на современное смоленское наречие. Но латинская форма вступления показывает, что и немецкий оригинал, в свою очередь, есть перевод с латинского текста

. Экземпляр же D’, современный, как мы видели выше, экземпляру Мстислава Давидовича (А), представляет собою просто перевод латинского текста на современное смоленское наречие. Эти соображения приводят нас к выводу, что при заключении договора вначале уполномоченными обеих сторон был составлен латинский текст, затем этот латинский текст договора был переведен с одной стороны на немецкий современный язык, потому что не все купцы ганзейского союза могли понимать латинский текст. В то же время и с такими же целями был переведен латинский договор на смоленское наречие. Немцы приняли перевод, сделанный с латинского языка на смоленское наречие, и приложили к нему свои печати, как бы указывая этим, что Ганза принимает все условия, поставленные смольнянами (D’). Затем, немецкий перевод латинского текста был переведен на смоленское наречие, и к этому переводу были приложены печати князя Мстислава Давидовича и смоленского епископа (и, может быть, кого-либо из немецких представителей) (А). Затем текст с печатями немецких представителей (D’) был взят в Смоленск, а текст с печатью Мстислава Давидовича и смоленского епископа (А) был оставлен в Риге.

Теперь обратимся к остальным экземплярам позднейшей редакции. Мы говорили выше, что по языку, по способу выражений все они относятся к позднейшему времени. Как в древнейшей группе экземпляры В и С представляют собою копии с оригинала А, то есть с того экземпляра, который был оставлен в Риге, с печатью князя Мстислава Давидовича и смоленского епископа, так и в позднейшей редакции экземпляры Е, F и G должны быть копиями, но не с D (который сам есть позднейшая копия), а с D’, то есть с того экземпляра, который представлял собою перевод с латинского чернового, был утвержден печатями немецких представителей и отдан для хранения в Смоленске, как экземпляр с печатью князя Мстислава был оставлен в Риге.

Мы видели, что князь Александр Глебович, желая продолжать древние отношения Смоленска с западно-европейскими городами, известил об этом Ригу своим письмом, а затем мы видим, что он посылает туда копию с того оригинала Мстиславова договора, который хранился в Риге, причем к этой посылаемой копии прилагает свою печать. Каким образом Александр Глебович добыл этот оригинал и сделал с него копию, если первый хранился в Риге? Очевидно, что копия с Мстиславова оригинала снята в Риге, копия точная, с сохранением языка, и затем эту копию могли утвердить княжеской печатью или те послы, которые были в это время посланы Александром Глебовичем в Ригу, или же копия была отослана в Смоленск с немецкими послами, а там уже укреплена печатью в княжеской канцелярии. Верно последнее. Припомним последующие присяжные грамоты князей Феодора Ростиславича и Ивана Александровича. Мы видим из них, что для подтверждения древнего договора в Смоленск явились немецкие послы: в первом случае из Риги Любрахт и Петр Бартолд, а кроме того от Брауншвейга – Петр Волковьник, от Мюнстера – Гелмик, а во втором – из Риги Песков и поп Иван. Очевидно, при последующих подтверждениях древнего договора или смоленский князь извещал письмом рижские власти о своем благом намерении, вслед за чем из Риги отправлялось посольство в Смоленск, или сами немцы, узнав о перемене князя, отправляли послов; послы захватывали с собою копию с древнего Мстиславова оригинала, которая утверждалась в Смоленске печатью князя и увозилась немецкими представителями с собою, или же послы привозили с собою самый оригинал, а копия изготовлялась в Смоленске. Что копия с древнего Мстиславова экземпляра списывалась, может быть, в Риге, это доказывается языком экземпляра С. Мы уже говорили, что этот экземпляр древнейшей редакции отличается обилием псковитизмов. Менее шансов за то, чтобы пскович сидел в качестве княжеского писца в канцелярии в Смоленске, чем за то, что копия была снята псковичем, которому немецкие власти поручили это дело, так как в Риге было много купцов, проживавших там постоянно – и из Пскова, и из Новгорода и т. д. Копия для утверждения договора князем Александром Глебовичем писана,
Страница 25 из 27

как и оригинал Мстислава, смольнянином, что видно по языку. Словом, эти псковитизмы экземпляра С есть факт совершенно случайный, объясняющийся неизвестными нам рижскими обстоятельствами.

В 1840 году Московское общество истории и древностей Российских решило издать рукопись, относящуюся к концу XIV столетия. Эта рукопись заключает в себе: 1) суд Ярослава князя и оустав w всяцих пошлинах и w оуроцех, 2) оустава Володимера князя, 3) закон судный людем, 4) выписки из книга Моисеевых, 5) «А что ся в кое вое начне деьяти…», то есть один из списков «Смоленской торговой правды», и 6) оустав Ярослава о мостех. Таким образом, мы видим перед собою сборник юридических памятников. Едва ли можно считать случайным их соединение в одном месте. Тотчас после обычного вступления «Смоленской торговой правды» находится здесь приписка, которой нет ни в одном из дошедших до нас списков этого трактата: «Тако же и по бессудной гра точное серебро без I золотник, а взяти с веса; а трата судная и бесудная по томо же серебру по точному без I золотник»

. Для кого сделана эта вставка о пробе и оценке серебра? Для договаривавшихся сторон, то есть смольнян и немцев – может быть, но, к несчастью, этого правила нет ни в одном из списков договора. Следовательно, вытекает само собою естественное предположение, что это правило внесено в сборник для руководства тем весцам — княжеским чиновникам, которые должны были производить взвешивание серебра при его продаже или покупке. Тем не менее признанию этой рукописи официальным сборником, который мог бы быть написан или для какого-нибудь официального лица, или для княжеской канцелярии, этому препятствует вошедший в нее список «Смоленской торговой Правды». Это экземпляр F, отличающийся большими искажениями и дефектами. Так, в нем совершенно пропущены статьи: о штрафе за насилие над рабой, за связывание без вины, о приставлении детского; Гренинген исковеркан в Глоугли, Бремен в Дрямь и т. д. Остается предположить, что такой несовершенный список был сделан кем-нибудь из купцов, торговавших в Смоленске, или смоленских для личного руководства и соображения. Для нас важно, что в конце XIV столетия снимались отдельными лицами такие копии не для официальных целей. К числу таких же списков, явившихся по тем же причинам, приходится, по нашему мнению, отнести и экземпляр G. Он отличается сокращениями, слиянием статей в одну; тут встречаются те же искажения текста, что и в экземпляре F.

Совершенно особняком стоит экземпляр, который мы обозначили буквой К. Начинается он совершенно не так, как все остальные рассмотренные нами списки. «А ряд мой с немьцы таков: аже боудоуть мои смолняне в Ризе, вольное тргование им в Ризе… Аже боудоуть немьци в моем Смольньске, вольное им търгование в моемь Смольньске…»

Тут говорит от своего имени одно лицо, говорит твердо, категорически. Оно выставляет условия, на которых согласно поддерживать старые отношения и, как мы сейчас увидим, вносит новые требования, которых исстари не было. Личность, писавшая этот замечательный документ, выступает немного из текста этого памятника. В одном месте неизвестный князь говорит: «…то како то было при моем оци, при Мстиславе при Романовице и при моем брате при Мстиславе…»

. Таким образом, оказывается, что это был какой-то из сыновей Мстислава Романовича и брат какого-то Мстислава. У Мстислава Романовича были три сына: Святослав, Всеволод и Ростислав

, но Мстислава у него не было. Прежде всего: кто из трех братьев мог быть на великом княжении в Смоленске? Следя за сменой великих князей смоленских, мы замечаем, что приблизительно до второй половины XIII столетия соблюдается строгое старшинство. Когда умер в 1230 году Мстислав Давидович, то старейшим в семье смоленских князей был Владимир Рюрикович, но он в 1230 году был великим князем киевским; на юге он оставался до возвращения своего из половецкого плена в 1235 году, после чего возвратился в Смоленск, где вскоре и умер

. Кто сидел в Смоленске в этот промежуток времени? Надо предполагать, что после 1230 года Владимир Рюрикович, оставаясь в Киеве, думал удержать за собой и смоленский великокняжеский стол, но его отсутствие повлекло за собою большие неурядицы. Как кажется, смоленское вече не было недовольно пребыванием князя в Киеве, потому что на предложение Святослава Мстиславича принять его князем в Смоленск оно отвечало отказом. Тогда в 1232 году, 24 июля, на Борисов день, Святослав с помощью полочан взял город силой, перебил многих смольнян и сел на великокняжеском столе

. Но вече не успокоилось, и в Смоленске происходила борьба до 1239 года, когда Ярослав Всеволодович, нанесши поражение литве, сделавшей сильный набег на Смоленскую землю, явился в Смоленске, примирил боровшиеся тут партии и посадил на великокняжеском столе Всеволода Мстиславича

. Вот это-то брожение в Смоленской земле, наезды князей – сначала Святослава Мстиславича для захвата волости, потом Ярослава Всеволодовича для умиротворения смольнян – отразились и в самых условиях, которые были поставлены князем немцам: «Аже ведешь брат мои который в Смолнъск, а оучинится свада с их моужьми, вам ся ведати с ними самем…»

Именно так мог говорить Всеволод Мстиславич, видевший эти наезды и возникающие благодаря им недоразумения. Что Всеволод называет себя братом Мстислава, то это не противоречит нисколько нашему мнению: так он мог считать Мстислава Давидовича сравнительно со своим отцом Мстиславом Романовичем. Таким образом, экземпляр К относится ко времени княжения в Смоленске Всеволода Мстиславича, который занял великокняжеский стол в 1239 году. Как долго продолжалось его правление, сказать нет возможности. Мы знаем, что в 1270 году в Смоленске был уже Глеб Ростиславич, который в то время оказывается старшим в семье князей смоленских. Когда княжил в Смоленской земле отец его, Ростислав Мстиславич, внук Давида, мы не знаем: об этом нет ни слова ни в одной из летописей. Следя за событиями в период времени между 1239 и 1270 годами, мы должны предположить, что княжение и Всеволода Мстиславича, и Ростислава Мстиславича прошло мирно и переход великокняжеской власти из рук Всеволода в руки Ростислава совершился спокойно.

Между тем, мы замечаем, что договор Мстислава Давидовича заключается после «розлюбья», беспокойства, что Феодор Ростиславич в 1284 году восстанавливает дружественные отношения с немцами после неурядиц в Смоленске, происходивших от столкновения между Глебом, Михаилом и им, Феодором, что Александр Глебович спешит подтвердить старый договор, после того как в Смоленской земле опять были смуты, окончившиеся насильственным захватом со стороны Александра великокняжеского стола. Следовательно, не Ростиславу Мстиславичу (внуку Давида) надо было думать о поддержании мира, а Всеволоду Мстиславичу, занявшему смоленский стол после значительных потрясений

.

В интересующем теперь нас проекте договора внесены, как мы сказали раньше, некоторые новые условия, но особенно интересно то обстоятельство, что на первом месте князь Всеволод ставит смольнян, Смоленск. Самый тон проекта отличается силой и категоричностью. Всеволод говорит авторитетно и ставит немецких купцов в зависимость от князя большую, чем договор Мстислава
Страница 26 из 27

Давидовича. Кроме того, этот проект указывает на усиление княжеской власти сравнительно с прежним и последующим ее положением.

Сгруппируем теперь результаты, к которым мы пришли при анализе списков «Смоленской торговой правды».

1) Экземпляр А есть подлинный трактат Мстислава Давидовича с Ригой и Ганзой. Он был переведен на смоленское наречие с немецкого текста, который, в свою очередь, представляет собой перевод с латинского чернового проекта. Он был оставлен в Риге.

2) Экземпляр D есть позднейшая копия с экземпляра D’. Этот экземпляр (D’) одновременно с княжеским был переведен прямо с латинского чернового проекта. Он хранился в Смоленске.

3) Экземпляр С есть копия с княжеского Мстиславова экземпляра «Смоленской торговой правды». Экземпляр С древнее экземпляра В. Снятие копии этой могло произойти на промежутке времени между 1230 и 1297 годами, может быть, при князе Всеволоде Мстиславиче в 1238 году или при каком-нибудь из следующих князей. Псковитизмы этого экземпляра есть результат случайных обстоятельств, имевших место в Риге.

4) Экземпляр В представляет собою копию, снятую с оригинала «Смоленской торговой правды» Мстислава при начале княжения Александра Глебовича, то есть вскоре после 1297 года.

5) Экземпляр D есть копия с недошедшего до нас экземпляра D’ и совершен в эпоху зависимости Смоленска от татар, то есть не ранее 1274 года. Следовательно, его изготовление может относиться к княжению Глеба, Михаила и Феодора Ростиславичей, Ивана Александровича и т. д.

6) Экземпляр Е есть копия с недошедшего до нас первоначального экземпляра D’ (=Е’), снятая в эпоху зависимости Смоленска от татар, то есть не ранее 1274 года. Следовательно, ее изготовление может относиться к княжению Глеба, Михаила и Феодора Ростиславичей, Александра Глебовича и Ивана Александровича

.

7) Экземпляры F и G есть копии также с недошедшего до нас экземпляра D’ и, по всей вероятности, сняты для какого-нибудь частного лица, заинтересованного в правилах о торговых пошлинах.

8) Экземпляр К представляет собою проект условий торговли, написанный в Смоленске при Всеволоде Мстиславиче, то есть около 1239 года.

9) Грамоты Феодора Ростиславича 1284 года и Ивана Александровича после 1330 года есть не более как присяжные грамоты, а не самые договоры.

После этого необходимого отступления снова возвращаемся к истории торговли Смоленска с Западом. Как мы видели, торговые сношения смольнян с берегами Балтийского моря начались давно. Чем более они развивались, тем сильнее являлась необходимость оформить их, вставить взаимные отношения в определенные юридические рамки. Очевидно, и в Смоленске долгое время дело велось так же, как в Киеве в отношении Византии, существовал договор, но он был «простословесен». Само собой разумеется, что все те случаи правонарушения, которые указаны в дошедших до нас списках «Смоленской торговой правды», не были измышлены потом договаривающимися сторонами, что все условия договора созданы самой жизнью и выведены из практики. Эти всевозможные инциденты заставили, наконец, обе заинтересованные стороны придти к соглашению, как на будущее время смотреть на тот или иной случай правонарушения и как оградить торговые интересы от потрясений, которые могут быть вызваны недоразумениями. Не подлежит сомнению, что и смольняне, и немцы дорожили взаимной торговлей. Во всех дошедших до нас списках «Смоленской торговой правды», в присяжных грамотах князей, везде, мы видим старание отделить торговые сношения от политических отношений Смоленска к Риге и от личных отношений смольнян и немцев

.

В какое время представители немецких городов поселились в Смоленске, точно сказать нет возможности. Еще в самом начале XIII столетия мы видим в Смоленске живущими немецких купцов. Так, в 1210 году там торговал и проживал немецкий купец Людольф, пользовавшийся уважением среди русских и обладавший значительными богатствами. Доверие к нему на Руси было так велико, что князь полоцкий Владимир отправил его в Ригу для заключения договора с рижским епископом

. Этот факт указывает на более раннее пребывание немцев в Смоленске. Действительно, нельзя предположить, чтобы слова Всеволода Мстиславича в его проекте договора с немцами были сказаны без всякого основания: «…како то было при моемь оци, при Мстиславе при Романовици»

. Правление последнего в Смоленске продолжалось с 1197 по 1212 год, а следовательно и тогда уже, то есть в конце XII столетия, были прочно установившиеся отношения между немцами и жителями Смоленска, выразившиеся в недошедшем до нас договоре Мстислава Романовича. В договоре Мстислава Давидовича западные купцы оказываются уже вполне обжившимися в Смоленске: у них своя церковь во имя Пресвятой Богородицы, свой двор, свой староста. Около церкви хранились гири, которые служили для проверки гирь, употребляемых в торговле немецкими и русскими купцами. Мы видим, таким образом, прочную оседлость

. С течением времени число немцев в Смоленске увеличивалось. Им во второй половине ХШ столетия принадлежат уже несколько дворов. Образовалась целая немецкая слобода. Она находилась по берегу Днепра и речки Рачевки и была очень обширна

. Это купеческое общество делало в пользу своего храма денежные взносы, из которых образовался церковный капитал, пускавшийся также в оборот. Так, в 1289–1290 годах Арнольд Крисп и Андрей Parvus, очевидно, заведовавшие этим капиталом, дают в займы двенадцать марок до востребования

. В этом немецком дворе не только жили постоянно купцы, торговавшие в Смоленске и его области, но очевидно, останавливались немцы – и проезжавшие в землю Суздальскую, и послы. Иногда число приезжих немцев было так велико, что они не помещались на своих дворах и останавливались на смоленских подворьях. На волоке между реками Днепром и Касплей жители смоленских поселений занимались перегрузкой товаров на кола и перевозкой их посуху от одной речной системы в другую. Все волочане связаны были круговой порукой и все отвечали за неисправность одного. На волоке постоянно жил княжеский тиун, который встречал гостей и заботился об их безопасности. Приехавшие должны были поднести, в знак признательности, этому княжескому чиновнику заграничные перчатки

. Во время плавания по Двине и Каспле, а потом по Днепру случались несчастия с судами. В таких случаях купцы принуждены были иногда нанимать соседних жителей для вытаскивания товара из воды

. Прибыв в Смоленск, западные гости должны были в виде почета поднести княгине скромный подарок штуку частины, то есть плотно вытканного холста, по всей вероятности, только заграничной фабрикации

. Затем немецкие гости открывали торговлю своими товарами в городе, а также могли разъезжать с ними по всей Смоленской земле или ехать в другую область

. До занятия немцами низовьев Западной Двины смольняне, несомненно, вели с берегами Балтийского моря непосредственную торговлю и посещали немецкие ганзейские города. Это доказывается постоянным настаиванием со стороны смоленских князей на праве свободного проезда русских купцов через Двину, по морю и пребывания их в ганзейских городах

. Мы не знаем, как давно западноевропейские купцы были освобождены от платы торговых
Страница 27 из 27

пошлин, но, по всей вероятности, при Мстиславе Романовиче, то есть в конце XII века, они уже пользовались этой привилегией

. Благодаря точному перечислению в документах немецких представителей можно указать местности, с которыми Смоленск вел более оживленную торговлю и из которых купцы посещали Смоленскую землю. Это были остров Готланд, города Любек, Бремен, Сест, Кассель, Гренинген, Мюнстер, Дортмунд, Брауншвейг, вообще Вестфалия и Рига

. Мы уже видели выше, какими товарами торговала Смоленская земля. По большей части, это были сырые продукты: лес, скот, кожи, смола, пенька, хлеб, мед и воск, лошади. Все это, несомненно, вывозилось и в Западную Европу. До нас дошел данцигский реестр товаров, в котором в числе других показаны кожи смоленской выделки с обозначением их цены в различные годы и в разных местах

. Через руки смольнян получали немцы и предметы роскоши – изделия Византии и далекого востока. Золото и серебро приходило на берега Балтийского моря также с востока. Но главным предметом отпуска Смоленска за границу был, как мы сказали выше, воск. Единицей веса этого продукта является капь, содержавшая в себе, судя по договору Великого Новгорода с Готландом в 1270 году, восемь ливонских фунтов, то есть четыре пуда

, причем весовщику платилось за две капи (восемь пудов) по одной куне смоленской

.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/petr-golubovskiy/istoriya-smolenskoy-zemli-do-nachala-xv-stoletiya/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.