Режим чтения
Скачать книгу

Как я изменил свою жизнь к лучшему читать онлайн - Дарья Донцова и др

Как я изменил свою жизнь к лучшему

Дарья Аркадьевна Донцова

Наталья Дмитриевна Калинина

Дмитрий Александрович Емец

Татьяна Владимировна Корсакова

Ирина Лазаревна Муравьева

Сергей Витальевич Литвинов

Мария Метлицкая

Лариса Алексеевна Рубальская

Диана Машкова

Александр Снегирёв

Александр Викторович Староверов

Мария Алексеевна Ануфриева

Лариса Райт

Валерий Борисович Бочков

Роман Валерьевич Сенчин

Елена Вячеславовна Нестерина

Ольга Юрьевна Карпович

Татьяна Веденская

Андрей Валерьевич Геласимов

Владимир Михайлович Сотников

Семен Злотников

Евгений Анатольевич Попов

Татьяна Александровна Алюшина

Дарья Дезомбре

Елена Николаевна Крюкова

Ариадна Валентиновна Борисова

Перемены к лучшему

Авторы этой книги – Дарья Донцова, Лариса Рубальская, Андрей Геласимов, Дмитрий Емец, Мария Метлицкая, Татьяна Веденская, Сергей Литвинов и многие другие успешные люди – личности, чей путь, казалось бы, всегда был освещен солнцем. Глядя на них, сложно представить, что их дорога была терниста, что и в их жизни были поражения и удача давалась им, так же, как нам, далеко не с первого раза. В этом сборнике любимые писатели рассказывают жизнеутверждающие истории из своей жизни и делятся с нами личными рецептами преодоления трудностей.

Как я изменил свою жизнь к лучшему

Никогда не сдавайся

Дарья Донцова, прозаик

Дарья Донцова сама научилась читать в четыре года, а свой первый рассказ написала в семь лет и отнесла его писателю Валентину Катаеву, ближайшему другу своего отца. Тетрадку с текстом, который поправил Катаев, Дарья хранит до сих пор. Но несмотря на столь раннее желание сочинять истории, первая книга Дарьи увидела свет, когда Донцовой исполнилось сорок пять лет. Она считает себя очень счастливым человеком, потому что счастье – это не какое-то одно глобальное событие, счастье с нами каждый день. Оно в улыбке вашего ребенка, в хорошей книге, в людях, которые вас окружают. Счастье внутри человека, в умении понять, что он счастлив каждый день.

Предисловие

Первую книгу я написала в реанимации онкологической больницы после четырех операций. А когда меня перевели в общую палату, среди соседок оказалась Зинаида, которая рассказала, как ее спасли кошки. Узнав историю Зины, я подумала, что сдаваться никогда нельзя, что из, казалось бы, безвыходной ситуации всегда найдется выход и что тьма сгущается перед рассветом, ночь закончится, появится солнце. Мой рассказ – это история Зины, но хотя меня не спасали кошки, это и моя история: история женщины, понявшей, что никогда нельзя сдаваться.

* * *

Если дважды лил безостановочно дождь и стоял холод, а на третьи сутки рано утром вышло солнце и стало тепло, значит… значит, пришел понедельник.

Зинаида отвернулась к стене. Сотни тысяч людей сейчас вскочили по звуку будильника, глянули в окно и, ругая погоду – которая, отлично зная, когда у народа выходные, старательно портит всем отдых – поспешили умываться. Началась рабочая неделя. В метро, наверное, уже толпа, в маршрутку не сесть, а противный главбух Игорь Михайлович вот-вот займет позицию у входа в свой кабинет. Каждое утро начальник стоит у двери и смотрит на часы. Тем, кто пришел на работу на десять минут раньше, достается его добрая улыбка и слова: «Рад вас видеть», тем, кто явился вовремя – вежливый кивок, а те, кто опоздал хоть на десять секунд, приглашаются в рабочую комнату к шефу и выслушивают от него несколько совсем не ласковых фраз. Увы, Зинаида частенько прибегала последней, она пыталась объяснить вредному начальнику, что живет в отдаленном районе, куда рейсовый автобус не всегда приходит по расписанию, но Игорь Михайлович откашливался и отвечал:

– Вы регулярно приходите позже на десять минут. Если станете выходить из квартиры на четверть часа раньше – придете на службу, когда следует, ну а теперь ступайте исполнять служебные обязанности.

Опустив голову, Зинаида понуро шагала к своему компьютеру, не передать словами, как она ненавидела в этот момент этого отвратительного мужика! Игорь Михайлович не был груб с бухгалтером Федосеевой, но он не выписывал ей премию, не хвалил и заваливал самой трудной работой. Почему Зинаида не меняла службу? Кроме гадкого начальника Зинаиду в офисе устраивало все: милые коллеги, соцпакет, столовая с вкусными обедами, отличная зарплата, которую всегда выплачивали вовремя, путевка в местный пансионат, достающаяся служащим за копейки. Все было просто отлично, все, кроме главбуха. Каждое воскресенье у Зинаиды после обеда резко портилось настроение. Ну вот, завтра понедельник, снова предстоит встреча с этим противным мужиком. Хоть бы заболеть на недельку, взять бюллетень и на время забыть об Игоре Михайловиче. Неудивительно, что начальник не женат, кто же захочет связать жизнь с подобным человеком. Да и внешне он совсем не интересен, рост у него, как у Зины, на голове дыбятся невообразимые кудряшки, а уж его одежда! Боже! Где деспот покупает себе такие бесформенные пуловеры? В каком подвале он откопал свой пиджак, смахивающий на вещь из старинного гардероба? Вот бы Зине заболеть на недельку! Вот бы семь дней не видеться с Игорем Михайловичем!

Зинаида погладила кошку Матильду, лежавшую рядом. Не зря говорят: «Бойтесь своих желаний, они могут сбыться». Зимой у Зиночки неожиданно начался кашель, поднялась температура, Федосеева обрадовалась и, предвидя долгожданный отдых, поспешила к врачу, думая, что у нее обычный грипп. Женщина в белом халате оказалась внимательной, она прослушала Зину стетоскопом, а потом отправила ее на флюорографию. Изучив снимок, докторица нахмурилась, велела сдать кучу анализов, потом протянула бумажку и приказала.

– Прямо сейчас ступайте в десятый кабинет на томограф.

– Наверное, надо записаться, – удивилась Зина, – а сколько стоит обследование? Может, без него обойдемся? С деньгами не особо хорошо.

– Алевтина Петровна вам срочное направление выписала, – пояснила медсестра, – платить ничего не надо.

Очень удивленная, но не особо встревоженная поворотом событий Зиночка полежала в «трубе», а потом совершенно счастливая отправилась домой. Слишком заботливая Алевтина Петровна выдала больной освобождение от работы аж на десять дней, а Федосеева рассчитывала максимум на трое суток безделья.

Когда чудесно отдохнувшая Зина пришла закрывать листок нетрудоспособности, врач начала разговор фразой:

– Вы только не волнуйтесь, пришли результаты анализов с расшифровкой компьютерной диагностики.

Сказано это было таким тоном, что Федосеева забеспокоилась.

– Что-то не так?

И тут ей на голову рухнул страшный диагноз: у бухгалтерши опухоль, оперировать поздно, зараза проникла в лёгкие, Зине осталось жить не больше полугода.

– Но у меня ничего не болит, – растерянно произнесла Зина.

– Заболит, – пообещала Алевтина Петровна.

Не успела врач произнести фразу, как у Федосеевой закололо в боку, а из желудка к горлу подступила тошнота.

– Что же теперь делать? – прошептала Зина.

Врач отвела глаза в сторону.

– Сейчас выпишу пару лекарств. Питайтесь правильно, не нервничайте, пока не станет совсем плохо, ходите на работу. У вас есть семья? Супруг, родители?

– Нет, – прошептала
Страница 2 из 29

Зина, – папа с мамой умерли, замуж пока не вышла. Мне тридцать пять, ещё встречу свою половинку.

– Охо-хо, – вздохнула сидевшая за соседним столом медсестра, – вы не волнуйтесь, когда сляжете, к вам будет приходить соцработник, государство не бросает одиноких безнадёжных больных.

На следующий день Зина опоздала на службу на полчаса, и когда Игорь Михайлович, красный от гнева, начал: «Это ни в какие ворота не лезет…» – крикнула начальнику: «Мне плевать на ваши нотации, если хотите, увольняйте, все равно умираю!»

А потом, бросив на стол противного дядьки выписку из своей истории болезни, убежала плакать в туалет.

Когда Федосеева вернулась в комнату, её встретила тишина, но через пару минут коллеги кинулись к женщине и начали утешать.

– Ерунда, ты поправишься. Все будет хорошо.

– Нет, – рыдала Зина, – нет. Врач сказала, что в России не помогут, можно попытаться обратиться в клинику Германии, но знаете, сколько там стоит лечение иностранки с моей проблемой?

Когда Федосеева назвала сумму, в комнате опять стало очень тихо. Первой опомнилась Настя Колесникова.

– Глупости! В Москве прекрасные врачи. Зина, нельзя сдаваться! Борись! Иди к другому доктору, ищи специалиста.

Федосеева снова заплакала. Хорошо Анастасии сейчас произносить пустые, ничего не значащие слова. Борись! А как?

Пару недель коллеги старательно заботились о Зине, ей приносили из буфета пирожки, пересадили к стене, где не дуло от окна, не заваливали работой, а Игорь Михайлович перестал делать подчиненной замечания по поводу опозданий. Но потом все привыкли к мрачному виду Зинаиды, к тому, что она пьёт таблетки, постоянно жалуется, рыдает, и перестали сочувствовать женщине.

Через три месяца после того как офис узнал о тяжёлом состоянии сотрудницы, Настя праздновала день рождения. Колесникова притащила на работу несколько тортов, получила подарки, стала угощать присутствующих чаем, все улыбались, желали Колесниковой счастья и здоровья…

Зина сидела мрачнее тучи, она поковыряла бисквит с кремом, ощутила тошноту и ненависть к Анастасии.

– Зинульчик, – воскликнула именно в этот момент Колесникова, – чего такая грустная?

– Ты забыла, что я умираю? – закричала Зина. – У меня всё болит, еле хожу, голова кружится. Вы тут радуетесь, а я гибну.

Весёлые разговоры стихли, потом Ольга Тимофеева резко произнесла:

– Ну, мы-то не виноваты, что с тобой беда случилась, хотим помочь, но ты не желаешь ничего делать, других врачей не ищешь, не борешься, только стонешь и жалуешься. У Насти день рождения, неужели нельзя было сегодня удержаться от рассказа о своих болячках?

Зинаида убежала из кабинета, проревела до конца рабочего дня в туалете, потом бросила на стол Георгию Михайловичу заявление об уходе и уехала домой. Никто из коллег не стал уговаривать женщину остаться, ее рассчитали.

Зина осела в квартире, на улицу она выходила только для того, чтобы купить продукты себе и корм для двух кошек, Матильды и Греты. Кошки были единственными друзьями Федосеевой, им она жаловалась без устали, повторяла:

– Я умру вот-вот, а все остальные останутся жить счастливо. Мне так плохо! Ужасно! Руки-ноги отказывают, желудок болит, кашель мучает…

Потом у Зины начали отказывать ноги – она с трудом поднималась с постели. К ней стала приходить соцработник, очень спокойная улыбчивая Лена.

Зина начала объяснять женщине, как ей плохо, тяжко, ужасно, но та, выслушав речь подопечной, сказала:

– Не сдавайтесь, боритесь, не позволяйте себе думать о смерти. Мой вам совет: ищите другого врача, вероятно, в поликлинике не очень хороший специалист, потребуйте направление в крупный медцентр, обратитесь в разные клиники, не сдавайтесь.

– Я в безвыходном положении, – зарыдала Зина, – в тупике! Я умираю!

В тот день Лена беседовала с Зиной часа два, но больная словно не слышала женщину, она постоянно повторяла:

– Мне плохо, мне хуже всех, мне осталось жить совсем немного.

И всегда, когда Леночка приносила продукты, Зинаида затевала одну и ту же беседу.

Один раз соцработник не сдержалась и резко произнесла:

– Ваше состояние не самое плохое, не нойте, живите. Вон у меня есть один пациент, он парализованный, но присутствие духа не потерял, работает в Интернете, веселый, у него куча друзей в Сети. Вам вместо того чтобы постоянно жаловаться и сетовать на злую судьбу, надо взбодриться. Вы спокойно по квартире передвигаетесь, займитесь хозяйством, заведите приятелей в социальных сетях, найдете способ заработать в Сети. Хотите, я вам спонсора найду, он компьютер купит, покажет, как им пользоваться. Не сидите дома, выходите на улицу.

– Нет! – всхлипнула Зина. – Я никому не нужна! Ничего мне не надо.

На следующий день после этой беседы Федосеева не сумела встать с постели, у нее отказали ноги, женщина стала звонить Лене, та не отвечала, днем вместо нее пришел посторонний парень и огорошил заявлением.

– Раз вы у нас лежачая, то теперь к вам станут ходить каждый день, не волнуйтесь, вас не бросят.

– Где Лена? – забеспокоилась бывшая бухгалтерша.

– Она в отпуске, – пояснил юноша, – на время отсутствия Казаковой будет замена. Сегодня я о вас позабочусь. Кто завтра прибежит, не знаю.

Две недели к Федосеевой приходили разные люди.

И вот сейчас Зина, лежа в постели, ждала очередного соцработника, часы тикали, время приближалось к обеду, но у Федосеевой никто не появлялся.

Зинаида начала сердиться, схватила телефон, чтобы позвонить в госслужбу, но трубка выскользнула из пальцев, упала на пол и, развалившись на части, отлетела в другой конец комнаты. Зина зарыдала, ей хотелось пить, а Матильда и Грета отчаянно мяукали на кухне, им помощники по утрам насыпали корм, но сегодня никто не наполнил миски. И теперь еще телефон разбит и связи с внешним миром нет.

Еще через час Зине самой несказанно захотелось есть, в последнее время Елена с трудом уговаривала подопечную проглотить ложечку бульона, Федосееву тошнило даже от запаха пищи, но сейчас умирающая начала думать о бутербродах. Матильда с Гретой продолжали рыдать, теперь они прибегали к хозяйке, прыгали к ней на кровать, терлись головами о руки Лены, потом неслись на кухню, возвращались… К вечеру по квартире пополз отвратительный запах, кошкам следовало поменять наполнитель в лотках.

Около полудня Зина поняла: о ней забыли, соцработник не появится, телефон не работает, все очень плохо, пора умирать. И тут кошки так громко заплакали, что Федосеева вздрогнула и подумала: ну ладно, она готова уйти на тот свет, а что будет с Матильдой и Гретой? Пока кто-нибудь придет к больной, животные от голода отправятся на тот свет.

– Мяу, мяу, мяу, – рыдали кошки, – мяу.

Зинаида ухватилась за привязанный к спинке кровати ремень, села и крикнула:

– Мотя, Грети, уймитесь!

Кошки вбежали в комнату, взлетели на постель, начали скакать вокруг хозяйки, лезть к ней на колени, потом Матильда, заорав Зине прямо в ухо: «У-у-у», – укусила больную за палец.

Федосеева взвизгнула от боли, резко повернулась, свалилась на пол и зарыдала.

Все! Уходить из жизни придется, лежа на паркете. Некоторое время Зина плакала, потом ей стало холодно, в голову неожиданно прилетела мысль: этак и простудиться можно! Из кухни раздался грохот, звон бьющегося
Страница 3 из 29

стекла, кошачий визг, а потом потянулась тишина.

– Мотя! – заорала во весь голос Зина. – Грета!

Но киски не примчались в комнату, в квартире было тихо, так тихо, что Зина перепугалась и решила ползти в кухню.

Когда больная, вспотев от усилий, оказалась в нужном месте, она увидела, что пол около плиты усыпан осколками, а испуганные киски сидят на холодильнике.

– Ну вы даете! – обозлилась Зинаида. – Скинули фарфоровые часы, единственную вещь, которая осталась на память от бабушки.

– Мяу, – жалобно пропела Матильда и спрыгнула на пол.

– Стой, – заволновалась хозяйка, – лапы в кровь изрежешь, сейчас уберу руины.

Легко сказать, да непросто сделать. Теперь Зиночке пришлось ползти в туалет, где хранились ведро, веник, тряпка, губка. Поверьте, добраться до всех этих вещей было совсем не просто.

Через два часа еле живая от усталости Зина сумела убрать осколки и выбросить их в помойку. Еще через пятнадцать минут ей удалось подтянуться на трясущихся руках и насыпать кошкам корм из пакета. Матильда и Грета с воплем ринулись к еде. «Неплохо бы и самой перекусить», – вдруг подумала Зинаида и начала аккуратно опускаться на линолеум, чтобы ползти к холодильнику, и вдруг поняла, что опирается на ноги.

– Я стою! – ахнула женщина. – Стою! Паралич прошел!

Уцепившись за стену, больная сумела прошагать до холодильника, вытащила сыр, масло, включила чайник, присела на табуретку и посмотрела на продукты. Невероятно! Она способна управлять нижними конечностями, правда, они слабые, но ведь слушаются хозяйку, не лежат бесполезными бревнами.

Съев аж пять бутербродов и выпив литр чая, Зина оглядела кухню. Бог мой! Какой беспорядок! Во что превратилась ее любимая, недавно еще очень уютная квартира! Повсюду пыль, на плите потеки… Может, соцработники и хорошие люди, но они неряхи, ни разу не протерли клеенку на столе, Зина сейчас прилипла к ней голыми руками.

– Мяу! – завопила из туалета Матильда.

Федосеева оперлась ладонями о стол и неожиданно легко встала.

– Сейчас, Мотя, не злись, поменяю наполнитель. Кажется, на сегодня моя смерть откладывается.

Спустя три дня, когда Зина, отдраив до блеска свое жилье, решила одеться и отправиться на улицу, чтобы купить продукты, в замочной скважине завозился ключ, входная дверь открылась и в маленькую прихожую втиснулась полненькая девушка, за ней вдвинулся полицейский, два мужика в спецовках, замыкал шествие противный главный бухгалтер Игорь Михайлович.

– Вы кто? – испугалась толстушка.

– Хороший вопрос, – нахмурилась Зина, – я-то хозяйка жилья, а вот вы представьтесь.

– Социальный работник – пролепетал незнакомка, – Катя… Мне сказали, Федосеева парализована, двигаться не способна… Понимаете… Ваша Лена в отпуске. Должен был прийти Петр, он заболел, попросил Олю его заменить… У нее ребенок захворал, она велела Наде приехать… и… и…

– И в конечном итоге больная осталась без помощи, – сердито оборвал толстушку Игорь Михайлович. – Я этого так не оставлю! Доложу вашему начальству о проявлении головотяпства.

– Ой, – испугалась девушка, – я ни при чем, наши, когда поняли, что Федосеева надолго одна осталась, так перепугались! Мне велели ехать, вскрывать с полицией дверь.

– А полиция зачем? – удивилась Зина.

– Ну… – забормотала девица, – э… э… так… просто… положено… ребята, идите во двор.

Парни в спецовках испарились из прихожей.

– Раз она живая, я тоже пошел, – ответил мужчина в форме.

– Так вы решили, что в квартире труп! – осенило Зинаиду. – Не дождетесь! Валите отсюда, пока не получили как следует.

Соцработник ойкнула и исчезла. Игорь Михайлович поднял руки.

– Я не с ними. Меня отправили на несколько месяцев в командировку, вернувшись, стал про вас расспрашивать, коллеги ничего не знают. Отругал коллектив за проявление к коллеге невнимания и…

– Я уволилась, – напомнила Зинаида.

Главбух снял свои ужасные очки.

– И что? Неужели нельзя поинтересоваться здоровьем человека, с которым бок о бок работали? Спросить, как дела. Начал сам вам звонить, никто не отвечает, ну и пришел посмотреть, что у вас происходит.

– Трубка разбилась, – смутилась Зина, – вот на улицу хотела выбраться, думала корм кошкам приобрести, может, до торгового центра дошагаю, надо бы новый телефон купить.

– Какие красавицы, – восхитился вдруг бывший начальник.

Зинаида обернулась и увидела Матильду с Гретой.

– Кис-кис, – заулыбался главбух.

«А он симпатичный и совсем не старый, лет сорок», – подумала Зина.

Кошки приблизились к главному бухгалтеру и начали тереться о его ноги, Игорь присел и погладил их.

– Любите животных? – поразилась Федосеева.

– Очень, – признался главный бухгалтер, – у меня живет Барсик, порода московский дворянин, во дворе подобранный. Не будет наглостью с моей стороны пригласить вас в кафе попить чаю?

– Сто лет не выходила из квартиры, – пробормотала Зина, – сейчас оденусь, вам придется немного подождать.

* * *

Спустя два месяца Федосеевой успешно сделали операцию, а через год Игорь и Зина сыграли свадьбу, объединили две свои небольшие квартиры в одну просторную и живут в ней счастливо вместе с Матильдой, Гретой и Барсиком. Вскоре после бракосочетания Зинаида прошла обследование в хорошем медицинском центре и врач спокойно сказал:

– У вас нет проблем, анализы в норме.

– Уверены в своем диагнозе? – спросил Игорь Михайлович. – Вы видели результат прошлой томографии? Читали заключение районного специалиста?

Доктор пожал плечами.

– Ну, там все было не так уж плохо, лекарства назначали правильно, операцию сделали хорошо. Но, главное, вы не упали духом, боролись, не жаловались…

Зина начала краснеть.

– …Не повторяли: «За что это мне?» – продолжал доктор. – Задали иной, правильный вопрос: «Зачем это мне?» Вы не сомневались – из любой ситуации всегда есть выход, просто человек его не всегда ищет или не хочет искать. И уж совсем беда, когда больной сам хоронит себя, твердит: «Я умру». Поговорит он так пару месяцев и уедет на кладбище. А другой, даже находясь в более тяжелом состоянии, ведет себя достойно, говорит: «У меня много дел, мне есть ради чего оставаться на земле» и выживает вопреки диагнозу. Никогда нельзя сдаваться.

Когда муж с женой вышли на улицу, Зина взяла Игоря под руку и тихо сказала:

– Я такую чушь несла на работе. Доктор меня совсем не знает. Я вела себя отвратительно.

Игорь обнял супругу.

– Ты молодец, ты справилась.

– Меня спасли Матильда с Гретой, – призналась Зина, – встала, чтобы их покормить, и поняла, что могу ходить.

– Спасибо кискам, – улыбнулся Игорь, – но ты поднялась, а могла остаться лежать.

– Ну да, – после небольшой паузы согласилась Зина, – я встала и теперь буду говорить каждому, кто считает себя безнадежно больным: «Борись и никогда не сдавайся!»

Кризис бабского возраста

Мария Метлицкая, прозаик

Можно с уверенностью сказать, что все люди делятся на тех, кто любит и ждет книги Марии Метлицкой, и на тех, кто, по досадному недоразумению, о них пока не знает. Мария умеет видеть счастье в мелочах и донести до читателя это удивительное ощущение, которое способно помочь в тяжелый момент, прибавить нам сил и спасти от отчаяния.

* * *

Все было просто ужасно.

Жизнь
Страница 4 из 29

крошилась, как лежалое песочное печенье, – разваливалась на куски, распадалась на крошки.

Все знают, как это бывает. Куча мудрейших пословиц на тему: пришла беда – отворяй ворота, беда одна не приходит, до кучи, одно к одному. Словом, все навалилось разом, накрыв меня колючим и душным одеялом тоски, уныния и мыслей о несправедливости бытия вообще и моей жизни в частности.

Казалось, что периодические взбрыки и капризы судьбы, именуемые «превратностями», давно закалили, приучили и научили – сопротивляться, противостоять и, наконец, примиряться.

И все же…

Тогда весь этот опыт, все эти горькие знания, вся жалкая мудрость, подобранная на уже довольно долгом жизненном пути, уверенность в том, что все преходяще (да знаем, знаем!) – все это никак не работало.

Ни минуты!

Да и, честно говоря, утешать себя не хотелось. Сопротивляемость жизненным трудностям была вдруг утеряна – как природный иммунитет после тяжелой болезни, что ли.

Бывает и так.

Хотелось одного – закрыть дверь, лечь на кровать, не включая света, и… послать все к черту. У меня на себя сил не осталось.

А тут еще вы!

Не первый, конечно, кризис, но точно – самый тяжелый.

Теперь по порядку: про «все и сразу». Из потерь сердечных – единственный сын покинул отчий дом.

Нет, все нормально. Я же не идиотка. Надо бы радоваться – вырвался из цепких объятий сумасшедшей материнской любви, хватило сил. Вырвался, снял квартиру и зажил своей жизнью. Радуйся, что при всей твоей гиперопеке, при раздутых до невообразимых размеров материнских кошмарах и страхах (время такое) неожиданно для тебя самой вырос мужик. Аккуратно и почти нежно развел твои цепкие руки и упорхнул в свою жизнь.

Это нормально.

Значит, у тебя получилось не сделать урода, плюшевую игрушку из любимого и единственного мальчика.

А радоваться не получалось. То есть головой – да, конечно. А вот на сердце… Печаль.

Еще долго я пыталась въехать в его жизнь на тяжелой технике – сумки, банки, контейнеры. Грязное белье и чистое.

Поставил на место – вежливо, но не без раздражения: «Мама, не надо! Я попробую сам». Хорошо, что сообразительная – поняла. Правда, долго ревела: «Я! Ему! Совсем не нужна!»

Рисовалась немножко – чтобы муж пожалел.

Потом привыкла.

Пунктом вторым был отъезд любимой подруги – тоже из области сердечных ран. Конечно же, все разговоры сводились тогда к одному – время, слава те господи, другое! Уезжаем не навсегда, границы открыты, бери билет и через восемь часов ты у меня. Ну, или я у тебя. Да, еще телефон, Интернет и вообще…

Вообще… Да бред, конечно.

Раньше ты была на расстоянии трех километров. На расстоянии телефонной трубки без кода и карточки – только протяни руку. А сейчас – сейчас у меня ночь, а у тебя утро! Раньше я звонила тебе по вечерам, когда всех разметаешь по своим углам, и – вот, вот…

– Ну, родная! Поехали?

А сейчас…

Сейчас я буду смотреть на часы, высчитывать время в твоем дурацком Нью-Йорке и думать: могу ли позвонить? У тебя же ассимиляция. И столько проблем.

И постесняюсь, наверное, тебя грузить.

И на билет нужны деньги, а до этого – нужна виза, а дают ее твои новые соотечественники совсем неохотно.

Раньше я звонила тебе и говорила: а пойдем туда? Ну, или – туда? Посидим, выпьем кофе. Потом пройдемся по центру – по нашему центру, его немножко осталось. По Кировской, от Главпочтамта до «Дома фарфора». Или – от «Маяковки» до «Белорусской».

А после этого отпускало. Сразу!

После наших с тобой «шатаний». После наших посиделок в кафе.

Еще я могла сказать тебе: «Отдай мне что-нибудь. Например, дубленку. Она же тебе надоела. Ну, или серый свитер. Он тебе не идет». Ты возражала, но тут же включалась: «А твой синий плащ? Он тебе мал». Теперь возражала я. Потом, разумеется, договаривались. Получалось – обе в обновках.

Да при чем здесь обновки! Сейчас тебя нет рядом! И когда я к тебе доберусь…

Итак. Сын улетел из гнезда. Подруга уехала.

И я вдруг почувствовала такое сиротство! Не одиночество даже – именно сиротство. А это куда более постоянное ощущение, оно не проходит. К тому же я осознала, что, в сущности, я никто.

В смысле – невелика потеря для общества.

Не то чтобы за «обчество» я сильно переживала, нет. Переживала я за себя. Поясняю: по первой профессии, медицинской, я давно не работала. И работать не хотела. А ничего другого и не было. Сидела дома, растила сына. Да, конечно, образование – в школу приходилось возить, потому что возле дома хороших школ не было. Каждую неделю – театры, музеи. Мальчик получился умненький, образованный. Инвестиции в ребенка – да, это главное!

А вот мое сидение дома… Ну, все понятно.

Я образцовая домохозяйка. Профессиональная жена. Это тоже профессия! Так я всем объясняла. Всем и больше всего – себе. Все убрано, все разложено, все приготовлено и все на местах.

А дальше? Да и теперь, когда мы остались с мужем вдвоем, быт упростился, и времени оставалось навалом. Мой крутеж по дому, танцы у плиты, с пылесосом, с тряпками и поварешками – пшик, пустота.

Я никто.

И еще – никому не нужна.

Слезы! И – занавес!

Да нет, конечно, нужна. Я все понимала. И мужу, и маме, и сыну. Не нужна только себе. Так у меня получалось.

В общем, «жизнь прожита зря, я неумолимо старею, ах, ах…».

Меня все это достало – ох как достало! А вырваться из этой тюрьмы не могу. Меня словно приговорили. К этим кастрюлям и швабрам. Я очень несчастная женщина. Вы понимаете? Очень! Нет, правда.

Сын убежал, подруга уехала, муж на работе.

А вот отсюда поподробней. Накаркала.

Муж потерял работу. Точнее, бизнес. И в один день мы остались ни с чем. А если точнее, с долгами. С огромными, надо сказать, долгами. Все помнят те годы – лихие, как их называют. Они и вправду лихие – для всех, без разбору. Все выживали. Правда, мы всегда выживаем. В любое время. Это для нас не экстрим, а скорее норма. Но бывает – и мы устаем.

Ну и на фоне всего я заболела.

Тоска не уморит, а с ног собьет. Пословица.

А сопротивляться всей этой фигне не было сил. Вообще не было.

И я заболела. Чем? Да никто не мог понять. Светила разводили руками – анализы приличные, обследования – вполне. Бесконечные визиты к врачам – пробовать различные новейшие техники, просвечиваться, залезать в трубу, дышать, не дышать, рассказывать.

Словом – «колоться». Про все свои беды. Вот это было самое сложное. Повторять снова и снова, что жизнь, в сущности…

Пропала жизнь. Такие дела. Ну и т. д.

Когда я начала писать? Для чего? Да вот тогда и начала. А для чего – да чтобы вырваться из этого мрака. Из тоски пусть мнимого, но одиночества, из безысходности. Из-под руин надо же было выбираться. Пока не завалило окончательно, пока не задохнулась.

Дороги, собственно, было две: одна – на свет божий, наружу, из-под обломков, отряхиваясь и постанывая. Вторая – на кладбище. Что выбирать? На кладбище проще. Ближе. Вернее – путь покороче. Короче и проще. Просто сиди и жди. Все. Путь первый был тернист. Медицина не помогала. Ну, или помогала слегка. Умница-врач так и сказал:

– Теперь вы сами. Без вас мы, пардон, никуда!

– Ладно, попробуем, – наконец согласилась я. – Но уж если не выйдет – не обессудьте.

Он кивнул:

– Лично я в вас верю.

– А лично я в себя – нет! – очень радостно объявила я.

Потом я его пожалела. Но тогда мне было жалко только
Страница 5 из 29

себя. Честно.

Почти никто не знал, что со мной происходит, – только самые близкие: муж, мама, сестра, подруги.

От сына скрывала – зачем это ребенку?

В то время я бралась за многое. Вернее, пыталась браться. Почти все надоедало сразу и бесповоротно.

Цветы на участке? Честно – пыталась. Нет, не мое. Хреновый из меня цветовод. И огородник тоже хреновый.

К тому же – больная спина…

Наконец зацепило.

Тарелки. Я стала расписывать тарелки. Огромная радость, поверьте! Покупались копеечные, икеевские. Белые и тяжелые. А уж на них…

На них я отрывалась! Подсолнухи с желтыми «лицами», домики с черепичными крышами и кошками на подоконниках, фиалки в горшках. Почти счастье. На некоторое время отпустило. Потом надоело. Все стены – у мамы, у сестры, у подруг – были в моих фиалках и кошках.

Ну сколько можно?!

Тарелки были, а вот денег не было совсем. Вспоминаю, как ходили по магазину с калькулятором и плюсовали цены – хватит ли расплатиться на кассе?

Вечный стресс.

Сапоги с тройными набойками, сумка с неприличными вытертостями, закрашенными фломастером. Нищета, не способствующая радостному настроению. Она вообще ничему не способствует. Не верьте, что она может сподвигнуть. Она только глубже и настырнее тянет вас в яму отчаяния и безразличия: я ничего не могу, нет для меня никаких женских радостей – ни магазинов, ни кафе, ни пляжа и моря…

Тогда – зачем? Карабканье это жалкое, эти потуги?

Все это – плюсики к моему состоянию. Все!

Сковородка с ободранным дном. Салатник с отбитым краем. Старые туфли. Плохая стрижка. Дешевая тушь. Шторы с дыркой. Выгоревшие обои.

Имя всему – Безысходность.

Именно так – с заглавной буквы.

Отсюда и настроение, правда. Не в бедности дело, а в унижении. Голодными не были ни разу, нет. А вот позволить себе ничего не могли.

Хотя…

Расставь приоритеты, милая! Ты ж не совсем дура. Стыдно все это на фоне страданий, катастроф, неизлечимых болезней, потери близких людей.

Стыдно.

Но это же моя жизнь!

И мне в ней больно, грустно, обидно. Пустынно. Я ведь… не худшая, правда? Тогда – почему? И вечный вопрос: кто виноват?

И вечный ответ: конечно же, я!

А уже хорошо за сорок. Большая, так сказать, часть жизни. Что я успела? Где отметилась? В чем отличилась?

Да, есть семья. Слава богу. Есть любовь – тебе снова мало? Нахалка. Есть сын – прекрасный, надо сказать, человек. Есть подруги. И какие подруги! Завидно самой себе. Опять мало? Нет, ты не нахалка. Ты хуже! Ты просто хамка. Вот кто ты. У других – и половины того, что есть у тебя, нет. А радуются ведь! Улыбаются!

Стыдно? Я – слабая? Я – бесстыжая? Я – неблагодарная?

Устыдилась?..

Да нет. Вот отчего-то не стыдно.

И даже стыдно, что отчего-то не стыдно! Просто… я сломалась на малом. Или все это совсем не малое? Я ведь сама это выбрала. Домохозяйство, например. Отказалась от своей прекрасной специальности, несущей надежду и реальную помощь.

Я сама выбрала этот путь. Так чем же я недовольна?

Тем, что во мне сейчас не очень нуждаются? Я же привыкла. Привыкла к тому, что я всем нужна.

А сейчас я – на обочине.

Мои неработающие подруги испытывали примерно то же, что и я.

А ведь вначале так радовались!

Мужья «посадили» нас дома – ведите хозяйство, растите детей. Встречайте кормильцев с улыбкой. Вначале была радость: мы – дома! Нам не надо рано вставать, с полузакрытыми глазами спасать подгоревшую яичницу и оправдываться перед родными. Тащить ревущего и сонного ребенка в сад или в школу. Болтаться в переполненном транспорте, отворачиваясь от пейзажа за окном – серая муть, дождь, лужи, сугробы по пояс, только бы не упасть, не сломать ногу или, не дай бог, башку, чтоб этих дворников…

Ранняя весна, и снова грязь – лужи, талый и черный снег, ветер в лицо – где моя прическа? Дальше – жара, в транспорте, простите, – воняет, на работе нечем дышать, и я всех опять ненавижу! Прибавьте к этому магазины, сумки, оттягивающие руки, скорее в детский сад: боже мой, он там, наверное, остался один из всей группы!

Ребенок смотрит на тебя так… что хочется реветь. А тут еще воспитательница со своими жалобами и наставлениями. Тащишь детеныша домой, и снова хочется реветь – от жалости к себе и к нему.

Дома – разобрать сумки, приготовить ужин, выкупать ребенка, почитать на ночь. Запустить стиралку, разморозить что-нибудь на завтра – как все надоело! – погладить мужу рубашку и юбку себе – все ненавижу, все. А после всей этой гадости – улыбнуться мужу и выслушать его.

Да! Еще вымыть пол и посуду. А назавтра – тот же сценарий.

И это в лучшем случае.

Все. Я устала.

А у меня все не так.

Я сплю по утрам. Завтрак мужу приготовлен заранее – обязанностями я не манкирую, нет. Потом пью кофе, кормлю ребенка, отправляю его в сад или в школу, болтаю по телефону и не спеша – не спеша! – подчеркиваю, – принимаюсь за домашние дела.

Днем я могу поваляться с книжкой, и к вечерней улыбке я вполне готова. Поди плохо, да?

Но вот ребенок выучился и даже окончил институт. Ушел в свою жизнь. Муж… пытается заработать. А ты – ты по-прежнему дома. Валяйся, высыпайся, читай, болтай по телефону. Не спеши! Занимайся собой, в конце концов. Бассейн, аэробика, выставки, посиделки в кафе с подружками. Наконец, магазины.

И опять пресловутое «но» – на все это необходимы деньги. На все удовольствия. Ну, чтоб не так сильно грустить. Без них никак. И не потому, что я такая корыстная. Такая меркантильная. Нет. Это закон жизни. А я не из тех, кто – счастливый! – умеет радоваться просто так, безо всяких «подпиток» в виде приятного «женского».

И к сорока годам мои подруги засобирались на работу. Одна пошла преподавать в школу. И при всей ее любви к детям… через полгода стала их ненавидеть. Другая – юрист – тоже было собралась. Но тут вышла неувязочка – дочь поспешила родить ей внучку. Подруга «пошла в бабушки».

Моя американская подруга негодовала: как вы так можете?!

В смысле – не работать. Это же неприлично, в конце концов! И дело не в деньгах – хотя помощь семье не возбраняется. Здесь даже богатые заняты делом. Идут, например, в благотворительность. В приюты – кошачьи, собачьи. Кормят нищих. Помогают престарелым и одиноким. А вы там… Живете тупо и бесполезно!

На благотворительность, как известно, тоже нужны средства, и средства немалые. И еще – здоровье.

Ни того ни другого тогда не было.

Да и самой благотворительности, кстати, тоже тогда у нас не было. В смысле – в стране.

Но мы с подругами нашли две семьи, где одинокие матери воспитывали не очень здоровых детей. Стали их опекать – по возможности. Возможности были слабенькие, однако все равно это было для них подспорье. Собирали по знакомым вещи, американская подруга тоже прислала целый мешок одежды и игрушек. Помогали продуктами, привозили подарки на праздники. Собирали какие-то деньги. Все на уровне самодеятельности, но помощь все-таки была реальной и искренней, от души. Это меня немножко вытягивало и прибавляло жизненных сил. Хотя и отнимало тоже – как любое дело, в которое вкладываешь душу и за которое переживаешь.

Но даже это благое дело не умалило моей тоски и неприкаянности. Душа томилась дальше и глубже.

Вот что человеку нужно?!

Про «полное счастье» не говорим, все мы большие, взрослые, умные – и так все понятно.

Что нужно, чтобы просто существовать в
Страница 6 из 29

ладу с собой? Не томиться, не тосковать, что проживаешь пустяшную и ненужную жизнь? Что нужно, чтобы поверить в себя, открыть, простите за пафос, новые горизонты, пуститься, наконец, в авантюру – рискнуть, попробовать, ошибиться и снова рискнуть и попробовать, не испугавшись?

В те годы я мечтала только об одном – о душевном равновесии. О душевном комфорте. Чтобы мне просто было хорошо и спокойно. Разве это преступление? Что-то из области невозможного и нереального? Фантастического?

Я разглядывала добившихся успеха, довольных собою женщин. Они были прекрасны. У них горели глаза. Они были уверены в себе, значительны в глазах окружающих. Они чувствовали вкус к жизни!

А у меня, похоже, атрофировались рецепторы радости и удовольствий.

В медицине, которую я окончательно забросила, есть такой термин – аносмия. Потеря чувствительности к запахам. И еще авгезия – потеря восприятия вкуса. Я и потеряла. Ну, если честно – почти.

Я проживала жизнь, а не жила. Я тащила ее за собой, как Сизиф тащил свой тяжелый, никому не нужный камень.

Ежедневный «день сурка» вытягивал из меня последние силы.

Хорошо было только вечером – этот день я уже прожила. Впереди – целая ночь. Когда не надо будет задумываться, как дотянуть до вечера. Вот оно, мое счастье!

Здорово, да? Жизнь девальвировалась. Свои «задания» я исполняла как робот – здесь работали мои прирожденные ответственность и обязательность.

Чувство долга, только и всего. На нем я и держалась.

От всех этих «радостей» снова и уже окончательно посыпалось здоровье – так шустро, словно долго дожидалось своего часа. Я снова не успевала координировать записи к врачам. Врачи сначала предполагали ужасные диагнозы, потом не находили им подтверждения и опять разводили руками.

Пройдя все круги, я поняла, что помочь себе смогу только я.

Я сама.

Пришло время разобраться с собой.

Я перечитала свой текст. Только что.

И поняла – не убеждает.

Я получилась истеричной и капризной особой. Из тех, кто бесится с жиру.

А это, поверьте, не так. Я никогда не была ни истеричкой, ни плаксой. Я всегда была бойцом и борцом.

Я не хотела об этом писать. Потому что…

До сих пор – больно.

Но рассказ этот автобиографический. Значит, надо быть честной.

Я напишу об этом коротко, ладно?

Ох…

В тот год было еще одно испытание. Моральное и душевное.

Не получилось то, о чем мы с мужем сильно-сильно мечтали. И очень шаткий стул, на котором я, образно говоря, кое-как, но сидела, окончательно рухнул – подкосились ножки, и все.

Я полетела. Упала. Разбилась. И встать, подняться – уже не могу.

Кое-как «доковыляла» до лета.

И наконец – дача! Я так любила ее…

Пусть мой сад скромен и беден, но у меня на участке растут огромные елки, а прямо за забором зеленеет малахитовый лес. На заборе пристроились две бесстрашные сойки – переливчатые, перламутровые, коричнево-синие.

По веткам яблони пробежала пегая шустрая белка. Под крыльцом ворчит огромный, как футбольный мяч, напыщенный еж. Поют птицы, и расцветает сирень…

Я одна, и мне хорошо!

Я долго сижу в саду, иногда закрывая глаза, слушая звуки леса и поскуливание электропилы на соседнем участке.

Как я люблю природу! Я – человек леса и средней полосы. Но это не отменяет мою любовь к морю и восторг перед величием гор…

Мне стало спокойно. Впервые за долгое время.

Я поняла, что хочу жить!

И это открытие меня ошеломило. Я прислушивалась к себе – недоверчиво и пугливо.

Я боялась спугнуть эти мысли. Очень боялась.

Наверное, именно в этот день я взяла лист бумаги и ручку. Точно не помню. Да и какая разница?

Ведь это случилось.

И я начала оживать. Просыпаться. Жить.

Помню то утро, которое впервые было хорошим.

Это было огромное счастье – проснуться и не бояться прожить новый день!

Я вышла на веранду и села пить кофе. Солнце деликатно просвечивало сквозь темное кружево листвы. Разумеется, меня подбадривали и поддерживали, призывая разделить всеобщую радость, отчаянные птичьи пересвисты и переливы. Звуки природы – тактичные, ненавязчивые, успокаивающие. Целительные…

Потом я разложила листы А4 и – начала писать.

Мне было все равно, что из всего этого получится. Произойдет что-нибудь или нет. А уж про все остальное я просто не думала – да и помыслить не могла. Нахальства, наверное, не хватало.

Я не имела далеко идущих планов. Я не имела планов вообще! Я просто писала, изливая на бумагу свои мысли, печали и радости. Просто прописывала жизнь своих неожиданных героев. Говорила с ними, спорила, не соглашалась. Жалела их, презирала и снова жалела. Они были для меня такими явственными, такими живыми, такими знакомыми, словно я знала их сто лет – со всеми их слабостями, несуразностями, ошибками и неудачами. Я злилась на них, огорчалась вместе с ними, радовалась их прозрению и удачам. Я разговаривала с ними, словно они были живыми.

А они и были живыми! Честное слово!

Я проживала их жизни и забывала о своей.

Я переживала их падения, горести и неудачи, и мои собственные падения, горести и страдания чуть меркли и переставали казаться такими значительными, таким объемными.

Такими нерешаемыми.

Они меня спасали, мои придуманные герои. Они вытаскивали меня из моего сырого и глубокого колодца. Из темного подвала, куда я проваливалась все глубже и глубже. Справляясь со всеми проблемами, ну, или почти со всеми, они давали надежду, что справлюсь и я.

Или – почти справлюсь.

Такие дела…

Теперь я не могла дождаться ненавистного прежде утра, чтобы снова встретиться с ними и начать с ними же разбираться.

Муж позвонил по мобильному и не понял, в чем дело. Я говорила бодро, торопливо и… весело.

Он давно не слышал меня такой.

– Хорошо звучишь, – осторожно заметил он.

Он пока ничего не понял.

В пятницу ему полагалось приехать. Я слегка расстроилась – и это при том, что скучали мы друг по другу ужасно.

Накануне его приезда я приготовила ужин – торопясь, чуть небрежно. Не так, как всегда.

Я не вышла на дорогу его встречать – я торопливо что-то записывала.

Когда он подъехал, я, тяжело вздыхая, сложила свои листочки и нехотя поднялась ему навстречу.

Он разглядывал меня с интересом, все еще не понимая, в чем дело.

А я, грешная, думала про воскресный вечер, когда наконец останусь одна!

На следующие выходные я решилась прочесть ему свои неумелые опусы.

А он… заплакал.

И тут я совсем растерялась.

Отчего он заплакал? От счастья, что я увлеклась? Отвлеклась и не смотрю в одну точку? Или его что-то тронуло в моих рассказах? А может, все вместе, одно к другому?

Наверное, так.

А лето мое продолжалось. И впереди был еще почти целый июнь, и абсолютно целые, совсем без купюр, июль и август.

Меня больше не волновала погода – за окном дождь, и это еще лучше! Как уютно сидеть на веранде, слышать, как дождь барабанит по крыше и «плачет» по окнам.

А после него все еще прекрасней – солнце переливается в мокрой траве и такие запахи, что кружится голова!

Я писала все лето.

Я по-прежнему плохо спала, но это была другая бессонница – теперь я продумывала сюжеты.

Я вставала легко и рано. Распахивала входную дверь и шумно вдыхала прохладный утренний воздух.

Муж поставлял бесконечные ручки и толстые пачки листов А4. Помню, что назывались эти наборы «Снежинка».

Да! Еще были
Страница 7 из 29

скрепочки – черненькие «крокодильчики», скреплявшие листы с готовыми рассказами.

К концу августа, который был прохладен и очень дождлив, в коричневой папке лежало, по-моему, девять рассказов.

И еще – надо было собираться в Москву. Дача была летней, печку я топить почему-то боялась, в доме было неуютно и сыро, и муж торопил меня в город. Он тосковал без меня, и мне было неловко за радость моего уединения.

Я вернулась домой и писать перестала.

Почему? Да не знаю. Честно – не знаю.

Однажды муж осторожно спросил:

– А что будем делать? Ну, со всем этим?

Я пожала плечами:

– Да что тут делать? Пописала, написала, справилась со своим отчаяньем. И все. Спасибо! Всем спасибо, все свободны. Точка.

– Жаль, – сказал муж. – Мне все понравилось. Хотя критик я, разумеется, никакой. Да и человек совсем необъективный, но все же. Трогает, знаешь… Цепляет.

– Все оттого, что я – твоя жена, – отрезала я. – И потом у меня нет амбиций и заблуждений. Никакого честолюбия и тщеславия. Психотерапия – и все! Поставили точку. Я не графоман – категорически нет. Было по кайфу – писала. Дело сделано, тема закрыта. Да мало ли кто сейчас пишет? Мало ли у кого полно свободного времени? Все это, знаешь ли, игрушки и погремушки.

А он настаивал: надо, обязательно надо кому-нибудь это показать!

Как и кому? Смешно, ей-богу!

Отослать это в издательства? Ну, допустим. Представила – сколько чокнутых шлет свои опусы ежедневно по мейлу и почте. Тонны, наверное. Надеяться, что когда-нибудь, может быть, это прочтут? Заглядывать в почтовый ящик и теребить сына – проверь свою почту?

Своей личной почты у меня тогда и не было.

Не хочу! Почему? Да не важно.

Я же уже говорила – нет у меня амбиций и с честолюбием плохо. Да и потом – куда сейчас, в наше время, без денег? Я не жена олигарха, который радостно обклеил вагоны метро рекламой книженции про нелегкую жизнь богатых своей длинноногой жены-модели. У меня, как говорится, не та ситуация. Муж бьется-колотится, чтобы мы как-то кормились. Сын живет своей жизнью. Время такое – увы! Деньги решают все. Я же не дура – все понимаю.

Искать знакомых? Бред.

Во-первых, в издательской сфере знакомые отсутствуют. Во-вторых, даже если б они и были? По знакомству такие номера не проходят. Блат тут не работает. Это же ясно, как белый день.

В общем, сидим и не рыпаемся. Планов не строим и остаемся по-прежнему реалистами.

Нет, врать не буду – телодвижения были.

Например, мы показали мои рассказы одной молодой даме, работающей в издательстве учебной литературы. Она прочитала и сказала, что мило и вполне, что это имеет право на жизнь. Скорее всего, надо начать с журналов – предложить туда. А там уж – ну, кто знает, что там, за горизонтом? Как в песне – там, там-тарам, там-тарам…

В сентябре на ВДНХ проходят ежегодные книжные ярмарки.

Как я узнала об этом? Случайно.

При всей моей горячей любви к книгоизданию и книгочтению на этом мероприятии я не бывала, признаюсь. Довольствовалась книжными магазинами.

Итак, сентябрь. Муж занят, выручает мама: поеду, говорит, с тобой – для поддержания, так сказать, морального духа.

Огромный павильон, стенды различных издательств. Я уже выучила тех, кто занимается беллетристикой. Сообразила. Их совсем немного, этих издательств. Парочка совсем серьезных, еще парочка попроще. На сцене выступают писатели. Известные, узнаваемые. Понимаю, что выступать ТАМ почетно. Я же – как бедная родственница: в захудалой куртешке, с мамой-подпоркой, с мамой-костылем пытаюсь кому-либо всучить свою дискету с тремя рассказами, набранными дочкой подруги. Какие-то люди вяло спрашивают, дескать, что у меня там, на дискете.

Рассказы? Зевок. Нет, не нужны. Снова зевок – пошире.

Более любезные объясняют, что рассказы – жанр умирающий, никому не нужный, вот если бы детектив или, на крайний случай, роман…

Вежливо дают понять, что я свободна.

Практически навсегда.

Надежд никто не дает.

Я бормочу что-то про Чехова, Куприна, Бунина. Токареву, Довлатова, наконец. При этом жарко оправдываюсь, что с ними, с великими, не сравниваю себя – ни-ни! Даже подумать страшно!

Одно понимаю – им неинтересно. Кто-то дискету берет, и я понимаю, что она останется там, на ВДНХ, навсегда. До компа редактора не доедет.

Но – что делать! Надежд-то особых и не было.

Я не верю в случайности, в счастливую судьбу, во всякие там чудеса. Повторяю, я реалист. Пошла туда под напором родных, после всех разговоров про «лежачий камень».

Ну, съездила. Побродила. Поглазела на знаменитых. Поняла, что коллегой их точно не буду. Купила какие-то книжки – уже радость. Прошвырнулись с мамочкой, потусовались. Погода прекрасная, времени свободного – море. Вышли из павильона, прошлись по выставке, посидели в кафе под полосатым тентом, что-то съели, чем-то запили. И – восвояси.

Господи! Могла ли я подумать тогда, что совсем скоро, всего-то через каких-нибудь пару лет, я буду – нет, невозможно представить, о чем вы! – выступать на стенде самого – самого – большого и лучшего издательства страны!

В качестве, разумеется, автора.

Нет, правда! Ни о чем таком я не думала. Совсем.

Не думала, что позвонят. Что рассказы возьмут. Да еще и напечатают. И вообще я об этом довольно скоро забыла, честно.

И тут – звонок!

Я – в тяжелом бронхите, за окном поздняя осень, и все противно – и погода, и самочувствие. И дела семейные по-прежнему – ни с места. Никаких улучшений. Никаких надежд на хорошее. Никаких! По подруге скучаю, денег поехать к ней нет. У мужа с работой не складывается – все обещают, но, как обычно, ничего не происходит. Сын приезжает, конечно. Но у него своя жизнь. Захожу в его комнату, сажусь на диван и – реву.

Да, отвлеклась!

Так вот, про звонок.

Женщина представляется – имя, фамилия, должность. Я сильно кашляю, извиняюсь и переспрашиваю: «Кто-кто? Редактор? Из издательства?»

Она очень терпеливо и очень вежливо подтверждает.

А после говорит, что рассказы мои они готовы взять.

Ну ничего себе?!

Да-да. Готовы. Только вопрос – а еще у вас есть? Ну, в смысле – еще материал? На дискете-то всего несколько штук. А дальше? Для книги маловато, не хватает объема.

Для чего?! Для книги?..

Нет, у меня что-то со слухом. Не иначе – осложнение после бронхита. Такое бывает, ну, когда плохо со слухом.

Я снова давлюсь приступом кашля и, представьте, к тому же разражаюсь бурными слезами – от радости, конечно. От неожиданности.

От счастья!

Редактор тяжело вздыхает. Хотя ей, наверное, не привыкать. Авторы, они же такие…

Ранимые. Нежные такие. Впечатлительные.

Наконец я выдавливаю, что да, рассказы еще есть, но… Написаны от руки, так как компьютером я пользоваться не умею, ни к чему мне все это, домохозяйке. Я ж в писатели не собиралась…

– Ничего, – говорит редактор, – давайте рукописи. Куда ж деваться.

Я бормочу, что почерк у меня кошмарный, медицинский. Что там все правлено-переправлено. Зачеркнуто-перечеркнуто. Короче, кошмар. Такой, что неловко… Может, переписать? Начисто?

В общем, морочу ей голову, обалдевая от еще не до конца осознанного счастья.

И муж отвозит мои каракули этой прекрасной женщине.

Спустя пару месяцев, в первый же день, когда моя первая книжка вышла, мы рванули, разумеется, в книжный.

Это был МДК на Арбате. Помню прекрасно. Книжку мою отыскали с трудом.
Страница 8 из 29

Затерялась, родная, на книжных полках. Стоит незаметная, робкая. Неприметная.

Ну, я и купила штук десять. Гордиться так уж гордиться! И так же гордо вышла на улицу.

Я – автор!

В машине я стала рассматривать ее так, как, наверное, геммолог рассматривает в сверхсильный микроскоп ценнейший алмаз. Что-то пытается увидеть, углядеть, распознать…

Я трогала ее, гладила обложку, переворачивала страницы – так и сяк. Убирала в сумку и через пять минут доставала. И снова разглядывала и гладила.

Муж косился на меня и молчал. Понимал, видимо, у меня – процесс. Процесс осознания, что вышла моя книга.

Ночью я не спала. От счастья.

В том издательстве вышли две мои первые книги.

Но…

Прошло это как-то… Никак.

По многим причинам.

И я подумала: амбиции мои, которых, собственно, и не было, вполне удовлетворены. Амбиции родни – тем более. Семья мною гордится. Всем знакомым подарено по экземпляру. Естественно, витиевато надписанному.

Кое-что я в жизни сделала: чуть-чуть, например, побыла писателем.

Громко, конечно, сказано, но… Все же приятно.

А дальше…

Дальше мне писать как-то вдруг расхотелось. Почему? Да потому, что не было мотивации. Вот почему.

Потому что книги мои продавались плохо. Денег это не приносило совсем. Учиться писать на компьютере мне не хотелось. И вообще – потешила самолюбие, и ладно. Хорош.

И я пошла работать.

Работа была интересная – подруга открыла антикварную лавочку и предложила мне быть там – внимание! – товароведом.

Ничего себе повороты судьбы, а?

Я растерялась – ну, какой из меня, медички и чуть-чуть писателя, товаровед?

Смешно.

Подруга, девушка решительная, сказала: фигня! Есть Интернет, я подскажу, интересно обалденно, ты справишься. Не боги ведь горшки обжигают, правда?

И все оказалось правдой.

Я научилась распознавать клейма на посуде и пробы на украшениях. Год, завод или фабрику, страну и прочее.

Это было невероятно интересно!

Особенно возиться с фарфором или фаянсом или с ювелиркой. Я читала статьи, шерстила Википедию.

Я полюбила китайскую технику перегородчатой эмали. Совсем недорогое варшавское столовое серебро. Эпоху арт-нуво и арт-деко. Югендстиль. Бронзу отличала от сплава. Натуральные камни от искусственных. Немцев от итальянцев. Французов от поляков.

Конечно, я понимала не все и далеко не во всем. Тогда подключалась подруга.

Словом, справлялись. Да и поток был совсем небольшой – не огурцы ведь на рынок несли, а раритетные вещицы.

Два года я просидела в этой милой лавчонке в полуподвале, разглядывая в лупу принесенные штучки.

Два года счастья и предвкушения, что вот сегодня нам принесут что-нибудь такое… Такое! Ну, все понятно. Необыкновенное, вот какое!

Кое-что покупала себе – недорогое. Например, у меня до сих пор «живут» прекрасные вазочки, какие-то фарфоровые фигурки, тоже дешевые, без эмблем. Украшения из серебра. То, что я могла тогда себе позволить. Живут и радуют душу.

Лето-2010. Жуткое лето. Смог и жара.

Да это бы ладно!

Но тяжело заболела мама. Первый инсульт. Мы с ней поселились на даче – хоть какое-то спасение от этого ужаса. Мама почти не ходила (перед этим были реанимация и больница – почти два месяца). Она не ходит, но она жива!

Я рядом с ней, естественно. Пытаемся вылезти из этого ада. Она очень старается, но…

Все равно тяжело. Очень.

И снова звонок. От того самого редактора. Мы давно не «слышались», больше двух лет.

И она мне предлагает…

Того, первого, издательства, уже нет – в бозе почило. Работает она теперь в другом, самом большом и самом известном. Самом крутом. Так вот: они меня хотят издавать. И они предлагают выпустить мою серию, авторскую. И для этого надо немного – всего-то написать книгу.

Новую. К августу.

А на дворе июнь.

И больная мама. И жара. И ужасная вонь от пожаров. И компьютера нет. А если бы и был – работать на нем я не умею. Не сподобилась.

Такие дела…

Мне предлагают подумать – ну, скажем, три дня.

Я что-то торопливо бормочу про жару, маму и все прочее. Редактор не настаивает – просто предлагает: если сможете, Маша. Если получится.

Предлагает то, от чего нельзя отказаться!

Потому что такие предложения поступают всего один раз. И называются они ни много ни мало – шанс. Все. Конец.

Не успею, думаю я. Да ни за что не успею! Это нереально, учитывая семейные дела и проблемы…

Даже и браться не стоит – зачем время терять и морочить голову серьезным людям. Голова забита совсем другим – врачи, лечебная гимнастика, массажисты, реабилитологи и снова врачи. Мир замкнулся на этом, и это было единственно важным.

А все остальное – ерунда, и значит, опять не судьба.

Но я вступила с судьбой в противоборство. В схватку, в борьбу. Осмелилась, понимая, что сил у меня совсем немного, а у нее – да навалом у нее сил! Как она испытывает меня! Глумится, хихикая, издевается. Пробует меня на зубок…

А знаешь-ка, милая! А я попробую. Устрою себе и тебе армрестлинг.

Ну – кто кого! Согласна?

Тогда – поехали!

Помню – жара везде. Укрыться негде.

В доме жара, а на улице еще хуже. Мотаюсь из дома на террасу – плохо и там, и там. С утра, естественно, все приготовлено, прибрано, сделаны процедуры, гимнастика и все остальное.

Мама уснула.

И я пишу. До обеда.

Потом кормлю всех – приехали муж и племянник. Уборка, посуда и снова пишу…

Ну, и так далее, со всеми остановками на родных и близких.

И я ее написала! Важно было то, что я это сделала. Мое личное ощущение – я смогла! Не проиграла ей, жестокосердной и насмешливой. Не струсила.

Книгу я отдала в срок, день в день.

И тогда поняла – теперь у меня наступает совсем другая жизнь.

У меня есть работа. Дело. Мое.

Что изменилось в моей жизни? Да все. Моя жизнь организовалась. Она стала планироваться. В ней появились четкость, занятость, которые исключали и хандру, и расслабуху.

Хочешь не хочешь, а надо! Подвести людей, поверивших в меня, я не могу.

Я не могу не сдать вовремя книгу, потому что совсем потеряю покой. Мне же лучше сдать ее в срок!

Признаюсь, сначала был жуткий страх. Страх, посещающий всех без исключения авторов. Знаю, опрашивала.

Страх, что не будет сюжетов. Просто иссякнут – и все! Нечего будет писать.

Со временем он прошел. Теперь думаю: успеть бы написать все то, что задумала!

Потом был страх, что не успею сдать рукопись к сроку.

Всегда успевала, спасибо родителям за переданные по наследству организованность и обязательность.

Не заслуга – черта характера.

А когда терзают фобии и сомнения, наслаждение исключается. Абсолютно! Но первый этап – это надо, это обязательство, надо – хочешь не хочешь – просто сесть за стол и открыть комп, – прошел.

Да, кстати: работать на компьютере я научилась. Просто поняла, что без этого – никак. Да еще и замучила совесть – как они там, бедные, читают мои каракули. Кошмар!

Итак, техника – а с ней я всегда была на «вы» – освоена.

Хотя писала я первое время так медленно и мучительно, что сосредоточиться на самом тексте было сложно. Но, опять же – не боги горшки обжигают!

Освоила.

А вот что произошло дальше…

А дальше произошло то, что я стала ждать! Томиться ожиданием: когда же, когда я «упаду» в свой текст и, потирая руки, начну…

Это стало необходимым, без этого я просто не мыслила жизни.

Это помогало уйти от реальности – ну хотя бы на несколько
Страница 9 из 29

часов.

Разбираться в перипетиях судеб, расставлять человеческие фигурки – как гроссмейстер на шахматной доске. Управлять ими, направлять их. Решать вместе с ними их неразрешимые, казалось бы, проблемы. Выводить на «ясный свет», осчастливливать, восстанавливать справедливость (хотя бы в тексте, пусть не в жизни, пусть).

Я играла в эту увлекательную, витиеватую, кропотливую игру – с такой серьезностью и удовольствием, что…

Да нет, не так все просто. Совсем не так просто, знаете ли.

А бессонные ночи? А размышления и раздумья, пожирающие меня?

При этом я – на земле. Я не в астрале каком-нибудь – ни разу! Я вообще – земная.

И я по-прежнему решаю все проблемы своей семьи. А их, как вы понимаете, меньше не стало.

Просто я стала относиться к ним… терпимее, что ли? Легче?

Не знаю, наверное, да.

А хлопот-то прибавилось. Я же теперь публичная личность! А это предполагает встречи в библиотеках и книжных магазинах. Интервью. Публикации. Телевидение и радиоэфиры. Статьи в журналах, комментарии в газетах. Командировки, кстати.

Расширился – ну, это понятно – и круг знакомых.

А все остальное не изменилось. Вообще! Я по-прежнему жена, дочь, мать и к тому же бабушка. Я по-прежнему отвечаю за всех.

Такая планида!

Но есть прекрасное слово «зато», чудесное слово, оправдывающее всю мою непростую жизнь.

Зато я писатель! Зато у меня есть почитатели, а не только читатели. И их замечательные слова поддержки и даже любви дают мне силы, физические и душевные. Мне пишут со всех концов света!

Зато мной гордится семья. Какую радость я доставила маме!

У меня появилась вторая семья – мое любимое издательство. Там меня всегда поддержат и поймут. А если надо – и пожалеют. Кстати, я по-прежнему работаю с моим первым редактором.

Правда же – это тоже «зато»?..

У меня счастливая писательская судьба – это не мои слова, это слова главного редактора.

О чем они? О том, что мои опусы доходят до читателя и иногда цепляют и трогают его. Помогают ему. Я знаю об этом, поверьте!

Зато у меня замечательная невестка, чудесный сын, верный муж и жива моя мама. А какой у меня внучок! Моя копия, представляете? Вот как бывает…

И – кстати! Я зарабатываю деньги. Впервые в жизни это делаю я.

Чем не еще одно «зато»?

Зато я ощущаю себя… состоявшимся человеком.

Простите мою нескромность. У меня есть дело. Любимое, хоть и нелегкое. Много отнимающее, но и дающее, безусловно, неизмеримо больше. Ощущение себя, например. И это вовсе не значит, что я загордилась! Просто… я стала относиться к себе с уважением.

Разве этого мало? Для меня, например, вполне достаточно.

Я, безусловно, трезво оцениваю себя и не стремлюсь попасть в «эпохальщики» – это было бы просто смешно! Но если… кому-нибудь, когда-нибудь, чем-нибудь я помогла…

А я-то знаю, что помогла! То это значит…

Ну, всем понятно, что это значит!

И еще про судьбу и случай – вот если б я тогда струхнула? Банально испугалась, что не сдюжу, не потяну? Не успею к сроку. Что жарко, что пахнет дымом, что мало времени и вообще…

Если бы я тогда отказалась от шанса? Не взяла бы, как говорят?

Страшно подумать.

Нет, жила бы, конечно. Как-то жила бы…

Но – как?

Ведь самое главное в этой почти невероятной истории – что я обрела себя. При всех прочих приятностях.

Так вот сложилось.

Поэтому – призываю. Имею на это право, поверьте! Не сгоряча – подумать всегда есть смысл, – вступайте в схватку. Не бойтесь поражения. Ведь, в конце концов, если нас победят, то это тоже нормально. А уж если победим мы…

Ведь схватка с самим собой – наверное, самое трудное в жизни. А если ты верхом на коне и даже с поднятым знаменем?

То – честь и хвала. И рок еще сто раз подумает, стоит ли с тобой связываться? Хотя бы по мелочам…

Которые, кстати, особенно утомляют.

И тут еще вспомнилось вот что – подруга, жалея меня, утешала: ну как-то худо-бедно все поправится. Исправится как-то. Жизнь, она ведь как – пожмет-пожмет хорошего человека, ну и отпустит. Или так – Бог закрывает дверь, но приоткрывает окно.

А я так горячо все отрицала! Почему-то в справедливость убытка мне верилось гораздо сильнее.

Что вообще может поменяться в лучшую сторону? Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете?

Да и к тому же – в чудеса и всякую там прочую ерунду вроде «счастливой случайности», чего-то «на роду написанного», обычно верится только в первой половине жизни. А я была определенно уже во второй.

Но, как говорила кэрролловская Алиса, чем дальше – тем все чудесатее и чудесатее!..

И у меня нет оснований ей не верить.

А давай попробуем!

Татьяна Корсакова, прозаик, врач-физиотерапевт

Родилась и живет в Беларуси и уже больше десяти лет совмещает врачебную практику с написанием мистических романов. Идея первой книги пришла к ней после рождения старшего сына – вдруг захотелось добавить в обыденность немного сказки. По мнению Татьяны, счастье прячется в мелочах. Летний вечер на даче, крылечко, одно на двоих, чашка крепкого кофе и детский смех – вот оно, настоящее счастье!

* * *

Она была еще молода, но уже успешна и чертовски уверена в себе. У нее был загородный дом, который «семейное гнездо» и «неприступная крепость», а еще – сногсшибательные красные боты.

А у меня была съемная квартира, туманные перспективы и токсикоз.

Наши миры надежно разделял экран телевизора, но кое-что нас все-таки связывало.

Она уже была известной писательницей, а я еще только мечтала ею стать.

Мечты эти были робкие и осторожные. В свете приключившейся беременности они и вовсе казались блажью, потому как всем известно: беременным барышням свойственны всякие милые чудачества и неожиданные желания, навроде клубники в январе. Гормональный фон способствует…

Вот только я не хотела клубники, мои желания были куда неопределеннее и куда масштабнее. Они были настолько масштабными, что даже признаваться в них было неловко.

Где я и где те запредельные дали, в которых обычная, в общем-то, женщина, пусть и чертовски уверенная в себе, может, не моргнув глазом, назвать себя писательницей и продемонстрировать всем желающим свою книгу?! И даже не одну, а целую полочку!

Определенно – блажь и чудачество…

Блажь и чудачество должны были пройти если не вместе с токсикозом, то хотя бы вместе с беременностью.

Так я себя уговаривала и вразумляла, и в дальние дали заглядывать себе запрещала, а если и заглядывала, то одним глазком, осторожно и воровато.

Токсикоз и беременность закончились закономерно – тем, ради чего, собственно, и затевались: рождением сына.

И, казалось, отпустило.

Насыщенные тысячей дел дни и бессонные ночи способствовали лишь мечтам об отдыхе, а прочие наивности и глупости теряли актуальность и блекли перед радостью материнства. И только где-то на задворках подсознания жила мечта о полочке с собственными книгами и сногсшибательных красных ботах.

Но младенцы – это такие чудесные существа, которым свойственно расти, набираться сил и самостоятельности, и рано или поздно у любой мамы появляется время на себя. Его не так чтобы очень много, но в сравнении с прежним цейтнотом вполне достаточно.

А когда у женщины появляется свободное время, ее начинают одолевать думы. Может, не всех женщин, но меня – точно. И вот тут внезапно оказывается, что чудачества и блажь
Страница 10 из 29

никуда не делись – они отсиделись в подполье, переждали смутные времена и с новыми силами ринулись в бой.

Был соблазн оправдать свое легкое безумство материнской любовью – написать детскую сказку, внести свою лепту в развитие подрастающего поколения. Вот только сказки никак не писались, а если и писались, то были явно не для детской аудитории.

Писалось по большей части что-то затейливое, с чертовщинкой. Писалось от руки, складывалось в аккуратную стопочку, пряталось в папочку.

До лучших времен.

Когда придут лучшие времена и что тогда делать с папочкой, я тогда еще не знала.

Вопрос – где я и где тот волшебный мир, по-прежнему оставался актуальным и авторскому становлению никак не способствовал. Наверное, именно тогда я и начала понимать, что это неправильный, контрпродуктивный вопрос. Сделать бы его чуть более оптимистичным, развернуть бы к лесу задом, а ко мне передом!

И я начала искать варианты.

Сейчас информационный мир изменился. Иногда мне кажется, что до неузнаваемости. Сейчас каждый третий пытается мыслить позитивно, вытаскивает себя на новый уровень развития и бытия.

А тогда, больше десяти лет назад, в чудеса верили единицы, особенно в провинции, особенно в кругу физиков, а не лириков.

Но книги уже были!

Удивительные, особенные книги, которые казались куда более сказочными, чем те, что я пыталась писать. И авторы этих удивительных книг обещали всем желающим почти невозможное. Они были настолько убедительны, что хотелось взять и попробовать, поверить в чудеса – и в себя до кучи.

В этом не было ничего сложного. Впечатлительным натурам проще всего впечатляться и выстраивать миры внутри себя. Это приятно, увлекательно и совсем не затратно. И даже если внешний мир не отзовется, ничего страшного не случится – просто еще один опыт в копилку личных достижений.

А если он вдруг возьмет и отзовется?!

Пока не попробуешь – не поймешь.

И я попробовала.

Начала с самого простого – освоила Интернет. Тогдашний, многолетней давности Интернет еще был добр и снисходителен к неофитам, делился ссылками и сайтами, помогал заводить знакомства с такими же слегка ненормальными, слегка одержимыми, как и я.

Вдруг оказалось, что их много – ненормальных и одержимых!

И собственные страхи и странности на их ярком и смелом фоне уже не казались такими уж эксклюзивными и невероятными, а мечта вдруг сделала шаг к свершению.

Робкий такой шажок…

Хочешь для себя чуда? Придумай и сформулируй!

А еще лучше, коль уж рвешься в писатели – запиши!

И я придумала, поверила волшебным книжкам, утверждавшим, что невозможное возможно, стоит только захотеть.

Рассказ родился за пару часов.

Он был не то чтобы совсем обо мне, но о моих чаяниях – уж точно. Это была моя первая попытка проложить маршрут если не в реальном мире, то хотя бы в мире вероятностей.

Может быть, поэтому он получился немного сказочный…

«Экий ты, однако, затейник!» – улыбнулась кикимора и кокетливо заправила за острое ушко изумрудно-зеленую прядку…

Силантий поставил многоточие, потер уставшие от ночного бдения за ноутбуком глаза и откинулся на спинку кресла. Все, дело сделано! Текст, конечно, еще сырой и нуждается в изрядной доработке, но вот она – вынашиваемая много месяцев идея, выстраданная, воплощенная в маленькие черные буковки!

На колени с требовательным мяуканьем запрыгнула кошка, потерлась башкой о подбородок Силантия, заглянула в глаза. Кошка была самая обыкновенная, серая с рыжими подпалинами. Она жила с ним уже пять лет и с первого дня отзывалась на кличку Приблуда. То есть сначала это была не то чтобы кличка, а простая констатация факта.

Силантий подобрал кошку в лесу, худющую, полудохлую, с выпирающими ребрами, и весь путь домой недоумевал, что несчастная зверюга делает в здешней глуши. А зверюга затаилась у него за пазухой и, кажется, даже не дышала. Может, спала, а может, боялась, что Силантий передумает и оставит ее умирать от голода под вековой елью.

Чего греха таить, была у него такая мыслишка. Ну зачем ему в хозяйстве кошка – существо для лесной жизни бесполезное и даже хлопотное! Пусть бы себе и дальше лежала там, где и раньше, – не он положил, не ему и забирать. Силантий, помнится, уже и лапу еловую опустил, и пару шагов прочь сделал, а потом вдруг вернулся. Что-то там такое у него внутри екнуло. У него – жалости не ведающего таежного отшельника, лучше других разбирающегося в законах джунглей и пищевых цепочках!

Зверюга из пищевой цепочки выбивалась, выглядела жалостливо и обреченно.

И вот… екнуло.

Никак особенно Силантий за Приблудой не ухаживал, просто положил на коврик у камина, перед носом поставил две плошки: одну с мясом, вторую с разведенным сухим молоком. Так она и пролежала на коврике больше недели: вела себя тихо и уважительно, Силантию не мешала, только поглядывала настороженно.

А потом вдруг исчезла.

Ну, исчезла – и исчезла, может, ушла по какой своей кошачьей надобности. Силантий особо из-за пропажи не тужил – лес дал, лес взял. У него и своих забот хватало.

Приблуда вернулась через пару дней.

Она сидела на крылечке, смотрела внимательно, переминалась с лапы на лапу. Здесь же, на крылечке, кверху пузом лежала мышь – плата за постой и заботу.

Силантий от подарка отказался, но Приблуду за старания погладил. Вот как только погладил, так она и стала частью его холостяцкой жизни, освоилась, отъелась, даже слегка обнаглела. Спать укладывалась исключительно в Силантьеву постель, долго там ворочалась, тарахтела, терлась горячим боком, а потом затихала до самого утра. А если, как сегодня ночью, хозяин спать не ложился, устраивалась на рабочем столе, сбоку от ноутбука, и сквозь ленивую полудрему следила за скачущим по экрану курсором. Сначала, правда, пыталась курсор ловить, но Силантий строго-настрого запретил – нечего хорошую вещь портить.

К ноутбуку у него было отношение особенное, граничащее с обожанием. Он был не чужд достижениям цивилизации, почитал кое-какие из них за несомненные блага и готов был до хрипоты доказывать особо ортодоксальным своим соседям, что дизельный аккумулятор – это не блажь, а жизненная необходимость, что в тяжелом роке нет ничего ужасного, а мобильный телефон – не роскошь, а средство коммуникации. Но компьютер из списка предметов жизненной необходимости выбивался. Он был из другого мира. Нет, он сам был другим миром – целым миром, упрятанным в узкую пластмассовую книжицу. В компьютере был Интернет – слава беспроводному Интернету! – и в Интернете можно было самовыражаться!

Раньше Силантию приходилось самовыражаться исключительно на бумаге: сначала по старинке, от руки, потом с помощью печатной машинки. Времени на это уходило много, бумаги еще больше. Зато с растопкой камина, еще одной блажью лесного отшельника, проблем не возникало. Силантий садился по-турецки на коврик и скармливал огню один листок за другим. В такие минуты он ощущал какую-то сладостную горечь, сравнивал себя с Гоголем и мечтал о грядущей славе. Время убегало, огонь в камине никогда не голодал, а написать роман до конца так и не получалось. Кто сказал, что рукописи не горят?

Еще как горят…

Так Силантий и жил до прошлогодней весны. Весной на него нападала какая-то особенная решимость, все свои самые
Страница 11 из 29

важные начинания он задумывал именно весной, вышагивая по проталинам, перепрыгивая ручьи с талой водой, барабаня палкой по замшелым еловым стволам. Ему нужен компьютер!

И Интернет тоже нужен – непременно!

Тимофей, единственный друг и единственная связующая нить с цивилизацией, явился по первому зову – через три дня. Он выглядел усталым, но довольным, с порога принялся выкладывать на стол гостинцы: пачку кофе, пакет мятных леденцов, целую упаковку шоколадных батончиков, диск с новым альбомом «Металлики», стопку журналов и бутылку беленькой.

–?Поздравь меня, дружище! – сказал и улыбнулся совсем по-мальчишески.

–?Поздравляю.

Силантий сунул за щеку леденец, с нежностью погладил глянцевую поверхность журнала «Гео», понюхал пахнущий пластиком и долгими часами удовольствий диск, а шоколадки со смущенной улыбкой спрятал в книжный шкаф. Шоколадки – это не ему, это Устюше, она их любит больше всего на свете.

Кажется, даже больше чем его, Силантия.

–?А с чем поздравлять-то? – спросил запоздало.

–?С тем, что я теперь не просто егерь, я теперь старший егерь! – Тимофей сорвал с головы шапку, плюхнулся на табурет. – Гордись знакомством! Зарплата почти в два раза больше, мотоцикл «Урал» в личное пользование, ружьишко вот, – он ласково похлопал по прикладу двустволки.

Силантий поморщился: оружие он не признавал и не любил. Больно помогло Тимофею ружьишко-то, когда десять лет назад на него, еще сопливого пацаненка, напал шатун! Если бы Силантий тогда не вмешался, не было бы сейчас старшего егеря Тимофея Ивакина, а были бы обглоданные зверьем и временем косточки, каких в лесу полным-полно…

Они сидели перед зажженным камином – Силантий с рюмкой беленькой, а Тимофей с кружкой фирменного силантьевского березового кваску. Квасок был особенный, на меду настоянный, по крепости уступающий «беленькой», но уж ясное дело, куда более вкусный.

Сидеть, смотреть на огонь, слушать балабола Тимофея было хорошо. Так хорошо, что Силантий едва не забыл о главном – о ноутбуке. Вспомнил, только когда гость уже засобирался в обратный путь, изложил свою просьбу и, смущаясь, попросил поторопиться. Тимофей поторопиться пообещал, сказал, что на следующей же неделе съездит в райцентр и все исполнит в лучшем виде. А потом, хитро сощурившись, спросил, зачем Силантию ноутбук. Была мыслишка соврать, но Силантий подумал и рассказал правду: про рукописи, про Гоголя, про свои писательские устремления. Тимофей устремления одобрил, сказал, что это будет клево и креативно. Что такое «креативно», Силантий не знал, а спрашивать постеснялся.

Друг не подвел – ровно через месяц в Силантьевой берлоге появился ноутбук. Он освоил новое чудо в рекордно короткие сроки: сначала сам компьютер и «Ворд», а потом тайны Всемирной паутины.

Тайны были велики и необъятны, требовали времени и долгого осмысления. Времени у Силантия было достаточно, и он с головой окунулся в виртуальную жизнь.

Жизнь в Интернете била ключом, бурлила и фонтанировала, а иногда подбрасывала подарки. Силантий набрел на форум молодых литераторов, осмотрелся, освоился, вступил в переписку, «набрался позитива» и решился наконец взяться за книгу.

Жанр выбрал креативный – теперь он знал, что такое креатив!

Это – славянское фэнтези. Хотел поведать миру всю правду про домовых, русалок, полевиков, леших и кикимор, украсить эту правду лесным колоритом, обострить детективной интригой, смягчить любовной линией. Он уже и название для книги придумал. Дело осталось за малым – воплотить мечту в жизнь.

На воплощение ее в жизнь ушел год.

Силантий так погрузился в работу, что иногда не до конца осознавал, где реальность, а где вымысел. С реальностью его связывали старший егерь Тимофей, кошка Приблуда да изредка наведывающаяся в его логово Устюша. Устюши он особенно стеснялся, даже ноутбук прятал перед ее приходом. Но только она каким-то своим особым женским чутьем все про его тайны выведала и совершенно нежданно их одобрила. В благодарность Силантий любовную линию в книге чуток углубил, добавил красок и целых три ночи, обливаясь потом и жутко смущаясь, выписывал эротическую сцену, а Устюшу с тех пор называл исключительно «моя муза».

И вот когда рукопись, пусть еще и «сырая», но уже вполне реальная, была аккуратненько заархивирована в компьютерном нутре, предстояло самое страшное – явить ее миру!

Посредниками между миром и Силантием были редакторы – существа неведомые, но, по рассказам бывалых литераторов, опасные и жестокосердные. Конечно, можно еще месяц-другой свое детище подрастить, попестовать, но потом, хочешь не хочешь, а придется отдавать кровиночку в чужие руки.

Силантий промучился три месяца, похудел, с лица спал, и однажды, особо темной ночью, решился – отослал-таки рукопись.

Все, дело сделано!

Теперь уж от него ничего не зависит, теперь остается только ждать.

А ждать ему, Силантию, не привыкать. Да вот только оказалось, что это совершенно особенное ожидание, ни с чем ранее испытанным несравнимое: муторное, выжимающее все соки, попеременно швыряющее от надежды к отчаянию…

Силантий был как раз в самом эпицентре отчаяния, когда это случилось.

Это подмигивало ему с экрана ноутбука, обещало либо вечное блаженство, либо адовы муки.

Это – было письмо из издательства, самого крупного, самого заветного.

Открыть послание Силантий сразу не смог: ходил вокруг ноутбука, почесывал за ухом притихшую Приблуду, допивал остатки кофе, догрызал неприкосновенный запас карамелек – и все никак не мог собраться с силами.

К решительным действиям его подтолкнул страх. А что, если письмо исчезнет или ноутбук, боже упаси, сломается?..

Силантий уселся за стол, кликнул мышкой и перестал дышать…

«Здравствуйте, Силантий! Прочел Вашу рукопись и должен признать ее весьма занимательной, хотя местами и неоднозначной. Вот несколько моментов, которые меня озадачили. У Вашего лешего есть хвост. Но ведь это нонсенс! Леший – совершенно особенное существо, чем-то похожее на фавна, только без рогов и уж точно без хвоста. Теперь – кикимора. Почему у нее зеленые волосы? Она же не русалка. А острые уши? Вы уж меня извините, но это вообще эльфийские штучки, в славянском фольклоре категорически неприемлемые. Есть еще некоторые спорные моменты, которые мы с Вами, надеюсь, обсудим в приватной беседе уже после заключения договора. С уважением, заведующий редакцией фантастической прозы…»

Силантий прочитал раз, потом еще раз, сходил к бочке с квасом, зачерпнул ковшик, вернулся к столу, выпил, не чувствуя вкуса, вытер рукавом рубахи мокрые усы и только после этого позволил себе поверить.

Свершилось!

Не случилось, не произошло, а именно свершилось.

Ему предложили договор, его книгу, вымученную, выстраданную, издадут в самом крупном издательстве. Конечно, надо кое-что подправить, но ведь свершилось же!

…Застолье, посвященное рождению новой звезды славянского фэнтези, подошло к концу. Уехал на своем «Урале» Тимофей, разбрелись по домам соседи. С Силантием осталась только Устюша. С недавних пор она оставалась у него все чаще, и это вселяло оптимизм и мальчишеские надежды. Устюша хрустела шоколадкой, поглаживала Приблуду и поглядывала на Силантия ласково и загадочно.

–?Устюша, – он улыбнулся
Страница 12 из 29

смущенной улыбкой, – а как думаешь, это не очень страшно, что ради издания я погрешил против истины? Хотел правду жизни показать, а пошел на поводу у редактора. Может, стоило на своем настоять, сказать, что это такое особенное авторское видение?

–?Если ради издания, то простительно.

Устюша засмеялась прозрачным серебряным смехом, заправила кокетливую изумрудно-зеленую прядку под косынку и добавила:

–?Предлагаю пригласить твоего редактора к нам в гости. Пусть лично убедится, что ты совсем не похож на фавна.

Теперь рассмеялся Силантий, радостно и озорно, как не смеялся уже лет триста.

–?Экая ты, однако, затейница! – сказал он и поцеловал зардевшуюся от удовольствия Устюшу за острым ушком…

Вот такая мелочь – всего на насколько печатных страниц. Легкая вещь, но с правильным финалом, где мечты сбылись и «наши победили», изменила всю мою жизнь.

Конечно, узкая тропинка не стала в одночасье торной дорогой, и лепестки роз под ногами не шелестели, и пахать приходилось днями и ночами, но маршрут был проложен, оставалось лишь сделать первый шаг.

Хватило решимости написать первую книгу, хватило смелости отправить рукопись в издательство – самое крутое, самое заветное, чтобы не мелочиться!

Только с терпением возникли определенные трудности, терпение никогда не было моей самой сильной стороной, но мы с ним справились. И авторы волшебных книг не подвели.

И сама я очень вовремя и очень правильно сказала себе: «А давай попробуем!»

У меня все еще нет загородного дома, который «родовое гнездо» и «неприступная крепость», и сногсшибательные красные боты утратили свою актуальность.

Но теперь у меня есть собственная книжная полка, и теперь уже я, не моргнув глазом, могу назвать себя писательницей.

Искушение

Роман Сенчин, прозаик

В детстве, как все мальчишки, зачитывался приключенческими романами Стивенсона, Верна, Скотта, пока не познакомился с неоклассической прозой Распутина, это потрясение предопределило повествовательную манеру, с которой Роман через много лет стал лауреатом главных литературных премий России. Счастье, считает Роман, это воспоминания, от которых становится тепло на душе.

* * *

В кармане оставалось сто пятьдесят рублей. В конверте из-под приглашения на премию «Русский Букер», хранящемся в ящике стола семейном бюджете, – последняя тысяча. Имелась у меня, правда, заначка, три тысячи, но что это? – пшик, пару раз в магазин сходить…

А до зарплаты – двадцатка на срок больше недели, а до ближайшего гонорарца – тысяч в семь – почти месяц.

Катило, катило несколько лет и вот – новая черная полоса.

И она тем более черна, что за эти несколько лет мы привыкли жить, не экономя на всем, не ужимаясь. Нормально жили, на море летом ездили, в Париже побывали. Расслабились, расплылись, а теперь приходится ужиматься. Не с хлеба, конечно, на воду, но без изысков. Клубника на столе зимой не появляется.

А так казалось все надежно и крепко.

Однажды написал беспросветную повесть о семье, которая вынужденно переезжает из города в деревню и там гибнет…

Такая фабула у меня была и в двух-трех предыдущих вещах, но эта повесть, опубликованная не в самом заметном журнале, вдруг вызвала у московских интеллигентов бурную реакцию, появились рецензии, статьи, возникли дискуссии, выдвижения на премии…

Одно из крупнейших издательств заключило со мной договор, издало повесть книгой. Аккуратная такая книга получилась – не тонкая и не толстая – триста с небольшим страниц.

Первый тираж, три тысячи экземпляров, разошелся довольно быстро. Выпустили второй. Заключили договоры еще на несколько книг.

Издали одну за другой…

Конечно, было тревожно. Тревожно всегда: в любой момент у любого пишущего может оборваться та ниточка, на которой висит самое главное – способность писать.

И все. Как говорили раньше: «Муза меня не посещает».

Можно сидеть сутками за столом и понимать – пустота. Но тут тревога была конкретная: книги продавались плохо, критики писали, что планку той своей повести я не преодолел…

Хреновато, когда у писателя есть визитная карточка. Тем более если она уже потасканная, несвежая. Бывает, автора и в восемьдесят лет воспринимают по книге, которую он написал лет в двадцать пять. А следующие сорок – довесок к той, давней…

Теперь я не знал, о чем писать. То есть наметок было достаточно: жизнь каждый день дает пищу, но наметки – одно, а сюжет хоть какой-нибудь – другое…

Да и не в сюжете дело.

Много лет я писал о том, что критики характеризуют как «свинцовые мерзости жизни», главные герои большинства вещей напоминали меня самого.

Но теперь, после периода относительного благополучия, премий, одна из которых оказалась достаточно денежной, входить в прежнюю реку было как-то стыдно, что ли. Вот, скажут, как сыр в масле катается, а пишет про проголодь и прочие мраки.

Лицемер!..

И главное – я сам себе говорил подобное, как только задумывался о новой большой вещи, где должны были фигурировать униженные и оскорбленные. И вспоминалось где-то вычитанное: после премьеры «На дне», двух часов созерцания людских страданий, Максим Горький сказал друзьям и почитателям: «А теперь едем жрать к Тестову!»

Можно было попробовать написать большую вещь не про униженных, но я боялся. Одно дело рассказ, а другое – несколько сотен страниц связного текста…

Где найти хоть какой-то конфликт? Где набрать деталей?

В сорок с хвостом лет я понял, что, по существу, ничего про реальную сегодняшнюю жизнь не знаю. Пока, попав в струю, занимался несколько лет стилистической правкой и изданием своих прежних вещей, потребности обращать внимание на то, что происходит вокруг, не возникало. И теперь, оказавшись с жалкой мелочишкой в кармане, с очень невеселой перспективой на ближайшие недели, я лишь растерянно озирался вокруг, пытаясь понять: как быть и что делать.

Это, конечно, будет воспринято как литературный прием из разряда беспомощных… Что ж, воспринимайте, но так и случилось: в момент моих самых грустных раздумий о будущем пришло письмо.

Раздумья были тем более грустные, что над ними нависал черный жирный вопрос: на какую работу возьмут сорокалетнего человека с дипломом, где в графе «специальность» значится «литературное творчество», и с трудовой книжкой, в которой записано, что я работаю почти пятнадцать лет в специфическом еженедельнике, где изучаются проблемы современной литературы; а интересуется этими проблемами куда меньше людей, чем проблемами транзита сжиженного газа? Английского языка я не знаю, креативностью не отличаюсь, в экономике, политике, автомобилях, дизайне не разбираюсь…

И тут на «мыло» капнуло послание.

Поначалу я решил, что это спам и чуть не отправил его в корзину, но вчитался – и черный жирный вопрос в мозгу стал бледнеть.

Послание было следующее:

«Уважаемый Роман Валерьевич,

Настоящим письмом мы хотим засвидетельствовать Вам свое почтение и просим рассмотреть предложение о возмездном сотрудничестве в рамках входящего в состав нашей Компании центра просвещения, который в настоящее время ведет работу по созданию всеобъединяющих гуманитарных стандартов.

Мы выбрали Вас, как одного из наиболее авторитетных представителей интеллектуального сообщества, человека,
Страница 13 из 29

который искренне переживает за лучшее изменение окружающего нас мира. И полагаем, что Вам будет интересно принять участие в работе коллектива, который ведет работу в данном направлении.

В рамках данного предложения мы хотели бы просить Вас принять приглашение о встрече с главой нашего общества, которая пройдет по предварительной договоренности.

Подробнее о нашей деятельности Вы можете узнать из презентации, приложенной к данному письму».

Дальше – контактные телефоны, адрес…

Москва-Сити, башня «Москва».

Меня, конечно, зацепило слово «возмездное». Если «безвозмездно» – это бесплатно, то, значит, «возмездно» – за деньги…

Неплохо.

Сходил к мусоропроводу, покурил, а потом стал изучать «презентацию».

Несколько отсканированных страниц какой-то брошюры напоминали сектантский журнал вроде «Сторожевой Башни» – тоже улыбающиеся лица благообразных людей, некие схемы, стрелочки, следование которым дарует благодать…

Вчитываться я не стал, выхватил взглядом несколько фраз:

«Необходимые условия успешного развития», «комплекс личностных и деловых стандартов», «улучшение человека», «единая платформа универсальных подходов и методов», «понятные регуляторы», «преодоление разного понимания объединяющих ценностей»…

В общем, эта вот компания, как я понял, хочет создать для людей некий кодекс жизни – личной и общественной. Набор правил.

Что ж, можно поучаствовать, тем более если это оплачивается…

Глянув в Интернет, я узнал: глава компании, Игорь Алексеевич Беляев, входит в список богатейших российских предпринимателей.

Не должен скупиться.

И я написал ответ: «Готов к встрече».

Через несколько минут пришло сообщение, что встреча состоится через три дня там-то и тогда-то.

Пропуск будет заказан.

За эти три дня конвертик с бюджетом опустел окончательно, заначка сократилась до тысячи. В карманах у меня была горстка мелочи, пачка сигарет и проездной на метро с десятком поездок. Жена впервые за долгое время спросила: «А как у нас с деньгами?» И я бодро ответил: «На подходе».

Но призрак хлеба и воды становился все более ощутимым. Бродил где-то поблизости, постукивая сухими костями.

Думать я ни о чем не мог, писать – тем более. На работе тупо сидел за столом, делая вид, что вычитываю верстки; в соседнем кабинете директор с главным редактором пытались найти возможность погашения долга за аренду помещения…

То и дело я открывал хранящуюся в моем мобильнике эсэмэску.

«Роман Валерьевич, вас ждет кредит 400 000 рублей под 17 % годовых. Ждем вас! Не забудьте паспорт».

Так тянуло поехать в банк и взять эти четыреста тысяч…

Дома я поскорее ложился в кровать, отворачивался к стене, и когда жена удивленно спрашивала: «Ты уже спишь?» – сонно мычал…

Выехал на встречу за полтора часа до назначенного времени.

В Москва-Сити я до этого не бывал – торчащее скопище небоскребов пугало, а не притягивало…

Вообще признаюсь: я побаиваюсь Москвы, особенно новых для себя мест – кажется, свернешь с привычного маршрута, перейдешь не на свою ветку метро, и что-нибудь случится страшное.

А то и вовсе исчезнешь.

Несколько раз у меня случались приступы паники, когда я терялся в лабиринте выходов на станции «Китай-город», плутал в паутине переулков между Маросейкой и Солянкой, метался в полутьме пустой и тихой «Арбатской» Филевской линии…

Сегодня геморрои начались еще в метро.

И опять на Филевской.

Мне с этой линией особенно не везет – какая-то она непостоянная, неустойчивая, как русло реки в пустыне. К тому же у нее появился отросток.

Без осложнений я добрался до «Киевской-кольцевой», перешел на «Киевскую – Филевскую». Увидел стоящий поезд и прыгнул в него.

Поехали.

– «Студенческая», – объявил из динамиков автоматический голос; я не обратил на это внимания, обдумывая свое поведение на встрече: нужно было сразу показать, что я не лох какой-нибудь.

– «Кутузовская», – еще через некоторое время сообщил голос, и я забеспокоился.

– А когда «Выставочная»? – спросил у соседей.

– Хо-о! – развеселился неинтеллигентный мужчина справа от меня. – Эт ты промахнул. Выгребайся и обратно ехай. На «Киевской» узнаешь.

Я выскочил, сел в обратный поезд.

Там уж тщательно изучил путь до нужной мне станции.

Не то чтобы я не знал о переменах на Филевской линии. Нет, слышал, конечно, радовался открытию новых станций, но не вникал – не надо было. Когда-то давно, правда, ездил на «Пионерскую» – к приятелю-поэту, но потом он женился, переквалифицировался в публициста с неблизкими мне взглядами, и с тех пор в этом направлении у меня не возникало потребности.

А теперь попал…

Поезда по тому отростку, на котором находилась нужная мне «Выставочная», ходили редко – раз в десять минут, и я стал понимать, что опаздываю.

А пока искал нужное направление к башне «Москва», кружа по огромному торговому центру, опоздание стало необратимым. Успокаивал я себя мыслью, что в Москве почти все опаздывают, пятнадцать минут и опозданием не считается. В крайнем случае, можно сказать «пробки» и, быть может, получить сочувствующий кивок. Они-то не знают, что у меня нет машины…

Я почти бежал по бесконечному торговому центру, мимо витрин с одеждой, иномарок, обвязанных подарочными лентами, фонтанов, банкоматов. Ко мне подстроился юноша в клетчатой рубашке и заговорил доверительно:

– Вы знакомы с нашей системой скидок и бонусов?

– А в какой стороне башня «Москва»? – перебил я его своим вопросом.

Юноша, словно подбитый истребитель, отвалился от меня, ушел куда-то вправо… Оглядываться на него я не стал.

Наконец я оказался перед нужным небоскребом. На мгновение приостановился, задрал голову: башня представляла собой несколько небрежно поставленных друг на друга кубов.

Дочки так года в два строили. Кубики у них неизбежно падали.

Конечно, тут все серьезно, небрежность нарочитая – дизайн такой, но все-таки… Как в таких кубиках чем-то серьезным заниматься?..

Я опасаюсь высоты.

Точнее – сознания бессилия. Вот начнет этот небоскреб рушиться, а я на каком-нибудь этаже.

И что?..

На земле надежней.

Но все же вбежал внутрь, нашел ресепшн, сунул девушке паспорт, назвал, куда мне надо. Она, как мне казалось, очень долго копалась в компьютере, слишком медленно что-то там набирала.

А минуты капали.

Доберусь сейчас, а мне: все-все, поздно, Игорь Алексеевич занят другими вопросами…

– Лифты правого крыла, пожалуйста, – девушка мягко положила на стойку паспорт и карту-пропуск.

С лифтами опять чуть не вляпался.

Увидел втекающую в раскрытые стальные створки стайку, и уже хотел было шмыгнуть следом, но тут заметил, что один мужчина не входит, а тыкает пальцем в экранчик в стене.

– А как тут нужно, чтобы поехать? – спросил я.

– Наберите этаж на дисплее, – без раздражения ответил он, – высветится номер лифта.

И, глянув на меня, зловеще пошутил:

– Иначе можно умчаться в бездну.

Может, кстати, и не пошутил.

В офис я вошел в час двадцать. На двадцать минут опоздал.

Это серьезно.

– Здравствуйте, – обратился к стоящему у дверей огромного роста парню в темно-сером с поблескивающими нитями костюме, – а как мне Игоря Алексеевича?..

– Вы Роман Валерьевич? – девичий тонкий голосок сбоку.

– Да.

Я обернулся, увидел
Страница 14 из 29

миниатюрную симпатичную девушку. Она улыбалась приветливо, и я попытался улыбнуться.

– Очень приятно, – сказала она. – Проходите в переговорную, Игорь Алексеевич скоро подойдет. Подождете немножко?

– Конечно.

Я направился туда, куда она указала. Девушка – следом.

– Чай, кофе? – спросила.

– Нет, спасибо, пока не надо.

– Присаживайтесь.

Комната с овальным столом. Стулья.

Больше никакой мебели, если не считать мебелью кондиционер. На столе стопка толстых книг, стационарный телефон…

Меня привлекло окно – во всю стену, от потолка до самого пола. Вот так вот: пол, потом стекло, а дальше сразу же пустота.

Никакого даже бортика.

В американских фильмах разорившиеся бизнесмены разбегаются и вылетают из таких окон. Или успешных выбрасывают конкуренты…

За окном раскинулась широкая панорама Москвы. Всего-то пятнадцатый этаж, а кажется, что летишь…

Панорама, правда, не очень живописная.

Я осторожно посмотрел вниз.

Там, почти под стеной башни, несколько рабочих долбили бетон какой-то неудачной пристройки отбойными молотками, экскаватор черпал обломки ковшом и грузил в кузов грузовика. Всё это происходило бесшумно: видимо, стекло было звуконепроницаемым.

Я отступил от окна и тут же услышал быстрое:

– Здравствуйте!

В комнату вошел парень в темно-красном спортивном костюме, лет двадцати пяти на вид. Я подумал, что это какой-нибудь технический работник здания – заскочил проводку проверить или еще что, и ответил небрежно:

– Здрассте…

Но парень по-хозяйски шлепнулся на стул, кивком пригласил садиться напротив.

Я кашлянул, сел.

– Вы ознакомились с нашим проектом?

– Ну… в общих чертах…

Парень в спортивке, а теперь я понял, что это и есть Игорь Алексеевич – миллионер, успешный предприниматель, – пристально на меня посмотрел. Один глаз смотрел прямо, а другой чуть-чуть в сторону.

Мне стало не по себе.

– Жаль, что не ознакомились, – сказал Игорь Алексеевич.

– Да нет, презентацию я прочитал, внимательно прочитал, – стал убеждать я и слышал, что говорю неубедительно. – Но лучше вот так, в личном общении.

Бизнесмен помолчал несколько секунд.

Потом как-то с усилием начал:

– Примитивно говоря, мы пришли к необходимости создания универсальной системы, комплекса стандартов, которые могли бы помочь создавать не только успешные компании, но и изменили бы в целом взаимоотношения между людьми. Я, кстати, много раз говорил об этом в интервью, писал в статьях. Не встречали?

– Ну…

Это проклятое «ну» очень часто выскакивает первым из множества более приличных слов, какими можно начать ответ.

– Встречал, конечно! Но, понимаете, встречать, это одно, а проникнуться…

– Не прониклись, значит, – досадливо качнул головой Игорь Алексеевич и снова, уже как-то прищурившись, посмотрел на меня, словно готовясь поставить на мне крест.

Я начал внутренне, глубоко внутри, раздражаться…

Чего он хочет, действительно? Чтобы я сразу заявил: «На все готов! Жду заданий!» И каблуками прищелкнуть.

– Понимаете, – опять не очень удачно начал я, – идея, конечно, интересная… Благородная, точнее… Но вряд ли ее получится в жизнь воплотить.

– Почему?

– Не будут люди следовать комплексу… То есть одни будут пытаться, а другие не будут. И эти первые тоже в итоге не станут.

Бизнесмен снова прищурился, теперь как-то угрожающе.

Сказал тихо, но внятно:

– Чтобы это заявлять, нужны аргументы.

– В природе человека заложено нарушать законы, что-нибудь пытаться украсть, строить козни, ругаться.

– Вы не верите в людей?

– Н-ну… В общем, да.

Игорь Алексеевич тяжко вздохнул:

– У нас было относительно вас другое мнение. Мои советники доказали мне, что вы болеете за людей, и, судя по тому, что я о вас читал, это так. А на деле… Извините, что мы вас пригласили.

Он сделал движение подняться, но не поднялся, а спросил, глядя одним глазом в мои глаза, а другим куда-то в висок:

– Вы считаете, что человек изначально порочен? Что он уже рождается вором и скандалистом?

– Ну, не все. Не все, конечно…

Я давным-давно ни с кем не спорил на эти темы; споры о человеке остались где-то в юности, на пороге взрослой жизни, а потом стало не до того. И сейчас, получив возможность высказаться, я увлекся:

– Есть предрасположенность, наследственность. И, по сути, ребенка уже в три года видно… видно, каким он будет. И если ребенок в три года ворует, дерется, ведет себя плохо, то ничем его не перевоспитаешь.

– Но ведь это фашизм, – перебил Игорь Алексеевич. – Вы что – фашист?

Я вздрогнул и почувствовал, как меня заливает бешенство.

Но отозвался внешне спокойно:

– Зачем вы меня оскорбляете?

– Нет, я не оскорбляю: я констатирую. Есть демократы, есть монархисты, есть фашисты. Если вы готовы отбраковывать людей в трехлетнем возрасте, то как это назвать?

– Я не отбраковываю. Я принимаю людей с недостатками, даже злодеев, как данность. К тому же, – бешенство пригасло, хотелось продолжать разговор, сказать что-то такое, что знакомым людям я не скажу, – к тому же мне такие люди необходимы.

– Для чего?

– А о ком мне писать, если они исчезнут? Литература стоит на том, что описывает человеческие пороки.

Бизнесмен совсем невесело засмеялся:

– Отлично! А мы этого не учли! М-да, – оборвав смех, он произнес серьезно: –?Я готов заплатить сто тысяч долларов, чтобы найти тех, кто бы сформулировал кодекс, создал комплекс правил – и не могу. Что же это такое происходит с людьми?!

Сто тысяч долларов вернули меня из болтовни в неблагополучную реальность. Неблагополучную для меня и моей семьи. Сто тысяч долларов – это больше, чем самая денежная литпремия России, которая мне к тому же не светит!

– Что нужно конкретно делать? – спросил я.

– Обосновать, почему человек должен быть честным, поступать справедливо, думать о других, хорошо делать свое дело, – Игорь Алексеевич взял одну из толстых книг. – Вот «Жизненная конвенция». В нее входят разделы: «Безупречная общность», «Добродетельное соучастие», «Внутренняя гармония»…

Черт меня дернул ляпнуть:

– Вот видите, у вас же все есть.

– Ничего еще нет! – вскричал бизнесмен и открыл книгу, полистал – и я увидел, что все несколько сотен страниц пусты.

Заметив мой недоуменный взгляд, он объяснил:

– Есть архитектура, а наполнения пока нет. Его и предстоит создать.

Я представил себя сидящим над этой книгой и заполняющим белые страницы умными, безупречно умными и абсолютно правильными мыслями. Создающим обоснование для идеальной общности людей, прочитав которое, миллионы индивидов сольются в этой общности.

Внутренняя гармония…

Меня замутило.

То ли от грандиозности труда, то ли от тяжести его. Бывает, пронесешь слишком тяжелую сумку, и начинает подташнивать.

Так и сейчас.

– Но ведь, – вспомнил я, – есть Новый Завет, десятки учений, в которых уже сказано, как стать правильным…

– Вы о религии? Нет, это не наш путь. Любое религиозное течение по сути своей агрессивно, Иисус Христос на самом-то деле – очень жестокий человек. Он не терпел компромиссов. Призывал разрушать семьи, если кто-то из членов не следует за ним… Мы этого не хотим.

– Извините, но ведь невозможно, чтобы все люди присоединились к вашему комплексу… конвенции то есть…

– А мы считаем, что это возможно.
Страница 15 из 29

Впрочем, мы с вами пошли по второму кругу. Что ж, жаль, что вы не верите в наше дело. К сожалению, мы в вас ошиблись.

– Желаю успеха, – сказал я с усмешкой, поняв, что разговор закончен.

Бизнесмен дернул головой.

– Не надо так с нами, – в его голосе послышалась угроза.

– В смысле?

– Не надо иронии. Здесь собрались очень серьезные ребята.

– Да какая ирония…

– Все, я вас больше не задерживаю.

Я встал и пошел к дверям.

Игорь Алексеевич поднял трубку телефона и стал нажимать кнопки на корпусе. Мне стало страшно: сейчас скажет там кому-нибудь, что я ему, крутому, нахамил, велит разобраться…

От этих «серьезных ребят» можно ожидать чего угодно.

Хотел вызвать лифт, но увидел зеленый указатель с бегущим человечком. Спустился по лестнице на два этажа и тогда уж поехал на лифте. Но чувство, что сейчас меня подхватят за руки и поведут куда-то, росло.

Выбрался из здания и, даже не покурив, рванул в торговый центр.

Затеряться…

Я убеждал себя, что ничего со мной не сделают, и умом соглашался, а сердце колотилось, ноги дрожали.

Пот щипал спину.

– Связался, блин, – шептал я дрожащим голосом. – Сто тысяч долларов! Получай теперь…

Тогда я не мог понять, почему нахожусь в таком состоянии, чего так испугался до паники. Лишь позже осознал, что это сработала самозащита. За страхом погони я пытался спрятать страх потери такой выгодной работы.

Ну, не сто тысяч, конечно, но за тысячу баксов в месяц можно было попытаться чего-то поделать. И хоть я до сих пор не понимаю, что именно от меня хотели, думаю, постепенно бы разобрался, втянулся…

А если не разобрался, ушел бы через два-три месяца.

Что бы я потерял?

Нет, может, и потерял бы…

Конечно, каждый начинающий писать наверняка втайне считает себя учителем – хочет рассказать, как надо и как не надо. Потом уж для большинства это становится профессией, способом зарабатывания денег.

Но когда проповедуешь открыто…

Начнешь проповедовать – и вполне реально, что в мозгу что-нибудь перемкнет, и все, станешь посмешищем. Львы Толстые и Солженицыны на каждом шагу не встречаются. Да и на их счет есть разные мнения…

Нет, лучше путаться, чем учить.

Лучше так.

Призрак хлеба и воды не заключил семью в холодные липкие объятия – подвернулась халтурка, принесшая приличную сумму, затем зажурчали тонюсенькие, но спасительные денежные ручейки.

И все же часто я вспоминал о том упущенном шансе, слышал голос Игоря Алексеевича: «Я готов платить сто тысяч долларов», – и меня скребло нечто вроде раскаяния.

– Нет, не надо раскаиваться, – убеждал я себя. – Правильно отказался. Правильно, что ему нахамил! Это было искушение. Нас, таких, часто искушают.

И гордо приподнимал подбородок.

А где-то за спиной шелестело: «Точно ли – искушение? Или ты просто дурак?»

Признаться, я до сих пор не отделался от этого шелеста.

Маленькая смерть

Семен Злотников, драматург, режиссер, киносценарист, прозаик

Ни сном ни духом не помышлял о судьбе литератора. Но в детстве однажды проиграл товарищу спор, элементарно не сумев написать четырех строчек в рифму. С тех пор, уже в споре с собой, он сочинял стихи, пьесы, романы. Бывало и легко, и трудно, и невыносимо. Но было – счастливо! Вот оно как получилось: проиграл спор, а выиграл Жизнь!

* * *

Как-то так отчего-то сошлось, что почти в одно время я похоронил отца, потерял собаку, поссорился с другом и ушел от жены.

Вдобавок в одном из арбатских дворов мне разули колеса, взломали машину, забрали одежду, какую имел, старый портфель с документами: паспорт, военный билет, водительские права, сберкнижку, членский билет Союза писателей СССР, дневники, подборку юношеских стихов, письма любимых друзей и женщин, хранимые мной пуще зеницы ока… плюс черновик неоконченной пьесы: «Уходил старик от старухи».

Удары судьбы, скажем так, пришлись мне под дых, ниже пояса и против ожидания.

Это походило на маленькую смерть.

Как сказал бы мой старый армейский товарищ Андрюша Ширяев: «Судьба спустила штанишки и отшлепала!»

Переходя с армейского языка на арамейский: пять тощих лет сменили пять тучных…

Пропажу болгарской дубленки, венгерских джинсов и монгольского пуленепробиваемого кожаного пиджака я пережил много легче потери писем, стихов, дневников: все же в них была моя жизнь – какая-никакая…

Я и прежде, случалось, без слез расставался с домами, машинами и прочими зримыми аксессуарами благополучия. Уходил налегке в никуда, гордо демонстрируя торжество высокого духа над косной материей.

Вообще, вероятно, в гордости что-то есть еще, кроме глупости и неудобств…

Возможной причиной моей непрактичности были удачные роды (мы с мамой долго не мучились, с ее слов!), а также трудное послевоенное детство, аскетические пятидесятые и блаженные шестидесятые.

Время великих надежд и иллюзий.

Песен, стихов и влюбленностей. Полного пренебрежения ко всему материальному. Демонстративного презрения к мещанскому уюту и благополучию. К роскоши, барству и прочему прозябанию в сытости и довольстве.

В 14 лет, подражая Рахметову из романа «Что делать?», я морил себя голодом, стужей и спал на полу, усыпанном каменной крошкой (на гвозди, признаюсь, меня не хватило!).

Казалось, я жаждал лишений. Сам их придумывал и преодолевал.

Служба в Советской армии, помню, в сравнении с рахметовской юностью мне представлялась отдыхом в санатории.

Времена изменились, и я повзрослел, а мечты и иллюзии непостижимым образом перекочевали из реальной жизни в пьесы…

И вот я стою у раздетой машины в арбатском дворе, курю одну за другой лучшие в мире сигареты «Opal» и размышляю: как мне дальше быть и что делать?

Под шквалом напастей, обрушенных разом на мою голову, я, пожалуй, впервые всерьез призадумался о хрупкости бытия и переменчивости судьбы.

О том, что не все в моей власти.

И что, в общем-то, нечем гордиться.

О ложных целях, ненужной суете и бездарно потраченном времени.

Еще вчера мне казалось, что я и есть полновластный хозяин собственной судьбы. Сегодня мне дали понять, что это не так…

Среди прочих потерь больнее всего я переживал утрату черновика неоконченной пьесы.

Смерть папы не в счет, эта боль ни с чем не сравнима.

Я, возможно, еще полюблю, и мне выпишут новый военный билет, паспорт и членский билет Союза писателей СССР.

Только пьеса, пожалуй, ко мне не вернется…

Первая запись в моем дневнике появилась давно.

«Муки совести и высота человеческих прозрений погнали Толстого прочь из дому. Вселенское чувство стыда обожгло его душу. Все сделалось стыдным: жена, дом, дети, благополучное существование, статус почти божества, всемирная слава и осознание собственного бессилия в бесчисленных попытках хоть как-то помочь этому миру. Однажды он встал и ушел. Ушел в никуда. Потому что все понял. Понял, что вся наша жизнь – стыд. И не стоит цепляться. И что лучше умереть, чем так жить. Побег для него обернулся Голгофой, крестом, смертной мукой, последним искуплением его персональной вины за все мучения человечества».

Рождение пьесы впору сравнить с рождением человека: так же болезненно, радостно и непостижимо!

Жаль, не удастся переписать.

Как невозможно войти в одну воду два раза, так нельзя повторить однажды уловленный взгляд, вздох, звук, движение
Страница 16 из 29

персонажа…

Добрая душа, случайный прохожий с рыжей дворнягой на поводке посоветовал срочно бежать в милицию. «Найти – не найдут, зато справку дадут, что ты не верблюд!» – в рифму высказался старик, будто сошедший с картины Ильи Репина «Иван Грозный убивает своего сына».

В самом деле, подумалось мне, я-то знаю, что я не верблюд, а другие этого могут и не знать… Я и рта не раскрыл, а дежурный ефрейтор, похожий на постаревшую Надежду Константиновну Крупскую, с порога меня попросил особенно не волноваться.

– Можно жить – волноваться, а можно не волноваться – и жить! – изрек он с апломбом, предупредительно подняв указательный палец вверх.

– Да я не волнуюсь, я только хотел… – начал я и осекся, вспомнив первый и второй законы Андрюши Ширяева: 1) угодив в вытрезвитель – молчи, что не пьян! и 2) в психушке забудь про свою адекватность!

– Да тут как бы очередь, мил-человек! – произнес он стыдяще, опять не дав мне сказать.

Пустяшный укор вогнал меня в краску.

Я вспомнил отца.

Ты не лучше других, твердил он, бывало, потому что ты не лучше других. Возьми на карандаш, говорил, заруби на носу, завяжи узелок на память. Целее будешь, дольше проживешь!

Он меня умолял соблюдать колею, ходить в ногу с другими, держаться в узде, не плевать против ветра и дуть на воду, довольствоваться синицей в руке и не пялиться на журавля в небе.

– Ты понял меня? – допытывался он после очередного урока житейской мудрости.

Я, известное дело, кивал, не желая его обижать, но про себя всякий раз повторял, как клятву, что не стану ходить под уздой, дуть на воду и довольствоваться синицей в руке.

Злился и бунтовал против любых установлений и запретов и страстно желал совершить что-то… такое что-то…

Короче, не важно – что! Главное – чтоб совершить!

Например, пробежать быстрее других сто метров или марафонскую дистанцию, полететь на Луну, переплыть океан и даже, если понадобится, погибнуть во имя высокой цели.

Только тут я заметил понуро сидящих граждан под плакатом во всю стену с барельефным изображением огромного профиля Ленина и полным сводом принципов коммунистической морали, столбцами вмонтированных в циклопический череп вождя мирового пролетариата – где-то промежду выпуклыми лобными долями и впуклой затылочной частью головы.

При мысли, что я мог кого-то обидеть, меня тут же кинуло в жар, потом в дрожь. Как в детстве бывало, когда провинишься, я вяло побрел, пристыженно втянув голову в плечи, к единственному свободному стулу под знаменитой ленинской бородкой-клинышком…

Итак, размышлял я, сидя под Лениным и сосредоточенно разглядывая рваную плешь на паркете, самое время осмыслить: что, собственно, я собой представляю и где я теперь?

Лет – 37!

Еще не так много, чтоб так уж бояться…

Но уже не так мало, чтобы не бояться вообще.

Короче, пока не боюсь, но уже страшновато.

По внешнему ряду – имеются плюсы, они же и минусы.

При росте 187 см (что, говорят, хорошо!) я чересчур заметен (что плохо!).

Можно сказать, что я строен, а можно – что худ.

Долговяз и сутул.

И голову держу, по отцовой манере, не совсем прямо.

И профиль не тот.

И морщины на лбу.

И рассеянный взгляд, и растительность на лице, и даже кадык на шее – в точности как у него…

Однажды, по дружбе, меня пожалела сама Анна Борисовна Никритина, вдова замечательного поэта-имажиниста Анатолия Мариенгофа, друга Есенина.

– Семочка, – с милым прищуром сказала она, – вы не красавец, но есть и похуже. И сильно похуже. Я даже не знаю, что лучше!

Можно продолжить.

Пока ничего не болит. Чему немало, возможно, способствуют: ежедневные бег, растяжки, прыжки и бой с тенью – где бы ни находился и по любой погоде. Держу уголок. Без помощи ног лазаю по канату. Могу отжаться от пола 100 раз, присесть и подняться со штангой на плечах весом до 120 кг…

Ну, может, еще поживу – если не случится военных пожарищ, вселенского потопа, страшного землетрясения или ножа в спину.

В личном плане – тоска, по-другому не скажешь.

У меня нет жены, нет детей, нет места, где меня ждут.

Вообще никаких обязательств.

Свободен!

Так, должно быть, себя ощущает человек по выходе из тюрьмы на волю. После долгой болезни. Очнувшись от летаргического сна. Странное, одуряющее состояние – когда ты свободен от всех, и все свободны от тебя…

Наконец: что с карьерой (словечко, однако!).

Пьесы играются в лучших театрах Москвы, Ленинграда, Софии, Праги, Стокгольма, Токио, далее и везде. Кроме Антарктиды. Издаются в престижных журналах и сборниках.

Театральные критики будто бы благоволят и величают чуть ли не лидером «Новой волны».

Храню, как икону, фотографию моего кумира Сергея Юрьевича Юрского с его личным автографом: «Семену Злотникову, драматургу божьей милостью».

С самим богом сцены – Георгием Александровичем Товстоноговым – делюсь, трепеща от волнения, замыслом пьесы «Уходил старик от старухи». Ему интересно, он ждет. Он так и сказал – что он ждет!

С великим Олегом Николаевичем Ефремовым читаем и обсуждаем пьесу «На четвертые сутки после исчезновения».

Небожитель Юрий Петрович Любимов звонит мне на грешную землю и зовет почитать «Сцены у фонтана» на труппе.

Я и прочел. И Таганка проголосовала «за!».

Гениальный, гонимый и несгибаемый Петр Наумович Фоменко в Театре комедии на Невском проспекте репетирует пьесу «Все будет хорошо!».

И действительно: будто бы все хорошо.

Только тогда отчего же мне так худо?..

– Виноват… бога ради… мне тут подсказали… что вы как бы, что ли… должно быть, последний? – услышал я возле себя робкий и нервный одновременно голос существа невнятного происхождения: то ли мужского, то ли женского.

– Последний? – вяло откликнулся я, нехотя отрывая глаза от проплешины в паркете.

– Мне сказали, что вы… или – разве не так? – продолжал вопрошать мужчина с внешностью Владимира Высоцкого, голосом французской певицы Мирей Матье и манерами Акакия Акакиевича Башмачкина из повести Гоголя «Шинель».

– Но если не вы – тогда кто?.. – не унимался Владимир-Мирей-Акакий Акакиевич.

Чем, вдруг подумалось мне, не персонаж с героическим обликом всеми обожаемого секс-символа нашей советской эпохи и манерами всеми отвергнутого и глубоко несчастного титулярного советника?!

– Он, он, он последний, кто же еще! – из-под ленинской мочки откликнулась тетка – страшная, как язва двенадцатиперстной кишки.

– Я буду последний! – произнес я, решительно поднимаясь и жестом любезно приглашая занять мое место.

– Нет-нет, бога ради, вы что! – возопил шепотом мой новый герой, почему-то опять нервно озираясь по сторонам.

Все же, пока я сидел, он не выглядел таким крошечным.

Настоящий Высоцкий, с которым, случалось, мы пересекались в длинных, напоминающих катакомбы, переходах Таганки, казался огромным – аж захватывало дух.

«Последний, последний… – бормотал я, обреченно потягивая «Opal» и уныло меряя шагами внутренний дворик отделения внутренних дел, сплошь усеянный битой керамикой, развороченными рамами, початыми мешками с цементом и прочим строительным мусором. – Последний, последний…» – талдычил я тупо, в попытке восстановить ход своих размышлений.

То ли по врожденной небрежности, то ли следуя инстинкту самосохранения, я не особо задумывался о последствиях
Страница 17 из 29

землетрясения, обрушившегося на мою голову. Как если бы я, упав со скалы, не заплакал от боли, а стал размышлять о загадках и таинствах бытия.

«Как будет – так будет, – внушал я себе (наверное, чтобы не сойти с ума). – Того, что пропало, уже не вернуть. Бесполезно стенать, рвать на себе волосы, проще забыть, перевернуть страницу и начать жить с чистого листа!»

Голова была полна аналогий – с библейским Иовом (ни меньше ни больше!) и королем Лиром. Сравнение с Лиром мне льстило, с Иовом – давало надежду, что все у меня еще будет… Курить я уже больше не мог, но и возвращаться с улицы в душный предбанник отделения милиции тоже не хотелось.

Время от времени я приоткрывал дверь и проверял движение очереди. Какие-то люди входили и выходили, но меньше их почему-то не становилось.

– Ради писания слов, – неожиданно вспомнился наш последний с отцом разговор перед моим фатальным отъездом из Ташкента, – ради этого ты покидаешь старых родителей, дом, любимую женщину, бросаешь нормальную работу на телефонной станции, дипломный курс института связи, хороших друзей и бежишь как ненормальный неизвестно куда и непонятно зачем?!

Папочка-папа на сто лет вперед пытался меня уберечь от любых возможных падений, вывихов и переломов…

– Ты же умный, представь, – рисовал он унылую картину моего прибытия в Ленинград, – ты представь, как ты вышел из поезда с двумя старыми потрепанными чемоданами. Дождь со снегом, полярная ночь и тоска! Ни жилья, ни работы, ни денег! Куда ты пойдешь? Где будешь спать? И что будешь есть? И кто тебя вдруг пожалеет?..

– Намазюкал, как этот, несколько никудышных стихотворений (папа бил прицельно и больно) и сразу решил, что ты (он при этом брезгливо поморщился) – этот?.. Ты хочешь быть этим? Ты хочешь им быть?..

Он настолько не верил в меня, что в горячке не смог вспомнить слова: поэт!

– Да что ты, червяк, о себе возомнил? – вопрошал он, с трудом удерживаясь от крика. – Что ты Господь Бог?

– Ты – никто и ничто! – папа резал правду сплеча. – У тебя нет таланта, нет денег, нет связей! Не знаешь людей и жизни – тоже не знаешь!..

– И даже если представить, что тебя там признают (он почти допустил и такое!) – мы с мамой до этого не доживем. И что будешь делать потом? Придешь на могилку и там нам расскажешь, как ты всех победил? Да все самые-самые слова этого мира, – кричал он, – не стоят одной слезинки твоей матери, чтобы ты знал!..

Так он меня убеждал, просил, требовал и умолял одуматься и не уезжать.

А я в ответ бормотал что-то, тер и прятал глаза, чтобы только не видеть, как он страдает.

Воистину, те несколько часов взаперти с ним показались мне вечностью.

Однако чем больше он уговаривал меня, тем я непреклоннее хмурился и молчал.

Вся океанская мощь отцовой мудрости не могла совладать с утлым суденышком моей фанатической веры в себя. На его стороне был нечеловеческий житейский опыт, а на моей – неуемная жажда свершений чего-то такого… такого чего-то… не важно чего!

Все отцовы предвидения и пророчества, впрочем, сбылись с поразительной точностью: меня в самом деле никто не встречал, дул холодный пронзительный ветер, и с неба валил мокрый снег, и вокруг было много людей, все куда-то спешили, и никому до меня не было дела.

Возможно, тогда, на холодном перроне, я впервые в жизни испытал чувство бесконечного одиночества…

– Виноват… бога ради… не угостите сигареткой… – послышался сзади слегка дребезжащий голос Мирей Матье (оборачиваясь, я уже знал, что увижу Владимира Высоцкого). – Возможно, что я ошибаюсь, но я… – закурив и покашляв, продолжил мужчина. – Я вижу, как вас что-то гложет… Нет-нет, ради бога, если не хочется!.. – он вдруг испугался, заметив мой взгляд.

– Я все потерял, – пояснил я спокойно.

– Все-все? – почему-то схватившись за голову, переспросил Владимир-Мирей-Акакий Акакиевич.

– Все-все! – также исчерпывающе подтвердил я.

– А я все нашел! – возвестил он со слезами на глазах, откровенностью за откровенность.

Возможно, я слишком еще пребывал под наркозом собственных потерь и не вполне мог соответствовать жгучей, как чувствовалось, потребности одного живого существа отворить душу другому живому существу.

И все же, признаюсь, меня поразила сердечная исповедь незнакомца.

Оказалось, в милицию он заявился, по его выражению: дабы придать земные черты чуду своего преображения – натурально, из мужского обличья в женское.

На мой неолитский вопрос: как он дошел до такой жизни? – Высоцкий-Матье-Башмачкин излился пространным монологом, бесконечно меня тронувшим.

– Все не нравилось, все раздражало! – признался он с неизъяснимой горечью. – Дневной свет казался мне чересчур ярким и резал глаза, а ночной – угнетал, просачивался в душу и томил. Всякое проявление звезд на небе, сколько себя помню, воспринимал как личное оскорбление и старался наверх не глядеть. Но и внизу…

Он понизил вдруг голос до шепота:

– Но и внизу – тут! – ничто не внушало доверия и нагоняло тоску: чередование времен года в той, а не иной последовательности, течение рек в ту, а не в противоположную сторону, четыре угла жилища, навязанных мне от рождения… Жены и дети… – мужчина со стоном схватился за голову, – дети, представьте, и жены!.. Сколько их было, а были – зачем?! Чтобы ранить? Унизить меня? Оскорбить? Подчеркнуть свою правоту и мою несостоятельность?..

На мгновение он перевел дух и сглотнул слюну.

– Всегдашняя неудовлетворенность собой делала меня невыносимым и для других… Не желаю, – устало взмолился мужчина, – я пить с ними пиво! Выслушивать горький горячечный бред, кто кого и по сколько раз, кивать, ухмыляться, поддакивать и сопереживать пошлости!

– Скажите, что делать, ответьте, как быть, – умолял он меня, – если общение с себе подобными – в тягость мне? Подобие наше зримое, внешнее, по сути же я – один… Я один…

Тут мы с ним закурили еще по одной.

– В дальнем детстве, – продолжил печально Владимир-Мирей-Акакий Акакиевич, – как-то спасала надежда, что разлад мой временный… что все оттого, что я маленький, а они большие. Что есть – я надеялся! – некая тайна, единящая взрослых, этих загадочных, странных существ… Знали бы вы, как мне страстно хотелось, чтобы они, эти существа, и в самом деле оказались странными и загадочными! – воскликнул он в отчаянии. И продолжил:

– Я мечтал об одном: поскорее наконец вырасти, чтобы постичь эту тайну… Постичь! Как постичь? Вырос и понял, что тайны-то – нет?.. И тысячи связей, чужих и ненужных, опутали меня и душат, душат! Или растаскивают по разным сторонам и – глодают, глодают!.. А я, как бы со стороны – всегда почему-то умудряюсь зависнуть над собой со стороны! – разглядываю себя, разъятого, без смысла и значения, и без надежды снова стать мною. Я слышу и помню одно: ты – мужчина! Ты, говорят мне, должен! Я – должен? Кому?.. Говорят, я природой назначен. Назначен? На что? Разве я могу говорить резко и внятно, что думаю? Или поступать, как считаю нужным? Или есть в целом свете хоть что-то, что зависит от меня? Именно от меня. Может быть, погода на завтра? Или будущий урожай? Или – будем дружить с марсианами или воевать? Расписание трамвая, везущего меня на работу? Да хотя бы мое собственное право с надеждой смотреть в завтрашний день? Я и в сегодняшнем запутался, я
Страница 18 из 29

в сегодняшнем себя не нахожу!!!

Если верить Спинозе, размышлял я, блуждая по тусклым милицейским коридорам, случайностей в мире не существует. Может статься, не так уж случайна и эта случайная встреча с Высоцким-Матье-Башмачкиным.

Имени, жаль, спросить не успел…

Мой Порфирий Петрович, как я моментально, чтобы не мучиться, окрестил старшего следователя по уголовным делам Арзыбека Арлановича Киргизбаева, оказался гигантом трехметрового роста (ну, может быть, двух, но не меньше), в обхвате с египетскую пирамиду в ее основании. Над бескрайними плечами, увенчанными майорскими погонами, возвышалась величественная, как Сулейман-гора, лохматая голова. Усталые тени вокруг добрых глаз, черный пенек усов, окруженный полянами серой щетины, делали его похожим на старую панду. Занимая два стула, колосс левой дланью величественно опирался о мощную трость на четырех лапах, в то время как правой, подобной ковшу экскаватора, попеременно выуживал из чрева казенного сейфа – то французскую булку, то шмат колбасы.

– Кушить хочишь? – спросил он, едва я вошел.

Как волной окатило из забытого детства!

Ни с чем не сравнимой поры, когда папа был еще жив и мама была молодой… Когда я был в ладу сам с собой. Когда мир казался огромным, а жизнь – бесконечной, и все в ней мне нравилось – «люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитающие в воде»…

Сразу поймет меня разве родившийся в Самарканде и впитавший в себя человеческое тепло Средней Азии и потрясающие запахи восточного базара. «Кушить хочишь?» – звучало на каждом шагу в Бухаре и в Оше, в Ташкенте и в Душанбе. В любом доме, где я появлялся, меня первым делом спрашивали: «Кушить хочишь?»

– Хочу! – кивнул я.

– На! – обрадовался великан.

Странно: легко понять, но нелегко объяснить состояние, когда ты готов открыть душу случайному встречному!

Я сам не заметил, как это случилось, что мы перешли грань обычного между людьми отчуждения и услышали друг друга. Я поведал ему обо всех своих страхах, обидах и болях, комплексах и недовольстве собой, поисках и сомнениях; о смерти отца и тоске по нему, про женщин и жен, про друзей и знакомых и мысли о смерти…

Впервые, пожалуй, я сам (не мои персонажи!) оказался в ситуации, из которой не видел выхода.

Когда умирать неохота, а жить – не хочется.

Как будто завис в пустоте промеж двух пустот: пустоты под названием «тут» и пустоты, именуемой «там».

Где пустей – «там» или «тут»?

Вот в чем вопрос, как сказал бы принц датский…

И невероятным образом во все продолжение моей исповеди рядом незримо присутствовал – так мне казалось! – Владимир-Мирей-Акакий Акакиевич… Или Высоцкий-Матье-Башмачкин?

Не важно – живой человек.

Наконец, напоследок куснув колбасы, майор попытался подняться на ноги – но, впрочем, осел обратно, так и не преодолев земного притяжения. Заметив мой взгляд, уважительно погладил себя по животу и лукаво подмигнул: «Черчил ти знаишь? Я тожи – как он, очинь тижёлий!»

Я сразу представил Уинстона Черчилля в мундире советского милиционера, изъясняющегося по-русски с киргизским акцентом. Чем не персонаж для современной комедии положений? Еще посадить рядом Сталина, говорящего по-английски с грузинским акцентом, и Рузвельта – по-киргизски с английским…

– Так вы теперь вроде Льва Николаевича Толстого после бегства из Ясной Поляны? – неожиданно произнес он без толики акцента.

– В каком смысле? – опешив, откликнулся я, не зная, чему больше удивляться: сравнению с Толстым или внезапному превращению моего Порфирия Петровича.

– Все бросили, можно сказать, ушли в никуда, – продолжал он, словно не замечая моего растерянного вида. – Разве не так?

Я хотел возразить – что Толстой тут вообще ни при чем… И что я с ним себя не равняю… И что даже не думал… Как если б я вздумал равнять себя с Господом Богом…

– Толстой, – пробормотал я, краснея и запинаясь, – ушел потому, что все понял… В моем случае – без параллелей, – голос у меня предательски задрожал. Лично я вообще перестал что-либо понимать…

– Ладно, итак, возвращаясь к Толстому… – словно назло мне повторил Порфирий Петрович, доставая из сейфа китайский термос с разноцветными дракончиками и бабочками.

– Оставим, прошу вас, Толстого, – вяло выдавил я из себя.

– Аллах килянус, как мой вас уважжяю! И как я Тольстой уважжяю! – натурально возмутился милиционер, осеняя себя термосом, как перстом, крестным знамением. – Хочишь, буду вот етим килянус! – возопил он, потрясая партийным билетом. – Чито, ти моя вэришь ни хочишь?

Я уже был не рад, что, поддавшись настроению, открылся этому странному, без перерыва жующему, существу в милицейской робе.

Так легко запустить к себе в душу первого встречного, ругал я себя!

В свою святая святых, куда не было хода и самым любимым. Место, где я был собой, без боязни быть преданным.

Где залечивал раны, где мог выживать…

– Вай-вай, рыссырдилься, а я пашутиль! – огорчился толстяк, заметив, как я помрачнел. – У нас такуй шюткя, зимляк, ти ни зналь? Папа – кыргыз, мама – рюсский. Мама радилься Москва, папа – Джелалабад. Папа, харёший памить ему, до паследний свуй ден кричаль: «Кушить хочишь, синок?» Мама, тожи харёший ей памить, тожи гавариль: «Сыночка, хочешь поесть?» Магу харёшо гаварит па-кыргызски, – расхохотался, – могу превосходно по-русски! Могу по-русски с киргизским акцентом, а могу – и наоборот! Что ли, мой фирменный знак! – он снова взялся за термос. – Таки что ни обижжяйся, пажалиста, да? – попросил он, разливая чай по пиалам.

На Ленинградский вокзал я попал уже за полночь. Семи рублей, взятых взаймы у гиганта, хватило вполне, чтоб меня пожалела и приютила в служебном купе неподкупного вида проводница.

– Придет контролер, говори, что мой муж! – наставляла она, пряча деньги за пазухой.

– Может, скажем, что сын… – усомнился я вслух, с присущим мне тактом.

– У меня все мужья моложе тебя! – не на шутку обиделась проводница и даже было полезла обратно в бюстгальтер за семью рублями.

Короче, пока я поносил себя и хвалил ее красоту – поезд поехал в Ленинград…

По злой иронии судьбы, иначе не скажешь, я возвращался в то место, откуда уехал, и к женщине, которую более не любил.

И двух дней не прошло после тяжелейшего объяснения, полного обид и безысходности. Еще слышались стоны, еще не забылись проклятья. Еще не остыл холодок расставанья…

Слишком короток – слишком! – путь от любви до ненависти.

Все никак не привыкну к этому внезапному превращению сущего ангела в злобного дьявола, не знающего пощады.

– Лучше бы ты умер! – кричала она вдогонку мужчине (мне), бывшему еще так недавно (она в том клялась!) единственным смыслом ее жизни. – Лучше бы умер, чем ушел! Лучше бы умер!

Абсурд правит миром.

Но мы же любили друг друга?

Мы были близки и нежны? Чего-то хотели, куда-то стремились? Делили судьбу и делились последним?..

Куда все девается, Господи?

«Иногда потерять – все равно что найти!» – вертелся в мозгу под мотив перестука колес незатейливый перл Порфирия Петровича.

За колбасой и зеленым чаем вприкуску с зефиром он советовал мне не цепляться за старое.

– Бери пример с дерева, – говорил он, – оно же не держится за свои пожухлые листья. С птицы, теряющей
Страница 19 из 29

перья. Со зверя, меняющего шкуру. Они же не плачут, не стонут. Главное – жизнь продолжается! Зиму сменяет весна, за спуском, глядишь, следует подъем, а за падением – взлет. Живой человек, – поучал он меня, – тоже зверь и тоже нуждается в переменах. Ты и сам не заметишь, как вдруг, – предрекал он, – начнется другая реальность!

Приводил примеры из жизни, где все начиналось из рук вон как плохо и потом хорошо заканчивалось.

Вот только вчера, вспоминал великан, приходил человек, восставший из гроба. Леденящая душу история, говорил, волосы дыбом встают, кровь стынет в жилах и мороз по коже…

Ближе к ночи, рассказывал он, мужчина впал в летаргический сон.

Жена, как положено, вызвала «Скорую помощь». Приехал поддатый врач, констатировал смерть. Спокойно, ничтоже сумняшеся, без колебаний.

Спустя тридцать девять дней после «смерти» бедняга-муж очнулся в могиле. Подземные воды проникали сквозь щели в гробу. Жуть, мрак, сумбур и тоска. Зуб на зуб от ужаса не попадал!

В отчаянии он начал кричать. Казалось бы, кто там услышит, на кладбище, кроме ворон?..

– Но чудо – на то оно и чудо, что необъяснимо! – воскликнул Порфирий Петрович и откусил колбасы.

– По чудесному совпадению, – начал он, загибая свои пальцы-бревна, – в ту страшную ночь патологоанатом Боткинской больницы тоже был пьян, и еще безнадежней врача «Скорой помощи»! Зачем-то надрезав несчастного, он дальше не стал углубляться, а сразу заштопал. Я сам видел шрам. Подумать только – ведь он мог его убить!

– Не чудо ли, – заметил гигант, – что жена явилась на могилку в тот час, когда муж пробудился от сна! Ну, пришла бы, – воскликнул мой собеседник, – как все, на сороковой день! Понятно бы, – он повторил со значением, – если бы на сороковой! Но, однако ж, она явилась на тридцать девятый!

– Наконец, – заключил Порфирий Петрович, – разве не чудо, что он закричал через толщу земную, а она его как-то услышала! Сердцем, должно быть, а как же еще?..

Рассеянно глядя в окно на мелькающие огоньки в ночи, я помалу смирился со всеми потерями.

И даже не так уже жгла утрата черновика неоконченной пьесы.

Из целого акта дословно в памяти сохранилась всего одна фраза моего восьмидесятилетнего героя: «Мне стыдно, что я, написав двадцать книг, почти ни в чем не уверен определенно: что такое любовь? творчество? зачем наши стремления? что наша жизнь?..»

Старый человек, стоя на краю жизни, мучился. Прошедший войну, все познавший, достигший вершины признания – он мучился. Мучился все теми же вопросами, с которыми и явился в мир…

Мне до слез было жалко придуманного мной старого профессора литературы. Наверно, жалея его – я жалел и себя. Это ведь я, написав десять пьес, так и не знаю ответов на вопросы:

что такое любовь?

что творчество?

что наши стремления?

что наша жизнь?

почему я пишу?

и откуда эта неутолимая жажда – выразить себя?

и отчего так мучительно трудно и так уж это необходимо – рассказывать миру мои истории?

и что в них такого, чего мир не видел?

и что я могу, наконец, и чего хочу от людей?..

Я мирно дремал в служебном купе, пока проводница (ее звали Зоя) обносила пассажиров постельным бельем и чаем. Поскольку непроданных мест не оказалось (на них был расчет), нам пришлось разместиться на узенькой полке валетиком. По счастью, мой благородный порыв провести ночь в коридоре она отвергла, коротко приказав: «Ложись давай, тоже мне!» Перед тем как заснуть, впрочем, предупредила: «Гляди не балуй, а то!..»

Я так и забылся, боясь шевельнуться, чтоб ее не обидеть.

Во сне мне привиделась сцена, будто навеянная фильмами моего любимого режиссера Ингмара Бергмана, либо полными мистики повествованиями добрейшего Порфирия Петровича, снабдившего меня последними деньгами и справкой с печатью о том, что я не верблюд.

Подобно гигантской марионетке, я висел над кладбищем и внимательно наблюдал за женщиной, отчаянно выгребающей землю из могилы.

«Митенька, Митя… – бормотала она, не сдерживая рыданий. – Сейчас, потерпи, я сейчас… достану, спасу, я сейчас… Будем жить… будем жить с тобой, жить… Как похоронила тебя… так все места себе найти не могла… все ругала себя, что моя вина… Ругались – чего там?.. Чего нам было делить? Как малые дети, – горько всхлипывала она, машинально рукой убирая волосы со лба и размазывая грязь по лицу. – Неразумные дети… так трудно понять… что живем один раз… и любим по-настоящему один раз… Так трудно понять… Митенька, трудно понять… – потерянно повторяла она, без устали орудуя окровавленными руками. – Это я поняла… когда вдруг осталась одна… без тебя, Митя, я… Я без тебя не хочу, Митя… этот мир без тебя я не представляю…»

Постепенно, помалу, как мне вдруг почудилось, к ее голосу стали примешиваться и другие женские и мужские голоса: «Мишенька, – слезно взывали они, образуя хор, – Сонечка, Танечка, Петечка!..»

Неожиданно я ощутил, как некто невидимый стремительно и плавно вознес меня высоко над землей, полной молящих о прощении людей…

– Эх ты! – пробурчала мне на прощание Зоя, когда я ступил на перрон Московского вокзала в Ленинграде. – ?Эх ты! – отчего-то тоскливо бросила вслед…

На дворе стоял ласковый день, и спускаться в метро не хотелось.

Обойдя по кругу площадь Восстания, я насладился прогулкой по Невскому, повернул на Литейный и так же неспешно добрел до Каляевой.

Не успел я войти в квартиру и прикрыть за собой дверь, как зазвонил телефон.

– Извиняюсь, пожалуйста, – звонко и радостно зажурчало в трубке, – я попала в квартиру драматурга товарища Злотникова?

В последнее время с похожим вопросом ко мне обращались завлиты или их помощники из провинциальных театров. Было время, когда я не мог к ним пробиться и уговорить прочесть пьесу. Оставлял рукопись в служебной проходной у вахтера и через какое-то время оттуда же забирал. Без слова поддержки, похвалы или хулы. Воистину, участь начинающего автора можно сравнить с судьбой законченного мазохиста: оба себя добровольно обрекают на боль и страдания. С той разницей, что один при этом испытывает кайф, а другой – танталовы муки…

– Вы попали, – ответил я мрачно.

– Извиняюсь, пожалуйста, к драматургу товарищу Злотникову, да? – уточнил девичий голосок.

– Да, да! – дважды любезно откликнулся я.

– К самому-самому, извиняюсь, товарищу драматургу Злотникову, что ли? Товарищу Семену, да? – как будто засомневались на другом конце провода.

Вот, подумал я, дожил! Так уважительно и подобострастно со мной до сих пор не разговаривали.

– Послушайте, девушка, – произнес я как можно доброжелательней, – вы из какого театра?

– Известное дело, из драматического! – почему-то обиделась девушка и важно прибавила: – Минуточку, передаю трубочку нашему товарищу са-амому главному режиссеру.

– Бля буду, не знали, что ты – это ты! – смачно и властно произнес Константин Сергеевич Станиславский, как я про себя немедленно окрестил главного режиссера.

– Я – это я! – подтвердил я с достоинством, впрочем, уже заподозрив неладное. – Что дальше?

– А дальше, мужик, – тишина! – засмеялся са-амый главный режиссер, случайно или ненароком припомнив название нашумевшего спектакля с Раневской и Пляттом.

– Уходил старик от старухи, мужик! – коротко, как пароль, произнес
Страница 20 из 29

Станиславский.

Термоядерный взрыв, сотрясение недр, вселенский апокалипсис меня бы не так впечатлили, как эти четыре слова: уходил старик от старухи… уходил старик от старухи…

С замиранием сердца я слушал и не верил своим ушам. Отвечал что-то, не понимая, что говорю.

И даже сейчас, когда все позади, боюсь, что мне это приснилось…

Завершив разговор, я долго не мог успокоиться.

Бестолково бродил по квартире, больно шлепал себя по ногам и груди, выкрикивал что-то, давая выход энергии, и до одури молотил голыми руками по самодельному боксерскому мешку. Наконец, обессилев, рухнул на ковер и, точно как папа бывало, по-хорошему попросил: «Пожалуйста, Господи, пугай, только не наказывай!»

Не прошло и минуты, как я на кухонной двери обнаружил записку.

«Бегу, – отчего-то прочел я с восторгом, – прости! Интервью с капитаном Конецким. С обедом не жди. На плите грибной супчик с лапшой. Как ты любишь. Еще не остыл. После спрячь в холодильник. Целую. Я».

Супчик на радостях я разогрел, но есть почему-то не стал.

Подняв крышку кастрюли, долго разглядывал мутную жижу, словно пытаясь в ней что-то понять. Так, бывает, в музее стоишь перед знаменитой картиной и силишься сообразить: и чего в ней такого?..

Безоглядная ярость меня охватила, когда на пороге купе поезда, везущего меня из Ленинграда в Москву, возникла жена с кастрюлей, полной грибов и лапши.

– Не могу! Не хочу! – застонал я в отчаянии, срываясь в крик.

– Сами просили чаю и сами кричите… – неожиданно расплакалась юная, волоокая проводница с румянцем во всю щеку.

– Извините… подумал, жена… – пробормотал я, смутившись.

– На жену, значит, можно, жену вам не жалко? – вконец разревелась девчушка.

Вид плачущей женщины невыносим, правда!

Особенно – малознакомой…

Я привлек ее мягко к себе, по-дружески, и попросил не реветь. Как ни странно, она не противилась, а только обвила меня цепкими руками и, уткнувшись носом мне в грудь, придушенно разрыдалась.

– Я зла между мной и тобой не хотел… – бормотал я, желая ее успокоить.

– И я, – откликалась она, – не хотела, я тоже…

– Я хотел быть только с тобой, только я не хотел… – пытался я ей (и себе!) объяснить, но ни чего отчего-то не получилось.

– Быть с тобой, быть с тобой, – будто вторила эхом она, – я хотела с тобой…

Мы были чужими, далекими, близкими, родными.

Нам нечего было делить и нам было легко говорить и слышать, понимать и прощать. В конце-то концов, не я пренебрег ее супчиком! Наверняка и не я был причиной страданий этого юного существа в суконной форме Северо-Западного РЖД. По счастью же, и не она была той, кто желал моей гибели.

Не было между нами пропасти близости…

Ровно в полдень следующего утра, согласно назначенному, я стоял, как и было приказано, на перроне метро Белорусского вокзала, у последнего вагона.

Ровно в 13.00, когда я, отчаявшись ждать и ругая себя последними словами за всегдашнюю легковерность, дернулся, чтобы уйти, ко мне подошел миловидный подросток и знакомым до боли журчащим девичьим голоском произнес, как пропел: «Уходил старик от старухи!»

– Вы? – вопросил я уныло, не зная, чему больше огорчаться: тому, что девочка вдруг оказалась мальчиком, или тому, как ладно гляделись на нем мои новенькие венгерские джинсы и мой же монгольский пиджак из пуленепробиваемой кожи.

– Ну, что ли, пройдемте! – позвал мальчик-девочка, в терминах бывшего НКВД.

Пробираясь наверх через толпы людские, я больше всего боялся отстать и потерять из виду моего неожиданного Вергилия.

Благополучно покинув метро, миновав стоянку машин, наконец, мы достигли гранитного монумента Максиму Горькому. Он печально смотрел в убегающую даль Ленинградского проспекта и вовсе не выглядел мятежным соколом. В нескольких метрах, наискосок, в тени развесистой липы, на зеленой скамейке меня поджидал человек, больше похожий на создателя театра социалистического реализма, чем на основателя Московского Художественного театра. Настоящий Станиславский, подумалось мне, назначил бы встречу у Чехова…

– Бля буду, не знали, что ты – это ты! – как бы с сожалением повторил Константин Сергеевич Станиславский, немедленно мною переименованный в Алексея Максимовича Горького.

– Я – это я… – подтвердил я, уже без вчерашней уверенности.

Эпилог

Спустя девять месяцев после бегло описанных мною событий в молодежном театре на Фонтанке состоялась премьера моей новой пьесы «Уходил старик от старухи». Я сидел, как обычно, в последнем ряду (чтобы видеть все поле сражения!) и от переполненного сердца благодарил Алексея Максимовича (в прошлом Константина Сергеевича) за исчерпывающую рецензию прочтенного им черновика.

– Чо, клево! – прошамкал ворюга, тасуя колоду моих документов: паспорт, военный билет, водительские права, сберкнижку, членский билет Союза писателей СССР.

И еще эпилог

Я опять полюбил! Чуть не забыл сказать…

Экзамен

Мария Ануфриева, прозаик

Писательство помогло Марии преодолеть тяжелый период в жизни – она начала писать на следующий день после смерти мужа, оставшись одна с годовалым ребенком. Через несколько лет за ее плечами уже были два опубликованных романа, рассказы в известных литературных журналах, номинации на престижные литературные премии. Автор считает, что счастье живет в каждом человеке, просто иногда оно спрятано где-то очень глубоко. Только в себе можно найти точку опоры, чтобы перевернуть весь мир.

* * *

Как называется помада по-французски? Все время путаю: «руж а левр» или «левр а руж». Нет, последнее – это губа в красном.

Черт язык сломит…

Мои высокие отношения с французским языком начались в четвертом классе, когда в лингвистическом распределении на англичан и французов по физкультурному принципу «на первый-второй рассчитайсь» я попала в группу вторых – второсортных, какими считались принудительно изучающие французский в средней советской школе.

– Если есть учитель, кого-то же должен он учить. Если есть язык, кто-то должен на нем говорить, – рассудила директор в ответ на просьбы несознательных родителей научить всех детей говорить «по-аглицки».

Общаться на французском языке и находить понимание в суровом карельском городе удавалось с трудом.

– Чашка – une tasse, – вбивала нам в головы учительница.

Как-то после уроков вся наша французская ячейка ввалилась в гости к однокласснице.

– Мама, налей нам чаю в «юн тасс»! – блеснула она знаниями.

Мама затушила хабарик и осведомилась:

– А в ванну вам чаю не налить?

На Новый год мы учили стихи про Пера Ноэля, тогда как по стране уже вовсю развозил кока-колу всеми признанный за своего Санта-Клаус. Пятерки мы получали все больше по простуде, когда усиливался прононс. Хрипели как висельники, пытаясь изобразить картавую «р».

Сменив среднюю школу на гуманитарный класс в лицее, я получила еще больше французского в унисон гундящей маленькой группке «филолухов», как нас ласково называли преподаватели щедро секвестированных учебной программой точных дисциплин.

Вслед за получившим зеленый свет французским языком в моей жизни не замедлили появиться репетиторы. Первых двух или трех я помню смутно – они часто болели, отменяли занятия, а посему толк от них был невелик, а урон заметен лишь карману
Страница 21 из 29

родителей. Я исправно учила грамматику, извлекала из гортани картавое «р» и даже пополняла свой тезаурус все новыми и новыми незнакомыми словами из толстого потрепанного словаря, отлично отдавая себе отчет в том, что они мне никогда не пригодятся.

Начав учить язык тогда, когда поездки школьников в другую страну для нашего северного города были чем-то мифическим, к окончанию школы я осознала, что теперь вопрос путешествия во Францию упирается только в заработную плату родителей, которую периодически прекращали выплачивать, но деньги на репетиторов все равно находились. Ни разу за это время я не мечтала о Франции, не думала о ней и не хотела там оказаться.

Франции для меня не существовало.

Были лишь набившие оскомину тетрадки и, как редкие ростки посреди пустыни, зачатки собственных мыслей по-французски, доказывающие прописную истину, что и зайца можно научить курить…

Как из всей этой большой нелюбви родилось решение поступать на факультет иностранных языков – на французское отделение! – до сих пор не понимаю. В начале девяностых в известном рекламном ролике торговой сети «Альтернатива Синицы» в кадре бегал ежик, а за кадром утверждалось, что «при всем богатстве выбора – другой альтернативы нет». Наверное, как тому ежику, топающему из угла в угол неширокоформатного тогда еще экрана, мне казалось, что выбора у меня нет.

И его действительно не стало, когда за дело взялась репетитор Татьяна Никитична из института, куда мне и надлежало поступать – на ее факультет, в ее группу. Если раньше французский худо-бедно изливался из меня лишь сюсюкающими и шепелявыми словами, всегда казавшимися немного недоделанными, то теперь он переполнял меня и разве что не лился из ушей.

Татьяна Никитична действовала на меня магически: во время занятий я замирала, как кролик перед удавом, впадала в отчаяние от двигавшейся слишком медленно часовой стрелки и оживала лишь спустя шестьдесят минут, когда близилось время прощания. Широко открывая рот и четко произнося звуки, она смотрела на меня, как белый лебедь на утенка, гадкость которого сглаживала лишь почасовая оплата. Когда она чихала или сморкалась, я с надеждой ждала, что на этот раз репетитор точно пожалуется на здоровье и отменит следующую встречу.

За год она не заболела ни разу.

Вторник и пятница стали черными днями календаря, готовиться к которым я начинала в понедельник и четверг. Оставшиеся три дня, свободные от штудий, были посвящены подготовке к выпускным экзаменам, а за ними неотвратимо маячил факультет иностранных языков, поступление на который осложнялось зачатками борьбы с коррупцией – первым опытом введения анонимного тестирования абитуриентов.

Сообщив эту новость, Татьяна Никитична не повела и бровью, только добавила:

– Теперь, Маша, займемся синтаксисом. Во французском языке он имеет свои особенности, в школах этого не проходят.

Еще месяц ушел на зубрежку правил до тех пор, пока не стало известно, что гвоздем экзаменационного тестирования станет предложение с небольшой грамматической ошибкой: в его начале будет стоять деепричастный оборот, требующий запятой, которая и покажет, кто есть кто при подведении итогов.

Манкировать запятой – значило пустить псу под хвост потраченные родителями деньги. Поставить – оказаться учителем французского языка в городе, где явление настоящего живого француза стало бы культурной сенсацией.

Я поставила запятую.

Вместе со мной ее поставила сидевшая рядом девочка Оля. Я подружилась с ней на подготовительных курсах, которые посещала «для прикрытия». У нее были способности к языкам и огромное желание поступить, но не было и не могло быть не предусмотренного школьной программой сакрального знания французского синтаксиса.

Хотя почему же не могло?..

Напустив на себя важность Татьяны Никитичны, я туманно намекнула на секретный пунктик в грядущем задании, о который предстояло разбить лбы львиной доле абитуриентов – во французскую группу каждый год набирали лишь десять человек.

Оля схватывала знания на лету.

Через месяц наступило первое сентября.

В нашу группу не попало ни одного человека с курсов. Анонимность оказалась бессильна перед великим и могучим французским языком, а особенно его затейливым синтаксисом. За первой партой у окна сидела Оля и махала мне рукой. Она заняла единственное резервное место в группе, признанной за зерно при отделении от плевел. Я до сих пор уверена, что по праву.

Спустя неделю иллюзий относительно ближайшего будущего не осталось. Шесть дней групповых занятий французским обещали стать сплошным плюскепарфе в настоящем – Днем сурка. Манерные однокурсницы открывали рты так же умело, как Татьяна Никитична, а в перерывах между лекциями обсуждали: как надо мариновать огурцы по-провански, очевидно, полагая, что скоро в Карелию нагрянет десант женихов из Франции, строго равный по численности нашему факультету невест.

Татьяна Никитична по-прежнему смотрела на меня, как лебедь на утенка. Теперь уже – бесплатно, а потому – не скрывая осознания всей его гадкости. А я, сменив школьное оперение на студенческое, наконец призналась себе, что не просто не люблю французский язык, я его ненавижу – в своем исполнении.

Утро начиналось с разминки артикуляционного аппарата. Карманные зеркальца отражали не напудренные носы, а растянутые в оскале рты, сложенные в трубочку губы, раздутые щеки. Продолжением пытки становился лингафонный кабинет с допотопными проигрывателями и наушниками, призванными усовершенствовать навыки произношения. Ночами я сидела над тетрадями, напоминавшими прописи первоклассника с разложенными на составные части словами – изучение фонетики и грамматики из свойственного школе экстенсивного метода ушло в деструктивный.

На дворе стоит мочало, начинаем все сначала…

– Руж а левр, – бормотала я, застигнутая врасплох Татьяной Никитичной.

Прекрасный лебедь за неимением крыла изгибал бровь.

– Мари, вы в этом уверены?

Оля вздыхала рядом. Когда успевала, она подсказывала мне, а я, когда успевала, списывала у нее. Но успевали мы не всегда.

Я перестала спать по ночам и остригла длинные волосы, выбрав мальчишескую стрижку, чтобы фраппировать «прованских невест».

Близилась сессия. Однажды мы зашли в книжный магазин, чтобы купить один на двоих русско-французский разговорный словарь.

В отделе учебной литературы лежали карманного формата разговорники в красной клеенчатой обложке.

– Берем два, – обрадовалась Оля. – Еще и деньги останутся.

Деньги и вправду остались. На выходе из отдела стопкой лежали справочники «Для поступающих в вузы-1994» с уценкой.

– Кому старые нужны? – удивилась Оля. – Сейчас же девяносто пятый уже. А на улице вот дождь пошел…

Решили, что переждем.

Я стала листать справочник, который стоил ровно столько, чтобы потратить оставшиеся деньги и не купить кофе и коржик в студенческой столовой.

Листала его и на следующий день, и через день, и через неделю. Хотя нет, через неделю я уже совершила тайный звонок по межгороду и узнала, что день открытых дверей на факультете журналистики Санкт-Петербургского университета будет в марте.

Когда я сообщила Оле, что не стану учителем французского, она утешила
Страница 22 из 29

меня:

– Ну, станешь переводчиком. Говорить не надо. Будешь молчать и писать.

– Переводчиком ты станешь, – сказала я, и она им действительно стала, спустя всего лишь каких-то пять лет. – А я буду писать, но не буду молчать.

Краткий абзац с «моим» факультетом в справочнике, над которым я медитировала по несколько раз в день, настоятельно требовал действий. До поступления оставалось полгода, а я все еще курлыкала в клетке лингафонного кабинета.

«Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов», – только так можно обозначить два месяца, прошедшие от подачи декану заявления об отчислении по собственному желанию до возвращения мне аттестата о среднем образовании.

Эти два месяца резала я и резали меня.

На факультете дали время одуматься, Татьяна Никитична даже звонила родителям с предложением забрать заявление: подписывать его не было никаких оснований.

В институте, куда я приходила, чтобы сдать учебники и студенческий билет, на меня показывали пальцем – это был первый случай в его славной истории, когда с бюджетного отделения блатного факультета студент уходил по собственному желанию.

Родители не скоро поверили в случившееся, а когда поверили, кинулись искать запасную взлетную полосу. В нашем городе она была одна – филфак университета. Но перевод на заочное отделение с последующим восстановлением на очном был тем же перитонитом, который надлежало резать к чертовой матери.

Университет находился через дорогу от института.

Сбросив с себя вериги французской грамматики, фонетики и синтаксиса, 1 января 1996 года я села за письменный стол, которому на ближайшие месяцы надлежало быть заваленным учебниками, справочниками, пособиями по истории.

История России с древнейших времен до наших дней вызывала у меня самые серьезные опасения: девичья память не держала даты, вместо битв и сражений в познаниях зияли дыры, растянутые на целые века.

Начинать следовало с палеолита и стоянок первых людей на территории Восточной Европы, а заканчивать предвыборной кампанией Бориса Ельцина, которая позже войдет в историю под лозунгом «Голосуй или проиграешь».

В мою жизнь 1996 год вошел под лозунгом «Учи историю или проиграешь». Сочинение, французский и творческий конкурс страшили мало, тем более что вскоре мне удалось устроиться в местную газету, хоть и внештатником, но по официальному договору.

Через пару месяцев серьезность моих намерений убедила родителей настолько, что меня отпустили в Петербург на день открытых дверей вожделенного журфака. Гонораров за статьи хватило на билет, а компанию мне составила Оля, решившая проведать родственников.

Петербург встретил нас так, как он умеет встречать провинциалов – обухом Невского проспекта по только что поднятой с подушки в плацкартном вагоне голове. Солнце, ветер, капель, толпы на переходе от Московского вокзала к площади Восстания, платье какое красивое в витрине, ты только глянь, седьмой автобус или десятый троллейбус до Университетской набережной – написано на бумажке: через Неву по Дворцовому мосту – моща, а есть уже хочется, надо было беляш купить на вокзале, теперь кафе дешевое искать будем…

Улицы линиями называются, и весь Васильевский остров ими разлинован. Благо нам нужна линия Первая, найти ее просто. Да и журфак нетрудно – серая громадина бывшего доходного дома, зажатая с двух сторон собратьями поменьше.

– Наш, – опознала я дом, виденный на картинке.

Толпа у входа. Лестница на шестой этаж. Большая аудитория номер 601.

– А билеты по экономии России будут? – спросили из зала.

– Экономию вы дома проходите, а по экономике – возможно. Список примерных вопросов по истории выдадим.

За соседним столом переговариваются. Оказывается, тут есть «подготы», которые нужно посещать почти год.

– Прорвешься, – говорит Оля, когда мы выходим.

Я в этом уже не так уверена.

Ее родные, у которых мы ночевали, узнав, что я собираюсь поступать в «большой» университет, не скрывали сомнений:

– Там надо хоть уборщицу знакомую иметь.

Знакомых уборщиц у меня не было, как и вообще знакомых в этом городе.

Апрель и май я учила – нет, раскладывала на составляющие и вновь собирала в формате выданного списка билетов – историю, не поднимая головы, по восемь-девять часов в день. Ездила в редакцию с конспектами под мышкой. Там моего энтузиазма, словно сговорившись с просвещенными Олиными родственниками, тоже не разделяли и без конца рассказывали истории с заведомо печальным концом о поступавших, но не поступивших на журфак местных акулах и акулятах пера. Каждый раз в непоступлении оказывались виноваты то фамилии нетитульной нации, то козни приемной комиссии с непременным раскрытием карт в конце игры в формате популярного в те годы «Поля чудес» – «играл, но не дошел ход».

Я же чертила на историческом атласе выстроенную шведами клин-«свинью» и ответный маневр Александра Невского в Ледовом побоище. Писала карточки с датами реформ в царской России. И хоть подними меня ночью! – могла рассказать, как «Отче наш», полную хронологию Соляного бунта. Словом, существовала одновременно во всех веках и, благодаря одномоментности присутствия, уже без учебника выстраивала логические связи и проводила исторические параллели.

История, как и французский язык, переполняла меня, но теперь был интерес и была цель – высокий серый дом на Первой линии «Васьки», как называли остров местные. Пробежавшись перед сном по самым незначительным датам (основные были высечены в скрижалях памяти как десять, тридцать, сто заповедей), я представляла, как открываю тяжелые двери и вхожу внутрь – студенткой.

История России разворачивалась передо мной дорожкой, по которой я шла, словно Екатерина Великая, кивая, как добрым знакомым, дворцовым переворотам и сражениям, – прямо на шестой этаж, в 601-ю аудиторию.

В эту же аудиторию я зашла наяву, когда приехала на краткосрочные «подготы» за месяц до поступления. На первое занятие бежала от метро бегом, но все равно опоздала и села на единственное свободное место – возле высокой девушки с заколотыми в строгий пучок волосами, с высоким, гладким, как у ребенка, лбом – ботокса тогда еще не было, и словно нарисованными идеально правильными чертами.

Она была потрясающе красива – видимо, этим и объяснялось вакантное место рядом: девочки не хотели сравнений, а мальчики были «филолухами». Милостиво разрешив осквернить своим присутствием ее величество, она шепотом сказала, что только что ушли телевизионщики, снимавшие репортаж об «абитуре». Оператор только на нее и направлял камеру, вечером в новостях покажут.

Набившись в одну из немногих комнат журфаковского общежития «на Кораблях», где был телевизор, иногородняя абитура и впрямь увидела этот репортаж и уже знакомую нам диву с изогнутыми бровями, словно рожденную для того, чтобы украсить собой экраны.

На следующий день в 601-й аудитории все заняли свои места – как в туристическом автобусе, когда первая поездка закрепляет за пассажиром нигде не прописанное, но само собой разумеющееся право претендовать на это сиденье до конца поездки.

Красавица оказалась почти тезкой – Мариной. Щедро отвесив полагающуюся порцию комплиментов за вчерашнюю телепремьеру – с горкой, я оказалась
Страница 23 из 29

произведенной в пажи Прекрасной Дамы.

Через несколько дней я привыкла к снисходительно-покровительственному тону Марины: несмотря на всю свою величественную недоступность, она оказалась довольно открытой – даже спустя много лет язык не поворачивается ее так назвать – «девчонкой». Друзей в незнакомом городе у меня не было, а у нее, казалось, не было вообще. Природа сыграла с ней злую шутку, наделив красотой, не привлекающей, а отталкивающей.

Впрочем, отталкивала ее красота далеко не всех, а недостаток общения со сверстниками с лихвой компенсировали кавалеры, все больше – великовозрастные. Один из них и оплачивал ее курсы и индивидуальные занятия с лучшими университетскими преподавателями по всем дисциплинам.

– Хуже всего история идет, – делилась она на лекции по истории, скользя взглядом по конспектам, как по меню в ресторане.

Историю читал грузный дядька. Он садился за стол, прикрывал глаза, но не засыпал, как казалось нам, в первые же минуты, а начинал рассказывать по памяти, лишь изредка приоткрывая глаза, чтобы убедиться, что слушатели бодрствуют. Никто, конечно, не спал – до экзамена оставались каких-то три недели. Скрипели старые деревянные стулья, бегали шариковые ручки по бумаге, шелестели тетради, мы вздыхали, утирали пот со лба: в раскрытое окно дул ветер, даже не с Невы, а, казалось, с Финского залива, но на улице стояла тридцатиградусная жара, под окном громыхали трамваи.

– Я историей с его мамой занимаюсь, – на ухо сообщила Марина. – Она меня с ним познакомить хочет, но он все время поздно приходит.

– Да ну? – делано удивилась я, хотя за прошедшую с моего приезда в Петербург неделю уже перестала удивляться.

– Мы билеты проходим по Фроянову. Экзамен же университетские историки принимать будут. Своя школа!

– Разве не по этим билетам? – забеспокоилась я и достала изрядно потрепанные листочки.

Марина пробежала глазами.

– У меня другие.

– Программа же одна!

– А толкований много, – заметила Марина. – Если ты поступаешь в «большой» университет, то должна излагать историю по концепции Фроянова.

Я была вынуждена признаться, что не знаю не только концепции, но и кто такой этот Фроянов.

Тень легла на прекрасное лицо Марины. На мое лицо, наверное, тоже что-то легло, а то и село. Возможно, ледяная задница Морры: я онемела и застыла. Как померзшие цветы на клумбе Муми-мамы, так много сил положившей на то, чтобы зерно дало ростки, а потом распустились розы. Но пришла одинокая, не любимая никем Морра и села на клумбу, завороженная светом керосиновой лампы…

Зерна исторических дат надежно сидели в голове, но вот ростки и бутоны надо было срезать и выращивать заново – по профессору и декану исторического факультета Фроянову, пока на экзамене не срезали меня.

Оказалось, что Марина уже почти все прошла с репетитором. Конспекты ответов хранились в папке.

– Можно посмотреть?

Марина ответила не сразу…

Оставшиеся три недели я дословно перекатывала конспекты, все больше напоминавшие мне ту самую запятую на экзамене по французскому языку.

Все то – да не то.

Почувствуйте разницу.

С собой эти записи Марина, конечно, не давала, но на курсах, пока историк в полудреме грузил нас знаниями, я успевала окучить по пять-десять билетов.

Только сейчас, почти двадцать лет спустя, я понимаю, что попала тогда на место Оли – настолько зеркальной оказалась ситуация, что я почти превратилась в Яло.

Творческий конкурс и сочинение я сдала на «пятерки», за французский получила честный «четвертак». Всю ночь перед экзаменом по истории я открывала наугад страницы учебников, перебирала лекции и, зацепившись взглядом за дату, рассказывала воображаемому экзаменатору все, что было с ней связано.

Днем с шестнадцатого этажа общежития на Кораблях Васильевский остров был виден как на ладони. Ночью подо мной расстилалось море огней во все широкое, без занавесок, окно с шаткой, прогнившей деревянной рамой.

Под утро я словно парила над городом – и молилась Ксении Блаженной, к часовне которой на Смоленском кладбище мы накануне сходили с Мариной, профессору Фроянову, имевшему особый взгляд на историю Древней Руси, какому-то неведомому божеству или силе, которая, казалось, дремала среди серых стен, дворов-колодцев, набережных, широких линий и узких проспектов и могла повлиять на мою личную историю.

Оставить здесь или гнать восвояси.

В таком экстатическом состоянии и отправилась я на экзамен, предварительно утрамбовав по укромным уголкам маленькие книжечки шпаргалок – формат собственного изобретения, образец упражнений в каллиграфии. Не то чтобы я собиралась ими пользоваться, но все же написала по развернутым конспектам краткую структуру каждого ответа – для спокойствия.

Сдавали на геологическом факультете, на Десятой линии.

У входа на геофак уже кто-то самозабвенно плакал. Значит, первая партия вышла.

Я ждала Марину, но та опаздывала.

На широкой лестнице роилась толпа – вторая партия. Я пристроилась в хвост, рассчитывая, что очередь дойдет не скоро, еще подышу перед смертью…

Но смерть не заставила себя ждать.

Двери в аудиторию раскрылись, и стало ясно, что она больше нашей 601-й – всем места хватит.

Я занесла руку над билетами.

Кто не помнит этот миг испытания судьбы?

Господи, помоги…

Помог.

Билет достался с издевкой, похожий на пирожок, всю начинку которого бухнули в один край: реформы Петра Первого и подвиг тружеников тыла в годы Великой Отечественной войны.

Села за парту. Оценила обстановку.

Отвечать выходили в другую аудиторию. Тех, кто засиживался над ответами, подгоняли ходившие по рядам преподаватели. Абитура из первой партии почти вся уже ответила. Значит, скоро будут вытаскивать нас.

Петровская эпоха ожила и зашевелилась в голове. Даты, тезисы, аргументы – лист за листом.

– Можно у вас еще бумаги попросить?

Четыре листа, на тружеников тыла останется.

Сидящий впереди парень и до этого беспокойно елозил, теперь оглянулся.

– Эй, отличница… Помоги. Про Столыпина что-нибудь знаешь?

– Отстань.

– Пожалуйста!

– Не мешай.

– Буду мешать.

«Шпора» со столыпинскими реформами лежала первой в левой туфле или четвертой в бюстгальтере на правой груди. Улучив минутку, когда «надсмотрщик» прошел мимо и оказался у меня за спиной, я наклонилась почесать ногу и извлекла малюсенький, сложенный вдвое листочек – не то.

– Дай, дай шпору, – молил и вертелся мой беспокойный сосед.

– Отберут и выгонят.

– А так выгонят за то, что не знаю. Не боись – не заложу!

Я погладила грудь, лихорадочно загибая листочки – первая, вторая, третья.

Есть!

Когда сотрудник приемной комиссии снова оказался к нам спиной, сунула шпаргалку соседу. Тот успокоился и застрочил.

– Ну-ка, ну-ка, что это у вас такое? – заинтересовался преподаватель, курсировавший по соседнему ряду.

– Это не мои! – громогласно заявил парень, когда его заставили встать и отобрали шпаргалку.

– А чьи?

– Ее!

– У меня вообще другой билет, – лепетала я, когда нас обоих вели из аудитории. – Я сама все написала.

– Ну, вот и нечего сидеть, идите сдавать, – оборвал меня препод, кивнул на дверь с надписью «Тихо. Идет экзамен!» и увел парня за собой.

Экзаменаторами оказались средних лет мужчина и
Страница 24 из 29

неопределенного возраста дама, раздраженно водившая карандашом по ведомости.

– Начинайте! – не глядя на меня, буркнула она.

И тут я отчетливо представила длинную красивую фразу из Фроянова, вернее, из Марининых конспектов – как раз про Петровские реформы. Она встала перед глазами со всеми запятыми, я помнила ее от первого до последнего слова. Это было отличное вступление для моего ответа на экзамене.

Я с чувством произнесла ее в первозданном виде и уже готова была проследовать в глубь Петровской эпохи со всеми полагающимися экзамену остановками. Но дама перестала вертеть в руках карандаш, подняла голову и уставилась на меня.

– Вы сами-то поняли, что сказали? – спросила она.

Я оторопела.

За шесть месяцев ежедневной, а часто и еженощной подготовки к экзамену по истории я много раз представляла и прокручивала его в воображении, ожидала каких угодно сложных, заковыристых, каверзных вопросов, но только не этого.

Изумление было настолько обескураживающим, тотальным, что я, забыв о субординации, ответила:

– Я – поняла. Вам объяснить?

И действительно была готова объяснить каждый пассаж в тираде – не зря же учила.

Уже витиеватый тезис Фроянова, то ли перевранный Мариной, то ли и правда столь сложный для восприятия давно вылетел у меня из головы, а эту фразу помню, будто произнесла только что.

Экзаменаторша отреагировала бурно:

– Ну и что хорошего сделал ваш Петр?! Сифилис в Россию завез? Воровство не смог пресечь? Вон, Меншиков столько при нем нахапал, что до сих пор по линиям пешком ходим, а могли бы плавать! Как в Венеции. На гондолах! Тоже мне: «Осталась у меня одна рука, вороватая, да верная»…

Она помахала у меня перед носом своей рукой и ткнула пальцем в окно на Десятую линию Васильевского острова, по которой мне надлежало приплыть на экзамен на гондоле по богатой на воровство истории России, если бы Александр Гаврилович Меншиков, сукин сын, не поживился при благоустройстве острова.

Обстоятельства появления в России сифилиса в учебниках не излагались, однако экзаменаторша явно знала, о чем говорила. Я уже было открыла рот, чтобы защитить Петра, но дама резко встала, вытащила из сумки пачку сигарет и со словами «черт знает что!» вышла из аудитории.

Только тут я обратила внимание, что второй экзаменатор смеется и, кажется, как и я, испытывает большое облегчение от ее перекура. Подвинул к себе конспект ответа, пробежал глазами, зевнул. Глянул на другие мои оценки.

– С реформами все ясно, а про тыл ничего не написали?

– Не успела. Я расскажу.

– Не надо, – он уже рисовал цифру в ведомости. – Поздравляю. Желаю хорошей учебы!

На ватных ногах, не веря в спасение, я шла по коридору.

Машинально завернула в туалет. Запустила руку в бюстгальтер, карманы пиджака, по одной сняла туфли. Выбрасывать шпаргалки было жалко, и я стопочкой сложила их на подоконнике.

У стола приемной комиссии все еще стоял парень, пойманный за списыванием. На столе лежала моя шпаргалка.

– Вот она, она мне дала! – завопил он с новой силой, увидев меня.

– Я его не знаю, – честно ответила я и вывернула карманы.

Через несколько дней я нашла свою фамилию в списке поступивших.

У меня даже оказалось на два балла больше проходного. Огорчало только то, что я не могла поделиться ими с Мариной, схватившей на экзамене по истории тройку. С тех пор мы не встречались, но я еще долго вспоминала ее…

На журфаке тоже пришлось учить французский. Однажды я захватила с собой на занятие карманный разговорник в красной обложке, купленный вместе с судьбоносным «Справочником для поступающих в вузы».

– Где вы его взяли? – заинтересовалась преподаватель.

– Купила пару лет назад. Но он не очень удобный, и уровень так себе, – небрежно сказала я, не столько потому, что разговорник был плох, сколько из желания показать свою «продвинутость».

– Да, знаю, – ответила она. – Я его и написала.

Наша, как всегда, немногочисленная группа «французов» грохнула со смеху, а я подумала, что отныне вопрос моей успеваемости по этому предмету предрешен.

Но ошиблась.

Видимо, черная полоса моих неудач на образовательной ниве действительно закончилась.

Француженка никогда не припоминала мне этой неловкости и, как могла, тянула на «пятерки», потому что мой уровень знаний, даже после всех мытарств в покинутом институте, все равно оказался ниже уровня выпускников местных специализированных французских школ.

Факультет журналистики я окончила в 2001 году с безупречным красным дипломом, без единой «четверки», а потом еще и преподавала в его стенах. Только став экзаменатором, я поняла, что уровень подготовки отвечающего виден преподавателю с первых минут, и перестала удивляться своей «пятерке» на экзамене по истории.

Французский язык я недолюбливаю до сих пор. А вот то, что Меншиков разворовал казенные средства и не вырыл вместо линий на Васильевском острове каналы – оно и к лучшему.

Представляю себе студентов и преподавателей университета, гребущих веслами и пришвартовывающихся у факультетов…

Кризис среднего возраста

Андрей Геласимов, прозаик

Сочинять истории я начал в самом нежном возрасте. Это помогало объяснить маме, где я шлялся до самого вечера. Потом стал все это записывать, поскольку приходил так поздно, что мама уже спала. В итоге сложилась первая книга. Именно тогда я понял, что самые важные вещи происходят в нашей жизни сами собой, а счастье – это когда тебе в радость все то, что ты должен делать.

* * *

«Земную жизнь пройдя до половины,

И очутился…»

Я очень рано решил стать писателем. Практически в детстве. Тем более что мама всегда говорила обо мне – бездельник. И прятала мои книжки. Ну, то есть не мои, а другими писателями написанные, но я тогда твердо решил, что будут потом и мои. Не знаю когда, но будут. Потом я немного повзрослел, женился, окончил университет, но странная мечта меня не оставила. А за окном, на минуточку, девяностые годы, и минус пятьдесят два на термометре, и до Москвы самолетом шесть часов, и местное литературное сообщество размером в три с половиной читателя плюс один якутский поэт, который иногда в себе, а иногда начинает писать стихи про Париж.

И вот я бреду себе в густом зимнем тумане, потому что в Якутске при сверхнизких температурах всегда сильный туман, и бреду я в сторону университета, где мне почти ничего не платят, поскольку я всего лишь ассистент кафедры, и где я в восемь часов утра в промерзшей насквозь поточной аудитории должен рассказывать первокурсникам о трагедиях Эсхила, на фоне которых моя собственная жизнь выглядит более-менее сносно, и это утешает, хотя денег практически нет, а детей, наоборот, – трое, и один, вот уже два года, с тех пор как родился, болеет, и куда там рассчитывать на зарплату, когда по всей стране такая разруха, а на Кавказе снова война, и я про мальчишек с этой войны уже начал писать повесть, но постоянно ее бросаю, потому что мне больно о них писать – и вот я бреду со всем этим в тумане, а навстречу мне выплывает хороший знакомый.

Он тоже ассистент кафедры, но исторической, и он очень большой. Очевидно, историк сразу рождается крупным, чтобы потом, когда он добьется успеха, все говорили – это крупный историк. Но на данный момент успеха он не добился, и его
Страница 25 из 29

габариты некоторых раздражают. Дней за пять или шесть до того, как мы с ним выныриваем из тумана, мы празднуем что-то у общего друга, и будущее светило исторической науки теряет вдруг осторожность, потому что рассчитывает на свою массу и думает, что его не развезет. Но получается так, что расчет не верен, и его не просто развозит – его разносит, его растаскивает по сторонам, и когда вдруг входит мама нашего общего друга, будущее светило вскакивает, желая приветствовать дам, и тут же обрушивается на стол, потому что против силы притяжения не поспоришь, а если она помножена грамм на семьсот-восемьсот водки, то споры попросту смехотворны, и в первую секунду нам действительно очень смешно, потому что стол под светилом ломается ровно посредине, и все это – скатерть, салаты, горячее – теперь там, внизу. А мама нашего общего друга молчит так пронзительно, а потом с горечью изрекает – долбаный бегемот. Потому что ей жалко стола, и она понятия не имеет, что Валера будет светилом, пусть и упавшим на время пока.

А спустя пять или шесть дней после этого низвержения мы встречаемся с ним на заснеженной улице, по которой никто и никуда, кроме нас, не идет, узнаем друг друга в безликих заиндевевших тулупах, и я выдыхаю с клубами пара – Валера, что-то мне жизнь совсем не мила.

Но при этом, разумеется, не все ему говорю. Не сообщаю, например, что подумываю иногда, возвращаясь из универа, пройти мимо своей пятиэтажки, где ждет меня в тепле моя очень уставшая жена и трое никогда не устающих детей. Пройти до конца по этой широкой и прямой улице, которая упирается в набережную, и не останавливаться даже там. Спуститься на лед и двигаться дальше – мимо погребенных под снегом островов, мимо лопнувших от колоссального напряжения огромных торосов, мимо брошенных барж, вмерзших в реку подобно лицам грешников из Дантова «Ада». Идти, пока хватит сил, а потом просто лечь и заснуть, и видеть сны, потому что перейти реку вряд ли удастся – слишком она широка, даже днем противоположный берег угадывается лишь потому, что ты знаешь – он где-то там.

А Валера мне говорит – не напрягайся, это кризис среднего возраста. И я отвечаю – Валера. Друг мой обширный. Какого среднего возраста? Мне двадцать восемь долбаных лет. Если это середина, то я не хочу дальше. Мне эту реку не перейти, дружище. Она слишком широкая. Почему никто не предупредил, что даже до середины доползти будет проблематично? А главное – что ползун из меня никакой. Почему никто ничего не сказал? Не намекнул даже.

Вернее, все это я ему не говорю, а думаю молча, потому что якутская улица в пятидесятиградусный мороз в половине восьмого утра – это не то место, где твоим друзьям нужны метафоры. Но при этом какой-то совет получить все же хочется. Потому что сам ты уже заплутал. И даже сумрачного леса не надо. И тьмы долины.

Всё. Тебя нет.

Хотя до этих пор был молодцом. Мама любила говорить – держал хвост пистолетом. Сильно помогал, конечно же, Киплинг, обнаглевший до того, что обозвал и победу и поражение самозванцами, а также теория собственного изготовления, согласно которой надо непременно мечтать о чем-то большом и прекрасном, ну, например, о том, как ты даешь интервью французскому телевидению, а рядом своей очереди ждет, скажем, Пьер Карден, однако мечтая об этом, нужно твердо осознавать, что такого в твоей жизни никогда не случится. Потому что ты реалист и давно привык не расстраиваться из-за проигрышей нашей сборной по футболу. То есть ты уверен, что когда-нибудь наши парни выиграют чемпионат мира, и эта уверенность тебя сильно приподнимает, но в то же время ты знаешь – этому не бывать, и тебе от этого знания ничуть не больно.

Я понимал, что мои амбивалентные построения требовали изрядной свободы от логики, если не сказать – от здравого смысла, но в моем случае они работали, ибо сколько логики и здравого смысла в окружающей нас жизни вообще? Ну, если по-честному? Если совсем трезво уже так взглянуть? Поэтому я прятался за ними, как за высокой надежной стеной, и чувствовал себя словно в детстве, когда говорили – «я в домике», и ничто меня в этом домике напугать уже не могло. Страх диагноза по психиатрии не в счет. Потому что когда я сойду с ума, меня-то уже здесь не будет. Да и что такое сумасшествие, как не окончательная свобода мысли?

Но к моменту моей встречи с Валерой на пустынной и хрупкой от мороза улице все эти замечательные конструкции одновременной веры в свою звезду и покорной при этом готовности принять судьбу обывателя – они как бы слегка потускнели. И даже не слегка, а, наоборот, очень сильно. И даже не потускнели, а совершенно выцвели, скукожились и оставили меня голым и беззащитным перед отчетливой перспективой того, что ничего интересного в моей жизни уже не будет. А будет одна монотонная низкооплачиваемая работа, двадцатиминутная дорога от дома до универа в течение ближайших сорока, если повезет – пятидесяти лет, и бесконечные сожаления о том, что, возможно, я был рожден для чего-то совсем иного.

– Что делать, Валера? – спросил я своего большого и замерзшего друга, который в ответ совершенно неожиданно распахнул предо мною врата в дивный и новый мир.

– Надо что-то менять, – очень буднично сказал он. – Люди в такой ситуации меняют либо семью, либо страну, либо работу. Это как воду сменить в аквариуме. Рыбкам тогда дышать полегче.

Он оттянул заиндевевший край своего шарфа, через который говорил со мной, и показал толстыми губами, как дышат рыбки, когда им полегче.

Откровение, частью которого стал абсолютно не похожий на вестника судьбы Валера, накрыло меня так плотно, так внезапно и так всеобъемлюще, что ко мне практически сразу, едва не на той самой улице, вернулась вся моя прежняя веселость. Страхи еще поднимали свои змеиные головы, но против этой проклятой гидры у меня уже был свой меч-кладенец. Простая, если не сказать – примитивная формула, предложенная моим добрым гигантским другом, внезапно прочистила мне мозг. Я отчетливо и ясно вдруг осознал, что да, все очень просто. И нет никаких сложных причин, хитросплетений и мотиваций, которые сделали мою жизнь почти невыносимой и которые до этого момента казались мне реальными, причем настолько реальными, что я буквально задыхался под их тяжестью. Теперь от меня требовалось лишь сделать выбор того, что конкретно нужно сменить. И все – я вновь становился легким.

Вернувшись в тот день после лекции домой и от нетерпения не дождавшись, когда все угомонятся, я заперся в ванной комнате, частенько заменявшей мне кабинет, сел в старое кресло, которое заносилось туда в срочные для «папиной работы» моменты, положил на подлокотники стиральную доску, на нее – несколько плотных конвертов от больших виниловых грампластинок фирмы «Мелодия», а поверх всего этого – чистый лист бумаги формата А4. Прислушиваясь то к звукам капели из вечно бегущего крана, то к веселым воплям снаружи, я просидел неподвижно две или три минуты и наконец вывел на белом листе крупными буквами то, о чем думал весь день после странного разговора с Валерой:

НЕ НАДО БОЯТЬСЯ ЖИТЬ

Точки в конце этой фразы я не поставил. Она бы заперла эту мысль подобно тяжелой двери, наглухо закрывающей и без того мучительно узкий проход к свободе, веселью и солнечному свету.

На
Страница 26 из 29

бумаге фраза выглядела значительно весомей, чем у меня в голове. С учетом троих детей и не работающей по уходу за ними жены все свои жизненные стратегии я строил от обороны. Я вел себя как итальянская сборная, которая отсиживается до поры до времени у своих ворот, ничего не созидает, а лишь разваливает игру соперника и терпеливо ждет, когда тот, увлекшись атакой, раскроется, и тогда можно убежать в открывшийся коридор, забить единственный мяч и снова уйти в глухую защиту. Эта эффективная схема работала и в моем скромном случае, гарантируя мне минимальные очки, необходимые для победы, однако теперь я смотрел на фразу, которую только что написал, и думал о том, что моему случаю вовсе не так уж обязательно быть скромным и счастья можно поискать у чужих ворот.

В дверь ванной комнаты затарабанили одновременно руками и ногами, и, кажется, даже головой, как это умеют делать одни лишь самозабвенные четырехлетние дети, и мне пришлось подняться из кресла, удалив предварительно с подлокотников конструкцию для «папиной работы». Пока я был занят разбором своего «кабинета», стук в дверь успел пройти несколько фаз. Вначале это был просто веселый грохот, напоминавший пионерское детство с его ошалелыми барабанами и лязгом жестяных умывальников в летних лагерях; потом это стало похоже на усилия того мужчины с усталым лицом, который стоит в оркестровой яме позади всех и, когда ему надо, начинает лупить огромными, похожими на вантузы палками по такому же огромному барабану; и, наконец, этот тревожный рокот перерос в нечто большее, наводя на мысль о том, что за дверью либо началось извержение вулкана, либо отверзся ад.

Распахнув дверь, я хотел наорать на мелких нетерпеливых чертей, но они стояли на пороге с такими счастливыми лицами, что духу, конечно же, не хватило.

– Что? – спросил я.

– Нам надо вылить, – сказала моя четырехлетняя дочь и указала на своего брата трех лет, молча стоявшего рядом с нею с горшком в руках. – Мы все пописали.

– Молодцы, – сказал я, забирая у сына горшок.

– А еще покакали.

– Тоже неплохо, – я освободил их драгоценную посудину. – Где мама?

– Она пошла в магазин.

– А кто сидит с маленьким?

– Сейчас никто. А до этого мы сидели. Что ты здесь делаешь?

– Я работаю.

– Денежки зарабатываешь?

– Пока не знаю.

– А когда будешь знать?

– Думаю, скоро.

– Хорошо, – она очень серьезно кивнула. – Давай быстрей. Скажешь потом, когда узнаешь?

– Договорились. Вы можете еще немного с маленьким посидеть?

Моя мудрая дочь помолчала, затем вздохнула и потерла кулачком лоб.

– Мы сами маленькие.

– Да, я это знаю. Но он еще меньше.

Она поняла, что спор проигран.

– Тогда поменяй ему колготки. Мы не успели их снять, когда он сел на горшок.

Вернувшись после переодевания малыша в свой «кабинет», я уже не стал сооружать никакую конструкцию на подлокотниках кресла, а просто уселся в него и стал думать. Новое отношение к жизни было сформулировано. Оставалось только понять, что из Валериного списка в ней, в этой моей смелой и прекрасной теперь жизни, надо сменить, чтобы фраза, выведенная крупными печатными буквами, получила подтверждение в конкретном поступке.

Семья отпадала сразу, потому что без этих четверых я если бы и продолжал жить, то не очень понятно – с какой целью. Забегая вперед, признаюсь, у меня потом долгие годы ушли на то, чтобы уяснить, зачем вообще существует весь остальной мир. Точнее, что он существует зачем-то. Дальше этого факта я в понимании мира продвинуться не сумел.

Следующим пунктом в списке Валеры была страна, однако менять ее с галдящей кучей-малой на руках, с их горшками, колготками, детским питанием и молочной кухней – на это смелости человека, сидящего в скрипучем кресле между ванной и унитазом, все же пока не хватало. Тут нужен был как минимум их любимый Человек-паук, или Бэтмен, или кто там еще лазил для них по стенам. Только эти ребята могли броситься в пропасть вниз головой.

К тому же переезд в другую страну для меня по большому счету мало что мог изменить. Уже тогда у меня хватало ума понять, что положение человека талантливого в любой стране более-менее одинаково. Я даже хотел написать на эту тему большой символический роман, в котором вся планета заселена исключительно инвалидами. По причине генетического сбоя или какой-то эпидемии на Земле стали рождаться исключительно инвалиды – у одного нет руки, у другого ноги, третий парализован, четвертый слепой, и в итоге общество начинает осознавать инвалидность как норму. Поначалу нарастают конфликты между группами, сбившимися по признаку недееспособности. Безрукие создают свою политическую партию, безногие следом за ними – свою, и так далее. Но со временем выстраивается всеобщая инвалидная иерархия, социум начинает работать в новых условиях, находит баланс, и все постепенно стабилизируется, приходит к общему знаменателю. Выделяются элиты, определяются социальные слои, которым даже в таком раскладе нечего ловить, и вот когда все уже стало понятно, где-то в глухой деревушке на свет появляется абсолютно нормальный младенец, единственный практически на Земле. Его матери, обычному и ничем не примечательному инвалиду, удается какое-то время скрывать от людей правду, приматывая пеленками то ручку, то ножку, но в конце концов скандальное существо подрастает и по неосторожности выдает себя. За ним начинают охотиться инвалидные спецслужбы, которые стоят на страже установленного порядка вещей, а поскольку на момент сочинения сам я был человеком юным и от того в известной степени мрачным, секретные агенты этого нормального ребенка в итоге находят и, не особенно сомневаясь, отпиливают ему лишние конечности.

Вот так примерно я представлял себе в те времена взаимоотношения талантливого человека и остального мира. Поэтому география тут была ни при чем. Перемещение из одной страны в другую к лучшему в моей жизни на тот момент ничего изменить не могло. Потом, уже спустя годы, я, конечно, осознал, насколько заблуждался тогда насчет исключительности таланта, однако известно, как много, охотно и сильно заблуждается молодое существо, когда речь заходит об избранности, личной неповторимости, о чувстве «боже, я не такой, как все» и тому подобных вещах. И кто нас осудит – вечно молодых и самовлюбленных?

Так или иначе список Валеры сократился на два пункта, оставив мне лишь смену работы. Решение завтра же зайти в деканат и написать заявление об уходе далось безо всякого труда, и в ту ночь я спал полноразмерным сном счастливого человека. Точно не помню, но, скорее всего, мне снилась Москва, куда я скоро уеду, новая работа, новые друзья, которые не напиваются до бесчувствия и не падают на чужие столы.

На следующий день посреди первой же пары в аудиторию ко мне заглянула замдекана по учебной работе и попросила, чтобы на перемене я зашел в деканат. Там меня ждали декан и заведующая кафедрой. Обе академические дамы чему-то загадочно улыбались.

– Я увольняюсь, – хотел им гордо сказать я, но возможности это сделать они мне не дали.

– У нас появилась трехмесячная стажировка в Англию, – сказала декан. – И нам бы хотелось отправить тебя. Что скажешь?

Спустя полгода я сидел в университетской библиотеке в графстве Восточный
Страница 27 из 29

Йоркшир, сильно скучал по дому и размышлял о том, что менять в своей жизни, очевидно, я буду только колготки младшему сыну, когда он описается – вот и всё, что я буду менять.

Как ни странно, это и было главное изменение к лучшему в моей жизни. Я не бросил семью, не переехал навсегда в другую страну, не сменил работу. Все продолжалось ровно в том же режиме, однако за десять лет, которые прошли после моего разговора с Валерой, постепенно дописалась моя повесть про мальчишек-солдат, принесшая мне впоследствии успех на Парижском книжном салоне, после нее – забавный роман, экранизированный теперь уже дважды, и несколько хороших рассказов, до сих пор включаемых в различные антологии по всему миру. Я ничего не стал менять в своей жизни в тот переломный момент, и это оказалось ключевым условием самой важной перемены – жизнь готовила для меня удивительные дары, а от меня требовалось лишь доверие к тому, что со мной происходит.

Другая жизнь и берег дальний

Ирина Муравьева, прозаик, литературовед, переводчик

«На свете счастья нет, но есть покой и воля», – сказал Пушкин, но с годами я чувствую, что нет ни покоя, ни воли, а есть, вернее сказать, бывает именно счастье, то есть острое до боли ощущение непередаваемого словами блаженства жизни. Оно наступает по разным поводам: иногда самым крупным, событийным, иногда мелким, как крупицы песка. Вчера я проснулась от яркого и ненасытного пения птиц на заре. И почувствовала счастье. Если мне удается писать прозу, которая передает это состояние или хотя бы соприкасается с ним, – я счастливейший человек!

* * *

Пророки страдали косноязычием.

Донося до смертного слуха Божий голос, они истощали все силы, давились, их била падучая.

Чем ближе к истине, тем людям труднее даются слова, и жизнь наша, в сущности, невыразима. Судьба – это не хронология жизни, а тайна ее, ее скрытая сила.

Итак: эмиграция.

Что я видела, когда закрывала глаза, и картина абстрактного для меня перемещения посторонних людей из одного географического пространства в другое тревожила воображение своими размытыми подробностями?

Избитая книжная явь: кудрявый барчук в темно-синей матроске, Цветаева, вся в папиросном дыму, огни парохода, с томительным шумом влекущего русские судьбы к далеким, чужим берегам.

Да, люди хлебнули, и это я знала. А многие и захлебнулись, ушли – в матросках и шляпах – на самое дно, где водоросли оплели их по горло.

Считается, что нигде так не обнажается человеческая природа, как в самых экстремальных ситуациях. Война, например. Близость смерти. Блокада.

Но это и так, и не так.

В экстремальных ситуациях человек напоминает раненое животное, у которого затормозились рефлексы и оно кажется мертвым. Единственно важным становится тело, которое нужно сберечь.

Душа замирает в бездействии.

А вот раскрываются люди тогда, когда идет ставка на их личный выбор. Когда им мерещится, что от их воли зависит не только их частная жизнь, но жизнь большинства и движенье планет, и ход исторически важных процессов – и много всего, что на самом-то деле не подозревает об их суете. Забыть, что «судьба человека от Господа», как сказано в Библии, проще и легче, чем, скажем, забыть даты жизни и смерти неблизких друзей.

Память наша лукава.

Моя эмиграция – это судьба, но только не в узком, практическом смысле, а именно в том, в каком я понимаю случайность любого большого решения и одновременно – его неизбежность.

Однажды в июле прибило меня волною событий к раскормленной Вене. В ней пахло печеньем, горячим асфальтом, а в парке, куда мы ходили гулять, цветами и травами. На кухне встревоженные переселенцы варили большие и гладкие яйца в огромных кастрюлях, при этом считая чужие доходы. Боялись потратить копейку, но тратили, поскольку вокруг было много соблазнов: во-первых, конечно, Макдоналдс, а рядом – большой венский рынок. Куда-то нас часто возили гуртом: сажали в автобус со скошенным верхом, и маленький грустный шофер Эдуард считал наши разгоряченные головы. В конторах, куда нас возили гуртом, всегда было много анкет. Боясь ошибиться, соврать чужой власти, мы их заполняли прилежно, как дети.

Все ждали, что будет визит к гинекологу, но этого не было. Только рентген: нельзя завозить с собой туберкулез, а если завез, то сиди в карантине.

Однажды на кухне кудрявый, но с лысиной, блестящей, как таз посреди муравы, работник торговли сказал, что в метро вполне можно ездить без всяких билетов. Какой-то был трюк, но ему не поверили: ты свои советские штучки брось – здесь, милый, Австрия.

Но Австрия перевернула страницу, открылась другая картина: Италия.

Вокзал. На вокзале старуха – вся в розах, больших и бумажных. С тележкой. В тележке – собачка, и тоже вся в розах. Старуха – безумная, все к ней привыкли. Собачка грызет шоколадку кудрявым, ввалившимся ртом…

Зной этого города был еще жестче, чем зной старой Вены. Купаться нельзя: воды мутного Тибра несут в себе грязь и отраву. Мы украдкой плескали на себя из фонтанов, снимали сандалии и погружали в воду отекшие ноги. Подошвы касались блестящих монеток: туристы мечтали вернуться обратно и снова увидеть развалины Рима.

Чужой темперамент пугал и притягивал: водители так проклинали друг друга и, высунувшись из окошек, кричали так громко, что эти их крики, плевки их проклятий, гудки и угрозы сливались в какую-то дикую музыку, исполненную сумасшедшим оркестром.

Гостиница была раскалена.

Наши женщины, забыв о приличии, строились в очередь, желая воспользоваться общим душем, в простых белых лифчиках. Босыми, но в юбках. Сквозь полураздетый их строй проплывали, как утки, арабские скромные жены, спеленутые до бровей черной тканью. Их муж жил в другой, как сказали «роскошной» гостинице с младшей, последней женою. А эти, числом, скажем, шесть или восемь, томились от скуки и от любопытства. Однажды они постучали к нам в дверь и знаками смуглых и женственных пальцев спросили, не знаем ли мы, чем открыть коробку сардин: очень проголодались.

В обед подавали фасолевый суп с горячим поджаристым хлебом, на завтрак – горячие булочки с джемом. Народ налегал на вино из кувшинов, вино было розовым, явно домашним.

На римских развалах лежали вповалку дешевые туфли, одежда и сумки. Мы знали, что римляне – вроде цыган: они говорят тебе «двадцать», ты им «пять». Сторгуетесь. Главное – не уступить.

Неделя прошла, а потом, принарядившись, мы переселились в Ладисполи – город, до этого живший спокойно и тихо.

Песок его берега был ярко-черным, сверкал, как хрусталь. Нам всем полагалось ходить в синагогу, но не для молитв, а для разных бесед. Раввин из Питера с детским именем Гриша, здесь ставший Давидом, учил нас, птенцов, еврейским законам, читал нам из Библии. Птенцы удивлялись, узнав, что в субботу нельзя даже ездить на автомобиле, и очень гордились, что мы повторили поступок решительных предков: алкая свободы, ушли из Египта!

По пятницам всем нам дарили по курице, уже размороженной, жирной и белой. На курице ярко краснела наклейка со словом «кошерная», только написано большими латинскими буквами: «Kosher».

Я помню, как пахло в садах виноградом, и как по песку, торопливо пружиня, ходили торговцы с тяжелою кладью: браслетами, бусами, кольцами, брошами. Они приезжали сюда из Туниса, где все
Страница 28 из 29

эти камни – агат, хальцедон и даже любимая мной бирюза – стоят копейки. А вырвавшимся из Египта хотелось купить и украсить себя даже в этих, весьма непростых, обстоятельствах жизни. Они были алчным советским народом, привыкли давиться по очередям, привыкли «хотеть», «доставать», «рвать из рук».

Оранжево загоревшие женщины кивали тунисцу, и он подходил, улыбаясь всем ртом, блестел черным потом, снимал свой лоток с костлявой, натруженной, мокрой груди – и переливались под солнцем сокровища, и женщины, хмурясь, их перебирали, и вешали на свои скользкие шеи огнистые бусы, а в уши вдевали зеленые серьги, и вскоре мужья их, не в силах противиться, вступали с торговцем в тоскливые споры, пытаясь купить, ничего не платя. Но кроткий торговец мотал головою, и сделка заканчивалась, как обычно: один, получивши гроши, надевал лоток на костлявую грудь, а другой, махнувши рукой, убирал кошелек подальше от глаз, укрывал полотенцем, подкладывал под облысевший затылок, откуда никто бы его не похитил, и даже цунами – случись оно вдруг – сначала бы смыло весь город Ладисполи, и всех итальянцев, и их детей, и ребе Давида с его синагогой, а только потом – этот вот кошелечек…

Еще одну перевернули страницу: Америка.

Узкий и душный самолет, в котором наша группа вылетела из Рима, был последним подобием жилья, объединившим тех, имен и лиц которых я сейчас – через тридцать лет – почти не помню. Отдельные черты иногда проступают сквозь пену времен – и сразу в ней тонут.

Когда я думаю о том языке, которым Бог говорит с людьми, я вижу не только картины пожаров, и войны, и гибель семей и народов, но эти простые и мощные знаки, которыми располагает природа. Они останавливают на пороге, ломают маршруты, мешают и мстят. От них закрываются на все засовы, едой запасаются, гасят огни, но если кому суждено оказаться на лодке, когда поднимается буря, то он и окажется в ней, в этой лодке, и если жених не доехал до церкви, то, значит, метель была много важнее, чем это венчание.

Мы приземлились в Нью-Йорке и тут же узнали, что несколько часов назад начался ураган, который, сокрушив всю Южную Каролину, несется сейчас к нам, сюда, с одной только целью: убить все живое. Его звали Глорией. Он (или она, эта самая Глория!) должен был быть здесь в течение часа. И все-таки мы полетели, рискнули. Последний в тот день самолетик до Бостона, а может быть, самый последний на свете, последний на небе – простой самолетик, где у стюардессы было лицо голубя. Ее я запомнила: клюв, сизо-синие глаза с поволокой…

Глория не шутила и не намеревалась никого щадить.

Что происходило на побережье, я не знаю: океан достаточно далеко, но город под страшными лапами Глории, под скрежетом ее черных зубов утром стал грудой поваленных, жалких деревьев, осколков, обрывков каких-то полотнищ, сплетенных жгутом проводов. И все это хранило следы перепуганной жизни – не только людской, но всеобщей: древесной, и птичьей, и жизни подземной, куда уползли насекомые в страхе, и жизни всего населенья речного, которое спряталось на глубине и скрылось от глаз обезумевшей ведьмы.

Весь день бушевала она и всю ночь.

А утром затихла, устала, смирилась.

За руку со своим десятилетним сыном я бродила по Гарвардской площади, на которой, осторожно переступая через мертвых: листву и стволы, провода и осколки, бродили неловкие тихие люди, как будто они обходили все вместе огромное грустное поле сраженья.

Зачем налетела тогда эта Глория?

Чтобы напугать меня?

Предупредить?

Осень, теплая осень в чужом городе, победно блистала сквозь дыры в листве то облаком, то синевой, а сама сгорала при этом, и все осыпалось, прощалось друг с другом, и трещины старых кладбищенских плит казались слегка лиловатыми…

Той же осенью удачи посыпались на голову, как будто в небе перевернули рог изобилия, и все его благодатное содержимое летело оттуда с завидной прицельностью: искало меня среди звезд, гор и рек.

Самой большой, немыслимой, с точки зрения скромного человека, удачей была работа в Гарвардском университете. Ассистентом профессора, пять раз в неделю. Восторг раздувал меня. Вопросы: «За что? Почему?» – не мешали: мне просто везло, как везет тем лунатикам, которые могут пройти по карнизу двенадцатого этажа и спокойно опять возвратиться в постель.

Из преподаванья запомнились мелочи: читали рассказ «Толстый и тонкий». Чехов, будучи человеком старой формации, написал, что тонкий «захихикал, как китаец». Конечно, ему это с рук не сошло. Китаец, студент-второкурсник, стал красным, а вскоре вообще почернел: «Он что, был расистом? При чем здесь китайцы?»

Весной начались, как обычно, экзамены.

Студенты мои просто падали с ног. Глаза их ввалились. Мне – женщине, матери и человеку – всегда тяжело видеть чье-то страданье, и я попыталась помочь.

– Хотите, мы просто пометим билеты? – спросила я ласково.

У нас было несколько тем разговорных и несколько – литературных. Из всех разговорных одна была трудной: «К чему я стремлюсь в своей жизни», а литературные все были жуткими, особенно: «Образ простой русской девушки из фильма «Вокзал для двоих».

– Как это: «пометим»? – спросили они и притихли.

– Зеленым пометим «К чему я стремлюсь», а «Девушку» – красным. Возьмете – что знаете. Мы все в МГУ это делали.

И я рассказала забавные байки про то, как в России сдавали экзамены. Страна моего ускользнувшего детства предстала в разбойной и дикой красе. Шпаргалки, репрессии, Сахаров, бомбы и снова шпаргалки. Ни чести, ни совести, все на продажу. Так делали все, понимаете? Все!

– И вы? – прошептали они.

– Ну а как же?

Они засмеялись с неловкой угрюмостью.

В столовой я встретила взгляд.

Надо сказать, что за пару дней до этой нелепой моей откровенности ко мне на урок пришла дама. Вернее, коллега. В цепи превращений, когда незабудка становится мальчиком, а вскоре и мальчик, проживший свой срок, становится зайчиком или медведем (кто что заслужил!) – я вас уверяю: в цепи превращений моя эта дама была в свое время гремучей змеей. Хотя за плечами гремучей змеи дымились советское детство и юность, Фонтанка, Канавка, дворцы и каналы, она продолжала шипеть и извиваться, как будто вчера еще ползала в джунглях, и в маленьком, нежном ее облысении на самом затылке упрямо сквозила змеиная кожа. Глаза были узкими, черными, сильными. Улыбка, почти не сходящая с уст, измазана густо-кровавой помадой. И даже в фамилии что-то звериное: Косматова Ася.

Такая вот дама-коллега пришла на урок и сидела на нем, и все помечала своим карандашиком мои недочеты в зеленой тетрадке. Потом, окровавленным ртом усмехнувшись и быстро слизнув проступившую пену, ушла.

«Стукачка!» – подумала я, пребывая в своей лунатической фазе сознания.

Экзамены кончились.

Лето настало с внезапностью первой любви: все цвело. Магнолии были пышны, как головки резвящихся в небе детей-ангелят. У здешней весны нет тех сказочных запахов, которые памятны мне по Москве: ни запаха дыма из мокрых садов, ни жадного запаха робкой травы, ни запаха первой сирени, которая способна смутить даже черствое сердце – настолько, что скучный его обладатель, зайдя в палисадник и сев на скамью, сорвет себе веточку и позабудет, зачем разругался с женой в пух и прах, зачем сгоряча дал по морде соседу…

В
Страница 29 из 29

самый последний перед каникулами день меня попросили зайти в кабинет к заведующей кафедрой.

Американские слависты делятся на две категории: тех, которые стесняются говорить по-русски, и тех, которые не стесняются на нем говорить, несмотря на уморительные свои ошибки в этом непростом языке. Моя заведующая принадлежала к первой группе. Закусив еле заметную нижнюю губу, она очень быстро, на чистом английском, сказала, что Гарвард на следующий год со мной не намерен сотрудничать.

Баста.

Это было оглушительной новостью.

Кровь прилила к моему лицу, и несколько секунд перед глазами пульсировала яркая темнота. Потом я опомнилась и дрожащим, хотя, наверное, очень злым голосом спросила, в чем дело.

Малиновые пятна переползли с моего лица на ее. Понизив голос и оглянувшись на тяжелую, чудесного старинного цвета дверь своего кабинета, она сообщила, что на меня жалуются.

– Студенты? – воскликнула я.

– И студенты, – сказала она с выражением.

Я спускалась по лестнице, оскорбленная и потерянная в дебрях американской действительности, как герои Драйзера.

Гнев переполнял меня.

Если бы Косматова Ася, стукачка, змея и к тому же подонок, была бы тем домиком жалким, той хижиной, где жила невеста пушкинского Евгения, мой гнев снова смыл бы и домик с невестой, и все вокруг домики – с тою же силой и с той же безжалостностью, как Нева, которая преодолела гранит и всем показала, что значит стихия!

Свободная, если поверить поэту.

Стихии во мне очень даже хватало, но, кроме стихии, нужна и работа.

На следующий день я приняла неистовое решение: не продолжать своего безрадостного романа с американской славистикой, а тут же освоить любую профессию.

Бесы, смущающие человека на всем протяжении жизни его: от мирных яслей до последнего вздоха, влетели, как пчелы, впились, зажужжали. И я, вся изжаленная и искусанная, решила, что стану теперь косметичкой. Учиться недолго: три, кажется, месяца, работы полно.

Я буду работать с народом. И так даже лучше: народ вам не Гарвард, народ не предаст.

По-русски слово «косметичка» заключает в себе нечто фамильярное и снисходительное, вроде как: «закорючка». По-английски это звучит намного солидней: «специалист по эстетике».

Машины у меня не было, и на курсы обучения «эстетических специалистов» я ездила на трамвае.

Но это была уже не прежняя «я» – не та, которая прошлой осенью, разрываемая счастьем, садилась на мягкое красное сиденье автобуса, летящего почти от самого моего дома до Гарвардского университета, не та, которая с сумкой, полной книг и тетрадей, вдыхала листву и землю гарвардского двора, а потом по пологой широкой лестнице поднималась на третий этаж, окруженная доброжелательными взглядами аккуратно причесанных профессоров, педагогов и попечителей, которые смотрели на меня с портретов, украшавших это почтенное здание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/darya-doncova/kak-ya-izmenil-svou-zhizn-k-luchshemu/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.