Режим чтения
Скачать книгу

Нью-Йорк. Заповедник небоскребов, или Теория Большого яблока читать онлайн - Карина Чумакова

Нью-Йорк. Заповедник небоскребов, или Теория Большого яблока

Карина Хасановна Чумакова

Город мечты. Традиции и образ жизни людей самых популярных городов мира

Можно ли комфортно существовать в городе, претендующем на статус столицы мира, и не затеряться в толпе, говорящей на 800 языках? Как не спасовать перед драйвом мегаполиса, в котором даже обыденное возведено в превосходную степень? Как свернуть с проторенных туристических троп и увидеть Нью-Йорк таким, каким его не видел никто до вас?

Неважно, бывали ли вы здесь раньше или планируете свой первый заокеанский вояж, авторский «не-путеводитель» по Нью-Йорку Карины Чумаковой поможет вам расстаться со стереотипами о городе «каменных джунглей», сориентироваться в постоянно меняющейся мозаике районов и кварталов и превратиться из туриста в путешественника – отважного исследователя городских улиц, бескрайних парков, океанских пляжей, музеев и фермерских рынков. Изучив «теорию Большого яблока», вы начнете разбираться в сортах американских устриц и новейших течениях в нью-йоркской архитектуре, научитесь общаться с таксистами, ходить на свидания, выпивать и делать покупки так, как это делают истинные ньюйоркцы. Но, как и любая теория, она требует подкрепления практикой – и тут уже дело за читателями, каждого из которых ждет свой неповторимый Нью-Йорк.

Карина Чумакова

Нью-Йорк. Заповедник небоскребов, или Теория Большого яблока

Во внутреннем оформлении использованы фото из личного архива автора, а также:

Victoria Lipov, Filipe Frazao, elissa1000, littleny / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com;

© Richard Ellis / Alamy / DIOMEDIA,

© Aurora Photos / Alamy / DIOMEDIA,

© Stacy Walsh Rosenstock / Alamy / DIOMEDIA

© Чумакова К., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Вступление

Я начала роман с этим городом так, как начинают все великие любовные истории – без мысли о том, как ее завершить.

    Шерил Стрейд

Есть города, которые с первого взгляда внушают если не любовь, то, по крайней мере, однозначную приязнь. Они умеют преподнести себя с лучшей стороны: включить обаяние узких средневековых улочек, очаровать платановыми бульварами, закружить в калейдоскопе мостов и каналов… Нью-Йорк так не умеет.

Для многих первое знакомство с Нью-Йорком – это история обманутых надежд. Порой мне даже кажется, что он нарочно поворачивается к зрителям спиной: обескураженные путешественники с горечью рассказывают, что Таймс-Сквер оказалась грязноватой площадью, наводненной ошалевшими туристами, что Бродвей – не «праздник, который всегда с тобой», а унылая улица с шестиполосным движением, а дорога из аэропорта Кеннеди на Манхэттен… Если честно, я и сама предпочитаю проезжать ее с закрытыми глазами.

Проблема в том, что «анамнез» Нью-Йорка отягощен невероятным количеством стереотипов – кинематографических, литературных, мифологических и социокультурных. Большинство из приезжающих сюда впервые не готовы в реальности увидеть город таким, какой он есть на самом деле. Многим просто хочется расставить галочки в своем личном списке ожиданий. Поездка к статуе Свободы – done, претцел в Центральном парке – съеден, полдня в музее Метрополитан – о’кей, шопинг в Barney’s – а как же без этого. Но этот город не равен сумме наших о нем представлений. При всей его клишированности и культурологической монументальности у Нью-Йорка есть свое неявное очарование: студенческие бары вокруг St. Mark’s Square, ортодоксальное еврейское «гетто» в Вильямсбурге, финансовая мекка Wall Street, парки на месте заброшенных пирсов, трехзвездочные мишленовские рестораны и кебабы с уличных лотков, десятки удивительных, никому не известных музеев… Вместе они и есть настоящий Нью-Йорк – город потрясающей витальности, отказывающийся вписываться в прокрустово ложе шаблонов и представлений.

* * *

Что же до меня, то в Нью-Йорк я приехала в июле 2008 года, не подозревая, что останусь здесь почти на шесть лет. Мой муж получил служебное назначение и уехал в Штаты весной, оставив меня не спеша заканчивать свои московские дела, и к моему приезду уже вполне освоился на новом месте. Он встретил меня в JFK, мы сели в машину и за разговорами не заметили, как добрались до города, а так как летом в Нью-Йорке темнеет рано, вскоре я совсем перестала ориентироваться в густых сумерках.

В честь приезда муж пообещал мне сюрприз, поэтому я не удивилась, когда мы остановились на какой-то незнакомой улочке. Выйдя из машины, он взял меня за руку и повел за собой, попросив смотреть строго под ноги и не подглядывать, пока он не скажет «можно». Я, конечно, люблю сюрпризы, но на такой, признаться, не рассчитывала.

Идя по темной улице, я с удивлением заметила, что опустившийся на город вечер не принес ни капли прохлады. На лицо и плечи накатывали волны печного жара, и лишь откуда-то слева ветер доносил обрывки свежего воздуха, которого, впрочем, было недостаточно, чтобы вдохнуть полной грудью. Подошвы туфель пружинили в размякшем асфальте, каждый шаг давался с трудом, но уже через сотню метров тротуар оборвался, уткнувшись в прутья кованой ограды. «Можно!» – скомандовал муж, и я подняла глаза: мы стояли на высокой набережной, зависшей метрах в двадцати над рекой и оттого до странности напоминавшей капитанский мостик. На том берегу сиял Манхэттен.

Небоскребы выступали из густых сумерек сияющими айсбергами, плывя мне навстречу в маслянистых водах Ист-Ривер и грозя неминуемым столкновением; тысячи маленьких огоньков превращали их в зыбкие голограммы самих себя. Реальными казались лишь новогодняя гирлянда Бруклинского моста да темная река, из которой, едва различимые в темноте, торчали остовы заброшенных пирсов.

Не в силах подобрать слов, более подходящих моменту, я, как, наверное, и многие другие до меня, выдавила дежурное «вау!». Нет, я бывала в Нью-Йорке и прежде, и вид манхэттанского скайлайна был мне знаком не только по фотообоям из магазина «Икеа», но в ту минуту я поняла, что все мои предыдущие приезды в Нью-Йорк были не более чем фальстартами. В этот вечер я влюбилась в Нью-Йорк по собственному желанию и, как бы самонадеянно это ни звучало, рассчитывала на взаимность. И она не заставила себя долго ждать.

В ту минуту, стоя на набережной Brooklyn Heights, я как будто уловила частоту колебаний этого города. Я ужасно не люблю все эти нью-эйдж словечки (всякие там «вибрации», «эманации», «ауры»), но тут иначе не скажешь. Глядя на сияющую громаду Манхэттена, я абсолютно отчетливо поняла, что все попытки познать его обречены на провал, но попробовать нужно обязательно.

Попробуйте и вы: станьте на время частью этого муравейника – вот увидите, это совсем не страшно. Разрешите городу увести вас с проторенных туристами троп, позвольте себе заблудиться и стать первооткрывателем таинственных кварталов, чудесных маленьких ресторанов и незнакомых путеводителям галерей. Главное – отбросьте все ожидания, с которыми вы сюда ехали. Ожидания – плохой багаж. Они занимают слишком много места, не давая обзавестись впечатлениями. Разрешите себе влюбиться.

Часть 1

Город

История с географией

Если рассуждать об обстоятельствах,
Страница 2 из 17

определивших историческую судьбу и лицо Нью-Йорка в наибольшей мере, то это, конечно же, его география. Нью-Йорк в первую очередь – город-порт, причем порт всемирного значения. Со дня своего основания для миллионов эмигрантов из Старого света он виделся воротами в «дивный новый мир». Но не будем забывать, что меньше ста лет назад для путешественников не было иного способа попасть в Нью-Йорк, кроме как пересечь Атлантику на океанском лайнере. После пяти с лишним дней пути через водную пустыню выплывавший из-за горизонта Нью-Йорк казался им сказочным оазисом – если не миражом. В одной из глав своей книги «Одноэтажная Америка», написанной по впечатлениям от американского вояжа 1935 года, Илья Ильф и Евгений Петров так описывают встречу с ним:

«Берега еще не было видно, а нью-йоркские небоскребы уже подымались прямо из воды, как спокойные столбы дыма. Это поразительный контраст – после пустоты океана вдруг сразу самый большой город в мире. В солнечном дыму смутно блестели стальные грани стадвухэтажного «Импайр Стейт Билдинг». За кормой «Нормандии» кружились чайки. Четыре маленьких могучих буксира стали поворачивать непомерное тело корабля, подтягивая и подталкивая его к гавани. Слева по борту обозначалась небольшая зеленая статуя Свободы. Потом она почему-то оказалась справа. Нас поворачивали, и город поворачивался вокруг нас, показываясь нам то одной, то другой стороной. Наконец, он стал на свое место, невозможно большой, гремящий, еще совсем непонятный».

Первыми пассажирами судов, направлявшихся из Европы в Нью-Йорк, были тысячи и тысячи эмигрантов. Слава о мягком климате и плодородных почвах здешних мест быстро докатилась до Европы, но отнюдь не все переселенцы стремились в Америку за хлебом насущным. Кто-то мечтал свободно исповедовать свою религию, а кто-то бежал от чумы и войн; одни искали возможность разбогатеть, другие скрывались от долгов и тюрьмы. Словом, у всех были свои резоны начать жизнь с нуля, но всех этих людей объединяло одно: им было нечего терять. И эта решимость перебороть судьбу и добиться успеха, пусть даже ценой собственной жизни, определила дух Нью-Йорка на столетия вперед.

Если у Нью-Йорка и есть свой гений места, то это дух первенства. «Быстрее, дороже, выше, больше, ярче, сильнее, беспощаднее… Не отставай, не сдавайся! В жизни нет предела, кроме предела сил и отпущенного судьбою срока…» – слышалось эхом в топоте конок, в гудках многопалубных лайнеров, в гулких ударах молотов по клепкам стальных балок… Четыре века истории Нью-Йорка – это череда событий, масштабных и ординарных, каждое из которых, как уверенное движение руки скульптора, лепило его сегодняшний облик.

Борография

В наши дни Нью-Йорк состоит из пяти районов – Манхэттена, Бруклина, Бронкса, Квинса и Статен-Айленда. По-английски районы Нью-Йорка называются «boroughs» – буквально, «городские поселения», и это довольно точно отражает их статус внутри мегаполиса: каждый из них полуавтономен, имеет собственного мэра и «городскую» администрацию. Доходит до того, что многие ньюйоркцы в своих почтовых адресах в графе «город» пишут название своего района, потому что считают, что «Нью-Йорк» – это слишком расплывчато, примерно как «на деревню дедушке». И выходит «Bronx, NY» или «Brooklyn, NY». С Квинсом все еще запутаннее: из-за того, что Квинс как район был образован фактически в момент слияния с Нью-Йорком, а до этого существовал в виде множества самостоятельных маленьких городков, почтовые адреса в Квинсе по столетней инерции указывают в качестве населенного пункта не Queens (как должно быть по логике), а «Flushing, NY» или «Jamaica, NY» и так далее.

Коренные ньюйоркцы, за редким исключением, – искренние патриоты своих районов. Даже если движение вверх по социальной лестнице позволило им переехать в neighborhood побогаче, ньюйоркец, живущий, к примеру, в открыточном районе Морнингсайд Хайтс (Morningside Heights), непременно расскажет вам о том, что родился и провел детство в Южном Бронксе (South Bronx). Здесь не принято стесняться своих корней, особенно если всей своей биографией ты иллюстрируешь американскую мечту в действии.

Кстати, вполне возможно, что Фрэнк Синатра, один из главных патриотов Большого яблока, исполняя всем известные строчки «…it’s up to you New York, New York!», повторял «Нью-Йорк» дважды не для красоты и не в расчете на непонятливость публики, а как бы называя свой город полным именем – буквально, «город Нью-Йорк, расположенный в штате Нью-Йорк».

Манхэттен (Manhattan)

Манхэттен, самый густонаселенный и богатый из районов Нью-Йорка, со всех сторон окружен водой – стало быть, это настоящий остров, хотя из-за своих немалых размеров (19 км в длину и 5 км в ширину) он таковым не воспринимается. С востока его омывает Ист-Ривер, с запада – Гудзон, с юга – Гарлем-Ривер, а с севера – Нью-Йоркская бухта Атлантического океана. Интересно, что, несмотря на названия, East river и Harlem river – никакие не реки, а соленые приливноотливные проливы с очень сильными и постоянно меняющимися течениями. Практичные ньюйоркцы сейчас вовсю занимаются внедрением проекта, призванного использовать энергию движения воды в Ист-Ривер для выработки электричества: совсем скоро под водой установят 30 турбин, которые начнут вырабатывать свои первые киловатты уже в будущем году.

Во времена первых поселенцев Манхэттен был изрезан вдоль и поперек ручьями и речушками. Прибывшим сюда голландцам его ландшафт показался идеальным для построения Нового Амстердама – реплики Амстердама европейского, с его каналами, мостами и шлюзами. Но их планам не суждено было сбыться: ручьи были быстро замусорены, а кишевшие рыбой пруды безнадежно испорчены кожевенными мастерскими и скотобойнями, поэтому в какой-то момент большинство из них пришлось засыпать. К тому же они оказались ужасной помехой для осуществления Генерального плана развития Нью-Йорка, принятого в 1811 году. По плану новые районы города должны были строиться по сетке, в которую текущие как заблагорассудится речушки никак не вписывались.

Зато теперь, благодаря своему сетчатому устройству, Нью-Йорк выше 14-й улицы – один из самых понятных и простых для ориентирования городов мира. «С юга на север идут авеню, с востока на запад – стриты», – в этой строчке Маяковского по большому счету содержится вся информация, которую нужно знать о ландшафтной организации Манхэттена.

Пятая авеню – ось симметрии Манхэттена, его «нулевой меридиан»: все улицы к востоку от нее снабжены приставкой «East», а все к западу – «West». Номер дома показывает, насколько он удален от Пятой авеню: дома между Пятой и Шестой авеню имеют двузначные номера, между Шестой и Седьмой стоят дома под номерами от 100 до 199, потом 200 и 299 и так далее. Исключение – восток; здесь нумерация идет сначала с шагом в две авеню: дома под номерами от 1 до 99 стоят между Пятой и Парк авеню, под номерами от 100 до 199 в промежутке от Парк до Третьей авеню, а дальше уже по порядку. Поэтому если адрес звучит как «483 West 16

Street», можно прикинуть, что нужный вам дом находится в пятом квартале к западу от Пятой авеню – то есть между Девятой и Десятой авеню.

При всей
Страница 3 из 17

структурированности манхэттенская сетка далека от идеала, если за идеал брать шахматную доску или тетрадный листочек в клеточку. Самая предсказуемая часть города – это мидтаун между 34-й и 59-й улицами, выше и ниже которого начинаются неожиданности: «именные» улицы в манхэттенском Даунтауне, авеню, сбивающиеся с цифр на названия к западу от Центрального парка и на буквы на нижнем Ист-Сайде, и кривой Бродвей, перерезающий Манхэттен под весьма странным углом. Ну, и мои искренние соболезнования всем, кто попытается отыскать Четвертую авеню между Третьей и Пятой: так вышло, что ее место занимают три «неформатных» авеню – Madison, Park и Lexington. А огрызочек Четвертой авеню длиной всего в шесть кварталов затерялся где-то в даунтауне, служа напоминанием о том, что не все в манхэттенской топографии так стройно и гладко, как кажется на первый взгляд. И чтобы окончательно взорвать вам мозг, сообщу по секрету, что на острове есть «Авеню 6?», о существовании которой знают далеко не все коренные манхэттенцы. Несмотря на несерьезное название (звучит, как платформа 9? из книг про Гарри Поттера, правда?), это самая настоящая авеню – только очень коротенькая и сугубо пешеходная. Буквально несколько лет назад ее организовали между Шестой и Седьмой авеню на участке от 51-й до 57-й улицы, соединив в сплошную пешеходную зону внутренние дворики, аркады и переулки.

Дома в Нью-Йорке нумеруются привычным для нас способом: четные по южной стороне, а нечетные – по северной, хотя и здесь случаются исключения. Для удобства навигации постарайтесь запомнить, что по четным улицам Манхэттена машины движутся на восток, а по нечетным – на запад. Это знание помогает быстрее сориентироваться, когда выскакиваешь из подземки на оживленном перекрестке, не понимая, где верх, где низ, где восток, где запад. Я запомнила так: «НЗ – Неприкосновенный Запас – Нечетные на Запад». Смотришь на табличку с номером улицы, затем – в какую сторону движутся машины, и стороны света тут же встают на свои места без карты и компаса.

Еще Манхэттен подарил миру множество смешных топонимов: названия многих городских микрорайонов по прихоти копирайтеров переродились в названия марок машин, ночных клубов, дорогих ресторанов и прочих гламурных заведений по всему миру. Взять, к примеру, Сохо, Нолиту или Трайбеку. Кто они, собственно, такие? Первое – название района к югу от улицы Хаустон (SOuth of HOuston), Nolita – акроним, означающая всего лишь NOrth of LIttle ITAly, а Трайбека – это и вовсе заурядный «треугольник за Канал-стрит» (TRiangle Behind CAnal).

Многочисленные мосты и тоннели собирают Нью-Йорк воедино вокруг Манхэттена, распухающего по рабочим дням до 13 миллионов человек, из которых лишь полтора живут здесь постоянно. Как муравейник, Манхэттен практически круглые сутки кишит людьми, спешащими по своим делам. У каждого своя тропа, свой выверенный маршрут, и то, что кажется на первый взгляд хаотичным броуновским движением, оказывается на поверку работой, подчиненной одной, общей для всех цели – доказать себе и всем вокруг: «я сумел не затеряться в столице мира, я добился успеха, а значит, я чего-то стою».

Бруклин (Brooklyn)

К востоку от Манхэттена, на правом берегу Ист-Ривер, раскинулись Бруклин и Квинс – районы, заслуживающие отдельного путеводителя. Это совершенно другие миры, со своим укладом жизни и течением времени. Те годы, когда ньюйоркцы смотрели на жителей Бруклина как на «недо-манхэттенцев», уже прошли; помните знаменитую фразу Саманты из «Секса в большом городе», которая, поежившись от предложения навестить подругу, перебравшуюся на другую сторону реки, ответила «It’s in Brooklyn. I don’t do borough»? (Это в Бруклине. Я на окраины не езжу.) Сейчас Бруклин – это по-настоящему модное место, и так считают не только сами бруклинцы (или «бруклиниты», как они себя называют). Самое наглядное подтверждение этому факту – цены на недвижимость.

В мозаике современного Нью-Йорка Бруклин воспринимается в первую очередь как родина хипстеров, оплот нью-йоркской богемы, актуального искусства и современной культуры.

Бруклинцы гордятся своим незаурядным архитектурным наследием и историей, которую делят с Нью-Йорком с 1898 года. Правда, некоторые бруклинцы считают присоединение их цветущего городка к Нью-Йорку досадной ошибкой, и хотя с тех пор прошло уже больше ста лет, продолжают называть эту позорную, по их мнению, страницу истории «The Great Mistake of 1898» («Великая ошибка 1898-го»). Это особенно забавно, если вспомнить, что голландский девиз Бруклина «Een Draght Mackt Maght» буквально переводится как «В единстве сила». Самым досадным они находят тот факт, что, будь сейчас Бруклин независимым, он со своими 2,5 миллионами жителей мог бы по праву считаться четвертым по численности населения городом США.

Бруклинский район Вильямсбург (Williamsburg) – место обитания одной из самых крупных общин ортодоксальных евреев-хасидов за пределами Израиля, а район Брайтон-Бич (Brighton Beach) – известный на весь мир анклав эмигрантов из бывшего СССР, на улицах которого русская речь звучит чаще английской. А еще Бруклин славится самым настоящим океанским пляжем: хоть он и расположен в черте города, здесь можно смело купаться, гулять с облаком сахарной ваты на палочке по дощатому променаду вдоль Атлантического океана, кататься на аттракционах в Coney Island Park и представлять, что вы на каникулах.

Квинс (Queens)

Квинс стоит особняком среди районов Нью-Йорка уже благодаря названию. Если помните, в поисках кандидатуры для монаршего брака сюда отправился наивный африканский принц из комедии «Поездка в Америку». Своим именем Квинс и впрямь обязан королеве: его назвали в честь Екатерины Браганса, португальской принцессы, ставшей женой короля Англии Карла II, во время правления которого Нью-Йорк перешел в руки англичан.

В наши дни этническое разнообразие Квинса фактически превратилось в его официальную идеологию. В микрорайон Астория (Astoria) ньюйоркцы едут за бразильским барбекю и самой аутентичной греческой кухней за пределами Эллады, во Флашинг (Flushing) – чтобы попариться в настоящей корейской бане, в Джексон Хайтс (Jackson Heights) – чтобы попробовать колумбийскую выпечку и индийские сладости, в Элмхерст (Elmhurst) – чтобы потанцевать сальсу и бачату.

Квинс – единственное место в Нью-Йорке, где в парках, помимо бейсбольных ромбов, можно встретить площадки для игры в bocce. А по данным последней переписи населения жители Квинса говорят на 138 языках. Произошло это потому, что во второй половине ХХ века Квинс был наиболее привлекательным районом для новой эмиграции. И сейчас это наиболее стремительно развивающийся боро Нью-Йорка, благодаря относительной (по сравнению с Манхэттеном) дешевизне жилья и хорошим возможностям для развития частного бизнеса.

Особняком в этом этническом карнавале стоит Лонг-Айленд-Сити (Long Island City): проезжая по манхэттенскому берегу Ист-Ривер, вы наверняка обратите внимание на огромную ретро-рекламу Pepsi-Cola – собственно, это и есть Лонг-Айленд-Сити, точнее, променад в парке Гэнтри-плаза (Gantry Plaza). Формально считающийся районом Квинса, он фактически превратился в посольство Манхэттена за рекой,
Страница 4 из 17

привлекая молодых и состоятельных ньюйоркцев растущими как на дрожжах современными жилыми домами, обилием ресторанов и модных адресов, среди которых филиал музея MOMA «PS1» (22–25 Jackson Ave., Long Island City) и «Museum of the Moving Image» (36–01 35

Ave., Astoria). Но за все, в том числе и за бурное развитие, приходится платить, и Лонг-Айленд-Сити заплатил за свою джентрификацию сносом колоритнейшего квартала, мекки мирового граффити, 5POINTZ.

В Бруклин и Квинс идут несколько веток подземки, но сюда можно добраться и посуху: Манхэттен с Бруклином соединяют три моста через Ист-Ривер, а с Квинсом – два. Названия и последовательность трех первых ньюйоркцы запоминают, пользуясь простым мнемоническим приемом: первые буквы их названий складываются в название автоконцерна BMW – Brooklyn bridge, Manhattan bridge, Williamsburg bridge. В Квинс ведут мосты Queensboro и Triborough; последний был недавно переименован в RFK bridge в честь сенатора Роберта Фицджеральда Кеннеди, поэтому в сознании ньюйоркцев пока что существует под двумя именами.

Бронкс (Bronx)

К северу от Манхэттена лежит Бронкс – родина рэпа и хип-хопа. Из пяти нью-йоркских боро только Бронкс связан с материковой частью США. Назвали его в честь голландского фермера Йонаса Бронкса, который поселился здесь в 1636 году. Вплоть до ирландской и итальянской волн эмиграции этот район был совершенно сельским и пасторальным – с фермами, деревенскими домиками и заболоченными долинами. Сейчас Бронкс весьма неоднороден: Южный Бронкс по-прежнему состоит в основном из кварталов дотируемого государством жилья для малоимущих, в то время как Филдстон (Fieldston) и Спайтон Дайвил (Spuyten Duyvil) – районы роскошных частных особняков, многие из которых были построены в начале ХХ века, когда полоска Бронкса вдоль Гудзона была любимым местом дачного отдыха богатых горожан.

Сейчас население Бронкса – это в основном выходцы из Латинской Америки и с Кариб. Но именно здесь в районе Артур-авеню (Arthur Avenue) сохранился итальянский квартал с семейными ресторанами и крытым рынком, где продают лучшую в Нью-Йорке мортаделлу и домашние конноли. А манхэттенской «Маленькой Италии», которую мы знаем из фильмов про Аль Капоне, к сожалению, больше нет – ее место теперь занимает неофициальный Чайнатаун. Так что если вам захочется поймать уходящую натуру, пока итальянская диаспора окончательно не растворилась в плавильном котле Нью-Йорка, нужно срочно ехать сюда.

Из интересных мест нужно отдельно сказать о чудесном ботаническом саде (Bronx Botanical Garden, 2900 Southern Blvd, Bronx) и главном нью-йоркском зоопарке (Bronx Zoo, 2300 Southern Blvd, Bronx), в котором хоть раз побывал каждый местный школьник.

Статен-Айленд (Staten Island)

Пятый и самый малонаселенный район Нью-Йорка, Статен-Айленд, – пожалуй, самый пригородный по своему духу. Попасть в него можно, переплыв Нью-Йоркскую бухту на бесплатном желтом пароме Staten Island Ferry, который идет из Бэттери-парка (Battery Park) мимо острова Эллис-Айленд и статуи Свободы, или перебравшись на ту сторону по платному мосту Верразано-Нэрроуз (Verrazano-Narrows Bridge) – за поездку по нынешним временам придется отдать 15 долларов. Кстати, в название моста удивительным образом вкралась орфографическая ошибка – фамилия путешественника Verazzano пишется с двумя «z» и с одним «r», но, единожды ошибившись, название почему-то решили не исправлять.

Статен-Айленд – остров со своим особым, неторопливым очарованием, совершенно не похожий на то, каким Нью-Йорк предстает в кино. Ни оживленного движения, ни стоэтажных небоскребов в огнях. Здесь можно отлично погулять на природе, но из культурных достопримечательностей острова на ум приходит разве что музей живой истории Richmond Town (441 Clarke Ave, Staten Island), где переодетые в исторические костюмы энтузиасты «играют» в деревню середины XVII века.

Но жителей Статен-Айленда статус провинциального боро, видимо, не устраивал, и в результате серьезных усилий им удалось привлечь аж 1 миллиард долларов инвестиция для развития прибрежной части острова. Половина из миллиарда будет вложена в строительство парка с самым большим колесом обозрения в мире. Работы уже начались, и, возможно, в 2017 году у паромной переправы появится «чертово колесо» высотой в 192 метра, которое сможет одновременно «брать на борт» 1400 человек – по сравнению с ним London Eye покажется ярмарочной забавой. А пока любоваться красотами Нью-Йоркской бухты с высоты птичьего полета можно только с вертолета.

Штат Нью-Йорк

Спустя некоторое время после переезда в Нью-Йорк я обратила внимание, что в разговорах про то, где что находится и кто где побывал, очень часто проскакивают два слова – Upstate (верхняя часть штата) и реже Downstate (нижняя часть штата). Не будучи на тот момент сильна в географии штата, я решила посмотреть на карту, чтобы определить, где у него верх, а где низ и о чем, собственно, идет речь. Если и вы взглянете на карту, то поймете мое недоумение: как определить, где верх у фигуры, больше всего напоминающей бумеранг с тремя концами? Оказалось, что «верх» и «низ» в данном случае – понятия чисто умозрительные. Низом зовется, собственно, сам город Нью-Йорк и его ближайшие окрестности с апендиксом в виде Лонг-Айленда. Все остальное – а это примерно девять десятых площади штата, простирающегося вверх вплоть до канадской границы, – это верх, то есть Апстейт. Столица штата Нью-Йорк, как это ни странно, находится вовсе не в городе Нью-Йорке, а в городе Олбани, в трех часах езды на север.

Немного отвлекусь от темы и расскажу о том, что у всех штатов США есть не только официальные названия, но и «клички» – и Нью-Йорк не исключение. Прозвища встречаются как простые и очевидные – Флорида, к примеру, проходит как «Солнечный штат» (The Sunshine State), а Вермонт известен как «Штат зеленой горы» (The Green Mountain State), так и довольно странные, как, например, псевдоним штата Миссури – «Штат покажи-ка мне» (The Show Me State), или штата Северная Каролина – «Штат каблуков в смоле» (The Tar Heel State). Нью-Йорк не стал мелочиться и назвался скромно и лаконично «The Empire State» – то есть «Имперский штат». Историки могут спорить о происхождении этого прозвища, но никто не станет оспаривать его справедливость. Штат Нью-Йорк, с его обширной территорией, финансовой мощью и богатыми природными ресурсами – это, бесспорно, небольшая империя, даже внутри такого колоссального государства, как США.

Атлантика на западе, озера Онтарио и Эри на севере, горные хребты Адирондак и Кэтскиллз (Adirondacks и Catskills), полоски красивейших Пальчиковых озер (Finger Lakes), эдаких материковых фьордов, оставленных за собой ледником два миллиона лет назад, признанное чудо света Ниагарский водопад (Niagara Falls), бесконечные пляжи, персиковые сады и виноградники Лонг-Айленда, горячие источники Саратоги (Saratoga Springs) и пещеры Хоу (Howe Caverns) с подземной рекой, лавандовые поля и сосновые леса… Красот, и правда, хватит на целую империю.

Природа благословила эти края плодородными почвами и приличным климатом. Само собой, ньюйоркцы привыкли жаловаться на ветреные снежные зимы и удушающе-жаркое лето, но, если уж быть справедливыми, чудесная длинная осень и ранняя теплая весна сторицей компенсируют неудобства от двух других сезонов. В Апстейте по сей день сильны
Страница 5 из 17

традиции сельского хозяйства, и в последние десятилетия, когда государство стало целенаправленно помогать фермерам держаться на плаву, масштабы их деятельности могут оценить все, кто хоть раз попадал на нью-йоркские городские рынки – здесь всегда потрясающий выбор сезонных овощей и фруктов, свежайшей местной рыбы, меда, хлеба и домашних копченостей.

Но в первую очередь штат Нью-Йорк славится своими бескрайними яблочными садами – недаром § 84 свода законов штата Нью-Йорк назначил яблоко официальным фруктом штата, а яблочный маффин – его официальным блюдом. Да и сам город с начала ХХ века носит смешное прозвище «Большое яблоко», хотя никто до конца не уверен, чему именно он им обязан – яблочным ли садам в окрестностях или тому, что Нью-Йорк испокон веков воспринимался американцами как самое большое яблоко на развесистом древе американской нации. Ну, как бы то ни было, даже если вы совершенно равнодушны к яблокам, непременно попробуйте краснобокие и пронзительно душистые яблоки сорта McIntosh; для меня в их хрусткой кисловатой мякоти сконцентрировался образ Нью-Йорка, если город и любовь к нему возможно передать посредством вкусовых рецепторов.

Надеюсь, из моего эмоционального, но не перегруженного фактами краткого представления штата вам удалось извлечь одну важную мысль: здесь есть что посмотреть. Остаться ли в городе, или совершить паломничество на Ниагару, или проваляться неделю на песочке Файер-Айленда (Fire Island) – решать вам. Все зависит только от сезона, количества свободного времени и настроения.

Городские районы

Нью-Йорк – это другая страна. Возможно, ему стоило бы иметь собственное правительство. Все здесь думают по-своему и не имеют понятия о том, что такое остальная Америка.

    Генри Форд

Главное, что отличает Нью-Йорк от европейских, да и многих американских городов, – это отсутствие четко очерченного исторического центра. В Бостоне исторический центр, или даунтаун, как говорят в Америке, – это Бикон-хилл, а в Вашингтоне – район Джорджтауна, все просто и понятно. Но если вы спросите у прохожего на Манхэттене: «Где тут у вас даунтаун?», вас уверенным движением руки направят вниз, восприняв ваш вопрос буквально – в смысле «в какую мне сторону идти, чтобы попасть в нижнюю часть острова?». Да, Манхэттен действительно рос с юга на север, то есть снизу вверх, но говорить, что внизу находится центр, а вверху – периферия, мягко говоря, неверно. Компактного исторического центра у Нью-Йорка нет, потому что история буквально размазана по городу: у каждого района своя персональная история, вплетенная в общий нарратив.

В процессе разрастания города вверх, по мере возникновения локальных центров менялись значимость, престиж и статус районов. Если скульптура «Атакующий бык» стоит на Уолл-Стрит, а Музей Метрополитан – на 82-й улице, если вокзал Гранд Сентрал находится в Мидтауне, а Колумбийский университет – в Морнингсайд Хайтс, выше 110-й улицы, то где же тогда центр? А его просто нет.

Каждый из пяти официальных нью-йоркских боро дробится и распадается на множество neigh-borhoods – исторически сложившихся районов. Матрица нью-йоркских neighborhoods не закреплена официально и существует лишь в коллективном разуме горожан. К тому же не совсем понятно, как правильнее перевести слово «neigh-borhood» на русский язык. Кто-то называет их кварталами, кто-то районами, но в первом случае создается ложное впечатление, будто каждый из них умещается в рамки квартала – от угла до угла, а во втором есть риск начать путаться между районами неформальными и официальными. И все же второй вариант мне ближе, тем более что, разбираясь с географией, я ничтоже сумняшеся пользовалась английской калькой «боро». Так что пусть будут районы.

Так вот, районы Нью-Йорка определяет либо их этнический состав (Chinatown, Williamsburg, Astoria), либо главенствующий вид деятельности (Garment District, Diamond District, Financial District), либо его основные достопримечательности (Museum Mile, Theater District). Что же касается названий районов, то здесь все еще сложнее: они тоже нигде не закреплены, поэтому невозможно привести их исчерпывающий список, указав их четкие границы и GPS-координаты. Взять, к примеру, район Мидтаун (Midtown): если с верхней границей еще более или менее понятно – считается, что это Центральный парк, – то в качестве его нижнего предела вам назовут и 34-ю, и 23-ю, и даже 14-ю улицу. И все при этом будут правы. И ладно бы границы! Внутри самого Мидтауна выделяют более 20 (!) neighborhoods, жители которых могут с пеной у рта спорить, где кончается один и начинается другой, так, будто речь идет не об условном делении, а о пределах личных шести соток.

Всего в Нью-Йорке – по самым скромным подсчетам – выделяют до 400 районов, так что рассказ обо всех потребовал бы усилий, сопоставимых с составлением Британской энциклопедии.

Этнические районы

Слава Нью-Йорка как одного из самых многонациональных мегаполисов мира бежит, так сказать, впереди него, но мало кто представляет масштабы явления: число ньюйоркцев, рожденных за пределами США, давно превысило все население Чикаго вместе взятое. Сами ньюйоркцы уже как будто бы даже перестали это замечать. Этнические анклавы стали такой же неотъемлемой частью городского пейзажа, как статуя Свободы и Бруклинский мост, и ньюйоркцы – то ли от нежности, то ли от шовинизма – называют их «маленькими» италиями, одессами, бразилиями и индиями. Другими словами, жители вычленяют этнические районы в общей картине городской жизни, но воспринимают их не как чужеродное образование на теле города (как часто случается с этническими районами в европейских городах), а как этнический вариант парка развлечений или, может быть, как павильон Universal Studios, в котором выстроены картонные Москва или Пекин.

И в самом деле: глобализация настолько изменила наш образ жизни, что мы не задумываясь едим суши на ланч и кускус на ужин, слушаем по радио музыку стран, в которых никогда не бывали, занимаемся йогой и ездим в отпуск за тридевять земель. Но если подумать, такие отклонения от привычного уклада жизни приятно разнообразят будни лишь тех, кто живет в комфортной, родственной им среде. Если же люди вынуждены покинуть родину и поселиться в совершенно чужой стране, они невольно стараются держаться «своих», создавая себе условия, хоть отдаленно напоминающие прошлую жизнь.

Вот и получается, что в Нью-Йорке половина neighborhoods – это районы компактного проживания какой-то определенной этнической группы. Напишу несколько строк о тех из них, куда стоило бы заглянуть.

Чайнатаун (Chinatown), Манхэттен

В Нью-Йорке, как, впрочем, и в других мегаполисах, китайцы селятся наиболее компактно, образуя колоритные этнические районы – «чайнатауны». Если хочется настоящей пекинской утки, аутентичных китайских тапок по три доллара за пару и иглорефлексотерапии без западных реверансов, вам сюда.

В Нью-Йорке как минимум шесть чайнатаунов – один на Манхэттене, три в Бруклине и два в Квинсе, но самый старый и колоритный, само собой, манхэттенский. Нью-йоркские чайнатауны – не «запретные города», куда чужаку лучше не соваться. Здесь вам ничего не грозит,
Страница 6 из 17

кроме разве что легкого культурного шока, но учтите: то, что видно невооруженным глазом, – лишь верхушка айсберга.

В чайнатаунах реальность как бы расслаивается: с одной стороны, это вроде бы Нью-Йорк, ведь сюда можно доехать на метро, да и в ресторанах цены в долларах, а не в юанях, но в параллельной, невидимой глазу чужака плоскости существует своя альтернативная экономика с банками и расчетными системами, свой ретейл, где цены для своих, да и товары – тоже; здесь есть свои аптеки и доктора, причем не обязательно врачующие акульими зубами и тигриной желчью, но и вполне традиционными методами; есть свои школы, детские сады, брачные агентства и подпольные казино. Здесь выходцы из Китая могут вести жизнь, максимально приближенную к той, что оставили на своей большой родине, поэтому многие, особенно люди старшего поколения, могут так и не сподобиться выучить английский – а зачем, если все вокруг говорят на мандарин, все вывески на нем же, а для общения с государством есть китайские нотариусы и адвокаты, да и младшее поколение всегда переведет и поможет?

Самый большой Чайнатаун, как я уже сказала, находится на Нижнем Манхэттене, между Нижним Ист-Сайдом, Маленькой Италией (которую он практически уже поглотил) и Трайбекой. По официальным данным здесь живет около 100 тысяч китайцев, но есть основание полагать, что реальная цифра в несколько раз больше. Помимо китайцев, здесь обосновались выходцы из Вьетнама, Бирмы, Таиланда и Филиппин.

Начать исследование манхэттенского Чайна-тауна лучше с Чатам-сквер (Chatam Square) – перекрестка восьми дорог, в центре которого высится памятник Линь Дзюсюю (Lin Zexu), борцу против английской опиумной экспансии. В парке Коламбус (Columbus park) можно понаблюдать за плавными движениями адептов тай-чи и послушать пение птиц, которых каждое утро выносят подышать воздухом старички, играющие в шахматы тут же неподалеку.

Главная магистраль манхэттенского Чайнатауна – Канал-стрит (Canal Street). У ньюйоркцев она ассоциируется с палеными ролексами по 40 долларов за штуку, фейковыми серебряными украшениями Tiffany и кроссовками Nike, которые шьются здесь же в подвале. Но не стоит думать, что на шопинг сюда приезжают только люди, падкие на дешевые подделки. Чайнатаун любят рачительные хозяйки и рестораторы средней руки: здесь самые лучшие и дешевые рыбные лавки в городе, где помимо обычного лосося и скумбрии можно купить всевозможных моллюсков, угря, живых черепах и лягушек.

В манхэттенском Чайнатауне несколько супермаркетов азиатских продуктов, самый всеобъемлющий и понятный из которых – New Kam Man на 200 Canal St. Здесь, кроме продуктов, можно купить необычные китайский сувениры и фарфор – от смешных «счастливых котов» до лаковых палочек ручной работы. Не пропустите здешний отдел кулинарии, где вам нарежут с собой пекинской утки или вкуснейшего свиного бока и нальют bubble tea.

Но даже если вы не пойдете никуда специально, а просто будете гулять по округе, вы встретите множество магазинчиков чая, пряностей и лекарственных трав, лавок с сушеными и вялеными продуктами неясного происхождения, тропическими фруктами вроде дуриана, лангсата и рамбутана и лотков со спринг-роллами по доллару за штуку.

Рестораны Чайнатауна достойны отдельной гастрономической экскурсии, но тут тоже можно действовать наобум, руководствуясь единственным правилом: чем больше в ресторане клиентов-китайцев, тем лучше кухня. Моим любимым всегда был олдскульный Peking Duck House на 28 Mott St., где утку мечты прямо у стола нарезает официант с внешностью наемного убийцы; он работает ножом так быстро и ловко, что ему невольно начинаешь чересчур приветливо улыбаться – просто на всякий случай. Кроме утки, восторги неизменно вызывает карп на пару, говядина в апельсинах и суп с вонтонами.

Тем же, кто ценит творческий подход паче аутентичности, я бы посоветовала ресторан Mission Chinese, который раньше находился на Orchard street, но недавно переехал на 171 East Broadway (зал теперь почище и побольше, а в туалеты не страшно заходить), но не изменил своему отношению к китайской еде, которое можно кратко сформулировать так: «весело и беспардонно». Непременно попробуйте жареный рис с лобстером и кокосом и гребешки в соусе из черных бобов, а если вы считаете себя повелителем перца чили, закажите куриные крылышки chongqing – и все, что вы ели прежде, покажется вам манной кашей.

«Маленькая Италия»,

район Бельмонт (Belmont)

вокруг Артур-авеню (Arthur Ave.), Бронкс

На Манхэттене, в районе Малберри-стрит (Mul-berry St.), до сих пор есть район, претендующий на статус итальянского, но, кроме славного прошлого (а именно: цветистой истории мафиозных войн начала ХХ века), он давно не может ничем похвастаться, больше напоминая огромную сувенирную лавку. Если в Нью-Йорке и есть настоящая «Маленькая Италия», то это несколько кварталов вокруг Артур-авеню в Бронксе. Многие итальянцы, принимавшие участие в строительстве Бронкского зоопарка и Ботанического сада, перебрались сюда с Манхэттена вместе с семьями в первые десятилетия ХХ века.

Сейчас сюда можно добраться буквально за 20 минут с вокзала Гранд Сентрал (Grand Central) поездом, идущим до остановки Arthur Ave. Признаюсь, что сама я узнала о существовании этого района только спустя пару лет после приезда в Нью-Йорк, и это при том, что жила в Бронксе неподалеку, так что Бельмонт – район, широко известный в узких кругах. Улочки, относящиеся к Бельмонту, легко узнать по розеткам в цветах итальянского флага, которыми украшены фонарные столбы.

Сейчас все магазины, рестораны, кафе и лавочки Бельмонта – места без преувеличения легендарные. Как и положено, все это семейные бизнесы, передающиеся от отца к сыну, к внуку, к свату, брату и так далее. Не кривя душой скажу, что экскурсия в «Маленькую Италию» – это в первую очередь гастрономический тур, перед которым лучше нагулять нешуточный аппетит, который потом нужно будет очень аккуратно расходовать, курсируя между разнообразными pasticceria, salumeria и trattoria.

Но особым испытанием для любого самопровозглашенного гурмана станет крытый рынок Arthur Avenue Market (2344 Arthur Ave.). Даже если вы не считаете себя поклонником итальянской кухни и не знаете, чем отличается песто дженовезе от песто калабрезе, лучшего места, чтобы изменить свои представления о предмете, просто не найти. Не стесняйтесь спрашивать и пробовать – за этим вы, собственно, и пришли.

Мясные прилавки, пожалуй, интереснее всего: множество видов сырокопченых и варено-копченых окороков, колбасы типа болоньи и мортаделлы, сопрессаты и салями, панчетта и мягкая калабрийская колбаса n’duja, которую можно намазывать на хлеб, как паштет. На рынке с недавних пор работает пивной бар Bronx Beer Hall, где можно попробовать местные (в буквальном смысле – те, что варятся в Бронксе) сорта пива и закусить бутербродом из слайс-шопа Greco’s или шариком свежей моцареллы, которую «вытянут» тут же на ваших глазах. Прямо на рынке работает мастерская, в которой мужчины средних лет крутят сигары ручной работы – разочарую, но юных дев, катающих сигары на бедре, тут не показывают. Знатоки утверждают, что качество продукта вполне приличное, а местами даже не хуже,
Страница 7 из 17

чем у запрещенных к ввозу в США кубан.

За исключительным местным и привезенным из Италии сыром отправляйтесь в магазин Calandra’s (2314 Arthur Ave.). Тут есть свежая моцарелла всех видов (соленая, пресная, копченая и с прошутто внутри), сделанные тут же скаморца, проволоне и буррино – маленькие сферы из проволоне со сливочным маслом внутри.

В магазине Borgatti’s (632 East 187

 St.) продается чудесная свежая паста (в том числе равиоли и маникотти), которая готовится за считаные секунды и хороша как с соусом, так и просто с оливковым маслом и раздавленным зубчиком чеснока. В Randazzo’s (2327 Arthur Ave.), самую лучшую рыбную лавку Бельмонта, стоит завернуть, даже если вы не собираетесь тащить домой осьминога или сетку вонголе, ради свежайших устриц, которых можно съесть тут же, «не отходя от кассы», на улице.

Из ресторанов могу лично ручаться за два – но каких! Пицца – на тонком хрустящем тесте с мягкой серединкой – коронное блюдо Zero Otto Nove (а попросту «089») (2357 Arthur Ave.). Попробуйте вариант с тыквенным пюре, панчеттой и копченой моцареллой, и китчевый декор заведения моментально уйдет на второй план, как и все происходящее вокруг.

За высокую кухню в «Маленькой Италии» отвечает Tra di Noi (622 E 187

 St.) – траттория, который год неизменно попадающая в список бюджетных ресторанов Bib Gourmand путеводителя Michelin. Это значит, что, хотя ресторан и не хватает с неба мишленовских звезд, кормят здесь хорошо. Лазанья болоньезе, да как и любая паста, не разочарует, а оссобукко даст фору иным версиям с Аппенинского полуострова.

И кстати: есть один день в году, когда в Бельмонт просто грех не поехать, – это осенний праздник урожая Ferragosto, который традиционно празднуют в Италии (и в большой, и в маленькой) в середине сентября. И помните: в воскресенье большинство магазинов в районе закрыты – итальянцы по-прежнему чтут католические традиции и не работают по выходным.

«Маленькая Одесса»,

Брайтон-Бич (Brighton Beach), Бруклин

Американская биография большинства эмигрантов из Советского Союза начиналась именно здесь, на Брайтоне. «Маленькой Одессой» его когда-то окрестили якобы за преобладание эмигрантов из бывшей Украинской ССР, хотя это вопрос спорный. Но как бы то ни было, русский язык брайтонцев до сих пор окрашен характерным южным говором и интонациями, как из монологов Жванецкого.

В 70-е на Брайтон ехали в основном русскоязычные евреи, а во время перестройки и в 90-е годы – все, кто решил досмотреть триллер о распаде Советского Союза с безопасного расстояния. О добровольном гетто под названием «Брайтон-Бич» россияне узнавали из книг и фильмов, в которых оно представало Зазеркальем, где все знакомо, но перевернуто с ног на голову: Вилли Токарев тут не запрещенный блатной крунер, а заурядный певец из ресторана «Садко», бары здесь сплошь валютные, хоть наливают в них все ту же родную водку, а джинсы «левис» – никакой не дефицит, а дешевый ширпотреб.

Брайтон-Бич находится в южной части Бруклина прямо на берегу Атлантического океана, и если вы живете в другом боро, то эти места автоматически превращаются в край света. Добраться сюда можно на поезде «B» или «Q» в направлении Coney Island, выйдя на остановке Brighton Beach. Главная улица района – Brighton Beach Avenue – проходит под опорами наземной линии метро, что придает ей известную кинематографичность, но плата за нее – не стихающий ни на час грохот и лязг вагонов над головой.

На улицах встречаются прямо-таки родные типажи соотечественников, которые будто бы телепортировались с Ростовского автовокзала прямо в Нью-Йорк: бабушки с сумками-тележками на колесах, дамы в видавших виды «норках» и решительные молодые люди в тренировочных костюмах и с борсетками «гуччи». Когда я впервые оказалась на Брайтоне (именно «на», а не «в» – такая вот синтаксическая фишка) в 1998 году, мне показалось непонятным, почему люди, желавшие всеми правдами и неправдами уехать из «совка», с такой точностью воспроизвели его за океаном?

Вывески стремились «перекричать» друг друга яркостью цвета и убогостью шрифта, предлагая дешево оформить развод, заранее позаботиться о месте на кладбище и вступить в шахматный клуб; по бордвоку (так на местном сленге называется дощатый променад вдоль пляжа) прогуливались оранжевокудрые дамы с артритными бульдогами, а сувенирные лавки точь-в-точь повторяли ассортимент развалов у Манежной площади: хохлома, матрешки с советскими партийными лидерами, мерлушковые ушанки и командирские часы.

Брайтонцы привезли с собой все, что было можно, а то, что было нельзя, прихватили как культурную память. Она материализовалась в виде театра Millenium – районного дома культуры, в который регулярно наведываются с гастролями российские звезды эстрады и театра, и в виде книжных магазинов, где DVD с российскими кинофильмами появляются в день премьеры и где, помимо свежего Прилепина, можно купить школьные прописи и акварель «Ленинградскую» (лучший выбор оных в Торговом доме «Санкт-Петербург» по адресу 230 Brighton Beach Ave.).

Для того чтобы обеспечить нормальную (читай – привычную) жизнь своим старикам, брайтонцы даже открыли русские аптеки, в которых можно купить валокордин и цитрамон, несмотря на то что они даже близко не одобрены американской FDA, что автоматически ставит их реализацию в один ряд с продажей героина.

Но полностью отгородиться от американского контекста не вышло даже у брайтонцев: первым пал бастион литературного русского языка. Суржик, на котором изъясняется большинство местного населения, так и называется «Рунлгиш» – полу-Russian, полу-English. Над языком русской Америки еще в 1925 году потешался Владимир Маяковский, услыхав, что происходит с речью соотечественников в отрыве от своих корней:

Я вам,

сэр,

назначаю апо?йнтман.

Вы знаете,

кажется,

мой апа?ртман?

Тудой пройдете четыре блока,

потом

сюдой дадите крен.

А если

стритка?ра набита,

около

можете взять

подземный трен…

Так и есть: единицами измерения на Брайтоне служат «инчи» и «паунды», работающее население берет «мортгиджи», а неработающее – сидит на «велфере», отоваривая «фудстемпы». У колбасного прилавка на просьбу взвесить «Докторской» можно легко услышать: «Вам послайсить или писом?», а потом, отсчитывая вам сдачу, кассир между делом поинтересуется, есть ли у вас «пенис» – имея в виду при этом безобидные центовые монеты.

С другой стороны, даже Starbucks прогнулся под натиском местных реалий: кофейное меню брайтонского филиала продублировано на русском языке – такого я не видела больше нигде в Нью-Йорке, а брайтонцам это кажется вполне естественным. Но ощущение того, что они в этом городе скорее свои, чем чужие, у русскоязычных брайтонцев окончательно окрепло в 2013 году благодаря инициативе нынешнего мэра, а в то время общественного адвоката Нью-Йорка Билла де Блазио, который продавил решение о том, что бюллетени для голосования на выборах в городские органы власти должны переводиться на русский язык. Хотя решение это назревало давно, ведь по данным последней переписи на русском говорят 195 тысяч ньюйоркцев, что делает его третьим по распространенности иностранным языком после испанского
Страница 8 из 17

и китайского.

Ехать на Брайтон, затосковав по дому, довольно бессмысленно, потому что откуда бы вы ни были родом, эти места будут так же непохожи на Россию, как Арнольд Шварценеггер из «Красной жары» на русского капитана милиции. С другой стороны, нет тоски по родине, которую нельзя хоть на время унять хорошим салатом оливье, бутылкой лимонада «Байкал» и вафельным тортиком – любые антидепрессанты с родины вы найдете в супермаркете M&I International (249 Brighton Beach Ave.). Но если раньше практически все русские жители Нью-Йорка с какой-то периодичностью ездили сюда за любимыми продуктами, то в последние годы, когда свеклу и кефир можно купить в любом приличном магазине, сюда направляются в основном в канун праздников и больших семейных застолий.

Еще Брайтон способен выполнить образовательную функцию, если речь идет о знакомстве американских друзей с реалиями «русского мира»: здесь их можно накормить настоящим борщом (борщ из Russian Tea Room по сравнению с тем, что варят в кафе «Гленчик» на 3159 Coney Island Ave., нервно курит в сторонке) и варениками (за ними, а также за пельменями и мантами отправляйтесь в «Вареничную» на 3086 Brighton 2nd St.). Особо бесстрашных приятелей можете затащить в традиционную русскую баню: заведение под названием Royal Palace напоминает мультяшную интерпретацию «Сандунов», но после пары заходов в раскаленную парную желания потешаться над русскими обычаями, как правило, ни у кого не остается.

И, кстати, не забывайте о том, что Брайтон Бич – это, как ни крути, beach, с длиннющим, до самого Кони-Айленда, променадом, совмещенным с велодорожкой, и отличным пляжем, где летом грех не искупаться. Удобств в виде душей и кабинок для переодевания не ждите, но поплавать и позагорать после прогулки по «Маленькой Одессе» здесь очень и очень приятно.

Гарлем (Harlem), Манхэттен

Район на севере Манхэттена между верхней границей Центрального парка и 159-й улицей, зажатый с боков Гарлем-Ривер и Гудзоном, и есть тот самый Гарлем – черная мекка Америки, родина джаза и Гарлем-шейк. Но несмотря на то, что «не-белое» население составляет в Гарлеме более 90 %, называть его «этническим» районом было бы не совсем верно, так как его населяют люди с самым разным бэкграундом – от потомков рабов, переселившихся на север США из южных штатов во время «Великой миграции» начала ХХ века, до недавних эмигрантов с Гаити и Доминиканы.

Гарлемские афроамериканцы делят район с латиноамериканцами из Пуэрто-Рико и государств Южной Америки; восточная часть Гарлема, где они живут начиная с 1940-х годов, называется El Barrio. Пример Гарлема хорошо иллюстрирует ситуацию с черными и белыми районами в Нью-Йорке в целом: расовая сегрегация «де-факто» заключается в том, что среднестатистический чернокожий ньюйоркец проживает в районе с крайне малым процентом белого населения. При этом ситуация в Нью-Йорке кардинально отличается от Чикаго, где белые районы располагаются строго на севере и северо-западе, а черно-латиноамериканские – на юге и западе, соответственно, люди с разным цветом кожи могут при желании не сталкиваться друг с другом годами. Что же касается Нью-Йорка, то здесь районы с преимущественно белым и преимущественно черно-латиноамериканским населением перемешаны, как тесто в мраморном кексе: в итоге люди общаются на работе, в магазинах, в транспорте, ходят по одним и тем же улицам. По мнению социологов, именно благодаря этому белые ньюйоркцы, в отличие от своих чикагских братьев, не ощущают особой нервозности, попадая в черные кварталы.

Кстати, надеюсь, вы помните, что безобидное для русского уха слово «негр» в Америке – такое же табу, как матерная ругань в России? И не смотрите на то, что чернокожие рэпперы почем зря называют друг друга «niggas» – то, что можно своим, не позволено белым «эксплуататорам», так что пользуйтесь эвфемизмами «African American» или, на худой конец, «black», чтобы сохранить лицо – в прямом смысле этого слова.

Но Гарлем не всегда был черным районом. Сначала здесь стояла обычная голландская деревня, вошедшая в состав Нью-Йорка лишь в 1660 году. До середины XIX века на месте современного Гарлема были поля, луга и фермы, принадлежавшие нью-йоркской знати, которая добиралась сюда из Нижнего Манхэттена полтора часа на пароходе. Когда в конце XIX века в Гарлеме началось строительство особняков и многоквартирных домов, он пользовался репутацией престижного района: здесь были поля для игры в поло, свой оперный театр, и со дня на день должны были запустить прямую линию метро. Главные архитектурные жемчужины Гарлема относятся именно к тому времени: row houses («дома в строчку») в районе парка Маунт Моррис (Mount Morris Park – сейчас он известен как парк Маркуса Гарви (Marcus Garvey park), построенные по проекту архитектора Вильяма Татхилла (William Tuthill), архитектора концертного зала Карнеги-Холл; дома по Эджком-авеню (Edgecombe Avenue), особенно роскошный № 409, где жили самые влиятельные афроамериканцы начала века, плюс масса просто интересных и необычных зданий.

После спада на рынке жилья 1904 года риелторам пришлось спасать район, предлагая новые квартиры внаем чернокожим американцам. Последние потянулись сюда не только из других районов Нью-Йорка, но и из южных штатов США, где ситуация с правами чернокожих оставалась крайне тяжелой.

В промежутке между 1920-м и 1930-м годами Гарлем окончательно «почернел» – добровольная сегрегация позволяла жителям анклава не опасаться притеснений со стороны работодателей, квартирных хозяев и радикалов, проводящих в жизнь идеи «белого превосходства». Эти годы вошли в историю как «Гарлемский ренессанс»: творческий всплеск среди культурной элиты Гарлема дал миру многих выдающихся писателей и художников, но вышло так, что в России мы лучше всего знакомы с джазовыми музыкантами той поры, в том числе с Дюком Эллингтоном, Луи Армстронгом, Эллой Фитцджеральд, Каунтом Бэйси и другими.

В это же время возник легендарный джазовый клуб Cotton Club, где выступали практически все звезды черного джаза тех лет; его «крышевал» знаменитый гангстер и бутлегер Оуни Мэдден, и многие годы каждый вечер здесь собирался весь цвет Манхэттена. Заведение совершенно официально именовало себя клубом «только для белых», при этом официанты, бармены, танцовщицы и музыканты были исключительно черными – в те годы это считалось модной фишкой, как и танцы черного кордебалета в леопардовых шкурах.

Оригинальное здание клуба разрушили в 1989 году, а заведение, работающее сейчас под маркой Cotton Club, довольно банально, если не сказать уныло. Вместо него сходите лучше вечером в Apollo Theater (253 West 125 St.) – легендарный театр эстрады, в котором состоялись первые выступления группы Jackson Five и Стиви Уандера. Вечера «открытого микрофона» по средам – это всегда кот в мешке, но среди откровенной любительщины есть шанс узреть новую Алишу Киз – она тоже начала свою карьеру на этой сцене.

Великая депрессия больно ударила по Гарлему, безработица и последовавшие расовые волнения постепенно превратили Гарлем в откровенную трущобу. 1990-е годы район встретил огромным количеством заброшенных домов и неконтролируемой преступностью. Уличные банды орудовали настолько
Страница 9 из 17

нагло, что проезжающие через Гарлем автомобилисты боялись останавливаться на красный свет.

Джентрификация, или, проще говоря, рост привлекательности недвижимости в ранее недооцененных районах вкупе с усилиями администрации мэра Джулиани несколько выправили ситуацию, но и сейчас нельзя сказать, что в Гарлеме дела обстоят радужно. Разговоры о втором «Гарлемском ренессансе» отражают скорее ожидания, чем реальность, но ситуация за последние 20 лет улучшилась радикально – вместе с ценами на недвижимость, выросшими на 300 %.

Несмотря на то что уровень преступности в районе заметно выше, чем в целом на Манхэттене, белому человеку в светлое время суток находиться здесь довольно безопасно, хотя недавно, в 2014 году, Гарлем попал в сводки национальных новостей из-за самого крупного в новейшей истории массового ареста – полицейские задержали более ста членов местных банд. И все же, если вы хотите остановиться на Манхэттене, но не хотите тратиться на жилье, вполне можно рассмотреть вариант аренды квартиры в Гарлеме – выбор на airbnb сейчас велик как никогда, да и бандитов все равно уже поймали.

Так за чем же нужно ехать в Гарлем? Кроме джаза и соула, здесь можно услышать госпел в самом аутентичном и незамутненном виде. За подобным опытом, сулящим выход в астрал, лучше идти в настоящую черную баптисткую церковь – например, в нео-готическую Abyssinian Baptist Church (132–142 West 138 St.) 1923 года постройки. В качестве бонуса – нарядные прихожанки в шляпках всевозможных фасонов и 67-трубный орган. Учтите, что туристов пускают лишь на воскресную 10-часовую службу, и то в порядке живой очереди.

Еще в Гарлеме можно познакомиться с аутентичной афроамериканской кухней и попробовать то, что называют soul food – «еду для души». Жареный цыпленок, mac’n’cheese (макароны с сыром), куриные крылышки с вафлей, мясной рулет с темным соусом – лучше всего их делают в кафе Melba’s по адресу 300 W. 114 St. Из новых звезд на гарлемской гастрономическом небосводе нужно упомянуть ресторан Red Rooster шефа Маркуса Сэмюэльсена (Marcus Samuelsson) – эфиопца, усыновленного в Швецию и получившего впоследствие французское кулинарное образование. Шведское влияние чувствуется в обильном использовании брусники, но традиционный кукурузный хлеб и свинина в кофейном соусе барбекю удовлетворят любого гурмана-аутентиста.

Из магазинов Гарлема я больше всего люблю Demolition Depot (216 East 125 St.) – лавку крупнокалиберного «антиквариата», остающегося после разбора и ремонта старинных зданий. Здесь можно присмотреть мраморный каминный портал, люстру в стиле ар-деко, бронзовую скульптуру льва в натуральную величину и много всего такого, о чем декораторы могут только мечтать. Познакомиться с последними веяниями хип-хопперской моды можно в магазине Vault (2498 Frederick Douglass Blvd.): здесь совершенно чумовой выбор кроссовок и бейсболок – приготовьтесь, что вас будут останавливать на улицах, чтобы поинтересоваться, где вы такие отхватили.

Дабы понять, кто есть кто в афроамериканском искусстве и чем дышит художественное сообщество Гарлема, зайдите в Студийный музей Гарлема (Studio Museum of Harlem, 144 W 125 St.); по воскресеньям вход бесплатный, можно отправиться сюда прямиком с церковной службы.

Исторические районы

Нью-Йорк – город с синдромом множественной личности. Вот вы идете вдоль улицы аккуратных браунстоунов, переходите дорогу и внезапно ощущаете себя гномом на поляне между высоченными небоскребами; или, к примеру, бежите себе по Пятой авеню, сворачиваете за угол и обнаруживаете себя в корейском районе, где что ни вывеска – салон по наращиванию ресниц или круглосуточное караоке.

Попробуйте как-нибудь пройти Манхэттен сверху донизу по берегу Гудзона – да, это вполне реально, хотя и займет у вас почти целый день. Так вот, справа от вас всю дорогу будет бежать река, ну а смена декораций по левому борту будет ужасно увлекательной: вы пройдете мимо роскошных парков, стоянок мусоровозов, причалов частных яхт и круизных лайнеров, изукрашенных граффити ангаров, теннисных кортов, депо метрополитена, стройплощадки Всемирного Торгового Центра – и все это за несколько километров пути.

Шаг влево, шаг вправо – и из респектабельного Нью-Йорк превращается в индустриальный, а мощеный тротуар под ногами резко обрывается, переходя в дешевый бетон. Если махнуть рукой и пойти куда глаза глядят, вам как минимум несколько раз почудится, что вы переместились во времени и пространстве. Такое праздное шатание, когда вы отдаетесь на милость собственных ног и перестаете заглядывать в карту, – самый лучший способ увидеть настощий Нью-Йорк. Для тех, кто здесь впервые, это шанс составить о городе свое личное впечатление, а для тех, кто уже, кажется, знает его вдоль и поперек, это возможность открыть для себя что-то совершенно неожиданное.

Но есть несколько районов, которые, по моему мнению (совершенно субъективному и оттого непререкаемому), составляют соль, или, если хотите, соль, перец, чеснок, укроп и петрушку Нью-Йорка. Без них бульон города пресен, как будни командировочного. Возьмите за труд побывать в них – и если даже не в первый свой приезд, то хотя бы в последующие.

Район Бруклин Хайтс (Brooklyn Heights),

Бруклин

Променад, нависающий над шоссе Brooklyn-Queens Expressway, гораздо больше напоминает палубу круизного лайнера, проплывающего мимо берегов Манхэттена, чем рукотворную эспланаду. Отсюда открываются лучшие виды на нижний Манхэттен, статую Свободы и Бруклинский мост, перейдя который, сюда проще всего попасть. Старинные дома с палисадниками, выходящие фасадами прямо на реку, помимо восхищения, вызывают вопросы об их возможной стоимости – поверьте, даже самые смелые цифры, предложенные воображением, не будут чересчур смелыми.

Три года назад терраса Бруклин Хайтс (Brooklyn Heights), одиноко висевшая над Ист-Ривер, наконец-то соединилась с парком Бруклин Бридж Парк (Brooklyn Bridge Park): с торца к ней теперь подходит зигзагообразный подвесной мост Сквиб бридж (Squibb Bridge). Своим видом (как, впрочем, и легкой пружинистой отдачей под ногами пешеходов) он очень напоминает трапы кораблей, в бесчисленном множестве пристававших когда-то к пирсам, на месте которых разбили новый городской парк.

Кстати, парк – одно из относительно недавних приобретений района. Постиндустриальный ландшафт заброшенных пирсов с полуразобранными-полуразвалившимися зданиями ангаров долго мозолил глаза бруклинцам, но в «царствование» мэра Блумберга было решено претворить в жизнь проект озеленения этой зоны, очень напоминающий по духу проект парка Хай-Лайн. Теперь вдоль берега тянутся удивительные по продуманности ландшафта насыпные острова-скверы, где нашлось место и покатым лужайкам, и спортивным площадкам, и пристани для весельных лодок, и старинной карусели с разноцветными лошадками.

Виды – это, конечно, основной бонус прогулки по Бруклин Хайтс, но все же непременно углубьитесь внутрь района, пройдите по узким улочкам и понаблюдайте за патриархальным бытом домов, многие из которых были построены еще до Войны за независимость. Неудивительно, что район Бруклин Хайтс стал первым официально утвержденным «историческим районом» после
Страница 10 из 17

образования городской Комиссии по охране памятников в 1965 году. Район пестрит не только интересными домами, но и необычными названиями улиц, типа Cranberry, Pineapple и Orange (Клюквенная, Ананасная и Апельсиновая). Существует легенда, что за такой фруктовый салат район должен благодарить одну из упорных местных бабушек, которая каждый вечер заклеивала таблички с «официальными» названиями улиц бумажками с названиями «авторскими». Ее соседям эта безобидная игра так понравилась, что в итоге за улицами закрепили их фруктовые имена.

Гуляя по району, вы обнаружите множество свидетельств бережного отношения бруклинцев к своему прошлому: вот, например, на торце одного из домов по Мидда-стрит (Middagh St.) до сих пор красуется нарисованное от руки объявление о найме квартир «To Let Flats». Архаичность выражения выдает возраст надписи, ведь уже лет сто фраза «квартиры внаем» на американском английском звучит как «apartments for rent».

Кстати, здесь же, по адресу 24 Middagh St., стоит один из самых старых домов района, построенный в 1829 году и прозванный «Королевой Бруклин Хайтс» за совершенные пропорции и лаконичность. По деревянному сайдингу, решетчатым ставням, ионическим пилястрам и цветовой гамме фасада можно составить представление о том, как выглядел район в начале XIX века. Бруклин Хайтс может похвастаться списком знаменитых интеллектуалов, которому позавидует даже Гринвич Виллидж: здесь опубликовал свой поэтический сборник «Листья травы» Уолт Уитмен, здесь жил изобретатель документального романа Трумен Капоте, поэт Уистен Хью Оден, британский композитор Бенджамин Бриттен и оба Миллера – Артур и Генри.

Возможно, узнав о том, что вы хотите съездить на Бруклин Хайтс, нью-йоркские друзья в один голос завопят про пиццерию Grimaldi’s (1 Front Street) – ее вы легко найдете по бесконечному хвосту очереди, потому что слава этого заведения гремит уже не один десяток лет, но, по моему стойкому убеждению, она не вполне заслуженна. То есть пицца (ее тут продают навынос только целыми пирогами и только за наличные), конечно, хороша, но не настолько, чтобы потратить два часа своего нью-йоркского времени на стояние в очереди. Лучше проведите это время в River Cafе (1 Water St.), притаившемся тут же под Бруклинским мостом: «кафе» это, конечно, никакое не кафе, а высококлассный ресторан, рекомендующий своим посетителям соблюдать дресс-код, но столик, в буквальном смысле качающийся на волнах Ист-Ривер, фирменные гребешки на гриле и сумасшедшие десерты, на которые непременно нужно оставить место, компенсируют небольшие усилия с вашей стороны.

Если же хочется перекусить на скорую руку, имейте в виду, что в парке Бруклин Бридж Парк работает множество палаток с разнообразной снедью, но милее всех мне олдскульный заводик мороженого Brooklyn Ice-cream Factory (1 Water St.) в старинном здании ангара пожарных катеров. Мороженое делают прямо здесь же, шарики огромные, очередь иногда тоже, но мороженое настолько прекрасно, что вам, возможно, захочется взять пинту с собой домой. Советую обратить внимание на сорта Butter Pecan и Peaches & Cream.

Район Гринвич-Виллидж (Greenwich Village), Манхэттен

Если уж на то пошло, то Greenwich – никакой не «ГринВич», а «Гринич» – именно так это название произносят в Нью-Йорке, который славятся хитрыми интерпретациями на первый взгляд простых топонимов. К примеру, название улицы «Houston street» по правилам чтения и здравого смысла должно произноситься как «Хьюстон» – вот ведь и город с таким названием в Техасе есть – ан нет. Ньюйоркцы читают его как «Хаустон», приводя в недоумение не только иностранных туристов, но и своих же братьев-американцев. Я припоминаю лишь одну подобную орфоэпическую «фигу в кармане»: ту, что заготовили петербуржцы для москвичей, которые никак не возьмут в толк, почему у них канал «обвОдный», а не «обводнОй».

Так вот, возвращаясь к Гринвичу, который я по русской традиции буду писать через «в»: название свое он получил еще в те далекие годы, когда был настоящей деревней. Он расположен между 14-й улицей на севере и Хаустоном на юге, с востока его ограничивает Бродвей, а с запада – Гудзон. Местные жители ласково называют его The Village, видимо, потому, что образ патриархальной коммуны как нельзя лучше подходит району компактного проживания интеллектуалов и богемы всех мастей. Кстати, раз уж речь зашла о компактном проживании, стоит упомянуть, что именно в Гринвиче (по адресу 75? Bedford St.) стоит самый компактный дом Нью-Йорка – его ширина меньше трех метров. Но, несмотря на узость, пару лет назад дом был продан за 3,25 миллиона долларов.

Но если в 60-е Гринвич был мировой столицей битников, панков, центром ЛГБТ-движения и оплотом контркультуры, то сейчас поэтам и музыкантам жить здесь стало слишком дорого: джентрификация вкупе с деиндустриализацией сделали этот малоэтажный зеленый район пределом мечтаний самых состоятельных ньюйоркцев. С тех пор как художники съехали, за молодежный задор в Гринвиче отвечает только кампус университета NYU (New York University), разбросанный по нескольким зданиям вокруг Вашингтон-сквер (Washington Sq.), и колледж Parsons The New School for Design, готовящий новых марков джейкобсов и донн каран.

Чем хорош Гринвич? Ну, во?первых, атмосферой. Местами кажется, что ты попал в лондонский Блумсбери: улицы застроены таунхаусами с фирменным высоким крыльцом и палисадником, но встречаются и переделанные под жилье конюшни, куда копыто лошади не ступало уже больше века, и здания смутно индустриального облика, превратившиеся в дорогие кондоминиумы, – в общем, все, за что мы любим Нью-Йорк.

С другой стороны, тут есть и то, за что Нью-Йорк любить довольно сложно: из-за плотной застройки между домами нет технических переулков, поэтому весь мусор, скопившийся за день, выставляют в мешках на обочину, чтобы поутру его мог забрать мусоровоз. Такой фирменный нью-йоркский способ обращения с отходами называется «curbside garbage disposal» («сбор мусора с обочины»). Поначалу он ужасно царапает глаз, да и вонючие потеки на тротуаре не прибавляют городу шарма, но пока что ничего лучшего в даунтауне не придумали, поэтому приходится мириться и молиться, чтобы не случилось забастовки мусорщиков – людей, помогающих Нью-Йорку сохранять цивильный вид.

Еще в 20-е годы Гринвич облюбовали суфражистки, левонастроенные граждане и писатели. Если бы в Нью-Йорке были в почете мемориальные доски, то в Гринвиче наверняка бы появились надписи «В этом доме жил…» и имена писателей Джека Керуака, Юджина О’Нила, Эдгара По, художника Эдварда Хоппера и оккультиста Алистера Кроули. Здесь, в съемной квартире на Morton Street, 44, семнадцать лет жил Иосиф Бродский; говорят, его особенно радовало то, что его улица, минуя кирпичные пакгаузы на берегу, упирается в Гудзон, напоминавший поэту о далекой Неве. Другим концом Мортон уходит в Бликер-стрит (Bleecker Street) – главную артерию Гринвича.

Не знаю, как для вас, а для меня название Бликер-стрит накрепко связано с песней «Аквариума», которую я услышала еще до своего первого приезда в Америку. Помните: «…между Бликер и МакДугал много маленьких кафе // Я хотел купить наркотик, а он уехал в Санта-Фе…»? Да, репутация по части «веществ» у Гринвича всегда была не очень,
Страница 11 из 17

да и «наркотик» отсюда никуда не уезжал. Он здесь в таком же почете, как и в бурные 60-е, только спрос теперь формирует не местная богема, а доверчивые туристы. Но для них попытка купить «вещества» на улице может окончиться либо грустно, либо смешно: в первом случае уличный «пушер» окажется полицейским в штатском, а во втором ему вместо кокаина продадут стопроцентную пищевую соду. В общем, берегите свое здоровье, деньги и нервы, тем более что в штате Нью-Йорк самое суровое законодательство в части, касающейся хранения и распространения наркотиков. К примеру, за одну таблетку «экстази» можно получить до года тюрьмы.

Естественное следствие творческой свободы, царящей в Гринвиче, – кипучая музыкальная жизнь района. Два из пяти лучших джазовых клубов Нью-Йорка – Village Vanguard (178 7

Ave. S.) и Blue Note (131 W 3rd St.) – находятся в Гринвиче. Первый – ничем не примечательный с виду подвальчик, где за 75 лет существования переиграли все легенды джаза, включая Джона Колтрейна и Майлса Дейвиса, а второй – чуть более гламурный и дорогой, но, зная, что с воскресенья по четверг студентов на второй «сеанс» пускают за полцены, к нему вполне позволительно пристраститься.

Другая улица Гринвича – Кристофер-стрит (Christopher St.) – вошла в историю как арена боевых действий за права геев: в 1969 году завсегдатаи бара Stonewall Inn оказали отпор полиции во время очередного рейда. Теперь эти события считаются началом движение за равноправие геев. В сквере Шеридан (Sheridan park) – он занимает острый угол между улицами West 4

и West Washington Pl. – в память об этих событиях возвели скульптурную группу «Gay Liberation» художника Джорджа Сегала (John Segal). Две девушки, сидящие на скамейке, и двое молодых людей, о чем-то беседующих на «пионерском» расстоянии, – любимый фото-реквизит всех туристов, побывавших в Виллидже. В популярности может соревноваться разве что зеленая табличка с названием улицы «Gay Street», которая, вопреки названию, никакого отношения к культурному кредо района не имеет.

Исследовать кафе и рестораны Гринвича – особое удовольствие. Причем поесть здесь можно как за сущие копейки, так и на широкую ногу. Студенты, да и все, кого когда-либо пробивало на еду в три часа ночи с тремя долларами в кармане, оценят легендарную «фалафелешную» Mamoun’s Falafel (119 MacDougal St.), которая кормит нью-йоркцев лучшими в городе фалафелями (за 3 доллара!) и настоящей шаурмой с бараниной (чуть дороже). Сразу предупрежу: помпезный и невнятный ресторан Onegin на Waverly Pl. не имеет никакого отношения к московскому кафе «Пушкинъ», так что во избежание разочарования, помноженного на разорение, в него лучше не соваться.

Гурманам и любителям мест, где не стыдно зачекиниться, нужно отметиться в ресторане шефа Эйприл Блумфильд (April Bloomfield) The Spotted Pig (314 W 11 St.). Маленькое заведение с интерьером, напоминающим лавку старьевщика, выдает стабильно прекрасные бургеры со шнуркообразным картофелем фри. Плохо, что заказать стол заранее нельзя, так что приготовьтесь час-полтора пить коктейли на скамейке перед входом – но летом эта часть процесса скорее приятна, так что «cheers»!

Район Сохо (Soho), Манхэттен

Если о славном прошлом иных районов Нью-Йорка можно разливаться соловьем дольше, чем об их светлом настоящем, то с Сохо все наоборот: у этого район суперактуальный vibe, хоть его эстетика и коренится в конце XIX века. Здания с фасадами из литого чугуна, произведшие в свое время революции в строительстве, в Сохо представлены лучше всего в Нью-Йорке. В них раньше располагались производственные цеха, швейные фабрики и мастерские, а теперь – жилые лофты, модные офисы, а на нижних этажах – магазины самых актуальных марок и картинные галереи.

В 60-х, когда фабрики и склады в основном уже съехали на окраины и их здания опустели, Сохо стал довольно неприятным районом, пока творческий люд и примкнувшие к нему граждане без определенных занятий не стали его обживать. То, что в Европе называется «сквоттинг», в Нью-Йорке стали называть homesteading – если буквально, то «обживание» или «заявление прав на собственность явочным порядком».

Вскоре Сохо превратился в район лофтов и галерей. Еще в начале 90-х галерей и художественных студий было больше, но под натиском ретейла многие из них со временем переместились в Челси и Митпэкинг, хотя некоторые (и не самые худшие, в том числе Franklin Bowles (431 West Broadway) и Nancy Hoffman (429 West Broadway) удержались. Некоторые сквоттеры тоже остались в своих квартирах благодаря «закону лофтов», позволившему им оформить аренду некогда стихийно занятых помещений по доступной цене.

Собственно, сам феномен «лофта» возник именно в Сохо. Главные атрибуты лофта – огромная площадь, отсутствие перегородок, окна в пол, металлические балки на потолке, обшарпанные кирпичные стены. Забавно то, что стилистика лофта, возникшего как естественное продолжение образа жизни, лишенного условностей и отвергающего диктат денег, в наши дни эксплуатируется архитекторами и дизайнерами для создания очень дорогих интерьеров по заказу людей, имеющих весьма отдаленное представление о внутренней свободе.

Вот как в повести «В поисках грустного бэби» Василий Аксенов описывает лофт одного своего приятеля: «Там у него стоит рояль рядом с газовой плитой и в двух минутах ходьбы от рояля разбито лежбище из надувных матрасов, над коим по стене с подтеками выведена надпись: «Укрощение строптивых». Вот какими были лофты версии 1.0. Сейчас они сгинули вместе с поколением тех людей, которые в них обитали.

Будучи заповедником чугунной архитектуры, Сохо – это еще и настоящая выставка пожарных лестниц, или, как их называют в Нью-Йорке, fire escapes. Сначала их стали устанавливать на доходных домах, потом, после страшного пожара 1911 года на одном из швейных производств, лестницы стали обязательным элементом промышленных зданий. Строго говоря, пожарная лестница не обязательно должна «украшать» уличный фасад: она может выходить на любой другой фасад здания или же в переулок между домами, но застройка в старой части города настолько плотная, что такой укромный уголок можно найти далеко не всегда. В новых домах архитекторы, конечно, пытаются спрятать металлические хребты с глаз долой, ну а в таких районах, как Сохо, все давно к ним привыкли и воспринимают их как часть декора фасада – вроде фахверков или лепнины. Хотя ни один фахверк не может при необходимости служить летней курилкой, маленьким подвесным садом, местом романтического свидания или дополнительным спальным местом для нетранспортабельного гостя. Все вышеперечисленные варианты использования законом, конечно, не предусмотрены, но для ньюйоркцев они так же обыденны, как и само наличие в городе «воздушных трапов». Говорят, правда, что будущее этого символа Нью-Йорка не особо радужно. Вроде как пожарное законодательство изменят в пользу оборудования внутренних пожарных лестниц, так что, пока не начался массовый отпил fire escapes, спешите видеть: отрезок Грин-стрит (Greene St.) между Канал- и Гранд-стрит (Canal St. и Grand St.) – самый длинный ряд домов с внешними пожарными лестницами в мире.

В наши дни Сохо – это в первую очередь «универмаг» под открытым небом, составленный
Страница 12 из 17

из множества монобрендов одежды, обуви, аксессуаров и дизайнерской мебели. Большой универмаг только один – это филиал Bloomingdale’s в даунтауне (504 Broadway). Сюда стоит зайти лишь ради того, чтобы посмотреть, как выглядит типичное чугунное здание изнутри, но не более того – серьезный шопинг лучше делать в Блуме на 57 улице.

Самое оживленное движение людей с пакетами наблюдается на Бродвее и его пересечениях с улицами Принс (Prince St.) и Спринг (Spring St.). Это единственный район, в прогулке по которому без магазинов обойтись решительно невозможно, тем более что некоторые из них заслуживают внимания не только (и не столько) из-за того, что в них продают, интересно и то, где и как это делают.

Взять хотя бы бутик Prada на углу Бродвея и Принс-стрит (Broadway & Prince St.), спроектированный знаменитым архитектором Рэмом Колхасом (Rem Koolhaas), автором проекта реконструкции недавно открывшегося в Москве Музея современного искусства «Гараж»: за классическими чугунными фасадами сокрыто пространство, которое магазином в обычном смысле слова не является. Это скорее посольство эстетики Prada в Нью-Йорке; здесь проходят кинопоказы, вечеринки, концерты, а все детали – от примерочных до подвижных клеток-витрин – кажутся присланными из будущего. Футуристичность бутика Prada в SoHo удивляет еще более, когда понимаешь, что его интерьер был создан почти 15 лет назад.

Единственный существенный минус Сохо по сравнению с другими районами Нью-Йорка состоит в том, что он практически полностью лишен зелени и парков – одинокие квелые деревца гинкгобилоба вдоль тротуаров не в счет. А скамейку не найти на мили вокруг. Поэтому любое желание присесть оборачивается необходимостью зайти в кафе. Одно из самых необычных в Сохо – это кафе/книжный магазин Housing Works Bookstore Cafе по адресу 126 Crosby St. Концепция магазинов Housing Works основана на принципе стопроцентного возврата прибыли на цели благотворительности, причем все, что в этих магазинах продается, пожертвовано простыми ньюйоркцами. Так что кафе на Crosby – это своего рода букинистический магазин с благотворительной подоплекой. И кофе здесь тоже варить умеют.

Ну а если подошло время обеда или ужина, лучшего места, чем Balthazar (80 Spring St.), в Сохо нельзя и придумать: внутри ресторан настолько французский, что напоминает голливудскую декорацию к фильму о Париже 20-х, да и кухня соответствует антуражу. Щедрые steak frites (стейк с картофелем фри), тушеные утиные ножки и французский луковый суп поддержат угасающие силы героя большого шопинга.

Если магазины не ваш конек, вы будете смотреть не на витрины, а по сторонам, и вам откроется много интересного. К примеру, подойдите к дому по адресу 112 Prince St. и внимательно посмотрите на его торцевой фасад. Что вы видите? Правильно, окна. Нарисованные масляной краской на кирпичной стене. Ричард Хаас (Richard Haas), мастер архитектурного тромплея, вписал в свое панно два реальных окна и – внимание на полуоткрытое окно четвертого этажа – в одном из фальшивых поселил котика.

Если же вы будете смотреть под ноги, то на тротуаре рядом с 110 Greene St. увидите графическое панно Франсуазы Шайн (Francoise Schein) «Карта метро, парящая на нью-йоркском тротуаре». Кстати, смотреть под ноги в Сохо вообще полезно, если учесть то, что тротуары на многих улицах района полые. Да-да, маленькие круглые стеклышки-соты, вмонтированные в тротуар, – ни что иное, как подвальные окна, ведь пространство под тротуарами рядом с промышленными зданиями зачастую использовалось для складов сырья и продукции. Поэтому смотрите под ноги и будьте осторожны, хотя о случаях провала пешеходов в подземелья я, честно говоря, ни разу не слышала.

И не верьте тем, кто говорит, что в Сохо нет музеев: по крайней мере один музей, достойный посещения, там точно имеется. Это музей Нью-Йоркской Пожарной службы (New York City Fire Museum, 278 Spring St.). Не умаляя достоинств экспозиции музея, скажу, что в его магазине продается сувенир, которому будут рады все ваши подруги (а возможно, и друзья), – это календарь, в котором в качестве моделей каждый год снимаются молодые атлетически сложенные нью-йоркские пожарные. Поверьте, вы еще помянете меня добрым словом, когда поймете, каким инсайдом я с вами поделилась.

Верхний Вест-Сайд (Upper West Side),

Манхэттен

Верхний Вест-Сайд не оригинален в том, что, как и большинство районов Нью-Йорка, пошел по пути обуржуазивания, но его история – это не путь от запустения к цветущему благополучию. Благополучным Верхний Вест-Сайд был с момента своего рождения – как говорят в таких случаях американцы, «родился с серебряной ложкой во рту». В начале ХХ века, когда район 60-х улиц казался медвежьей дырой, первыми домами на Верхнем Вест-Сайде стали многоэтажные, роскошно декорированные жилые высотки – кооперативные дома, выстроенные вдоль авеню Сентрал Парк Уэст (Central Park West Ave.) в 30-е годы.

Форма собственности в кооперативных домах предполагает, что все владельцы квартир распоряжаются неким количеством «акций» дома в зависимости от площади своего жилья. Благодаря такой форме собственности, совет жильцов может утверждать или отклонять кандидатуры желающих купить квартиру в их доме – причем без объяснения причин. В случае с коопами, как и с частными вечеринками, деньги решают далеко не все: если вас не хотят видеть, то вход на тусовку заказан. Члены кооператива могут устанавливать свои, только им понятные критерии отбора, а попытка попасть в элитную группу жильцов дома напоминает поступление в колледж: сначала вы заполняете анкеты, потом, если вам повезет, совет дома устраивает вам очное собеседование, чтобы понять, достойны ли вы стать одним из гостей на их празднике жизни.

Самый известных из верхне-вестсайдских коопов – это, конечно, Dakota Building на углу Сентрал Парк Уэст (Central Park West Ave.) и 72-й улицы. Своим необычным именем дом обязан тому, что друзья девелопера насмехались над его планами строительства, говоря, что уж лучше бы он купил землю в штате Дакота, чем в такой дыре, как Верхний Ист-Сайд. Среди знаменитых жильцов «Дакоты» были и Лорен Бэкал, и Леонард Бернстайн, и Джуди Гарланд, но в первую очередь «Дакота» ассоциируется у всех с именем Джона Леннона, семье которого принадлежали целых пять квартир в доме: в двух смежных они жили с женой и сыном, одну использовали под кладовую, в другой была студия Йоко Оно, а еще одна предназначалась для гостей. Даже на фоне своих небедных соседей Леннон смотрелся как арабский шейх среди венчурных капиталистов средней руки. Прошло 35 лет с тех пор, как Джона Леннона застрелили буквально на пороге собственного дома, но Йоко Оно по-прежнему живет в «Дакоте».

Если уж вы оказались рядом с «Дакотой», будет логичным совершить небольшое паломничество в Центральный парк, хоть он формально и не входит в район Верхнего Вест-Сайда. Внутри парка, прямо рядом со входом в створе 72-й улицы, находится знаменитый мемориал Strawberry Fields (Земляничные поля); здесь целыми днями толпятся экскурсанты и фанаты Битлз, которые, кажется, до сих пор не в силах поверить, что смерть Джона – реальность. Мозаичное панно с единственным словом «IMAGINE» всегда усеяно цветами, и кто-то обязательно сидит неподалеку, наигрывая
Страница 13 из 17

на гитаре любимые песни The Beatles.

Другой знаменитый кооп – бегемотоподобный The Beresford, увенчанный четырьмя полукруглыми башнями (угол Central Park West и 81 St.). Его, как и здание The San Remo, башни которого до боли напоминают московские высотки (между 74-й и 75-й по Central Park West), построил знаменитый архитектор Эмери Рот (Emery Roth). По иронии судьбы, завершение строительства в 1929 году совпало с началом Великой депрессии, и оба здания долгое время стояли полупустыми. Но сейчас, чтобы пробиться в число их жильцов, нужно быть, видимо, папой римским, потому что в 1985 году Мадонну, к примеру, отвергли еще на этапе собеседования.

Икс-образный перекресток между Амстердам-авеню и Бродвеем (Amsterdam Ave. & Broadway) – один из самых живописных на Верхнем Вест-Сайде. По обе стороны от него вы увидите здания, определенно напоминающие дома на парижских бульварах, выстроенные при бароне Османе. Обильно декорированный дом с тремя ярусами мансард, который невозможно не заметить, – это The Ansonia. В свое время это было самый роскошный апарт-отель в Нью-Йорке, который, помимо элегантных квартир, был знаменит фонтаном с живыми тюленями и фермой на крыше; на ферме держали дойных коров, которых поднимали на крышу на специальном лифте для скота. Среди знаменитых постояльцев отеля были Федор Шаляпин и Игорь Стравинский. Улочки между Амстердам-авеню и Риверсайд-драйв, напротив, застроены аккуратными, будто вырезанными по одному шаблону, четырех-пятиэтажными браунстоунами.

Казалось бы, какая может быть связь между благополучным Верхним Вест-Сайдом и событиями мюзикла «Вестсайдская история», в котором уличные банды крошат друг друга почем зря? Трудно вообразить, но история современных Ромео и Джульетты вполне могла разворачиваться именно здесь, а точнее, в латиноамериканском гетто, возникшем в начале 50-х из-за массовой эмиграции (или, правильнее будет сказать, миграции) пуэрториканцев в Нью-Йорк.

Но гетто просуществовало недолго: его жители были вынуждены потесниться из-за начавшегося в 60-е годы строительства зданий Линкольн-центра (Lincoln Center) – культурного учреждения даже не нью-йоркского, а мирового масштаба, ведь в него входят известная на весь мир Метрополитен-опера (Metropolitan Opera), филармония Авери Фишер Холл (Avery Fischer Hall) и театр балета имени Дэвида Коха (David H. Koch Theater). Последние, кстати, названы именами щедрых дарителей.

Многие музеи, благотворительные фонды и театры Нью-Йорка традиционно существуют благодаря щедрому патронажу богатых промышленников и финансистов, а взамен меценаты просят не так уж и много: просто назвать их именем концертный зал или новый корпус медицинского центра. Анонимные дары давно вышли из моды, да и американское общество радо потрафить эго современных филантропов – страна должна знать своих героев. Самое смешное начинается тогда, когда оказывается, что тщеславие дарителя и есть основная причина его щедрости. Сейчас, к примеру, известный продюсер Дэвид Геффен выкупил за 15 миллионов долларов у семьи покойного Эвери Фишера право переименовать нью-йоркскую филармонию из Avery Fischer Hall в David Geffen Hall. При этом дар, который в свое время позволил Эвери Фишеру назвать концертный зал своим именем, составил лишь 10 миллионов долларов! К слову, от Геффена филармония рассчитывает получить 100 миллионов, которые должны покрыть одну пятую часть стоимости реконструкции. Так что никто внакладе не остался.

По концентрации «очагов культуры» Верхний Вест-Сайд не отстает от своего восточного коллеги: все ньюйоркцы обожают Музей естественной истории (Natural History Museum, Central Park West at 79th St.) – за самую большую в мире коллекцию скелетов динозавров, за экспозицию живых бабочек и диарамы с индейцами. Но открытие Rose Center for Earth and Space – центра Роуз по изучению земли и космоса, спроектированного легендарным испанским архитектором Сантьяго Калатрава (Santiago Calatrava), превратило музей из милого, но архаичного в отвечающий запросам поколения, выросшего с айфоном в руках.

В соседнем доме с Музеем естественной истории работает любимый музей краеведов-патриотов – Музей Нью-Йоркского исторического общества (New York Historical Society, 170 Central Park West at 77th St.). Музей в первую очередь интересен своими временными экспозициями – маленькими, но насыщенными. И ни при каких обстоятельствах не пропустите демонстрацию фильма «Нью-Йоркская История» (New York Story) – это динамичный рассказ о судьбе города, в котором использованы удивительные архивные съемки. Ну а музейное кафе Cafе Storico даст сто очков форы столовым и кафе соседнего Музея естественной истории, где, кроме воды в бутылках, я бы не рекомендовала покупать ничего.

Зеленый и какой-то домашний, Верхний Вест-Сайд давно держится в топе у голливудских скаутов по подбору натуры. Он идеально подходит в качестве декораций для съемок чарующих любовных историй – если помните, здесь происходит действие фильма «You’ve got mail» («Вам письмо») с Мэг Райан и Томом Хэнксом в главных ролях. Но амплуа района не исчерпывается романтическими комедиями: здесь же по сценарию живут и мечутся главные герои последнего фильма Стэнли Кубрика «Eyes Wide Shut» («С широко закрытыми глазами»), а в Дакота-билдинг происходит действие классического хоррора «Rosemary’s Baby» («Ребенок Розмари»).

Вместе с тем район Верхнего Вест-Сайда считается одним из самых комфортных для жизни в Нью-Йорке, особенно если у вас есть дети – и, само собой, деньги. Среди нью-йоркских районов его отличает простор и какое-то ощущение раздолья, особенно если сравнивать его с даунтауном. На Верхнем Вест-Сайде, вольно дышащем благодаря кущам Центрального парка и зеленой ленте Риверсайд-парка (Riverside Park), пожалуй, самая высокая концентрация детских колясок на Манхэттене.

Сейчас жители Верхнего Вест-Сайда сетуют, что в их район приходят крупные розничные сети – начиная с аптек Duane Reade, выросших как грибы после дождя практически в каждом квартале, до рафинированной альтернативы Ikea – мебельного магазина West Elm. Проблема в том, что маленьким локальным лавкам и ресторанчикам очень сложно соревноваться с крупными корпорациями, и многие жители Нью-Йорка считают делом чести покупать кофе не в «Старбаксе» на углу, а в маленьком кафе, площадью два на два метра, и не обязательно потому, что в крохотной кофейне кофе вкуснее, а просто для поддержания «биоразнообразия».

Рискуя зайти слишком далеко по пути обобщений, скажу, что жители Верхнего Вест-Сайда хоть и избалованы многочисленными преимуществами своего района, все же гораздо больше похожи на нормальных людей, чем забронзовевший (или насиликоненный) народ с противоположной стороны Центрального парка. В общей массе они больше ориентированы на семью, не делают трагедии из пары лишних килограммов, завтракают с детьми в образцовом американском ресторане Sarabeth’s (423 Amsterdam Ave.) и не смущаясь покупают джинсы в дисконте Century 21 (9 East Broadway), открывшемся напротив академии Джуллиард (The Julliard School).

Мои самые любимые места на Верхнем Вест-Сайде (помимо оперного театра, который я вообще считаю одним из лучших мест на земле) это: джазовый клуб Dizzy’s Club Coca-Cola на пятом этаже торгового центра на Columbus Circle (10 Columbus Cir, The Shops at Columbus Circle) – сюда не страшно отвести собственную маму,
Страница 14 из 17

потому что: а) это не подвал и б) здесь, помимо хорошей музыки, отличная кухня; Bar Boulud (1900 Broadway) звездного шефа Даниэля Булю – идеальное место, чтобы перекусить и выпить бокал шампанского перед концертом; и культовое кафе Momofuku Milk Bar (561 Columbus Ave.), где делают десерты, которые следовало бы запретить за аддиктивность. Ресторан Per Se (10 Columbus Cir., 4

fl.), где дегустационное меню стоит 310 долларов, я вам не рекомендую только потому, что сама в нем не бывала, но Анна Нетребко (кстати, она – тоже давняя жительница Верхнего Вест-Сайда), говорит, что ресторан ее ожиданий не оправдал. Хотя с ней согласны далеко не все, так что есть повод составить собственное мнение.

Верхний Ист-Сайд (Upper East Side) и Музейная миля (Museum Mile),

Манхэттен

Зеркальным отражением Верхнего Вест-Сайда по правую сторону от Центрального парка лежит Верхний Ист-Сайд. В отличие от своего брата-близнеца, Верхний Ист-Сайд гораздо менее однородный. Ближе к Пятой авеню жизнь сгущается, а чем дальше к Ист-Ривер, тем «жиже» культурная повестка дня, обыденнее архитектура и дешевле рестораны – хотя последнее не так уж и плохо.

По венам Вернего Ист-Сайда течет голубая кровь, а по его широким улицам прогуливаются голубокудрые бабушки – наследницы Вандербильтов, Карнеги и Асторов. Уорд МакАллистер (Ward McAllister), светский арбитр Нью-Йорка XIX века, ввел в обиход теорию «четырехсот избранных», полагая, что лишь четыреста нью-йоркцев – и не более! – по-настоящему влияют на жизнь города. После открытия Центрального парка в 1876 году именно они, представители богатейших семей Нью-Йорка, начали массово перебираться на Верхний Ист-Сайд, создавая здесь в итоге своеобразную «резервацию» богатых и знаменитых. Сначала вдоль парка выросли роскошные частные особняки, а после Первой мировой войны – многоквартирные дома для нью-йоркской элиты с роскошными лобби и ливрейными швейцарами.

На Верхнем Ист-Сайде в особняке Gracie Mansion (88th St. and East End Ave.) по традиции, ведущейся с 1942 года, живет действующий мэр Нью-Йорка. Прошлый мэр Майкл Блумберг (Michael Bloomberg) в резиденции не жил, предпочитая оставаться в своем таунхаусе неподалеку, но тем не менее вложил немало личных средств в восстановление резиденции. Нынешний мэр, Билл Де Блазио (Bill de Blasio), с семьей, напротив, с удовольствием переехал в резиденцию из своей квартиры в Бруклине, распорядившись при этом закрыть исторический особняк для посещения граждан, чем премного огорчил своих избирателей.

В наши дни Верхний Ист-Сайд стал гораздо более разноликим. Если в большинстве районов Нью-Йорка полным ходом идет процесс джентрификации, то применительно к Верхнему Ист-Сайду «обуржуазивание» как раз означает, что он постепенно открывается для представителей среднего класса. Они, как бы странно это ни звучало, переезжают сюда из чересчур модного и дорогого даунтауна, из хиповатого, но замкнувшегося на самом себе Бруклина, из Бэттери Парк Сити, где границы между работой и домом оказываются неприятно размыты, в комфортные высотки на Второй и Третьей авеню. А семейные люди переезжают ближе к парку и подальше от клубов и баров, которые напоминают им о бурной юности.

Немаловажно и то, что на Верхнем Ист-Сайде сформировалась отличная, годами отшлифованная инфраструктура сервиса. Здесь вообще принято поручать заботу о разных сторонах жизни «специально обученным людям». В этом районе я, к примеру, впервые столкнулась с такой профессией, как выгульщик собак. Серьезные молодые люди и девушки, уверено ведущие по улице своры псов, чаще всего не собаководы-любители, а профессионалы, которым хозяева доверяют прогулять своих питомцев в парке в свое отсутствие. И если с собаками здесь гуляют специальные выгульщики, то уж с детьми и подавно практически только няни.

Зачастую мамы с Верхнего Ист-Сайда, которые при знакомстве гордо заявляют, что «работают мамами на полную ставку» (full-time mom), на самом деле пользуются помощью круглосуточных нянь – здесь это не считается зазорным. А вот одна моя знакомая девушка – мама шестилетнего Олафа, которая, живя на Верхнем Ист-Сайде, тем не менее обходилась без няни, – сетовала, что, когда она забирает сына из школы, все принимают ее за няню. Дело в том, что в ней, норвежке по происхождению, была довольно заметная капля сенегальской крови, а сын при этом очень походил на белого американского папу – вот вам и камешек в огород общества без расовых предрассудков. Так вот, чтобы ей больше не задавали обидных вопросов, она стала забирать ребенка из школы с дорогущей сумкой Bottega Veneta через плечо, и за няню ее больше никто не принимал.

Да, на Верхнем Ист-Сайде существует свой особый дресс-код. Простота не порицается, но элегантные и дорогие акценты – это must. Кричащие яркие наряды, будто собранные из «сорочьих трофеев», которые могут сойти с рук в Виллидже или Сохо, здесь не в фаворе. Но если подумать, в этом тоже есть определенная честность: Верхний Ист-Сайд не пытается казаться тем, кем на самом деле не является, и не прикладывает чрезмерных усилий для того, чтобы соответствовать трендам. Если в Бруклине ужин в ресторане рассматривается в равной степени как возможность «зачекиниться» в модном месте, показать себя и попробовать какое-нибудь новомодное блюдо, то на Верхнем Ист-Сайде все предсказуемо: здесь ужинают в ресторанах с тяжелыми портьерами и винной картой толщиной с «Войну и мир», а если вы хотите отведать артизанального пива, сваренного в микропивоварне из ячменя, растущего на крыше соседнего гаража, – за этим, будьте любезны, пожалуйте в Бруклин.

Если вы не живете и не работаете на Верхнем Ист-Сайде, скорее всего, вы приедете сюда, чтобы провести день в Центральном парке или сходить в музей, ведь музеи – главная гордость этих мест (хотя некоторые утверждают, что бутики на Мэдисон-авеню куда интереснее). Отрезок Пятой авеню с 82-й по 105-ю улицу и вовсе получил титул Музейной мили (Museum Mile), на которую «нанизаны» самые выдающиеся музеи Манхэттена. Если считать снизу вверх, то выходит так: всемирно известный музей Метрополитан (Metropolitan Museum, 1000 5

Ave., at 82

 St.) (1), музей австрийского искусства Neue Galerie (1048 Fifth Ave., at 86

 St.) (2), музей Соломона Гуггенхайма (Solomon R. Gugghenheim Museum, 1071 Fifth Ave., at 88

 St.) (3), Музей Национальной академии (National Academy Museum, 1083 Fifth Ave., btw 89

& 90

 St.) (4). Далее следуют музей дизайна Купер-Хьюит (Cooper-Hewitt Design Museum, 2 East 91

 St.) (5), Еврейский музей (The Jewish Museum, 1109 Fifth Ave., btw 92

& 93

 St.) (6), Музей города Нью-Йорка (Museum of the City of New York, 1220 Fifth Ave., at 104

 St.) (7), и на самом верху – музей El Museo del Barrio, посвященный латиноамериканскому и в частности пуэрториканскому искусству (1230 Fifth Ave., at 104

 St.) (8). Скоро к ним должен присоединиться музей африканского искусства – The Africa Center на 110-й улице – его здание сейчас достраивают.

Из-за специфики расположения (угол 70-й улицы и Пятой авеню) в Музейную милю не попадает Frick collection (1 E 70

 St.) – компактный музей с гениальной экспозицией, развернутой в особняке промышленника и капиталиста Генри Клэя Фрика (Henry Clay Frick). Фрик собрал в Нью-Йорке богатейшую коллекцию европейского искусства в годы, когда даже Пирпонт Морган (Pierpont Morgan) предпочитал держать основную часть своих приобретений
Страница 15 из 17

в Европе из-за драконовских налогов на ввоз антиквариата и предметов искусства в США. Музей отражает личный вкус коллекционера, который метался от Гойи к Фрагонару и от Гольбейна к Ренуару, но в безупречно сохранившихся интерьерах особняка вся эта компания почему-то выглядит вполне органично. Ну а возможность увидеть семь Вермееров (три во Frick Collection и еще четыре через дорогу в музее Метрополитан) из 12, находящихся в США, – за этим стоит отправиться не то что на Верхний Ист-Сайд, а даже на Луну.

Кстати, в компании музеев Верхнего Ист-Сайда скоро прибудет: музей Метрополитан уже сделал официальное заявление о том, что в 2016 году откроет новую экспозицию современного искусства из своих запасников в Breuer building (945 Madison Ave.), где раньше располагался Музей американского искусства Whitney, переехавший в мае 2015 года в потрясающее новое здание в Нижнем Манхэттене.

О каждом из этих музеев Верхнего Ист-Сайда написаны тома путеводителей, в них можно проводить дни, недели, в них можно даже жить (пока вас не обнаружат и не выгонят с позором охранники), поэтому, чтобы не повторяться, ограничусь лишь краткими ремарками. Во-первых, помните, что в кассах Музея Метрополитан указана «рекомендуемая» цена билета (suggested admission), и вы действительно не обязаны платить 25 долларов за вход, если для вас это дороговато. Просто, покупая билет, скажите «I’d like to pay 5 (10, 15, икс) dollars», и никто даже бровью не поведет, потому что многие американцы именно так и делают.

Во-вторых, если на ступеньках основного входа стоит большая очередь, отправляйтесь ко входу, расположенному чуть левее основного в цокольном этаже, – там почему-то никогда нет народу. И, в-третьих, не тешьте себя надеждой осмотреть весь музей за один день; так вы только утомитесь и издергаетесь. Наметьте для себя несколько интересующих вас залов, а остальные пройдите бодрым шагом, чтобы получить общее впечатление о колоссальности махины под названием Метрополитан. В постоянной экспозиции самое новое прибавление – галереи, посвященные арабскому востоку и исламскому искусству, открывшиеся в 2011 году (№ № 450–464), непременно сюда зайдите – не храмом же Дендура единым жив человек. Ну, и открытая в теплое время года крыша музея – без преувеличения самый крутой roof bar Нью-Йорка, в котором мне когда-либо доводилось бывать.

Не игнорируйте Музей города Нью-Йорка: это не собрание пожелтевших фотографий в пыльных витринах, а современный музей с отличными кураторами и остроумными выставками. В Музее Гуггенхайма начинайте осмотр так, как задумывал архитектор Фрэнк Ллойд Райт (Frank Lloyd Wright): поднимитесь на лифте на самый верх и спускайтесь по спирали вниз; не пропустите постоянную экспозицию Кандинского и помните, что музей Гуггенхайма, в отличие от остальных музеев, закрыт по четвергам, а каждую субботу вечером, начиная с 5.45, билет вам продадут за любую предложенную вами сумму.

В Neue Galerie, которая согреет сердца почитателей Климта и Эгона Шиле (хотя вряд ли это один и тот же человек), к тому же работает отличный ресторан австро-венгерской кухни Cafе Sabarsky и кафе Fliedermaus; попасть в них можно даже «с улицы», не покупая билет в музей, а меню кафе – компактная версия ресторанного. Настоятельно рекомендую попробовать здесь венский штрудель и венгерский гуляш – я когда-то жила в Будапеште, и мне есть с чем сравнивать.

Музей дизайна Купер-Хьюит, открывшийся недавно после многолетней реконструкции, – вообще must-see в нью-йоркской программе: по-настоящему интерактивный опыт, без жеманства и игр, в контексте роскошного музейного пространства особняка XIX века – очень редкий подарок.

Основной минус Верхнего Ист-Сайда в том, что он обладает потрясающей способностью сделать так, чтобы вы почувствовали себя маленьким и грустным ребенком – даже если вы на самом деле большая и независимая тетя или состоятельный дядя. Если в музеях есть бесплатные дни, то в бутиках на Мэдисон-авеню их не бывает. Распродажи, конечно, примиряют с суровой реальностью, но тоже не всегда: скидка на крокодиловую сумку Nancy Gonzalez, подешевевшую с 6 тысяч долларов до 3,5, может порадовать очень узкий круг людей, и живут эти люди в основном тут же неподалеку. И, к сожалению, по моим наблюдениям, продавцы бутиков Верхнего Ист-Сайда, несмотря на учтивый фасад, в какой-то момент начинают идентифицировать себя с брендом, на который работают, и теряют контакт с реальностью. В отличие от них, персонал крупных универмагов ведет себя гораздо приветливее и адекватнее.

Любимые ньюйоркцами универмаги (или department stores) Верхнего Ист-Сайда – это, конечно же, Bloomingdale’s (1000 3

Ave.) с психоделическим черно-белым интерьером и отличным выбором носибельных брендов одежды, обуви и аксессуаров, и Barney’s (660 Madison Ave.) – фаворит продвинутых потребителей моды и всех, кто так или иначе связан с фэшн-индустрией. Barney’s я люблю за потрясающих байеров: из сезона в сезон на этажах универмага приземляются лучшие вещи последних коллекций, поэтому сюда можно ходить просто для того, чтобы отслеживать новые имена и тренды. Из монобрендов непременно зайдите в пятиэтажный флагманский магазин-дворец империи Ralph Lauren (867 Madison Ave.) – если не за покупками, то за вдохновением.

Ну а удачный шопинг непременно нужно «отлакировать» хорошим коктейлем или развратным десертом. Одни из лучших коктейлей в районе делает бармен в Bemmelman’s – знаменитом баре отеля Carlyle (35 E 76

 St.). А за декадентскими десертами sandae (в них мороженое встречается с фруктами, бисквитами, глазурями и взбитыми сливками) отправляйтесь в известное по фильму «Интуиция» одноименное кафе («Serendipity») (Serendipity 225 E 60

 St.). Цифра «три» в названии означает, что это третья, расширенная ипостась кафе, но, несмотря на это, здесь всегда яблоку негде упасть.

Для взрослых, которые только прикидываются взрослыми, почти напротив Bloomingdale’s работает магазин конфет Dylan’s Candy Bar (1011 Third Ave, 60

 St.), которым заправляет дочь Ральфа Лорена; судя по фигуре, сама она слаще морковки ничего не ест, но в сладостях определенно толк знает. А еще на Верхнем Ист-Сайде лучшие в городе суши: знатоки спорят, где вкуснее – в Sasabune (401 E 73

 St.) или в Sushi of Gari (402 East 78

 St.). На дверях первого вас встретит табличка: «No Spicy Tuna. No California Roll» («Роллы с острым тунцом и ролл «Калифорния» не делаем»). Да и меню тут, собственно говоря, нет, потому что omakase – выбор шефа – ваш единственный вариант. В Sushi of Gari все немного либеральнее и веселее: суши-шоты и роллы с маринованой сливой уме, травкой шизо и огурцом. Но в обоих заведениях гарантирована свежайшая, практически живая рыба.

Исторические дома Нью-Йорка

Старинных домов с оригинальными интерьерами в Нью-Йорке, к сожалению, осталось не так уж много. Американцы по сути своей несентиментальная нация, так что покосившиеся деревянные домишки посреди большого города с астрономически дорогой землей могли сохраниться только чудом. Но, к счастью, чудеса случаются. Благодаря им до нас дошел особнях семьи Тредвел (Tredwell), превращенный в музей купеческого быта Merchant’s House (29 East Fourth St.).

Дом, построенный в 1832 году в районе престижной Бонд-стрит (Bond Street) для богатого торговца скобяными изделиями, находился
Страница 16 из 17

в собственности одной семьи на протяжении почти ста лет. Когда в 1933 году умерла последняя наследница семьи Тредвелл, дом собирались продать со всей обстановкой, но стараниями одного из богатых родственников он был превращен в музей. «Дом купца» буквально застыл где-то в середине XIX века, представляя собой роскошный пример неоклассических интерьеров и федерального стиля в архитектуре, а также давая хорошее представление о типичном быте и укладе жизни состоятельных ньюйоркцев того времени.

Второй Манхэттенский дом, в котором непременно нужно побывать в пандан с «Домом купца», это The Tenement Museum (Visitor Center, 103 Orchard St.) в Бауэри. Здесь вы увидите, «как жила другая половина». И даже не половина, а две трети населения, потому что к началу ХХ века 2,3 миллиона ньюйоркцев (то есть где-то ? его жителей) снимали квартиры в таких же доходных домах.

Доходные дома в Нижнем Ист-Сайде – это зачастую переделанные под «коммуналки» дома преуспевающих семей, перехавших на север Манхэттена в первой половине XIX века, но какие-то из них были построены специально под сдачу, как и пятиэтажный кирпичный дом на 97 Orchard Street.

Когда историки впервые оказались внутри, они обнаружили настоящую капсулу времени: дом стоял нетронутым с начала века. В 1988 году силами двух энтузиастов здесь открылся музей, демонстрирующий быт нью-йоркского рабочего класса второй половины XIX – начала XX века – в большинстве своем недавних эмигрантов из Германии, Польши, России и Ирландии. Тематические экскурсии по разным квартирам дома и окрестным улочкам ведут волонтеры – настоящие фанаты своего дела, которые перенесут вас в швейную мастерскую в крошечной квартире еврейского портного, расскажут, что готовили по праздникам польские хозяйки, чем торговала лавка на первом этаже и каково это было – жить в доме с одним уличным туалетом на 70 семей.

Особняк Моррис-Жумель (The Morris-Jumel Mansion, 65 Jumel Terrace) – настоящая жемчужина Гарлема, находящаяся в стороне от туристических троп. Помимо того, что это самый старый жилой дом на Манхэттене, это еще и важный памятник времен Войны за независимость. Британский полковник Роберт Моррис построил себе летнюю резиденцию в 1765 году, но особняк недолго служил своим первым хозяевам: так как они поддерживали англичан, то были вынуждены уехать в Англию, оставив свой дом осенью 1776 года. Джордж Вашингтон немедленно устроил здесь свой штаб, так как благодаря стратегическому расположению из дома на холме был виден весь Манхэттен и обе реки – Гудзон и Гарлем. Когда войска Вашингтона оттеснили с Манхэттена, сюда въехал штаб англичан. После войны поместье купил француз Стефан Жумель – бывший плантатор, бежавший с Гаити из-за восстания рабов. Его жена Элайза занималась интерьерами дома и декорировала восьмиугольную гостиную и салон, которые сохранились до наших дней.

Благодаря тому, что история дома связана с именем Джорджа Вашингтона, в 1904 году здесь устроили музей, но, кроме оплота революции, это еще и интересный образец колониального декора и быта американской аристократии. Так считала, судя по всему, и английская королева Елизавета II, посетившая музей в рамках своего американского турне в 1976 году.

Большая ложь про каменные джунгли

Здания, заслонившие горизонт, почти упираются в небо. Над всем этим проходят громаднейшие железобетонные арки. Небо в свинце от дымящихся фабричных труб. Дым навевает что-то таинственное, кажется, что за этими зданиями происходит что-то такое великое и громадное, что дух захватывает…

    Сергей Есенин,

    «Железный Миргород»

Сравнение Нью-Йорка с каменными джунглями до того навязло в зубах, что я решила узнать, кто же первым вбросил в оборот эту цветистую метафору. Один фразеологический словарь русского языка перевел стрелки на О. Генри – причем без ссылок на конкретное произведение. Я было заподозрила Маяковского, но потом – о чудо! – киноцитатник выдал автора нетленки: никакой это не Маяковский и тем более не О. Генри, а Тарзан – точнее, сценарист фильма «Приключения Тарзана в Нью-Йорке», вышедшего на экраны США в 1942 году. По сюжету Тарзан и Джейн летят над Нью-Йорком на самолете, и главный герой, глядя на ощетинившийся небоскребами город, задумчиво произносит: «Каменные джунгли…»

Зрители были от этой фразы в восторге, хотя в американском фольклоре она укоренилась не так основательно, как в русском, что, пожалуй, объяснимо: в советском прокате фильм появился лишь через 10 лет после премьеры, в 1952 году, зато посмотрели его целых 39,7 миллиона зрителей – то есть каждый пятый житель СССР. В 50-е годы отношения между СССР и США были довольно натянутыми, что усугублялось гонкой вооружений и открытым конфликтом идеологий. Американцы в глазах советских людей делились на «Мистеров Твистеров» и угнетаемый ими рабочий люд. Поэтому сравнение с джунглями пришлось тогдашним зрителям очень даже по душе: каменные бездушные джунгли, где человек человеку волк (или тигр), где сильный ест слабого, а природе – в лице стихийного парня Тарзана – не осталось места. К тому же не будем забывать, что фильм был снят на черно-белую пленку, на которой городской ландшафт всегда выглядит довольно уныло и безрадостно. В любом случае метафора закрепилась, и Нью-Йорк в сознании людей, составлявших о нем представление по черно-белым фильмам и романам Драйзера, превратился в каменные джунгли, в которых люди-букашки копошатся под кронами гигантских небоскребов, не видя солнечного света.

Но даже если оставить в стороне этическую сторону сравнения Нью-Йорка с джунглями – а где, скажите на милость, нынче сильный не жрет слабого? – остается большой вопрос, настолько ли город суров и сер, как представлялось Тарзану. Действительно ли небоскребы, запатентованное изобретение ньюйоркцев, заставляют человека чувствовать себя дрожащей тварью?

Понимая, что наверняка найдутся те, кто согласится с такой трактовкой, расскажу случай из жизни: когда мои родители, архитекторы с 35-летним стажем, впервые попали в Нью-Йорк, их главный вопрос звучал так: «Почему же нам так бессовестно врали?» Дело в том, что им, студентами советского архитектурного вуза, все пять лет преподаватели внушали, что Нью-Йорк – город, не пригодный для жизни, что небоскребы – это символ подавления человека капиталом, что сетка застройки Манхэттена – триумф практицизма над естественным развитием городской среды, а также намекали, что люди, живущие среди каменных махин, через одного страдают расстройствами психики.

Большинство из тех, кто транслировал эту точку зрения студентам, почерпнули ее из книг, которые трудно заподозрить в неангажированности. Роскошь составить собственное мнение, к сожалению, была для большинства из них недоступна. Даже слово «небоскребы» имело в СССР устойчивые негативные коннотации, поэтому для многоэтажных сооружений, возводимых по эту сторону баррикад, использовали слово «высотки». Но, увидев собственными глазами нью-йоркский деловой центр, который на тот момент уже, к сожалению, лишился башен-близнецов, и пройдясь по Пятой авеню с величественными небоскребами эпохи ар-деко, мои родители
Страница 17 из 17

были вынуждены признать, что «каменные джунгли» – не более чем миф.

Лично у меня никогда не возникало ощущения подавленности рядом со зданиями, выстрелившими на сотню этажей ввысь: пропорции манхэттенских улиц, вдоль которых сосредоточены нью-йоркские высотки, таковы, что солнечный свет доходит даже до нижних этажей зданий, множась в стеклянных фасадах и металлических фризах; мастерство архитекторов нью-йоркских небоскребов дает человеку возможность почувствовать себя без пяти минут атлантом, которому по плечу свернуть горы и достроить вавилонскую башню.

Само по себе строительство небоскребов стало возможным благодаря скалистым почвам Манхэттена. Гуляя по Центральному парку, вы будете на каждом шагу натыкаться на живописные гранитные и базальтовые глыбы; по сравнению с тем, что лежит под асфальтом манхэттенских улиц, эти валуны – мелкая галька. Фундаменты высоток порой забуриваются в камень на глубину 20–25 метров. Кстати, и по сей день любые работы, связанные с прокладкой коммуникаций или рытьем котлованов на Манхэттене, – натуральная лотерея. Если на месте работ грунт, то считайте, что вам крупно повезло. А если ковш экскаватора ударится в породу, то работы растянутся на месяцы и подорожают в десятки раз.

В конце XIX века развитие инженерной мысли расширило инструментарий архитекторов за счет стальных каркасных конструкций и пассажирских лифтов, и идея приращения полезной площади зданий за счет увеличения числа этажей сделалась безумно соблазнительной. Рост цен на землю и стремительная урбанизация тоже сделали свое дело. Но первые небоскребы были не чета нынешним: на заре небоскребостроения любое здание выше 10 этажей казалось гигантским, и еще 100 лет назад любой из спальных районов Москвы считался бы высотным.

Небоскреб под лупой

Нью-йоркские небоскребы – особенно те из них, что были построены в первой половине XX века, – примечательны не только своей высотой, но и интерьерами. Чтобы убедиться в этом, загляните хотя бы в пару из них: даже если в здании располагаются офисы и официальных экскурсий не предлагают, вам никто не запретит зайти в фойе и оценить внутреннее убранство общественной зоны. Помимо образцово-ардекошного Chrysler Building (405 Lexington Avenue at 42

 St.) с фойе, декорированным красным марокканским мрамором и плафонами, воспевающими индустриализацию США, нужно непременно оценить величие и размах внутренних залов Rockefeller Center (30 Rockefeller Plaza), футуризм лобби Hearst Building, перестроенного Норманом Фостером (951–969 Eighth Ave. at 47

 St.) – где еще вы увидите диагональные эскалаторы? – а также сводчатый потолок из модных в 30-е годы алюминиевых панелей на первом этаже здания General Electric Building (570 Lexington Ave. at 51

 St.), ну и, конечно же, величественные залы Woolworth Building – одного из самых роскошных небоскребов Нью-Йорка (233 Broadway).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17181191&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.