Режим чтения
Скачать книгу

Сцены частной и общественной жизни животных читать онлайн - Коллектив авторов

Сцены частной и общественной жизни животных

Коллектив авторов

Культура повседневности

«Сцены частной и общественной жизни животных» (1842) – знаменитый сборник, для которого тексты написали известные французские писатели, а иллюстрации выполнил замечательный рисовальщик Гранвиль. Сквозной сюжет книги – история о том, как звери собрались на свою Генеральную ассамблею и решили освободиться от власти человека, а для этого – рассказать каждый свою историю. Читателя ждут монологи Зайца-конформиста и Медведя-байрониста, Крокодила-эпикурейца и Пуделя, сделавшегося театральным критиком, английской Кошки, осужденной за супружескую измену, и французской Кошки, обманутой Котом-изменником. Имена и некоторые приметы у персонажей звериные, а проблемы, разумеется, – человеческие, те самые, которые вставали перед французами первой половины XIX века в их повседневной жизни. Это производит комический эффект, который довершают блистательные рисунки Гранвиля. Перевод сборника выполнен известным российским исследователем французской культуры – Верой Мильчиной, автором книги «Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь».

Сцены частной и общественной жизни животных

ПИТОМЦЫ ЭТЦЕЛЯ И ГРАНВИЛЯ

Мы окружены животными – как реальными собаками и кошками, канарейками и попугаями, словом, всеми теми, кого нынче принято именовать «домашними питомцами», так и «виртуальными» зверями из книг, мультфильмов или научно-популярных сериалов. Ежегодно свой звездный час переживает какой-нибудь зверь из восточного календаря. А есть еще животные, так сказать, фразеологические: сами того не замечая, мы постоянно употребляем в речи множество выражений типа «трусливый как заяц», «дошло как до жирафа», «кошка, которая гуляет сама по себе» и проч. Филологи и искусствоведы исследуют «бестиарий в словесности и изобразительном искусстве»[1 - Конференции на эту тему регулярно проводятся в РГГУ, по их итогам выпускаются сборники статей о «риторике бестиарности» и «бестиарном коде культуры».], компиляторы составляют словари реальных и литературных животных[2 - Во Франции недавно вышел первый том «Словаря знаменитых котов», посвященный реальным котам (Dictionnaire des chats illustres ? l’usage des ma?tres cultivеs. T. 1. Chats rеels. Paris, 2014); второй том, в котором будут собраны коты вымышленные, должен воспоследовать; вышел также и «Словарь животных во французской литературе»; в первом томе собраны обитатели воздуха и воды (Dictionnaire des animaux de la littеrature fran?aise. H?tes des airs et des eaux. Paris, 2015); во второй том, также еще не появившийся, войдут сухопутные звери.], философы интересуются местом животного в истории философии[3 - Cм., напр.: Тимофеева О. Зверинец духа // Новое литературное обозрение. 2011. № 107. С. 164–175; Fontenay E. de. Le silence des b?tes. La philosophie ? l’еpreuve de l’animalitе. Paris, 1998.] и строят с его помощью головокружительные антропологические и социологические концепции[4 - См. раздел «Дискурсы доместикации» в «Новом литературном обозрении» (2015. № 132).], наконец, существует целая междисциплинарная исследовательская область, именуемая «animal studies» (или «human-animal studies»)[5 - Блестящий анализ этой весьма ангажированной науки, созданной борцами за права животных, см. в статье В. Михайлина и Е. Решетниковой «“Немножко лошади”: антропологические заметки на полях анималистики» (Новое литературное обозрение. 2013. № 124. С. 322–342).], а в ЮНЕСКО в 1978 году торжественно провозгласили «Всеобщую декларацию прав животного».

А как обстояло дело с животными в Париже в конце 1830-х – начале 1840-х годов? В домах, на улицах и во дворах их было не только не меньше, но, пожалуй, гораздо больше. Повседневной реальностью были лошади – верховые и запряженные в экипажи; разводить прямо в городе коров и свиней запретили в 1820-е годы (прежде это не возбранялось), но кроликов и домашнюю птицу в парижских дворах продолжали выращивать и позже; по улицам расхаживали (а порой даже разъезжали в экипажах) природные молочницы – козы и ослицы[6 - «Вот проносится роскошный экипаж, и вы устремляете любопытный взор к портьере, в надежде поймать кокетливую улыбку юной красавицы, но видите лишь очередную Валаамову ослицу, с важным и глупо-удивленным видом созерцающую деревья, дома и людей. На экипаже красуется надпись крупными буквами: “ОЧИЩЕННОЕ МОЛОКО ОСЛИЦ, ВСКОРМЛЕННЫХ МОРКОВЬЮ”» (Майнцер Й. Молочница // Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 754; пер. С. Козина).]; парижане, как и сейчас, содержали в квартирах собак и кошек, но нередко к этим привычным для нас питомцам прибавлялись постояльцы более экзотические – обезьяны, которых можно было встретить и в частных домах[7 - В повести Бальзака «Полковник Шабер» супруга заглавного героя за завтраком в роскошной столовой играет c обезьянкой.], и на улицах[8 - Об обилии обезьян на парижских улицах свидетельствует Дельфина де Жирарден в очерке от 26 августа 1837 года: «Сегодня на улицах обезьян больше, чем людей. Нельзя не признать, что одеты эти господа очень прилично: одни в мундирах, со шпагой на боку, другие в красных халатах; одни в егерских куртках, другие в помещичьих рединготах. Мало того что они одеты со вкусом, – они еще и здороваются очень учтиво, а некоторые даже предъявляют паспорт; особенно хорош один, который разъезжает верхом на пуделе: к нему у нас никаких претензий. Но, с другой стороны, согласитесь, что неприятно, открыв окно, обнаружить на подоконнике совершенно незнакомую вам обезьяну; ничуть не лучше, спокойно идя по тротуару, внезапно почувствовать обезьяну у себя на плече» (Жирарден Д. де. Парижские письма виконта де Лоне. М., 2009. С. 162).]; возле одной из парижских застав, не случайно названной заставой Травли, можно было наблюдать кровавые схватки петухов, псов, кабанов и проч.

И наконец, в парижском Ботаническом саду с 1794 года существовал зверинец, где обитали самые диковинные звери и где в ночь на 13 апреля 1840 года произошло невиданное событие – состоялась Генеральная ассамблея животных, участники которой вознамерились «отыскать способы улучшить свое положение и сбросить иго Человека». Зверинец в Ботаническом саду существовал на самом деле и привлекал внимание многочисленных посетителей, как французских, так и иностранных[9 - Некоторые описания этого зверинца приведены в кн.: Мильчина В. А. Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 616–624. В начале 1840-х годов интерес к этому заведению был очень велик; почти одновременно с появлением «Сцен частной и общественной жизни животных» в Париже вышли из печати сразу несколько посвященных ему книг: «Один день в Ботаническом саду» А. де Сайе (январь 1841); «Физиология Ботанического сада» Пьера Бернара и Луи Куайяка (ноябрь 1841), «Ботанический сад. Историческое и живописное описание Музея естественной истории, зверинца, теплиц, минералогических и анатомических галерей и Швейцарской долины» тех же авторов при участии препаратора Жерве и ботаника Лемау (ноябрь 1842), а также «Ботанический сад. Описание нравов млекопитающих из зверинца и Музея естественной истории» Пьера Буатара с «историческим, описательным и живописным» предисловием Жюля
Страница 2 из 29

Жанена (январь 1842); в скобках указаны даты завершения двух последних изданий, которые, как и «Сцены», вначале печатались отдельными выпусками. Название «Ботанический сад» стало даже предметом судебного разбирательства: Жак-Жюльен Дюбоше, издатель книги Буатара, обвинил Кюрмера, издателя книги Бернара и Куайяка, в похищении у него этого названия, но суд счел, что название общественного заведения не может являться чьей-то литературной собственностью (см.: Feuilleton du journal de la librairie. 18 septembre 1841; 23 dеcembre 1841).]. Генеральная же ассамблея животных состоялась, разумеется, не в реальности, а на страницах книги, которая выходила, как это часто случалось в ту пору с объемными изданиями, выпусками (тетрадками по восемь страниц) с 20 ноября 1840 по 17 декабря 1842 года. Затем издатель составил из выпусков два толстых тома; один из них вышел из печати в декабре 1841 года, а другой – в декабре 1842 года, но на титульном листе у обоих стоит дата 1842, поэтому именно она считается годом выпуска книги под названием «Сцены частной и общественной жизни животных. Этюды современных нравов». Обложку всех выпусков украшала гравюра, которая затем была воспроизведена между страницами 30 и 31 первой части[10 - C м.: Brivois J. Bibliographie des ouvrages illustrеs du XIX

si?cle. Paris, 1883. P. 366. В нашем издании эта гравюра помещена на обложке и на с. 88.]; на ней звери-разносчики раздают другим зверям эти самые выпуски, а подпись гласит: «Вот что только что вышло из печати! Великолепные сцены частной и общественной жизни Животных». На фронтисписе первой части одни звери малюют на стене название новой книги («Сцены частной и общественной жизни Животных»), а другие его разглядывают (см. наст. изд., с. 53). Оба эти изображения, помимо прямого смысла, имеют и переносный: они указывают на книжный контекст, в котором появились «Сцены», и на издание, с которым их создатель намеревался соперничать.

Конец 1840 года, когда начали выходить «Сцены», – это время, когда во Франции получили огромное распространение иллюстрированные издания (объяснялось это и техническим прогрессом, который облегчал массовое тиражирование гравюр, и желанием издателей расширить свою аудиторию). Одним из самых удавшихся проектов такого рода были многотомные «Французы, нарисованные ими самими», которые парижский издатель Леон Кюрмер начал печатать точно так же, отдельными выпусками, в мае 1839 года[11 - Подробнее об истории этого издания см.: Мильчина В. А. Французы, нарисованные ими самими и переведенные русскими // Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. С. 5–40.]. Другой молодой и амбициозный издатель, Пьер-Жюль Этцель (1814–1886), решил вступить с Кюрмером в соревнование и, по возможности, превзойти его. Об этом намерении свидетельствует композиционная схожесть фронтисписа первой части «Сцен» с фронтисписом первого тома «Французов»: если в издании Кюрмера один человек наклеивает на стену афишу с надписью «Французы, нарисованные ими самими», а толпа, изображенная со спины и, отчасти, в профиль, рассматривает эту афишу, то в «Сценах» афишку малюют обезьяна и пес, а птицы и рыбы, изображенные точно так же со спины и/или в профиль и так же задравши головы, на нее глазеют. Самым же недогадливым было адресовано продолжение подписи под вышеупомянутой гравюрой: «Вот что только что вышло из печати! Великолепные сцены частной и общественной жизни Животных. Животные, нарисованные ими самими и списанные с натуры другим. Цена всего шесть су»[12 - Это второе название, прямо отсылающее к «Французам, нарисованным ими самими» Кюрмера, фигурирует также в рекламном проспекте «Сцен», составленном Этцелем. В дальнейшем сборник нередко так и называли: «Животные, нарисованные ими самими». Сходство названий приводило даже к смешным недоразумениям: так, «Отечественные записки» в 1841 году сообщили своим читателям о выходе в свет книги «Французы, англичане и другие животные, нарисованные ими самими» (см.: Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе: русский физиологический очерк. М., 1965. С. 70).]. Этим «другим» был знаменитый рисовальщик Гранвиль, о котором чуть ниже. Таким образом, у Кюрмера сами себя рисовали французы, а у Этцеля – животные[13 - Другой, не менее, а то и более высокий образец, на который ориентировался Этцель, – «Человеческая комедия» Бальзака, издателем которой он вместе с Фюрном и Дюбоше стал в 1841 году, вскоре после того как начал издавать «Сцены». И название всей книги – «Сцены частной и общественной жизни Животных» и подзаголовок – «Этюды современных нравов» – обыгрывают названия бальзаковских циклов: в «Человеческую комедию» входят «Этюды о нравах», а открывают их «Сцены частной жизни».].

Пьер-Жюль Этцель известен прежде всего как издатель Жюля Верна; однако выпускать серию «Необыкновенные путешествия», а также многочисленные книги для юношества, принесшие ему и славу, и деньги, он стал гораздо позже, начиная с 1863 года, а перед этим успел разориться, принять деятельное участие в революции 1848 года и после прихода к власти Наполеона III эмигрировать в Бельгию (вернулся он в Париж в 1860 году, после того как император объявил всеобщую амнистию). Но в 1840 году до всего этого было еще далеко; Этцель только начинал свою издательскую карьеру[14 - Об Этцеле см.: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. – J. Hetzel (Stahl). Paris, 1953; De Balzac ? Jules Verne: un grand еditeur du XIX

si?cle. P. – J. Hetzel. Paris, 1966; Pierre-Jules Hetzel (1814–1886): еditeur, еcrivain, homme politique. Paris, 1986; Un еditeur et son si?cle: Pierre-Jules Hetzel (1814–1886) / Еd. Chr. Robin. Saint-Sеbastien, 1988; Histoire de l’еdition fran?aise. Le temps des еditeurs. Du romantisme ? la Belle Еpoque. Paris, 1990. T. 3. P. 210–213, 468–473; Petit N. Еditeur exemplaire, mod?le de p?re, hеros du roman: figures d’Hetzel // Biblioth?que de l’Еcole des chartes. 2000. T. 158. P. 197–221.]. В прошлом же у него было счастливое детство в Шартре, учеба в коллеже Станислава в Париже и обучение праву в Страсбургском университете; поняв, что родители (отставной шорник уланского полка и акушерка) живут впроголодь, чтобы оплачивать его учебу, он бросил правоведческую школу и, возвратившись в Париж, в марте 1836 года нанялся приказчиком к издателю Александру Полену. Уже в следующем году Полен сделал толкового юношу своим компаньоном, и к 1840 году на счету Этцеля был выпущенный самостоятельно «Часослов» (1837) с иллюстрациями Жерара Сегена, удостоившийся хвалебных отзывов в прессе[15 - См., напр.: Revue de Paris. 1837. T. 46. P. 351. С 1837 года Этцель выпускал религиозные книги под маркой собственной издательской фирмы, располагавшейся по адресу улица Сены, дом 33.], а также изданная совместно с Поленом многотомная «История французов от эпохи галлов до 1838 года» Теофиля Лавалле[16 - Lavallеe Th. Histoire des Fran?ais, depuis le temps des Gaulois jusqu’en 1838. Paris, 1838–1840. T. 1–4. Лавалле и дальше продолжал сотрудничать с Этцелем; для его следующего коллективного издания «Бес в Париже» он сочинил очерк «Допотопный Париж», где сослался на «Сцены»; о некоей допотопной рыбе там говорится: «какая жалость, что в те поры не нашлось Гранвиля, чтобы описать нам сцены частной и общественной жизни этой рыбы» (Le Diable ? Paris. Paris, 1846. T. 2. P. 59).] (именно эту книгу в конце пролога «Сцен» издатель Этцель вручает в подарок Кабану, одному из посетивших его звериных депутатов).

Но Этцель мечтал о большем. Он с самого начала сделал ставку на книгу
Страница 3 из 29

о животных, но не сразу придумал, «под каким соусом» их подать. В его бумагах сохранились наброски, из которых видно, как он ищет формулу для рассказа о животных и прикидывает наилучший ракурс: мифологические животные (драконы, грифоны, саламандры), средневековые животные – персонажи моралистических легенд (пеликан, питающий детей своей кровью), набожные животные (ласточки Франциска Ассизского), адские животные, животные в христианском искусстве, в гербах, животные в сатирах, в философии и юриспруденции[17 - BNF. NAF. T. 17013, fol. 33–38 v.]. Все это в результате отпало, формула же была избрана смешанная: рассказ о животных, но одновременно – и о людях, о современной парижской жизни.

Сочиняя книгу о животных, Этцель мог опираться на множество традиций, от естественно-научной до басенной. Первая была представлена прежде всего Бюффоном (1707–1788), сочинителем многотомной «Естественной истории», которая служила современникам и потомкам источником разнообразных сведений о фауне земли и к которой авторы «Сцен» наполовину в шутку, но наполовину и всерьез неоднократно отсылают читателей. Вторая воплотилась в первую очередь в фигуре Лафонтена (1621–1695), чьи басни многократно переиздавались в течение XVIII и первой половины XIX века; последнее по времени издание басен Лафонтена вышло в 1838 году у парижского издателя Фурнье-старшего и, возможно, оказало решающее воздействие на выбор Этцелем художника для задуманной им книги: двухтомник Лафонтена 1838 года иллюстрировал не кто иной, как будущий иллюстратор «Сцен» Гранвиль. Однако на замысел Этцеля повлияли и другие, более новые традиции.

Дело в том, что во Франции в конце 1830-х годов многие человеческие типажи обозначались породами животных: светский модник именовался львом, его грум (мальчик, сопровождающий хозяина верхом или на задке экипажа) – тигром, дама, увлекающаяся спортом, верховой ездой или стрельбой из пистолета, прослыла львицей, а роскошная содержанка – пантерой и проч., и проч.[18 - Об этой моде знали и в России, и консервативный журнал «Маяк» в марте 1844 года возмущенно сообщал, что «в своенравном до безумия Париже явилась странная охота титуловать себя именами животных, называться львами, львицами, тиграми», и называл это обыкновение «гадким» (цит. по: Цейтлин А. Г. Указ. соч. С. 204).] Эти названия не были придуманы литераторами, но литература использовала их тем более охотно, что в этот период французских литераторов охватила своего рода «типомания»[19 - Сатирическая газета «Шаривари» высмеяла эту манию в номере от 16 августа 1839 года; здесь описана целая толпа юных приказчиков и лавочников, «подающих прекраснейшие надежды в торговле сукном, бакалейным или скобяным товаром». Они усаживаются на бульваре и всякого увиденного ими человека превращают в «тип», о котором строчат очерк. Так рождаются на свет типы, именуемые «человек, выходящий из театра», «человек, страдающий из-за шумного соседа», «собачий парикмахер» или «чистильщик сапог»; впрочем, печатать их портреты издатели не торопятся.]: вслед за Кюрмером и его авторами все желали классифицировать род людской, разделять его на типы и эти типы описывать, а «звериные» метафоры предлагали уже готовую и популярную в светском обществе классификацию. Она была использована в книге, которая появилась в свет практически одновременно с первым выпуском «Сцен» – в ноябре 1840 года[20 - Объявлен в «Bibliographie de la France» 14 ноября 1840 года.], хотя и с датой 1841 на титульном листе, и носила название «Парижский зверинец: физиологическая, живописная, философическая и гротескная история всех любопытных зверей Парижа и окрестностей, писанная в продолжение трудов г-на де Бюффона». Автор у этой книги был один – Луи Юар, а иллюстраторов много, причем из числа самых знаменитых тогдашних художников: Гаварни, Домье, Монье, Гранвиль. Книга Юара начинается с утверждения: «С некоторых пор животные вошли в моду… Они заполонили не только театральную сцену, но и академический словарь и подарили свои имена самым разным классам общества […] По странной прихоти фешенебельное общество заимствовало главные понятия своего языка из словаря естественной истории, причем выбрало имена четвероногих, обитающих, как правило, в самых диких пустынях»[21 - Huart L. Musеum parisien: histoire physiologique, pittoresque, philosophique et grotesque de toutes les b?tes curieuses de Paris et de la banlieue, pour faire suite ? toutes les еditions des Cuvres de M. de Buffon. Paris, 1841. Р. 1–2, 28.]. Однако «Парижский зверинец» – не единый текст, а сборник отдельных очерков; у него нет ни сквозного сюжета, ни единой системы иллюстрирования, и этим он кардинально отличается от той книги, которую в результате издал Этцель[22 - Кроме того, некоторые животные в этом «светском зверинце» имеют весьма специфическую репутацию, которою авторы «Сцен» не воспользовались; например, «медведем» здесь называется старая и неудачная пьеса, которую автор в свое время не сумел пристроить в театр для постановки и по прошествии многих лет пытается наверстать упущенное.].

Вообще животные говорящие и пишущие появлялись в литературе, разумеется, и до выхода «Сцен». Тут следует упомянуть как сугубо литературных предшественников, например роман Гофмана «Житейские воззрения кота Мурра» (1819–1821; фр. пер. А. Леве-Веймара, 1832)[23 - На другое произведение Гофмана – повесть «Повелитель блох» – в одном из рассказов, вошедших в «Сцены», есть прямая ссылка (см. примеч. 491).], так и газетно-журнальный контекст, также не чуждавшийся «очеловечивания» животных. Например, в апреле 1838 года в одной из газет в заметке «Ботанический сад» можно было прочесть следующее сообщение: «Ботанический сад в волнении: туда привезли газелей и страусов от Абд-эль-Кадера. Одна весьма красноречивая обезьяна обратилась к ним с приветственной речью, снискавшей одобрение попугаев»[24 - Gazette des salons, journal des dames et des modes. 30 avril 1838. P. 379.].

Наконец, обильную питательную среду для веселой, «игровой» книги о животных, похожих на людей, предоставляли фразеологизмы[25 - Словарь «звериных» идиом французского языка см. в кн.: La Symphonie animale. Les animaux dans les expressions de la langue fran?aise. Paris, 1992.]. Они давали почву не только для игры слов и «реализации» метафор (когда, например, в разговоре о любви кошек поминаются «кошачьи нежности», а в рассказе о бракосочетании пчел – «медовый месяц»[26 - Их использует Бальзак в рассказах «Сердечные страдания английской Кошки» и «Путешествие парижского Воробья в поисках наилучшего правления» (рассказ, опубликованный за подписью Жорж Санд, но в реальности написанный автором «Человеческой комедии»; см. об этом примеч. 226 к тексту «Сцен»). Творчество Бальзака вообще изобилует «звериными метафорами»; cм., напр.: Hoffmann L. – F. Les Mеtaphores animales dans Le P?re Goriot // L’Annеe balzacienne-1963, Paris, 1963. P. 91–105. Этот исследователь насчитал в «Отце Горио» 53 сравнения с животными – больше половины сравнений во всем романе, причем сравнения эти, как правило, нелестные, принижающие (отсюда, по мнению Гофмана, общая пессимистическая интонация романа). О том, что подобные сравнения у Бальзака носят порой не просто риторический характер и служат доказательствами единства человеческого и животного мира, см.: Couleau Chr. Les animaux sont-ils des personnages comme des autres? // La Comеdie animale:
Страница 4 из 29

Le bestiaire balzacien / Sous la dir. d’A. Dеruelle. Actes de la journеe d’еtudes organisеe en juin 2009 (http://balzac.cerilac.univ-paris-diderot.fr/wa_files/Bestiaire-Couleau.pdf).]), но и для развертывания сюжета. Так, поскольку пчелиная матка по-французски именуется reine des abeilles, то есть дословно королева или царица пчел, из этого выражения вырастает описание пчелиного улья как абсолютной монархии[27 - C м. рассказ «Путешествие парижского Воробья в поисках наилучшего правления».]; поскольку краткое руководство по-французски называется guide-?ne, то есть дословно руководство для ослов, этим определяется выбор осла в качестве героя рассказа «Руководство для ослов, мечтающих выйти в люди»[28 - Названные фразеологизмы, так сказать, вечны, но к услугам авторов были и идиомы, принадлежащие конкретной эпохе и конкретному ремеслу: например, в том же «Руководстве» Бальзак обыгрывает типографский жаргон, на котором тискальщиков называли медведями, а наборщиков – мартышками (см. примеч. 318).]. Наконец, наличие во французском языке выражения «белый дрозд», обозначающего редкий предмет или несбыточное условие, позволило Альфреду де Мюссе представить своего героя – белого дрозда – непризнанным романтическим гением, который не находит себе подобных в окружающем мире.

Одним словом, звери просто ждали, чтобы им дали слово, предоставили трибуну; нужно было только придумать прием, «рамку». И Этцель ее придумал. Действие книги начинается и кончается в зверинце парижского Ботанического сада. В день смерти Лафонтена, ночью, благодаря ловкому Павиану, овладевшему слесарным мастерством, все звери вышли из клеток и вольеров, собрались на свою звериную Генеральную ассамблею и стали обсуждать способы освободиться от ига человека. Способов таких они не изобрели, но решили по крайней мере рассказать людям правду о себе и своих достоинствах, а для этого написать – каждый от первого лица, «во избежание лжи и клевет» – свою историю. Эти истории они вознамерились поместить в книгу, которую – «поскольку среди Животных художества и книгопечатание развиты еще недостаточно» – напечатают «господа Ж. Этцель и Полен, Люди без предрассудков», а проиллюстрирует «Человек по фамилии Гранвиль, который был бы достоин именоваться Животным, если бы время от времени не осквернял свой прекрасный талант изображением – впрочем, неизменно мастерским – себе подобных»[29 - Наст. изд., с. 79. Далее ссылки на настоящее издание даются в скобках в тексте с указанием страницы.]. Этот пролог – так же как и открывающий вторую часть «Сцен» текст под названием «Снова революция!» – написал сам Этцель, взявший себе псевдоним П. – Ж. Сталь[30 - «Сцены» стали первой книгой, где Этцель выступил как литератор под псевдонимом Сталь; под ним он печатал свою прозу всю жизнь. Псевдоним этот вызывает удивление: во Франции совсем недавно жила и работала знаменитая писательница Жермена де Сталь (1767–1817); правда, по-французски ее фамилия пишется Sta?l, а этцелевский псевдоним – Stahl, однако при произношении разница стирается. Тем не менее Этцель очень дорожил этим псевдонимом; в его бумагах сохранился листок, исписанный разными вариантами написания этой фамилии: Staal, Stall, Sthal, Sthaal (см.: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 26).].

Форма была найдена смешная (поскольку изображение Генеральной ассамблеи позволяло поиронизировать над французской политизированностью) и довольно гибкая: каждый из писателей, которых Этцель пригласил для участия в своем, как сказали бы сейчас, проекте, мог выступать в любом литературном жанре, лишь бы повествование велось от лица какого-нибудь животного. Писателей же Этцель выбрал не последних: хотя большую часть рассказов написал он сам, в сборнике приняли участие такие литературные знаменитости, как Бальзак[31 - С Бальзаком Этцель во время работы над «Сценами» очень сдружился. Именно по настоянию Этцеля Бальзак сам написал знаменитое «Предисловиек “Человеческой комедии”», хотя первоначально собирался поручить это кому-нибудь другому: Шарлю Нодье или Жорж Санд. Из трех соиздателей первого издания бальзаковских романов и новелл под общим названием «Человеческая комедия» Этцель был самым деятельным и увлеченным (см. подробнее примеч. 96 к тексту «Сцен»).], Жорж Санд (она, впрочем, как уже указано выше, предоставила лишь свое прославленное имя), Альфред де Мюссе, Жюль Жанен.

Этцель очень хотел, чтобы «Сцены» стали событием в литературе; в недатированном письме от 1840 или 1841 года к Альфреду де Мюссе, уговаривая того принять участие в сборнике, издатель описывал свои методы работы: «Я рассчитываю после окончания подписки исключить из книги все слабые и скверные рассказы, которые включил туда за неимением лучшего. Уберу и те рисунки, которые не так хороши, как остальные, и постараюсь, чтобы издание стало в некотором смысле произведением искусства»[32 - Цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 24. В самом деле многие тексты, объявленные в рекламном проспекте, в книгу не вошли.]. Для Этцеля было очень важно, чтобы его книга не смешивалась с прочей массовой иллюстрированной продукцией, которую высоколобые современники считали изданиями для необразованной толпы. Поэтому он дорожил знаменитыми литературными именами и, прося Бальзака сочинить рекламный проспект, рекомендовал подчеркнуть, что «успех этой книги самый почтенный и литературный; самые выдающиеся литераторы присоединились к первым участникам»[33 - Balzac H. de. Correspondance. Paris, 1966. T. 4. P. 468; письмо от июля (?) 1842 года. В том же духе написана пародийная заметка в газете "Шаривари" от 5 декабря 1841 года, сочиненная, по-видимому, Бальзаком и его приятелем рисовальщиком Лораном-Жаном (см.: Ibid. P. 354). В ней процитированы письма, якобы присланные издателям «Сцен» как участниками сборника (Бальзаком, Жаненом, Жорж Санд), так и знаменитостями, не имевшими к нему никакого отношения (поэт Гюго или художник Энгр); все они, каждый на свой лад, превозносят «Сцены», а затем авторы публикации замечают, что эта по-настоящему прекрасная, занимательная и остроумная книга в подобных рекламных славословиях не нуждается. Впрочем, дело уже сделано и славословия прозвучали.], а зазывая в свое предприятие вышеупомянутого Альфреда де Мюссе, сообщал, что примет сочинение в любом жанре: «это может быть драма, комедия, новелла, речь, опыт, размышление, рассуждение, исповедь, путевые заметки, жалобы, грезы, сказки правдивые или фантастические, мемуары, признания и проч.»[34 - Цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 23. Добавим, что в окончательном варианте книги жанровая коллекция еще шире: здесь и политическая хроника, и автобиографический роман, и роман воспитания, и театральная рецензия, и научно-популярная литература, и мемуары, и переписка, и исторический анекдот.] – лишь бы написанное принадлежало Альфреду де Мюссе, к этому времени уже очень знаменитому.

Впрочем, не все тринадцать авторов, приглашенных Этцелем для участия в «Сценах», были равно знамениты, менее же всех был в ту пору известен писатель П. – Ж. Сталь[35 - Позднее Этцель утверждал, что никто из вкладчиков «Сцен» не знал, кто скрывается за этим псевдонимом, хотя для Бальзака, например, личность П. –
Страница 5 из 29

Ж. Сталя никакой загадки не составляла уже в пору работы над книгой; см. подробнее примеч. 628 к тексту «Сцен».]. Однако именно Этцель/Сталь стал душою и координатором всего предприятия: он разработал список из 35 зверей, из которых предлагал приглашенным авторам выбрать себе «героя»[36 - О том, как Этцель предлагал писателям выбор животного для рассказа, можно судить по уже цитированному письму к Альфреду де Мюссе, в конце которого он просит: «Не затруднит ли Вас, когда Вы остановите свой выбор на каком-то звере или по крайней мере определите тех зверей, о которых писать не хотите, прислать мне список этих последних, чтобы я мог их предложить господам Нодье и Бальзаку?» (цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 24).]. Он – точно так же как и Кюрмер во «Французах, нарисованных ими самими» – редактировал присланные ему тексты и правил даже Бальзака[37 - C м. примеч. 318, 323, 348, 349 к тексту «Сцен».]. Исправлять авторов Этцель продолжал на протяжении всей своей издательской карьеры; как вспоминает его друг Эдуард Гренье, он «не стеснялся навязывать свои поправки всем и каждому»[38 - Grenier E. Souvenirs littеraires. Paris, 1894. P. 236.], и далеко не каждый был этому рад[39 - См.: Petit N. Еditeur exemplaire… P. 200–201.]. Тем не менее со многими авторами Этцель и после «Сцен» поддерживал дружеские отношения: с Бальзаком он поссорился в 1846 году из-за финансовых проблем, но с обоими Мюссе дружил и помогал Альфреду, когда у того возникали денежные проблемы; с Жорж Санд переписывался три десятка лет и был посредником в ее отношениях с издателями. Санд написала предисловие к отдельному изданию «звериных» рассказов Сталя, вышедшему в 1854 году под названием «Звери и люди»; в нем она пишет об Этцеле/Стале, в это время вынужденном эмигрировать из Франции в Бельгию: «Кому выгодно отсутствие Этцеля? Мы можем ответить только вопросом на вопрос: есть ли кто-нибудь, кому оно не вредно?»[40 - Stahl P. – J. (Hetzel P. – J.) B?tes et gens. Bruxelles et Leipzig, 1854. P. 5.] Нодье, Бальзак, Жанен и оба Мюссе участвовали и в следующем коллективном иллюстрированном издании Этцеля – двухтомнике «Бес в Париже» (1845–1846), который, впрочем, не повторил успеха «Сцен»: первый том продавался хорошо, второй – гораздо хуже.

Тексты в «Сцены» вошли замечательные, причем, хотя современные французские исследователи порой склонны возвышать Бальзака за счет остальных авторов и приписывать удачные литературные приемы (например, обыгрывание фразеологизмов) ему одному[41 - См., напр.: Lyon-Caen B., Thеrenty M. – ?. Balzac et la littеrature zoologique. Sur les Sc?nes de la vie privеe et publique des animaux // Bestiare balzacien (http://balzac.cerilac.univ-paris-diderot.fr/wa_files/Bestiaire-Lyon-Caen-Therenty.pdf).], остроумные каламбуры и «реализованные» метафоры рассыпаны и по текстам других авторов, в частности самого Этцеля/Сталя. Однако главным залогом успеха «Сцен» стало приглашение в качестве иллюстратора всей книги рисовальщика Гранвиля (наст. имя и фам. Жан-Иньяс-Изидор Жерар, 1803–1847).

У Гранвиля, внука актера и сына художника, к середине 1830-х годов ставшего одним из лучших французских карикатуристов, накопился к концу 1830-х годов богатый опыт изображения полулюдей-полуживотных, а точнее существ с людскими телами и звериными головами (вообще в карикатуре такие симбиозы нередки, но далеко не все карикатуристы избирали именно этот вариант; многие рисовали, напротив, фигуры со звериным телом и узнаваемыми физиономиями современных политических деятелей[42 - О животных в карикатуре см., в частности, серию книг А. Россомахина и его коллег (Россомахин А. А., Хрусталёв Д. Г. Русская Медведица, или Политика и похабство. СПб., 2007; Они же. Польская диета Русского Медведя. СПб., 2009; Успенский В. М., Россомахин А. А., Хрусталёв Д. Г. Медведи, Казаки и Русский Мороз: Россия в английской карикатуре до и после 1812 года. СПб., 2013).]). Гранвиль начал изображать людей со звериными или птичьими мордами еще в 1820 году, которым датирован рисунок «Духовой квинтет»: здесь бык, две утки, кот и свинья играют каждый на своем духовом инструменте; впрочем, от животных у них только головы, тела же вполне человеческие[43 - Один из первых биографов Гранвиля Шарль Блан назвал этих гранвилевских людей со звериными мордами «кентаврами наоборот»: у кентавров, как известно, голова была человеческая, а тело – звериное, конское (Blanc Ch. Grandville. Paris, 1855. P. 22).]. По той же модели Гранвиль действовал в 1828–1829 годах, когда работал над принесшим ему славу циклом «Метаморфозы нашего времени»[44 - См. подробнее примеч. 30 к тексту «Сцен».]; с этих пор люди со звериными головами стали «фирменным знаком» Гранвиля, а свой метод соединения человека и животного, обнажающий звериную природу человека, он начал называть «метаморфозой»[45 - Об этом методе и вообще о гранвилевских метаморфозах см.: Renonciat A. Mеtamorphoses des «mеtamorphoses» de Grandville // Contribution ? L’Cil еcrit. Еtudes sur les rapports entre texte et image, 1800–1940. Volume en l’honneur de Barbara Wright, еditе par Derval Conroy et Johnnie Gratton, Gen?ve, 2005 (http://www.ceei.univ-paris7.fr/07_ressource/01/document/02.html). Говоря о традиции, на которую опирался Гранвиль, рисуя своих полулюдей-полуживотных, следует непременно назвать имя Гойи, которого создатель «Метаморфоз», по-видимому, хорошо знал; он, между прочим, иллюстрировал первую во Франции статью об испанском художнике, которая появилась в 1834 году в «Живописном журнале» (Magasin pittoresque. 1834. P. 324–325; ср.: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. Paris, 1985. P. 118). Помимо портрета Гойи работы Гранвиля, статью сопровождают две «Капричос», из которых одна (Осел-генеалогист), как и все прочие многочисленные Ослы, нарисованные Гойей, находится в несомненном родстве с гранвилевским Ослом-академиком (см. наст. изд., с. 218). Сердечно благодарю за эту подсказку И. А. Доронченкова.]. После издания сентябрьских законов 1835 года, вводивших предварительную цензуру на карикатуры, Гранвиль был вынужден переменить сферу деятельности и отказаться от карьеры карикатуриста. Вдобавок карикатуры все-таки считались низшим, непрестижным жанром, карьера же академического художника Гранвилю не удалась (в 1840 году он попытался выставить в Салоне оригиналы двух иллюстраций к вышедшему в 1838 году двухтомнику Лафонтена, но ему отказали, и это стало очень болезненным ударом по его самолюбию). Книжные иллюстрации имели репутацию более благородную, чем карикатуры, печатаемые в газете или в виде отдельных эстампов: престиж автора книги как бы переходил на иллюстратора. Этцель, позвав Гранвиля практически в соавторы, в «соорганизаторы» сборника «Сцены частной и общественной жизни животных», утвердил его в самоощущении «художника-творца».

Разумеется в живописи XIX века было множество художников-портретистов, которые изображали людей в их натуральном виде; немало было и художников-анималистов, которые изображали животных – не в качестве символов, а опять-таки в натуральном виде[46 - Massonnaud D. Le re?alisme comme «e?pizootie»: Pour un re?alisme artistique mineur // Animal au XIX

si?cle / Sous la direction de Paule Petitier (http://www.equipe19.univ-paris-diderot.fr/Colloque%20animal/Massonnaud/Massonnaud.pdf); Hardouin-Fugier E. Le peintre et l'animal en France au XIX

si?cle. Paris, 2001.]. Но сила Гранвиля была в том, что он, в сущности, не принадлежал ни к тем, ни к другим. Этцель в позднем (б.д.; конец 1860-х) письме к приятелю, Огюсту Виллемо, отмечал, что Гранвиль, «помесь Лафонтена с Беранже», парадоксальным образом «гораздо лучше умел разглядеть
Страница 6 из 29

человека в животном, чем изобразить человека как такового»[47 - Цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 25.]. Он мог рисовать и просто животных: в «Баснях» Лафонтена 1838 года лишь на некоторых иллюстрациях представлены такие же «кентавры», как в «Сценах», а на других фигурируют вполне обычные звери. По его собственной формулировке, Гранвиль рисовал в «Баснях» зверей и «одетыми», и «на четырех лапах»[48 - Blanc Ch. Grandville. P. 67–68. Порой Гранвиль совмещал оба принципа даже в пределах одного изображения: так, 18 апреля, 9 и 22 мая 1833 года он поместил в газете «Карикатура» серию литографий «Кабинет естественной истории», где некоторые персонажи имеют человеческое тело и звериную голову, некоторые – наоборот, человеческую голову и звериное тело, а полноценный человек среди них всего один – сам художник, их всех рисующий (см.: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 82).]. Любопытно, что, вероятно, и для «Сцен» сначала предусматривалась такая возможность: в письме Этцелю, написанном в ходе работы над книгой, Гранвиль говорит, что битву насекомых (в рассказе «Снова революция!», открывающем вторую часть) лучше изобразить с помощью метаморфоз, чем просто рисовать животных[49 - BNF. NAF. T. 16954, doc. 193.]; значит, решение применять «метаморфозный» метод повсюду было принято не сразу.

Огромную роль, сыгранную Гранвилем при подготовке «Сцен», Этцель подчеркнул в рекламном проспекте будущей книги:

В сочинении, которое мы представляем публике, рисовальщик и писатели вдохновлялись одной и той же мыслью: пока Гранвиль рисовал, писатели писали. Всем известен жанр, созданный Гранвилем; у каждого художника есть своя излюбленная манера, так вот, этот наблюдатель обязан своей славой в первую очередь умению схватывать любопытные аналогии между Человеком и Животным, и именно поэтому он удостоился таких прозваний, как Лабрюйер животных и Лафонтен рисовальщиков. Наша публикация следует за многими другими, снискавшими немалый успех; но есть сочинения, в которых талант того или иного художника выражается весь целиком. В самом деле, до сих пор гений Гранвиля не был полностью свободен, поскольку ему приходилось в первую очередь выражать мысли выбранных им литераторов, жить с ними, по их велению, в их времени. Напротив, в нашей книге каждый его рисунок – творение, которое, хоть и связано с авторским рассказом, не становится оттого менее самостоятельным. Поэтому мы вправе сказать, что он превзошел сам себя, когда схватился с нашей эпохой врукопашную и превратил каждый из своих рисунков в изображение наших характеров, привычек и смешных черт – изображение, не будем спорить, язвительное, но притом очень правдивое. Рисунки, украшающие нашу публикацию, образуют галерею или, если угодно, зверинец, способный вызвать симпатии у рода людского.

После того как актеры вышли на сцену, требовалось вложить в их уста нужные слова. Выдающиеся писатели соединили свои перья с карандашом Гранвиля и набросали в рамке, замысел которой, как нам кажется, не имеет прецедентов и совершенно оригинален, веселую и в то же время серьезную картину современных нравов.

Они сумели избежать однообразных и приевшихся путей, какими идут авторы апологов и описательных физиологий, и в новой и остроумной манере изобразить Людей глазами Животных.

Кому же адресована эта книга? натуралистам или философам? детям или взрослым? мужчинам или женщинам? Полагаем, что можем утверждать: натуралисты найдут в ней факты, изложенные с большой научной точностью; философы – кое-что из повседневной философии; малые и большие дети – увлекательные сцены; и наконец, все вместе, если эта книга станет семейным чтением, узнают из уст Животных немало важных истин – нравственных, философических и политических[50 - Цит. по: Brivois J. Bibliographie des ouvrages illustrеs du XIX

si?cle. P. 365. В этом же проспекте Этцель подчеркивал, что за гравюры по рисункам Гранвиля возьмутся наилучшие мастера своего дела: Эндрю, Бест и Лелюар, Бревьер, Каке и Годар – и что «Гранвиль будет воспроизведен бережно как никогда» (Ibid. P. 366). Гранвиль, впрочем, чаще всего оставался недоволен работой граверов и считал, что они воспроизводят его рисунки недостаточно точно; см.: K?nel Ph. Autour de J. – J. Grandville: les conditions de production socio-professionnelles du livre illustrе romantique // Romantisme. Le livre et ses images. 1984. № 43. P. 45–62.].

Проспект Этцеля проливает некоторый свет на ход работы над «Сценами». Но изложенные в нем сведения нуждаются в уточнении. Известно, что список из 35 животных, который Этцель предлагал писателям, был составлен им совместно с Гранвилем[51 - См.: Renonciat A. J. – J. Grandville. Paris, 2006. P. 11.]. Однако формулировка «пока Гранвиль рисовал, писатели писали», по-видимому, не совсем точна; на самом деле Гранвиль, вероятнее всего, начинал создавать рисунки лишь после того, как авторы присылали ему текст, и только некоторые авторы, например Луи Виардо, писали по его указаниям[52 - C м.: Renonciat A. Mеtamorphoses. Op. cit.]. Напротив, Альфред де Мюссе и Шарль Нодье сначала представили Этцелю свои тексты, а уж потом Гранвиль начал их иллюстрировать. Из сохранившихся писем Гранвиля к Этцелю видно, что и тексты cамого Этцеля/Сталя он иллюстрировал уже после того, как они были написаны; например, в недатированном письме он жалуется на трудности иллюстрирования «чертовой статьи», изображающей битву насекомых (имеется в виду начало второго тома – «Снова революция»), и пишет, что отметил в рукописи те сцены, которые иллюстрированию не поддаются[53 - BNF. NAF. T. 16954, doc. 193.].

Этцель не только следил за общей картиной и за тем, чтобы в книге не было повторов, но и постоянно пекся об интересах Гранвиля. Сохранилось, например, его письмо неизвестному автору, где он просит кое-что сократить и, в частности, убрать сцену дуэли, «поскольку у нас уже есть очень длинная дуэль в Зайце, а Гранвиль ни в коем случае не станет иллюстрировать дуэль второй раз»[54 - Lyon-Caen B., Thеrenty M. – ?. Balzac et la littеrature zoologique. P. 3.]. Те же попечения о Гранвиле видны и в письме Этцеля Бальзаку от 7 мая 1842 года: «Я оставил Гранвиля со статьей г-жи Менессье-Нодье, чтобы он не терял времени. Он будет ворчать, если ему предложат оторваться от одного рассказа и перейти к другому…»; «другой» рассказ – это «История любви двух Животных», которую Бальзак не успел закончить. В этом же письме Этцель просит Бальзака, когда тот допишет свой рассказ, отослать его Гранвилю, а затем предлагает писателю самому побывать у художника и «дать ему наставления насчет рисунков»[55 - Balzac H. de. Correspondance. T. 4. P. 454–455.].

Всего Гранвиль изготовил 96 иллюстраций на отдельной полосе для первой части и 105 – для второй. Эти иллюстрации были двух типов: на одних Гранвиль изображал портрет «героя» (или, как сказано в рекламном проспекте, «тип, подвергнутый метаморфозе и представляющий какой-либо человеческий характер»[56 - Цит. по: Brivois J. Bibliographie des ouvrages illustrеs. P. 365–366.]), на других – какой-нибудь эпизод рассказа. Всего вместе с мелкими виньетками и буквицами в двух частях напечатаны 323 гравюры, выполненные по рисункам Гранвиля[57 - Brivois J. Bibliographie des ouvrages illustrеs du XIX

si?cle. P. 363.].

Книга, как мы уже сказали, появлялась первоначально в виде выпусков, которые выходили в свет по пятницам. Каждый выпуск
Страница 7 из 29

состоял из 8 страниц текста (поэтому более длинные рассказы могли заполнять несколько выпусков). Один выпуск на обычной бумаге стоил 30 сантимов (иначе говоря, те самые 6 су, о которых упомянуто в подписи под картинкой, украшавшей все выпуски), а на китайской – 60; при посылке по почте цена увеличивалась на 10 сантимов. Пятидесятый выпуск «Сцен» был объявлен в «Bibliographie de la France» 25 декабря 1841 года, и почти сразу же после этого (но уже с датой 1842 на титульном листе) вышла в свет первая часть «Сцен». Сотый выпуск был объявлен 17 декабря 1842 года, и тогда же увидела свет часть вторая. Том, состоявший из 50 выпусков, стоил 15 франков, а при посылке по почте – 18. На титульном листе первой части стоят фамилии двух издателей: Этцеля и Полена, на титульном же листе второй значится один Этцель.

Сведения о тираже можно вывести из самого текста, и они свидетельствуют о большом успехе; в начале второй части звери упрекают прежних главных редакторов в том, что они их продали, а редакторы отвечают: «Да, мы вас продали и тем гордимся; мы вас продали в количестве 20 000 экземпляров!» (c. 363). Бальзак в январе 1843 года писал Ганской о проданных 25 000 экземпляров[58 - Balzac H. de. Lettres ? Madame Hanska. Paris, 1990. T. 1. P. 639.]: оба показателя очень велики для недешевой книги[59 - К этому времени издатель Шарпантье уже начал выпускать дешевые издания по три с половиной франка за том; см.: Martin O., Martin H. – J. Le monde des еditeurs // Histoire de l’еdition fran?aise. Le temps des еditeurs. Du romantisme ? la Belle Еpoque. Paris, 1990. T. 3. P. 195).].

Об успехе книги свидетельствует и тот факт, что вместо запланированного одного тома из 50 выпусков Этцель выпустил два. Этцель прекрасно сознавал, что успехом этим обязан едва ли не в первую очередь участию Гранвиля: именно поэтому договор, который он заключил с рисовальщиком после выхода первой части, гласил, что Гранвиль обязуется не иллюстрировать никакую другую книгу, повествующую о животных, если же он захочет публиковать изображения животных без текстового сопровождения, то это возможно только после 1842 года, то есть после выхода второй части «Сцен». Были и другие свидетельства успеха: например, некий предприимчивый скульптор почти сразу после выхода книги изготовил статуэтки по мотивам гранвилевских рисунков, не имея на это никаких прав, и в 1842 году издатели Этцель и Полен возбудили против него и торговавшего этими статуэтками продавца судебный процесс, который выиграли[60 - Изготовлены были следующие статуэтки: Заяц (мелкий чиновник), Петух (дуэлянт), Ястреб (квартировладелец) и Кот (милорд Пуф); три первые – по мотивам «Истории Зайца», четвертая – по мотивам «Сердечных страданий английской Кошки». Скульптора и его подельников приговорили к конфискации контрафактных статуэток и возмещению убытков. См.: Feuilleton du Journal de la librairie. 5 fеvrier 1842. P. 6–7.].

Гранвиль и Этцель помогли друг другу: благодаря Гранвилю Этцель получил известность и смог издать вторую часть самостоятельно, без участия своего компаньона Полена; но и Гранвиль благодаря Этцелю упрочил свою славу книжного иллюстратора-творца, а вдобавок получил немалый гонорар: за два года – 18 500 франков[61 - О гонорарах книжных иллюстраторов в 1830–1840-е годы см.: K?nel Ph. Mеtier d’illustrateur. Rodolphe T?pffer, J. – J. Grandville, Gustave Dorе. Gen?ve, 2004. P. 151–156. Для сравнения: в 1841 году Бальзак продал права на 20 томов своих сочинений за 30 000 франков.]. У обоих были большие совместные планы на будущее: издать «Характеры» Лабрюйера с иллюстрациями Гранвиля, «Картину Парижа» и «Полный курс естественной истории» с его рисунками. Однако ни один из этих планов не осуществился из-за подозрительности Гранвиля: он заключил с Этцелем договор на книгу «Иной мир», где хотел утвердить главенство фантазии художника над фантазией литератора, изобразив некое путешествие по выдуманному миру, но еще не успел ее завершить, когда Этцель в конце 1842 года выпустил совместно с другим прекрасным художником, Тони Жоанно, книгу под названием «Путешествие куда глаза глядят». Гранвиль обвинил соавторов в том, что они украли его идею. Этцель оскорбился и пригрозил ему дуэлью; Гранвиль признал свою ошибку, но тем не менее расторг контракт на «Иной мир» и выпустил эту книгу у другого издателя (Фурнье). Перед самой смертью Гранвиля издатель и художник примирились и опять стали строить планы совместной работы; последнее письмо Гранвиля Этцелю, написанное 4 февраля 1847 года, за месяц с небольшим до смерти, заканчивается словами «весь ваш на этом и на том свете»[62 - Цит. по: Renonciat A. P. – J. Hetzel et J-J. Grandvile // Pierre-Jules Hetzel (1814–1886). Editeur, еcrivain, homme politique. Paris, 1986. P. 28.].

Понятно, что иллюстрации Гранвиля сами по себе такие мастерские, такие смешные (а порой такие страшные), что, казалось бы, не нуждаются в интерпретации. Сходным образом и тексты, вошедшие в «Сцены», подходят, казалось бы, под то определение, которое современный исследователь дал «газетному смеху» XIX века: по мнению Алена Вайяна, этот смех, в отличие от классической сатиры прежних веков, «не несет никакого сообщения»; это высмеивание всех и вся, смех ради смеха[63 - Vaillant A. La modernitе littеraire // Civilisation du journal. Histoire culturelle et littеraire de la presse fran?aise au XIX

si?cle / Sous la direction de D. Kalifa, Ph. Rеgnier, M. – ?. Thеrenty, A. Vaillant. Paris, 2011. P. 1527.].

Тем не менее эта веселая и, казалось бы, не претендующая ни на какие обобщения книга дает повод ко вполне серьезным размышлениям. Но вначале о тех размышлениях, которые, пожалуй, в самом деле к «Сценам» неприменимы.

Соблазнительно было бы соотнести книгу, сюжет или по крайней мере «рамка» которой связана с борьбой животных за свои права, с реальными общественными движениями в защиту животных, которые возникли во Франции в середине 1840-х годов, и представить наши «Сцены» как предвестие основанного в 1846 году Общества защиты животных, а также принятого французским законодательным собранием 2 июля 1850 года закона о защите животных (так называемого Закона Граммона, по имени инициатора, генерала Жака Дельмаса де Граммона)[64 - См.: Agulhon M. Le sang des b?tes. Le probl?me de la protection des animaux en France au XIX

si?cle // Romantisme. 1981. № 31. P. 86. Об аналогичной борьбе в Англии см.: Dardenne E. Re?surgence de la question des droits des animaux a? la pe?riode victorienne // L'animal au XIX

si?cle / P. Petitier еd. (http://www.equipe19.univ-paris-diderot.fr/Colloque%20animal/Dardenne.pdf). В статье М. Агюлона прекрасно показано, что защитники животных пеклись в первую очередь о нравственности людей, а точнее – пролетариев; по этой логике, не следовало забивать скот у всех на глазах по той простой причине, что вид крови может возбудить чернь и спровоцировать революционные ужасы в духе 1793 года.]. И такие сближения в самом деле можно встретить в статьях, посвященных «Сценам»[65 - C м., напр., предисловие Р. Фортассье к отдельному изданию текстов Бальзака, вошедших в «Сцены» (Balzac H. de. Peines de cCur d’une chatte anglaise / Еd. R. Fortassier. Paris, 1985. P. 13).], однако, на мой взгляд, преувеличивать серьезность зверолюбивых чувств Этцеля и его команды не следует. Конечно, в том факте, что в оригинальном издании все живые существа – и звери, и растения – пишутся с прописной буквы, можно разглядеть большое уважение к живой природе, однако юмористическое зверолюбие «Сцен» совершенно лишено того пафоса, с каким, например, пятью годами позже, в 1846 году, Жюль Мишле в книге «Народ» будет в специальной главе, написанной
Страница 8 из 29

во славу животных, провозглашать, что только надменные католики и черствые философы могут утверждать, будто у животных нет души[66 - C м.: Agulhon M. Op. cit. P. 97. Под философами подразумевается прежде всего Декарт с его идеей животных-машин.].

Сказанное, впрочем, вовсе не означает, что «Сцены» вообще не связаны ни с каким общефилософским или, точнее, натурфилософским контекстом. Для Бальзака, например, был очень важен спор двух натуралистов: Кювье и Жоффруа Сент-Илера; второй выдвинул идею об отсутствии непереходимой границы между животными и людьми как видами[67 - C м. подробнее в примеч. 189, 200 к тексту «Сцен».], и гранвилевских зверолюдей можно в самом деле считать шаржированным воплощением этой теории. Любопытно, что это почувствовал даже очень недоброжелательный современник-рецензент, вообще оценивший «Сцены» весьма пренебрежительно: в статье «Иллюстрированная литература» за подписью Лаженеве, напечатанной в начале 1843 года в журнале «Ревю де Де Монд», говорится, что рисунки Гранвиля, где в одной и той же фигуре смешиваются животные и человеческие черты, могли бы послужить доказательством системы Жоффруа Сент-Илера – теории «единства, восходящей лестницы существ, многообразного животного мира, где человек является последним звеном», однако Гранвиль все испортил своей шаржированной манерой[68 - Lagenevais F. de. La littеrature illustrеe // Revue des deux mondes. 1843. T. 1. 15 fеvrier. P. 662. Под этим именем, согласно каталогу Национальной библиотеки Франции, выступал барон Блаз де Бюри; впрочем, существует и другая точка зрения, согласно которой эта фамилия – коллективный псевдоним редакции журнала «Ревю де Де Монд».].

Собственно говоря, Гранвиль продолжал здесь давние «визуальные» демонстрации единства животного и человеческого мира, содержащиеся, например, в трудах создателя физиогномики Лафатера: на одной из иллюстраций к его труду показано, как постепенно, в 24 стадии, голова лягушки превращается в голову Аполлона[69 - Картинка эта распространялась в виде отдельного эстампа; о предшественниках и последователях Лафатера в демонстрации этой эволюционной схемы см.: Ямпольский М. Б. Зоофизиогномика в системе культуры // Труды по знаковым системам. Вып. 23. Тарту, 1989. С. 63–79.]. Этот прием охотно использовали карикатуристы[70 - Cходным образом, но в обратном порядке в известной серии рисунков карикатурист Филиппон превращал голову короля Луи-Филиппа в грушу (см. эту иллюстрацию в кн.: Мильчина В. А. Париж в 1814–1848 годах. С. 846).]; не был исключением и Гранвиль, хотя и старался относиться к моде на Лафатера иронически; одна из его карикатур называлась «Господь Бог вершит страшный суд с помощью Кювье, Лафатера и Галля» и сопровождалась подписью: «Люди воскреснут во плоти, в рединготах и фраках, со своими привычками и жестами, тростями и зонтами, галстуками, шляпами и даже сапогами… ибо в противном случае сам Всевышний не разберется, кто есть кто»[71 - Цит. по: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 101 (Галль – создатель френологии, или, как писали в России в XIX веке, черепословия, то есть науки об определении характера по форме черепа; натуралист Кювье был известен умением восстанавливать облик ископаемых животных по одной кости). О Гранвиле и Лафатере см. также: Lyon-Caen B., Thеrenty M. – ?. Balzac et la littеrature zoologique. P. 6; K?nel Ph. Buffon de l’humanitе. La zoologie politique de J. – J. Grandville (1803–1847) // Revue de l’Art. 1986. № 74. Р. 21–28.]. Однако если оптимист Лафатер изображает эволюцию от лягушки к Аполлону, то куда более пессимистический Гранвиль, наоборот, демонстрирует своим читателям не эволюцию, а инволюцию: в апрельском номере «Живописного журнала» («Magasin pittoresque») за 1843 год он напечатал две серии профилей: на одной, носящей название «Человек опускается до животного», хорошенький мальчик, взрослея, постепенно превращается в какого-то злобного зверя; на другой, именуемой «Животное возвышается до человека», щенок превращается во взрослого пса, который, вздев на нос очки, играет в шахматы и домино; под этой последней картинкой помещена издевательская подпись: «Возраст и опытность убелили его голову сединами, и теперь он способен решить величайшие вопросы общественной, умственной и научной жизни»[72 - См.: Hardouin-Fugier E. Le peintre et l'animal. P. 145–147; Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 108–110; эти серии профилей были воспроизведены в «Литературной газете» (1844. № 13. С. 226) под названием «Фантазия Ж. – Ж. Гранвиля». Ср. суждение Бодлера о гранвилевском мировосприятии: «С нечеловеческим мужеством он всю жизнь пытался переделать Божий мир. Он хватал его, корежил, перестраивал, объяснял, комментировал, и природа под его руками превращалась в сущий Апокалипсис» (Бодлер Ш. Об искусстве. М., 1986. С. 167; пер. Н. Столяровой и Л. Липман).]. Наконец, в августе 1844 года в том же журнале Гранвиль опубликовал рисунок, полностью опровергающий Лафатера: здесь очень быстро, всего в шесть приемов, из Аполлона получается лягушка[73 - См.: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 110.].

Впрочем, соотношение человеческого и звериного в персонажах Гранвиля всегда остается неопределенным: животное ли на его рисунках очеловечивается, встает на две ноги, или человек оскотинивается, обзаводится звериной мордой?[74 - Биограф Гранвиля Шарль Блан считал, что целью художника было напомнить людям об их родстве с животными, чтобы они не слишком зазнавались (Blanc Ch. Grandville. P. 28).] Показывают ли нам звериное в человеке или человеческое – в животном? Равно возможны обе трактовки. Сам Гранвиль претендовал на синтез, слияние в каждой фигуре человеческого и звериного. В одном из писем он писал Этцелю не без иронии, но, видимо, совершенно искренне: «Тот из двух спорщиков, кто утверждает, что на картинке с нищим изображен пес, выиграл, но… тот, кто утверждает, что этот нищий – человек, не проиграл. Ибо эта фигура – пес и человек разом, и я не хотел бы, чтобы кто-то видел в нем более одного, чем другого»[75 - Цит. по: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 204. Сказать наверняка сложно, но, вероятно, Гранвиль имел в виду иллюстрацию, которая в нашем издании напечатана на с. 643.]. Об этом же единстве говорит и та иллюстрация к «Приключениям Мотылька», где в зеркало смотрит Жук, изображенный со спины, а лицо в зеркале отражается человеческое (см. с. 188). Кстати, Гранвиль не делал исключения и для собственной персоны: он любил рисовать себя в виде дикобраза.

Зоофизиогномика, то есть «описание человеческих страстей через код символического бестиария»[76 - Ямпольский М. Б. Зоофизиогномика в системе культуры. С. 69. О многовековой традиции зоофизиогномики см.: Baltrusaitis J. Physiognomonie animale // Baltrusaitis J. Aberrations. Essai sur la lеgende des formes. Les perspectives dеpravеes-1. Paris, 1995. P. 13–85. Сердечно благодарю Н. Н. Мазур, напомнившую мне об этой монографии.], согласно которому каждое животное воплощает какую-то страсть, – важная традиция, которую и Гранвиль, и литераторы, принявшие участие в создании «Сцен», разумеется, в той или иной форме (зачастую, вероятно, бессознательно и опосредованно) впитывали. Однако животные в «Сценах» нередко порывают со своими привычными репутациями. Да и вообще, хотя в книге постоянно идет речь о животных, авторов, разумеется, прежде всего интересуют люди; как писала 11 октября 1841 года петербургская газета
Страница 9 из 29

«Северная пчела», в «Сценах» изображены «животные с человеческими страстями»[77 - Сам Этцель в уже цитировавшемся письме к Альфреду де Мюссе формулировал это так: «Люди, вообще говоря, ничем не хуже и не лучше животных. Страсти, заботы и радости – все это примерно одинаковое у всех живых существ, летают ли они, плавают ли или ходят на четырех ногах» (цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses еditeurs. P. 23).], причем изображены в декорациях сугубо современных и наделены сугубо современными чувствами.

В этом радикальное отличие «Сцен» от басен, хотя басенная традиция, безусловно, повлияла и на всех авторов по отдельности, и на замысел книги в целом. Однако классическая басня не описывает повседневной жизни с приметами конкретного места и конкретного времени; в классической басне нет места парламенту и бирже; басенные звери не носят модного платья, не ходят в театр, не цитируют Вергилия или Расина[78 - Еще одно отличие от басни приводит в своем предуведомлении сам Этцель: в басне Человек «всегда играл главную роль, а Животное – второстепенную; одним словом, там Человек занимался Животным, а здесь, в нашей книге, Животное занимается Человеком» (см. наст. изд., с. 56).]. Между тем звери из «Сцен» все это проделывают; в этой книге, как писал биограф Гранвиля Шарль Блан, «звери надели наше платье, обули наши башмаки и вошли в наши салоны»[79 - Blanc Ch. Grandville. P. 21–22.]. Кроме того, басня использует «эссенциалистскую модель»[80 - Dеruelle A. L’animal, alibi de l’histoire. P. 5 (http://www.equipe19.univ-paris-diderot.fr/Colloque%20animal/Dеruelle.pdf). Гранвиль в начале своей карьеры отдал дань и таким изображениям: на обложке «Метаморфоз» (1828–1829) люди смотрят на экран, где им показывают звериные морды с подписями: Козел – сладострастие, Лев – ярость и проч. (Renonciat A. La vie et l’Cuvre de J. – J. Grandville. P. 48).]: в ней звериные характеры всегда одни и те же, каждому животному приписывается неизменный набор качеств и свойств. Напротив, в «Сценах» к традиционным звериным «репутациям» (заяц труслив, крокодил плотояден, муравей трудолюбив и экономен и т. д.) прибавляются другие, совершенно неожиданные и сугубо человеческие черты, благодаря чему порой возникают такие парадоксальные фигуры, как Медведь – руссоист и байронист. Именно наложение человеческих черт и обстоятельств на традиционные звериные репутации и привычки обуславливает комический эффект «Сцен» – который, впрочем, пришелся по вкусу не всем современникам. Хотя, как уже было сказано, книга имела большой успех у читателей, нашелся критик-педант, который совершенно не оценил гранвилевскую манеру; это автор уже цитированной выше статьи «Иллюстрированная литература». Он писал:

В «Животных, нарисованных ими самими» художник насильственно наделяет породы, имеющие очень мало сходства с человеком, нашими жестами, привычками и костюмами. Г-н Гранвиль создал слонов, которые курят сигары, улиток, которые величественно разъезжают в каретах, крокодилов, которые восседают за столом, уставленным блюдами и бутылками, и лошадей, которые держат копытом перо. Это ребячество, доведенное до крайности, это отсутствие вкуса приводят к тому, что фантастические изображения становятся бесцеремонными и неуместными. Несмотря на свою изощренную наблюдательность, г-н Гранвиль не понял, что эти остроумные маскарады оправданы лишь в исключительных случаях, ибо очень немногие животные так сильно схожи с человеком[81 - Lagenevais F. de. Littеrature illustrеe. P. 662.].

Та самая парадоксальность рисунков Гранвиля, которая кажется нам особенно пленительной, вызывает у критика-«реалиста» недоумение и досаду; да, он прав, конечно, лошади не пишут пером, а крокодилы не сидят за столом – но именно тем Гранвиль и удивителен, что у него они все это делают – и безо всякой натуги.

Впрочем, о текстах, вошедших в «Сцены», автор статьи в «Ревю де Де Монд» судит еще более несправедливо, чем об иллюстрациях, ибо считает их всего лишь второстепенной добавкой к рисункам Гранвиля, причем добавкой весьма посредственного качества:

Вся литературная часть сводится к более или менее остроумным намекам на палату депутатов, более или менее внятным шуткам по поводу научных споров. Кажется, будто талантливые авторы совершенно растерялись. Лукавое, изящное и тонкое добродушие отказало Нодье в «Записках Жирафы», равно как и в истории «Лиса, попавшего в западню». «Первый фельетон Пистолета» свидетельствует лишь о той легкости, с которой г-н Жанен марает бумагу.

«Путешествие парижского Воробья» автор статьи именует «многословным и претенциозным разглагольствованием»[82 - C м. подробнее примеч. 226 к тексту «Сцен».] и вообще убежден, что все рассказы, за исключением «Истории белого Дрозда» Альфреда де Мюссе («очень язвительной и очень тонкой насмешки над некоторыми литературными слабостями»), написаны «в самой посредственной газетной манере»: «не стоило наделять животных даром речи, чтобы речи эти оказались столь неостроумными». Автор статьи не находит в «Сценах»

никакой связи, кроме общности намерения. Быть может, авторы желали подвергнуть критике наши пороки, наши смешные черты, наши политические установления, нашу нынешнюю литературу? Ничуть. Они выказывают смутное желание сочинить сатиру на все эти вещи сразу, но притом даже самый проницательный человек не может быть в этом уверен. Буйство фантазии не искупает отсутствия плана; постоянная толкотня и путаница между авторами и их персонажами все время сбивает читателя с толку. Мораль, или, если угодно, заключение книги, скрывается в тумане[83 - Lagenevais de. Littеrature illustrеe. P. 663–664.].

Последнее суждение представляется мне совершенно несправедливым. Особенность «Сцен» именно в том и заключается, что, в отличие, например, от «Французов, нарисованных ими самими», где каждый автор выступал со своей собственной системой ценностей и республиканец соседствовал с монархистом, а иронические очерки – с очерками патетическими, у «Сцен» имеется не только сквозной сюжет, но и единая мораль, которая пронизывает самые разные тексты. Причем особенно любопытно, что эта мораль не совпадает с тем, что нам известно о политических убеждениях инициатора и организатора издания, П. – Ж. Этцеля. Этцель, как и его первый компаньон Полен, были люди либеральных взглядов (Полен в 1830 году, накануне Июльской революции, вместе с Тьером и Минье основал газету «Насьональ», в ту пору резко оппозиционную по отношению к правящей королевской власти). Старый приятель Эдуард Гренье называл Этцеля «прирожденным республиканцем, другом старых карбонариев»[84 - Grenier E. Souvenirs littеraires. P. 235.], а после переворота Луи-Бонапарта (1851) Этцель из-за своих свободолюбивых убеждений вынужден был даже покинуть Францию. Тем не менее, если судить по текстам, открывающим первую и вторую части «Сцен» и написанным им лично, его отношение к революционным переворотам как минимум скептическое[85 - Впрочем, в неопубликованных набросках предисловия к изданию 1852 года Этцель признается, что теперь, в эпоху воскрешенной империи, смотрит на представительные собрания более снисходительно (BNF NAF. № 17013, fol. 210).]. Революции совершаются одними людьми, а плоды их присваивают себе другие: «Открыл
Страница 10 из 29

дверь Слон, а вошел в нее Лис» (с. 385); тратится много слов, иногда проливается много крови, но в результате ничего не изменяется к лучшему – вот картина революции, которую рисует Этцель/Сталь.

Гораздо правильнее избрать другой путь – не искать приключений, не пытаться переменить свою судьбу, а вести патриархальный образ жизни в семейном кругу, и если счастье не выдумка, то обрести его можно только на этих путях. Эта мораль настолько очевидно просматривается практически во всех рассказах, вошедших в «Сцены» (и тех, которые сочинил Этцель/Сталь, и тех, которые принадлежат другим авторам), что не заметить ее, кажется, просто невозможно; тем не менее о ней (как, впрочем, и о самих «Сценах» как едином литературном произведении) написано очень мало[86 - Особенно странно, что этой морали не заметил именно критик «Ревю де Де Монд» – журнала, который в 1840-е годы был главным блюстителем консервативной морали и в литературной, и в общественной жизни; см.: Diaz J. – L. La Revue des Deux Mondes et les canons littеraires (1831–1852) // Revue d’histoire littеraire de France. 2014. № 1. Р. 67–88.].

Что происходит с персонажами «Сцен»? Заяц (правда, не по своей воле) покидает родной лес Рамбуйе и становится жертвою множества самых ужасных катастроф, а затем возвращается в этот «возлюбленный» лес врачевать свои душевные раны; Крокодил из эгоизма не желает заводить подругу, за что и расплачивается жизнью[87 - «Причиной всех моих бедствий стало мое одиночество; создай я семью, быть может, она выручила бы меня в час опасности, и ныне я не влачил бы унылое существование изгнанника, обреченного питаться лишь несъедобными моллюсками» (с. 143).]; английская Кошка, равно как и Кошка французская, уступает соблазну променять тихую семейную жизнь на любовное приключение и горько в этом раскаивается; Мотылек не умеет побороть своего непостоянства и любопытства – и сгорает в пламени газового рожка; Медведь поначалу отрекается от жизни в семейном кругу ради руссоистского одиночества, но в конце концов обретает «покой и радость в лоне семьи» (с. 205); Воробей путешествует по разным странам и исследует разные политические режимы, но возвращается домой, в Париж, не удовлетворенный ни одним из них; напротив, африканский Лев и африканская Жирафа по разным причинам разочарованы поездкой в Париж и мечтают вернуться на родину; Лису лучше было бы жить, как все Лисы, и не влюбляться в Курицу, а Пингвину – жить, как все Пингвины, и не влюбляться в Чайку; представитель обезьяньего племени Топаз остался бы в живых, если бы, охваченный честолюбивой мечтой о просвещении сородичей, не освоил ремесло дагерротиписта; Скарабей не обрел счастья после того, как отринул «мирные сельские радости» из-за снедавшей его «тяги к неведомому», а белый Дрозд испытывал сплошные неприятности, пока скитался в поисках собственной, говоря современным ученым языком, идентичности. И конечно же, Ласточка, отправлявшаяся в путь с твердым намерением жить и странствовать, не связывая себя узами брака, возвращается под крыло подруги Канарейки с перебитой лапкой и разочарованием в душе. Из «странствователя и домоседа»[88 - Название стихотворения русского поэта Батюшкова тут как нельзя кстати.] авторы «Сцен» безусловно выбирают домоседа[89 - В этом выборе оживает та древняя басенная традиция, которую М. Л. Гаспаров назвал «желанием продемонстрировать незыблемость мирового порядка», определяющим структуру басенного сюжета: «Некто захотел нарушить положение вещей так, чтобы ему от этого стало лучше; но когда он это сделал, оказалось, что ему от этого стало не лучше, а хуже» (Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. 1. О поэтах. М., 1997. С. 248–249).].

Собственно говоря, выбор, который встает перед персонажами почти каждого рассказа «Сцен», – это, как ни парадоксально может прозвучать такое утверждение применительно к зайцам и медведям, кошкам и крокодилам, тот выбор, который вставал с самого начала перед всеми героями европейского романтизма. Какое существование избрать – полное приключений или мирно-патриархальное? взбунтоваться или искать счастье исключительно на «проторенных путях»? Последнее выражение взято из повести Шатобриана «Рене» (1802), заглавный герой которой – прообраз всех романтических разочарованных скитальцев XIX века. Однако хотя Шатобриан с очевидным сочувствием описывает скитания и терзания героя, кончает он свою повесть нравоучительной отповедью, которую дают молодому герою старый индеец Шактас вместе со священником отцом Суэлем: следует отречься от «необыкновенной жизни», приносящей одни лишь горести; счастье обретается на проторенных путях[90 - Об этом моралистическом аспекте повести Шатобриана, который предпочли не заметить читатели XIX века, узнававшие себя в Рене и восхищавшиеся его примером, вместо того чтобы уберечься от подражания ему, см.: Glaudes P. «Renе»: un rеcit exemplaire? // Chateaubriand et le rеcit de la fiction / F. Bercegol et P. Glaudes еd. Paris, 2013. P. 141–169. Почти дословные цитаты из повести «Рене», касающиеся, в частности, привычки как замены счастья, см. в рассказе Л. Бода «Медведь» (с. 201–202).].

Легко сказать, но трудно выполнить. Сколько бы писатели романтического поколения ни убеждали себя и читателей в том, что страсть приводит к бедам, а бесстрастная патриархальность служит залогом счастья, все равно страсть под их пером остается привлекательной, а патриархальность – несколько бледной и вымученной. Эта оппозиция занимает особенно важное место в творчестве Бальзака. Она ясно различима, например, в романе «Воспоминания двух юных жен», который печатался в газете «Пресс» почти одновременно с выходом «Сцен» (с 26 ноября 1841 по 15 января 1842; отдельное издание – январь 1842). Это история двух подруг: страстной и безрассудной Луизы и рассудительной и умеющей владеть собой Рене. Рене выходит замуж без любви, но обретает счастье в мирной семейной жизни и воспитании детей; Луиза живет страстями и потому губит своей ревностью одного мужа, а затем умирает сама, потому что не захотела слушаться голоса разума и совершенно безосновательно приревновала другого. Отзвук этой коллизии особенно отчетливо слышен в «Переписке Ласточки с Канарейкой» Мари Менессье-Нодье, где Ласточка пишет подруге-домоседке: «Вы окружены детьми, которых обожаете самозабвенно; одним словом, Вы образцовая супруга и мать; я так высоко не мечу. Если бы мне пришлось жить в окружении этих несносных маленьких крикунов, которые все время чего-то требуют, причем, как правило, все одного и того же, я бы наверняка умерла от усталости» (с. 482), но затем, разумеется, убеждается в правоте этой самой подруги.

Если Бальзаку по-своему милы обе жизненные стратегии: и «мудрая», и «страстная», и именно напряжение между этими двумя полюсами обеспечивает глубину его романам, то другие авторы, писавшие в начале 1840-х годов, решали вопрос проще. В 1842 году журналист Луи Ребо выпустил роман «Жозеф Патюро в поисках своего места в обществе»; это история скромного буржуа, который пробует себя в самых разных ролях – от поэта-ультраромантика и сенсимониста до директора акционерной компании и журналиста – и в результате возвращается к доставшемуся по наследству ремеслу шляпника. Роман
Страница 11 из 29

имел успех, и в 1846 году вышло его новое издание, иллюстрированное, между прочим, не кем иным, как Гранвилем; так вот, рекламный проспект этого издания утверждал: «Нe все Патюро возвратились к семейному прилавку или семейному плугу; да поможет перо сатирика вернуться на путь истинный всем тем, кто еще не погиб окончательно»[91 - Цит. по: Lyon-Caen J. Louis Reybaud panoramiste // Romantisme. L’Cuvre-monde au XIX

si?cle. 2007. № 136. P. 38. Исследовательница отмечает, что о необходимости избавиться от неуместных претензий и занять в мире именно свое, пусть и скромное, место говорят также многие сочинения знаменитого романиста Поля де Кока (Ibid. P. 32).].

И вот именно для проповедования этой патриархальной морали оказываются чрезвычайно кстати фигуры животных с их природными «репутациями». Здесь пригождается уже не старая «зоофизиогномика» с ее символическим воплощением человеческих характеров в фигурах животных, но своего рода зоологический фатализм: каждое животное в природе повинуется своему инстинкту, и потому в реальной жизни, в отличие от художественной литературы, коты не основывают «крысолюбивое общество» (как в бальзаковских «Сердечных страданиях английской Kошки»), а ослы не занимаются преподаванием (ну разве что в переносном смысле); в природе каждый сверчок знает свой шесток и покинуть его не стремится[92 - По-видимому, с этой убежденностью, что никто не должен менять установленного порядка вещей и собственного социального статуса, связаны и более или менее резкие насмешки над женщинами-писательницами, «протофеминистками», которые не желают ограничить свою жизнь «домашним кругом» (особенно много говорится об этом в рассказе, написанном как раз женщиной, – в «Письмах Ласточки к Канарейке» Мари Менессье-Нодье).]. В 1830-е годы во французской литературе зоологическая метафора обретает новую функцию: литераторы и мыслители используют ее для подкрепления собственных социальных концепций и для опровержения утопических реформаторских теорий. Впрочем, и сами утописты тоже охотно прибегали к сравнениям с животным царством. Характерен в этом смысле пример Шарля Фурье, с которым язвительно полемизирует Этцель/Сталь в рассказе «Жизнь и философические мнения Пингвина». Фурье предлагал людям учиться у животных, которые трудятся не из-под палки, а с удовольствием (так бобры, например, строят плотины[93 - C м. популярное изложение доктрины Фурье в книге его страстной почитательницы: Gatti de Gamond Z. Fourier et son syst?me. Paris, 1838. P. 92–93.]), а в своей книге «Новый промышленный и общественный мир» (1829) построил целую систему аналогий с животным миром, с помощью которых доказывал правильность своих суждений о человеческом обществе: улей служит ему примером полезной ассоциации, а осиное гнездо – вредной, паук с его паутиной – это символ лживой торговли, препятствующей свободной конкуренции, орел и ястреб – великие существа, которые достойны царствовать, а страус (тело без головы) – пример существа крупного, но царствовать недостойного и т. д.[94 - Fourier Ch. Le Nouveau monde industriel et sociеtaire. Paris, 1829. P. 546–547. Аналогии животных с социальными типами вообще были в ту пору распространены; на них, например, построил свою книгу «Ум животных» (1847) фурьерист А. Туссенель, к сожалению известный не только этим сочинением, но и своими антисемитскими декларациями. Об этом аналогическом принципе у Туссенеля и об отказе от него у Мишле в книгах «Птица» и «Насекомое» см.: Roman M. Histoire naturelle et reprеsentation sociale apr?s 1848 (Toussenel/Michelet) // L’Animal au XIX

si?cle (http://www.equipe19.univ-paris-diderot.fr/Colloque%20animal/Roman.pdf).] Так вот, Этцель в «Жизни и философических мнениях Пингвина» обращает против Фурье его собственное оружие. Апелляция к инстинктам животных помогает ему опровергнуть утопические идеи Фурье о возможности всеобщего счастья: куница, которой отдали «на воспитание» куриное яйцо, непременно съест либо яйцо, либо едва вылупившегося цыпленка; такова ее аттракция (фурьеристский термин, означающий природное влечение), и с этим ничего не поделаешь; такой куницу создала природа[95 - Ср.: Sylvos F. Matеrialisation de l’immatеriel dans quelques utopies de la premi?re moitiе du si?cle // La production de l'immatеriel: thеories, reprеsentations et pratiques de la culture au XIX

si?cle. Saint-Еtienne, 2008. P. 309–310. Аналогичным образом несколькими годами раньше Альфред де Мюссе во второй статье из цикла «Письма Дюпюи и Котоне» (Revue de Deux Mondes. 1836. Dеcembre) для опровержения утопических социально-реформаторских теорий прибегает к сравнению людей с животными: орлов не заставишь идти гуськом друг за дружкой, а утки не умеют жить в одиночестве; точно так же человеческое общество не переделаешь, как ни старайся.].

Авторы «Сцен» едва ли не завидуют животным, которым не надо выбирать себе стезю и образ жизни, ибо все это дано им от рождения. В этом отношении очень показателен финальный монолог Анны, героини рассказа Бальзака «История любви двух Животных»: «В природе никто не думает о деньгах, все слушаются только инстинкта и так неукоснительно движутся по раз и навсегда намеченному пути, что, хотя жизнь течет очень однообразно, никаких несчастий в ней не случается» (с. 544). В рассказе этом изображены параллельно события из человеческого мира и из мира насекомых; так вот, насекомые проявляют чудеса героизма и идут на подвиги ради своей любви – однако все это следствие не свободного выбора, а их природы, которой они изменить не способны; ничто не может свернуть их с «проторенных путей», и Анну печалит то прискорбное обстоятельство, что люди не всегда умеют вести себя с тем благородством, которое насекомым присуще, выражаясь современным языком, «по умолчанию».

Итак, зоологическая метафора призвана показать иллюзорность политических утопий и романтических порывов; на примере животных сделать это оказывается куда проще, чем на примере людей: понятно, что кот-фантазер, который в «Сердечных страданиях французской Кошки» утверждает, что «однажды Мыши устроят революцию и свергнут Кошек и что они поступят очень правильно» (с. 461), – не более чем пустой прекраснодушный мечтатель. А Лис, как бы горячо он ни любил Пеструшку, в конце концов «слопал бы свою милую» (с. 292).

Но «Сцены» были бы занудным нравоучительным трактатом, а не остроумной блестящей прозой, если бы эта патриархальная мораль проповедовалась в них напрямую, в лоб. Между тем прелесть «Сцен» состоит в том, что это проза игровая: в ней происходит постоянное перетекание звериного в человеческое и обратно (примерно так же, как в рисунках Гранвиля человек перетекает в зверя, а тот – в человека). Животные существуют вроде бы в своих, вполне звериных обстоятельствах и решают звериные проблемы, но их мир не просто находится рядом с человеческим, но одновременно повторяет и пародирует его, примерно так, как представление в театре зверей в рассказе Жанена пародирует драму Виктора Гюго. «Мораль» корректируется иронией (которая неизбежна уже потому, что высокие моральные принципы прописываются не кому иному, как кошкам, крокодилам или ослам), но смех, однако, не исключает морального смысла.

Дальнейшая судьба «Сцен» сложилась сравнительно удачно. Первый раз книга была переиздана в 1852 году в том же составе, но в одном томе (мелким шрифтом в две колонки,
Страница 12 из 29

с иллюстрациями прямо в тексте, а не на отдельных страницах) в серии «Шедевры литературы и иллюстрации» – не у Этцеля, а у другого парижского издателя, Мареска, которому Этцель после вынужденной эмиграции в Бельгию продал права на издание[96 - Мареск еще раз выпустил эту книгу в 1855 году.]. В 1867 году Этцель, к этому времени уже возвратившийся на родину, сам выпустил, также в одном томе, «исправленное и дополненное» издание «Сцен» (впрочем, как раз слово «Сцены» из названия исчезло; книга теперь называлась «Частная и общественная жизнь животных»)[97 - Некоторые исследователи ошибочно считают этот год датой первой публикации сборника (см., напр., примеч. 452 к тексту «Сцен»). В литературе встречается также указание на издание 1866 года, но в каталоге Французской национальной библиотеки оно не значится и увидеть его мне не удалось. Судя по тому, что 25 декабря 1866 года Золя благодарил Этцеля за этот сборник (Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 474), он вышел из печати в конце 1866 года, но с датой 1867 на титульном листе.]. В издании 1867 года изменена композиция и снято предуведомление издателя; в него включены несколько новых рассказов Гюстава Дроза, для которых иллюстрации выкроили из прежних, иначе распределив по тексту (Гранвиль к тому времени уже умер и не мог нарисовать новые картинки). Этцель еще раз выпустил «Сцены» в этой форме в 1880 году.

Затем начиная с 1972 года книгу переиздавали несколько раз в полном виде (последнее такое издание появилось в 2014 году), иногда с предисловием (статья Луи Жановера, предваряющая двухтомное издание 2011 года), но ни разу – с примечаниями. Примечаний удостоились только тексты классиков, переиздававшиеся отдельно, – рассказы Бальзака[98 - C м.: Balzac H. de. Cuvres compl?tes. Paris, 1973. T. 25 (Les Bibliophiles de l’originale) / Notices et notes par J. – A. Ducourneau; Balzac H. de. Nouvelles et contes. Paris, 2006. T. 2 (Quarto) // Еdition еtablie, prеsentеe et annotеe par I. Tournier.] и Альфреда де Мюссе[99 - Musset A. de. Contes. Paris, 2010 / Prеsentation, notes, notices, chronologie et bibliographie par S. Ledda.]. Бальзаковская история английской Кошки вообще имеет отдельную и очень счастливую судьбу: она не только неоднократно переиздавалась, но даже легла в основу мюзикла; в мюзикл была превращена и послужившая ей продолжением история французской Кошки, сочиненная Этцелем/Сталем[100 - C м. подробнее примеч. 101 и 470 к тексту «Сцен».]. Этцель, как уже говорилось выше, переиздал свои «звериные» рассказы в однотомнике 1854 года «Звери и люди». Мюссе включил «Историю белого Дрозда» в издание своей прозы 1854 года (с небольшой правкой, о которой см. примеч. 597 и 600). Несколько раз (1927, 1951, 1953, 1955) переиздавались рассказы Шарля Нодье и его дочери. Но, разумеется, наибольшая популярность была уготована гравюрам по рисункам Гранвиля. Они переиздавались и переиздаются постоянно по самым разным поводам и зачастую без всякой связи со сборником, для которого были выполнены. Понятно, что книга, на титульном листе которой выставлен вопрос «Имеют ли животные душу?», сопровождается рисунками Гранвиля[101 - Picard M. – A., Vidal G. L’animal spirituel. Les animaux ont-ils une ?me? Paris, 1994.], но и сборник сатирических зарисовок на современные темы, написанный Кристианом Мийо (сооснователем знаменитых гастрономических гидов Го и Мийо)[102 - Le Guide des restaurants fant?mes, ou les Ridicules de la sociеtе fran?aise. Paris, 2007.], украшен теми же гранвилевскими рисунками.

Знали «Сцены» и в России, где они появились почти сразу после выхода из печати во Франции[103 - «Cеверная пчела» сообщает 15 мая 1842 года, что в Петербург привезли весь первый том «Сцен» и 20 тетрадок второго. Но еще до этого, 5 апреля и 11 октября 1841 года, газета помещала информацию о появлении «Сцен», тогда существовавших только в виде отдельных выпусков.] и где, как правило, название книги метонимически замещали фамилией Гранвиля[104 - Случались, впрочем, смешные недоразумения: «Литературная газета» в 1845 году (№ 29. С. 485) поместила очень лестную заметку об авторе рисунков к книге «Животные, нарисованные ими самими», назвала эти рисунки шедеврами в своем роде, а художника – настоящим Лафонтеном или Крыловым в живописи, однако на протяжении всей заметки художник этот именуется… Гаварни, хотя подразумевается несомненно Гранвиль.]. Владимир Даль начинает свой рассказ «Денщик» (1845) со ссылки на «единственного в своем роде Гранвиля», который «неподражаемо умел схватывать сходство и отношения [с тем или иным животным] и переносить их карандашом на бумагу», и применяет эту же методу к своему герою – «небывалому, невиданному чудовищу, составленному из пяти животных»[105 - Даль В. И. Избранные произведения. М., 1983. C. 239.]. И это не единственный пример русского усвоения французской «анималистики», какой она предстала в «Сценах». Автор другого «физиологического очерка» той же эпохи, В. Толбин, напоминает, что если провинции населены «только барсуками, телятами, чечетками и горлицами», то столицы «изобилуют зверьми очень редкими, такими, которых трудно отыскать иногда и в самом полном зверинце»; так, в Петербурге «множество особенной породы львов, онагров, баранов, кротов, премиленьких и предорогих мускусовых крыс»[106 - Толбин В. Моншеры // Финский вестник. 1847. № 8. С. 17; цит. по: Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе. С. 203–204.].

Следует, впрочем, упомянуть и случай, когда вывод о зависимости русского сочинения от «Сцен» приходится счесть ошибочным. Евгений Гребёнка выпустил в 1844 году повесть «Путевые записки зайца», начало которой, казалось бы, говорит само за себя: дедушка повествователя, знающий все языки, включая звериные, говорит, что знаком с историей зайца, потому что читал его записки. «Где же вы читали? разве зайцы пишут? – Пишут; теперь все животные грамотны, и лесные, и полевые, и водяные: все пишут; даже насекомые имеют свою грамоту и своих писателей»[107 - Гребёнка Е. П. Записки студента. Путевые записки зайца. СПб., 1900. С. 98.]. Уже современники поспешили укорить Гребёнку в подражании французскому изданию «Животные, нарисованные ими самими», и с этим выводом согласны исследователи ХХ века[108 - См., напр.: Цейтлин А. Г. Указ. соч. С. 169.]. Между тем впервые «Путевые записки зайца» были опубликованы в «Литературной газете» в 1840 году; цитированные строки о животных, которые «все пишут», опубликованы в 11-м номере этого издания (7 февраля), когда ни один выпуск «Сцен» еще не вышел в свет. На приоритет Гребёнки, кстати, указала сама редакция «Литературной газеты» в № 22 от 8 июня 1844 года; авторы редакционной заметки спорят с «Библиотекой для чтения» и «Москвитянином», назвавшими Гребенку подражателем, тогда как на самом деле «“Записки зайца” не могли быть подражанием изданию, о котором говорит “Библиотека для чтения”, потому что явились в свет гораздо прежде этого издания. Б?льшая половина “Записок зайца” была напечатана в “Литературной газете” 1841, за март и апрель месяцы, а первые ливрезоны “Les animaux peints par eux-m?mes” [Животные, нарисованные ими самими] явились в Париже в 1842 году, стало быть, целым годом позже». В заметке две ошибки в датах: на самом деле повесть Гребёнки начала печататься в «Литературной газете» не в 1841-м, а в начале 1840 года, а первые «ливрезоны», то есть выпуски «Сцен» появились в Париже в конце этого года, но по сути все правильно:
Страница 13 из 29

русский заяц взялся за перо независимо от зайца французского.

В начале 1870-х годов несколько рассказов из «Сцен» появились на русском языке в иллюстрированном журнале «Переводы лучших иностранных писателей», которые издавала в Петербурге Марко Вовчок[109 - Псевдоним украинской и русской писательницы М. А. Вилинской, которая в 1865 году в Париже познакомилась с Этцелем и вскоре получила от него исключительные права на перевод опубликованных им книг, в том числе романов Жюля Верна (см.: Dmytrychyn I. Les aventures extraordinaires d’un еditeur en Russie: Marko Vovtchok et la maison d’еdition Hetzel // Французы в научной и интеллектуальной жизни России XIX века. М., 2013. C. 76–94).]. Здесь напечатаны «Огорчения одного крокодила» (1872, № 2) и «Похождения одного мотылька» (1872, № 5) в переводе Марии Михайловской и «История белого дрозда» (1871, № 11) в переводе самой Марко Вовчок. Впрочем, если первые два текста – это в самом деле более или менее точные переводы французских оригиналов, то «Историю белого дрозда» назвать переводом довольно затруднительно; скорее это некая фантазия переводчицы, местами приближающаяся к оригиналу, но местами не имеющая с ним решительно ничего общего[110 - Вот один образец переводческой методы Марко Вовчка. Рассказ Мюссе кончается монологом Соловья, влюбленного в Розу: «Я всю ночь заливаюсь в ее честь, а она спит и не слышит меня. Теперь ее чашечка закрыта, и она качает в ней дряхлого Скарабея; завтра утром, когда я улечу спать, не помня себя от горя и усталости, она раскроет свои лепестки и Пчела вонзит жало прямо ей в сердце!» (с. 637). В переводе 1871 года мы не найдем ничего подобного; здесь место этого трагического финала занимает вялая нравоучительная концовка, в которой повествователь-Дрозд сводит счеты с обманувшей его Дроздихой: «Жизнь моя была надолго разбита, но я не мстил. Я не только не мстил, но старался извинить ее в своих глазах. Я говорил себе: Все-таки, если она и не была Белой Дроздихой, она желала казаться Белой Дроздихой. Значит, у нее все-таки было стремление, было сознание… Увы! от этих объяснений и оправданий мне не много легче! О вы, легковерные Белые Дрозды! Да послужит вам мой печальный пример полезным уроком! Смотрите в оба при выборе Белой Дроздихи!» Ни Розы, ни Соловья; пример в самом деле печальный – для переводчиков…].

Во второй половине XIX века «Сцены» дважды выходили на русском языке отдельными изданиями: в 1876 году в Санкт-Петербурге под названием «Общественная и домашняя жизнь животных» в переводе Н. А. Шульгиной под редакцией А. Н. Плещеева и в 1897 году в качестве приложения к петербургскому журналу «Стрекоза»[111 - Сталь П. – Ж. Сцены из частной и общественной жизни животных: этюды современных нравов / Перевод с французского под редакцией И. Ф. Василевскаго (Буква). CПб., 1897.]. Оба издания неполны; в первом напечатаны пятнадцать рассказов из издания 1842 года, во втором – десять. В первом рассказов больше, однако в нем не сохранена «рамка»: есть только «Парламентский отчет», но нет ни рассказа о второй звериной революции, ни «Заключительной главы». Рассказ о второй революции не вошел и в издание 1897 года, зато завершается оно «Заключительной главой». Издание 1876 года содержит только текст рассказов, изданию 1897 года предпослано предисловие издателей, где, в частности, говорится: «Текст книги отличается эластичностью и приспособляемостью рассказа, неожиданностью и пикантностью милых, безобидных шуток, намеков и сближений, живостью, легкостью повествования и безукоризненно-художественным изложением. ‹…› Выпуская нынешнюю книгу как главную премию к нашему журналу за нынешний год, мы утешаем себя мыслью, что даем нашим читателям произведение, во всех отношениях заслуживающее сочувствия и внимания». С этим мнением трудно не согласиться.

В дальнейшем на русский язык заново переводились три рассказа Бальзака (об английской Кошке, Осле и африканском Льве)[112 - C м.: Бальзак О. де. Собр. соч.: В 15 т. Т. 15. М., 1955; пер. Б. Грифцова.], «История белого Дрозда» Мюссе[113 - В ХХ веке «История белого дрозда» была выпущена отдельной брошюрой в 1911 году в Вильне (без указания переводчика), а затем вышла в переводах К. А. Ксаниной (впервые: Мюссе А. де. Избранные произведения: В 2 т. Т. 2. М., 1957) и А. Косс (впервые: Французская романтическая повесть. М., 1982).], рассказы Нодье о Лисе и о Жирафе[114 - Иностранная литература. 2003. № 4; Там же. 1999. № 8; с незначительными исправлениями оба рассказа перепечатаны в кн.: Нодье Ш. Сказки здравомыслящего насмешника / Пер. В. Мильчиной. М., 2015.]; наконец, пролог к книге («Генеральная ассамблея животных») был напечатан по-русски в моем переводе в недолго просуществовавшей газете «Русский телеграф»(27 декабря 1997 года), а «История Зайца» – в журнале «Отечественные записки» (2014. № 3).

Но помимо прямых откликов – переводов и упоминаний в критике – существует еще гораздо более зыбкая сфера в разной степени доказуемых литературных влияний и отзвуков.

Не исключено, например, что о «Сценах» помнил Салтыков-Щедрин, когда сочинял свои «Сказки», где действующие лица из числа зверей, существуя во вполне «звериных» обстоятельствах, живя в норах или берлогах, решают совершенно человеческие проблемы, а порой даже имеют дело со вполне человеческими бытовыми реалиями, вроде лотерейного билета, по которому премудрый пескарь во сне выиграл большую сумму.

Другое предположение гораздо менее гадательно. Трудно усомниться в том, что когда Анатоль Франс назвал свою книгу «Остров пингвинов» (1908), он, известный книгочей, держал в памяти главу «Остров пингвинов» из «Жизни и философических мнений Пингвина» Этцеля/Сталя; конечно, книга Франса написана с иной целью, и пингвины у него не те, что у Этцеля, и о гранвилевских рисунках он некогда отозвался весьма неодобрительно, однако совершенно очевидно, что когда-то прочитанный рассказ из «Сцен» впечатался ему в память[115 - C м. подробнее примеч. 561 к тексту «Сцен».].

Наконец, еще более очевидно, что со «Сценами» был знаком Джордж Оруэлл, автор «Скотного двора» (1945)[116 - Это предположение уже было высказано французской исследовательницей творчества Бальзака; см.: Balzac H. de. Peines de cCur d’une chatte anglaise / Еd. R. Fortassier. Paris, 1985. P. 13.]; конечно, его памфлет написан совершенно в другом, несравненно более трагическим регистре (сказался опыт ХХ века), но начинает-то он свое повествование точно с того же, что и Этцель/Сталь: однажды ночью звери собираются вместе, чтобы сказать друг другу, что человек их эксплуатирует, а между тем они заслуживают лучшей доли!

Что касается рисунков Гранвиля, то исследовательница его творчества А. Ренонсья называет среди тех, на кого они повлияли, длинный ряд знаменитейших художников и кинематографистов: Гюстава Доре и Вильгельма фон Каульбаха, Мельеса и Диснея[117 - См.: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 208. О влиянии рисунков Гранвиля на мультипликатора Владислава Старевича во время работы над фильмом по мотивам «Рейнеке-лиса» Гёте (1937–1941) cм.: Ямпольский М. Б. Старевич: мимика насекомых и культурная традиция // Ямпольский М. Б. Язык – тело – случай: Кинематограф и поиски смысла. М., 2004. С. 145–151; Гращенкова И. Н. Кино серебряного века. М., 2005. С. 354.].

Отзвуки «Сцен»
Страница 14 из 29

обнаруживаются и в таких произведениях и изданиях, где их, казалось бы, ожидаешь менее всего. Когда французский кот-ловелас восклицает: «Весь мой капитал – это мои усы, лапы и хвост», то невозможно не вспомнить другого кота, нашего современника и соотечественника по фамилии Матроскин[118 - C м. примеч. 132 к тексту «Сцен».], а когда шведский писатель Ян Экхольм сочиняет сказочную повесть «Тутта Карлсон Первая и единственная, Людвиг Четырнадцатый и другие» (1965), посвященную лису, желающему дружить с курами, невозможно не предположить, что он читал сказку Нодье о лисе, влюбленном в курицу. И даже тот одинокий хвост, изображение которого завершает «Сцены» (с. 647), знаком всем, кто в детстве держал в руках «Винни Пуха» с иллюстрациями Алисы Порет и видел хвост ослика Иа-Иа, превращенный Совой в шнурок колокольчика. Словом, можно сказать, что мы, сами того не зная, окружены далекими отзвуками «Сцен частной и общественной жизни животных». Тем больше оснований для того, чтобы познакомиться с самой этой книгой.

* * *

Несколько слов о нашем издании. Переводы выполнены по первому изданию 1842 года[119 - Sc?nes de la vie privеe et publique des animaux. Еtudes des mCurs contemporaines / Sous la direction de P. – J. Stahl. Vignettes par Grandville. Paris, 1842. T. 1–2.]. Из тридцати текстов оригинала в нашем сборнике напечатаны двадцать три: опущены несколько рассказов, которые либо чересчур сентиментальны и приторны, либо полны каламбуров, не поддающихся переводу. Некоторые из текстов, вошедших в нашу книгу, были переработаны авторами для издания 1867 года; наиболее интересные варианты отмечены в примечаниях. В оригинале все животные, растения, а заодно и человек пишутся с прописной буквы; мы постарались соблюсти это авторское правописание. Во французском оригинале реальные авторы-люди указаны не в начале, а в конце текстов, потому что в начале значатся имена авторов-животных; эту особенность мы также сохранили, а имена реальных авторов выставлены перед названиями текстов в содержании.

В нашем издании воспроизведены все полосные иллюстрации, сопровождавшие переведенные рассказы в издании оригинальном; опущены мелкие виньетки. Под иллюстрациями помещены те же цитаты из текста, что и в оригинальном издании.

Курсивом напечатаны примечания авторов; прямым – примечания комментатора. Сведения об авторах даны в первом примечании к первому тексту данного автора. Сведения из зоологии, энтомологии или ботаники в примечаниях сделаны как можно более краткими; я старалась сообщать только то, что необходимо для понимания текста и авторской словесной игры.

«Сцены» принадлежат к тому «полусмешному-полусерьезному миру иллюстрированной сатирической прессы, физиологий и коллективных нравоописательных сборников», о котором можно сказать то, что Жюдит Лион-Каэн сказала об упоминавшемся выше романе Луи Ребо «Жером Патюро»: «Каждый эпизод романа вписывается в богатейший интертекст сатирической прессы и панорамической литературы»[120 - Lyon-Caen J. Louis Reybaud panoramiste. P. 30–31.]. Привести все эти параллельные места невозможно, да и ненужно, поэтому в примечаниях отмечены только самые выразительные из них или те, которые уточняют смысл текста.

В оригинале «Сцен» очень много языковой игры, основанной, в частности, на названиях животных, которые помимо прямого зоологического имеют еще и переносный смысл (так, demoiselle по-французски и барышня, и стрекоза; manchot – пингвин и разиня; grue – журавль и дуреха, и т. д.). В этих случаях я старалась подставлять в русский текст аналогичные двусмысленные названия, оставаясь в пределах данного класса животного царства (например, барышня превратилась в боярышницу – существует такая разновидность бабочек). Сходным образом я изменяла названия там, где нужно было сохранить пол персонажа; например, соредактор звериного издания из Обезьяны превратился в Павиана, поскольку этот коллега Попугая явно был мужского пола (по-французски cуществительное singe мужского рода). Надо, впрочем, заметить, что французских авторов это несоответствие рода существительного полу персонажа нисколько не смущало: например, воспитательницу (gouvernante) легкомысленного Мотылька Этцель/Сталь спокойно именует Insecte, хотя это существительное по-французски мужского пола.

Вероятно, в каких-то случаях мне не удалось передать игру слов, но я старалась по возможности это компенсировать: например, добавила от себя слово «лапоплескания» (во французском языке нет дубля аплодисменты/рукоплескания, поэтому в оригинале все звери просто аплодируют, а не лапоплещут).

    Вера Мильчина

По приказу Ворона на стенах во всех частях света, не исключая и знаменитой Китайской стены, будут расклеены афиши

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ[121 - Автор предисловия, а равно и пролога – сам издатель книги П. – Ж. Этцель, выступавший как литератор под псевдонимом П. – Ж. Сталь. Биографические сведения о нем см. в предисловии к нашему изданию.]

Предисловие

Мы решили издать эту книгу, дабы предоставить слово чудесным Животным Гранвиля и, соединив наше перо с его карандашом, помочь ему в критике изъянов нашей эпохи, а через них – изъянов всех времен и всех стран.

Мы сочли, что благодаря звериным маскам эта критика Людей, ничего не потеряв в справедливости, ясности и уместности, утратит, однако же, ту резкость и желчность, которые превращают перо критика, пусть даже он движим самыми лучшими намерениями, в оружие столь опасное и порой столь несправедливое. Надеемся, что, с Божьей помощью, мы никого не оскорбили; мы избрали такую форму именно потому, что она позволила нам быть откровенными без грубости и говорить не о лицах и фактах, но лишь о характерах и типах, если позволительно будет употребить это слово, которое нынче нарасхват[122 - Намек на начавшее выходить незадолго до «Сцен», в конце 1839 года, издание Леона Кюрмера «Французы, нарисованные ими самими»; об истории его создания см. подробнее: Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. М., 2013. С. 5–22. Типом Кюрмер называл гравюру на дереве, черно-белую или – в части тиража – цветную, которая располагается на развороте с первой страницей очерка и изображает фигуру в полный рост. Если саму идею сборника со словесными портретами типических фигур современности Кюрмер почерпнул из английского коллективного сборника «Образы народа, или Портреты англичан» (1838), то изобразительные «типы» в полный рост были его собственным изобретением, и он им очень гордился. Таким образом, звериные «типы» Гранвиля и Этцеля представляли собой мгновенную пародийную реплику на серьезные типы Кюрмера (см.: Le Men S. La «littеrature panoramique» dans la gen?se de la Comеdie humaine // L’Annеe balzacienne. Paris, 2002. P. 83). Утверждение Этцеля, что его книга говорит не о лицах, а только о типах, не лишено лукавства; современники, судя по его же собственному позднейшему признанию, жадно искали и находили в «вечных типах» намеки на известных особ; многое от нас ускользает, но многое совершенно очевидно. Например, не подлежит сомнению, что очерк Жанена «Первый фельетон Пистолета» пародирует драму Гюго «Рюи Блаз», а на иллюстрирующем ее рисунке Гранвиля (с. 301) псы-драматурги имеют ярко выраженное портретное сходство с Александром Дюма и Виктором
Страница 15 из 29

Гюго (Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 205; Lyon-Caen B., Thеrenty M. – ?. Balzac et la littеrature zoologique. P. 8).].

Таким образом критика наша обрела более общий характер и стала, надеемся, более благопристойной и менее обидной.

Похвалим себя за то, что не послушались совета некоторых доброжелателей и не взяли всю работу на себя[123 - Тем не менее Этцель в его писательской ипостаси (под псевдонимом П. – Ж. Сталь) написал для «Сцен» наибольшее число рассказов – двенадцать. Это те девять текстов, которые вошли в наше издание, а также невошедшие рассказы «Воспоминания старой Вороны», «Седьмое небо» и «Надгробное слово шелковичному червю».]. Мы сочли, что будет правильнее призвать на помощь прославленных писателей; именно так мы и поступили и поручили самую нелегкую часть работы тем знаменитостям, которые пожелали предоставить нам свои имена и таланты.

Если вправду такое множество авторов и стилей могло повредить единству целого, части, по нашему убеждению, от него только выиграли, целое же если и пострадало, то совсем не сильно.

Пользуемся случаем поблагодарить наших любезных сотрудников за то, что в пору нашего дебюта они не оставили нас без поддержки. Каждый из них, присоединившись к нам, усвоил себе нашу идею и возвысил ее всею силою своего таланта: мы счастливы это признать.

Разумеется, не мы первые наделили Животных даром речи; однако нам, кажется, удалось свернуть с того пути, по которому шли все те, кто прежде нас описывал Животных самих по себе или в их взаимоотношениях с Человеком.

В самом деле, прежде – в басне, в апологе, в комедии – Человек всегда выступал в роли историка и рассказчика. Он всегда сам себе читал мораль и никогда не скрывался полностью за тем Животным, которое взялся изображать. Он всегда играл главную роль, а Животное – второстепенную; одним словом, там Человек занимался Животным, а здесь, в нашей книге, Животное занимается Человеком и, судя себя, судит его. Точка зрения, как видим, переменилась. Наконец, у нас Человек никогда не берет слова, он, напротив, выслушивает Животных, которые в кои-то веки становятся судьями, историками, хроникерами и, если угодно, исполнителями главной роли.

Мы не дерзаем утверждать, что открытие наше велико и прекрасно; мы лишь хотим подчеркнуть, чем наша книга отличается от других.

Быть может, читатели признают, что именно это новшество, каким бы легкомысленным оно ни выглядело, помогло нам выступить с известным успехом на поприще, которое казалось уже закрытым едва ли не навсегда.

Мы благодарны публике за прием, оказанный этой книге. Что ни говори, такой большой успех, какой выпал на ее долю, не может быть незаконным, и мы убеждены, что если читатели нас поддержали, то лишь оттого что поняли: нам может недоставать таланта, но добрых намерений и добрых чувств у нас в избытке.

В заключение скажем, что эта книга не родилась бы без участия г-на Гранвиля – великого мастера, не имеющего, насколько нам известно, ни образцов, ни подражателей. Скажем также, что, будь у нас одна-единственная цель – предоставить оригинальному Гранвилеву карандашу поле деятельности, на котором он мог бы наконец проявить себя совершенно свободно, одного этого достало бы для оправдания всего предприятия[124 - Эту мысль Этцель повторяет и в рекламном проспекте книги (см. во вступительной статье, с. 22), и в письме Бальзаку от июля 1842 года: «…величайшая заслуга Гранвиля состоит в том, что он смог в животных увидеть людей. Никогда еще он не рисовал так хорошо, потому что только в этой книге он получил свободу. Во всех других он прежде всего заботился о том, чтобы передать мысль авторов…» (Balzac H. de. Correspondance. T. 4. P. 468).].

    П. – Ж. Сталь

ПРОЛОГ ГЕНЕРАЛЬНАЯ АССАМБЛЕЯ ЖИВОТНЫХ

Недавно втайне от всех великих держав свершилось событие, нимало не удивительное для тех, кто наслаждается выгодами представительного правления, но, однако же, достойное внимания всей прессы без исключения; господам журналистам следовало бы обсудить это происшествие и взвесить на трезвую голову все его возможные последствия.

Наскучив быть жертвами эксплуатации и клеветы со стороны Человека – черпая силу в сознании собственных прав и в голосе собственной совести – будучи убеждены, что равенство не пустой звук, Животные созвали Генеральную ассамблею, дабы отыскать способы улучшить свое положение и сбросить иго Человека[125 - Ассамблея, описанная в «Прологе», в пародийной форме воспроизводит события Великой французской революции, которая началась 5 мая 1789 года с созыва Генеральных штатов (собрания депутатов трех сословий). 17 июня того же года на смену Штатам пришла Национальная учредительная ассамблея (или Национальное учредительное собрание), 26 августа 1789 года принявшая Декларацию прав человека и гражданина, первая статья которой гласит «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах» (тезис, который свободолюбивые животные применили к себе самим).].

Никогда еще ни одно дело не было устроено так ловко: только Животные способны готовить заговоры с такою скрытностью. Известно, что все произошло прекрасной весенней ночью посреди Ботанического сада[126 - Парижский Ботанический сад, в котором имелся большой зверинец, пользовался в начале 1840-х годов вниманием не только парижан и иностранцев (им он никогда не был обделен), но и издателей. В посвященных ему книгах (см. о них примеч. 9 к вступительной статье) изложены основные этапы истории Ботанического сада: его основание в 1640 году под названием «Королевский сад медицинских трав» (1640), его преобразование в Национальный музей естественной истории (1793), создание на его территории зверинца, куда поместили животных, которые находились прежде в королевском зверинце в Версале, а после падения королевской власти едва не погибли от голода, поскольку революционному народу было не до них (1794). В книге «Иной мир» (1844), в которой Гранвилю принадлежат не только рисунки, но и замысел, а текст Таксиля Делора призван служить не более чем связующим звеном между картинками, повествователь иронически замечает, что «Ботанический сад именуется таковым именно потому, что на самом деле является садом Зоологическим» (Grandville. Un autre monde. Paris, 1844. P. 107).], в самом центре Швейцарской долины[127 - Швейцарской долиной в парижском Ботаническом саду называлось пространство, отведенное зверинцу.].

Почтенный Павиан, в прошлом воспитанник господ Юре и Фише[128 - Юре и Фише – знаменитые слесари первой половины XIX века; современники уподобляли их конкуренцию соперничеству двух знаменитых пианистов того же времени: Листа и Тальберга (Le Figaro. 1 avril 1837).], движимый любовью к свободе и подражанию, сделался слесарем и сотворил чудо.

Той ночью, покуда весь мир спал, все замки открылись как по волшебству, все клетки отворились разом и обитатели их в полной тишине вышли оттуда на своих конечностях. Все расселись большим кругом: домашние Животные поместились справа, Дикие – слева, Моллюски – в центре[129 - Такое расположение согласно политическим взглядам (радикалы слева, консерваторы справа, умеренные в центре) восходит к Учредительному собранию (см. примеч. 5).]; всякий, кто бросил бы взгляд
Страница 16 из 29

на эту удивительную картину, тотчас понял бы, как много она значит.

История Хартий[130 - Здесь имеется в виду не какой-либо определенный документ, но вообще история документов, закрепляющих политические права тех или иных наций и/или классов.] не содержит ничего похожего на те сцены, какие разыгрались здесь между Травоядными и Плотоядными. Гиены были возвышенны, а Гуси – трогательны. Все представители звериного народа обнялись в конце заседания и в результате этих сердечных излияний и братских объятий ни одно Животное не пострадало, за двумя-тремя исключениями: Лис, захмелев от радости, придушил Селезня, Волк в порыве энтузиазма загрыз Барана, а Тигр в исступлении прикончил Коня. Поскольку эти господа от века воевали со своими жертвами, они заявили, что слегка забылись, повинуясь привычке и находясь в состоянии аффекта: слишком уж великой радости преисполнило их воссоединение с братьями.

Селезень (Берберийский)[131 - Пародия на обозначения депутатов-однофамильцев во французской парламентской практике 1820–1830-х годов; к фамилии в скобках прибавляли департамент, представляемый депутатом, например Мартен (Северный).] решил воспользоваться случаем и сочинить жалобную песнь на смерть брата и других мучеников, отдавших жизнь за родину. Он заявил, что с великой охотой воспоет их славный конец, обеспечивший им право на бессмертие.

Покоренная этим возвышенным красноречием, Ассамблея решила считать инцидент исчерпанным, а заодно не печалиться о судьбе целого выводка Крысят, которых раздавил Слон, когда произносил речь против смертной казни.

Старый Попугай

Эти подробности, а также и многие другие, мы узнали от стенографа заседания, особы почтенной и хорошо информированной. Эта особа, введшая нас в курс дела, – дружественный Попугай, уже много лет как научившийся говорить; за достоверность его рассказа можно поручиться, ибо он повторяет только то, что хорошо расслышал. Да позволят нам читатели не оглашать имени сего пернатого, дабы уберечь его от мести сограждан, которые, точь-в-точь как некогда венецианские сенаторы, поклялись хранить молчание касательно дел государственных.

К нашему великому счастью, ради нас сей Попугай отказался от обычной сдержанности; в противном случае нам пришлось бы нелегко, ибо мы вряд ли отыскали бы бестактных естествоиспытателей, готовых задавать вопросы господам Тиграм, Волкам или Кабанам в те минуты, когда эти почтенные особы не склонны к откровенности.

Вот полученный от нашего корреспондента подробный протокол исторического заседания, напоминающего открытие наших старинных генеральных штатов[132 - См. примеч. 5.].

Парламентский отчет[133 - Дальнейший текст представляет собой пародию на отчеты о заседаниях палаты депутатов, печатавшиеся во французских политических газетах.]

Повестка ночи: час пополуночи

Речи Павиана, Ученого Ворона и Немецкого Филина. – Осел берет слово для выступления по вопросу о выборе Председателя (речь его написана заранее[134 - Французские парламентские ораторы, в отличие, например, от англичан, предпочитали подниматься на трибуну с заранее написанным выступлением; только редкие депутаты умели импровизировать.]). – Ответ Лиса. – Выборы Председателя

Обсуждение способов противостоять грубой силе Человека и опровергнуть клеветы, какие он со времен потопа обрушивает на головы Животных. – Каждый вносит свое предложение. – Дикие Животные желают войны, Животные домашние предпочитают сохранение status quo. – Почтенные участники славной Ассамблеи один за другим подвергают рассмотрению все вопросы, предусмотренные повесткой ночи, включая Восточный вопрос[135 - Восточный вопрос, то есть вопрос об отношениях европейских держав с Турцией и о контроле над проливами Босфор и Дарданеллы, был одним из главных вопросов международной политики на рубеже 1830–1840-х годов. В конце 1840 года он звучал особенно болезненно для французов, потому что 15 июля этого года Англия, Австрия, Пруссия и Россия без участия Франции подписали в Лондоне конвенцию по восточному вопросу (о закрытии проливов Босфор и Дарданеллы для всех нетурецких военных кораблей, пока Турция находится в состоянии мира). Благодаря этой конвенции Турция возвратила себе господство над Египтом; между тем Франция поддерживала стремление Египта к независимости. Франция оставалась в дипломатической изоляции вплоть до июля 1841 года, когда была подписана вторая лондонская конвенция, уже с ее участием.]. – Краткое содержание речей Льва, Пса, Тигра, чистокровного Английского Жеребца, Босского Тяжеловоза, Соловья, Земляного Червя, Черепахи, Краба, Хамелеона и проч., и проч

Лис отвечает всем ораторам и предлагает решение, способное устроить всех. – Его предложение принято. – Павиана и Попугая избирают главными редакторами

Господа Животные стекаются в аллеи Ботанического сада.

Делегаты зверинцев Лондона и Берлина, Вены и Нового Орлеана, преодолев тысячи опасностей, явились в Париж, дабы представительствовать за своих пленных братьев, кои облекли их своим доверием.

Каждый отряд животного мира, каждый уголок земного шара прислал делегатов, готовых отстаивать дело свободы.

Начиная с часа пополуночи дебаты идут полным ходом; можно предвидеть, что они примут весьма драматический характер, ибо члены сего славного собрания еще не вполне свыклись с академическими и парламентскими приличиями.

Следует заметить, что собравшиеся имеют вид печальный и унылый: ведь нынче годовщина смерти Лафонтена[136 - Знаменитый баснописец умер 13 апреля 1695 года.]. Господа цивилизованные Животные по сему случаю облачились в траур, что же до диких, они, презирая эти пустые условности, просто прижали уши и скорбно повесили хвосты.

Звери сходятся в кружки и горячо обсуждают, как вести собрание, какой установить регламент и, главное, как избрать Председателя.

Павиан предлагает во всем брать пример с Людей, которые, как он уверяет, неплохо умеют управляться друг с другом.

Хамелеон поддерживает оратора.

Змей его освистывает.

Волк возмущается тем, что животным предлагают брать пример с их врагов, и кто предлагает? Обезьяна. «А ведь брать пример и обезьянничать – вещи разные».

Старый ученый Ворон каркает с места в том смысле, что подобным примерам следовать опасно; он приводит известный стих:

Timeo Danaos et dona ferentes,[137 - Cтрашусь и дары приносящих данайцев (Вергилий. Энеида. II, 49; пер. С. Ошерова).]

что в переводе означает:

Страшусь я всего, что придумали Люди.

Немецкий Филин, большой знаток мертвых наречий, на языке Вергилия громко хвалит Ворона за удачный выбор цитаты; он не знает ни слова по-французски и рад найти собеседника.

Баклан с уважением смотрит на двух ученых латинистов.

Пересмешник говорит Дрозду, что нашел верное средство прослыть просвещенным Зверем; нужно говорить с каждым о том, чего он не знает.

Хамелеон соглашается последовательно с Волком, Вороном, Змеем и Немецким Филином.

Сурок поднимается и говорит, что жизнь есть сон. Ласточка возражает, что жизнь есть путешествие. Поденка[138 - Крылатое насекомое с прозрачными крыльями, получившее такое название за то, что во взрослом
Страница 17 из 29

состоянии живет очень недолго – не больше нескольких дней.] умирает со словами, что жизнь слишком коротка. Левый депутат требует возвратиться к повестке ночи.

Заяц уже успел ее забыть.

Осел, который как раз только что ее понял, громким ревом требует внимания и его получает. (Речь его написана заранее.)

Сорока затыкает уши и говорит, что докучные Люди подобны глухим: они сами себя не слышат.

Оратор говорит, что раз вопрос о Председателе стоит в повестке ночи первым, он, Осел, готов оказать услугу Ассамблее и взять эту тяжелую обязанность на себя. Он полагает, что твердость его общеизвестна, ум вошел в пословицы, а терпение безгранично, и все это делает его достойным доверия сограждан.

Волк возмущается тем, что Осел, этот жалкий прислужник Человека, смеет предлагать себя в Председатели Ассамблеи свободных реформаторов; он утверждает, что восхвалять терпение – значит лягнуть копытом всех почтенных представителей звериной нации.

Осел, оскорбленный в самых лучших чувствах, ревет с места, требуя, чтобы оратора призвали к порядку.

Все домашние Животные поддерживают Осла: Пес лает, Баран блеет, Кот мяукает, Петух успевает пропеть три раза.

Медведь теряет терпение и говорит, что так поступают только Люди: они вопят во весь голос и когда совершенно правы, и когда совершенно неправы.

Шум стоит чудовищный. Нужда в Председателе ощущается все сильнее, ибо будь Председатель избран, он бы уже давно надел шляпу[139 - По регламенту палаты депутатов председатель должен был надевать шляпу, когда в зале поднимался слишком большой шум.].

Дикобраз находит, что вопрос поставлен чересчур остро.

Лев, возмущенный неприличным зрелищем, представшим его глазам, испускает громоподобный рев.

Эта внушительная реплика восстанавливает тишину.

Лис, который устроился у подножия трибуны и тем самым нашел способ не быть ни справа, ни слева, ни в центре, проскальзывает на ораторское место.

Увидев это, Курица принимается дрожать всеми членами и прячется за спиной Барана.

Лис примирительным тоном замечает, что ему удивительно слышать такие бурные споры насчет вопроса предварительного и маловажного. Он хвалит Осла за добрую волю, а Волка за добродетельный гнев, но добавляет, что время не ждет, луна бледнеет и медлить невозможно.

Он выражает надежду, что его кандидат устроит всех. «Конечно он, как – увы! – и многие другие, служит Человеку. Но нельзя не признать, что ему случается проявлять независимость, и эти порывы делают ему честь». (Улитка зевает во всю ширь своих створок.) – Мул, господа, имеет все достоинства Осла, – (Сурок засыпает.) – но не имеет его слабостей; он идет по жизни твердым шагом и не выбирает легких путей; вдобавок – и обязан он этим не только случаю, но, вне всякого сомнения, постоянной готовности вовремя являться в назначенное место, – у него одного имеется главный атрибут подлинного Председателя всякого представительного собрания… тот самый колокольчик, который поблескивает у него на груди».

Ассамблея не может не согласиться с утверждением столь бесспорным и находит довод оратора не только убедительным, но и неопровержимым.

Мула избирают Председателем единогласно.

Почтенный Председатель, потеряв от счастья дар речи, кивает головой в знак согласия и благодарности.

Не успевает он шевельнуться, как колокольчик издает звонкий и гулкий звук, призывающий всех к порядку.

При этом столь знакомом звуке старый Пес, вообразив себя в будке у ворот, заливается лаем и спрашивает: «Кто там?» Это происшествие на мгновение успокаивает Ассамблею. Волк раздраженно пожимает плечами и бросает на смутившегося Пса взгляд, исполненный презрения.

Приняв поднесенный ему стакан воды с сахаром, славный оратор сходит с трибуны

Мул, которого все обступают и осыпают комплиментами, незамедлительно усаживается в председательское кресло.

Попугай и Кот, очинив несколько перьев, любезно предоставленных им Гусыней, устраиваются справа и слева от Председателя, дабы исполнять обязанности секретарей.

Тут наконец завязывается настоящая дискуссия.

На трибуну поднимается Лев и в полной тишине предлагает всем Животным, осквернившим себя сотрудничеством с Человеком, переселиться в просторные и дикие африканские пустыни. «Земля велика, Люди не в силах заселить ее всю целиком; их сила в единстве; посему не стоит нападать на них в городах, лучше заманить их на нашу территорию. Вдали от городских стен Человек бессилен против Зверя». Оратор набрасывает выразительную картину счастливой жизни, которую доставляет гордая независимость.

Мужественный тон этой мудрой и благородной речи покоряет аудиторию.

Носорог, Слон и Буйвол объявляют, что им нечего прибавить, и отказываются от выступлений.

Приняв поднесенный ему стакан воды с сахаром, славный оратор сходит с трибуны[140 - Стакан воды с сахаром был непременным атрибутом прений в палате депутатов: ораторы, всходившие на кафедру, подносили его ко рту не только чтобы утолить жажду, но также для того чтобы скрыть замешательство или сделать паузу в речи и тем возбудить любопытство аудитории.].

Пес, записавшийся вторым, пытается превознести цивилизованную жизнь и радости, ведомые домашним животным.

Его резко перебивают Волк, Гиена и Тигр. Сей последний одним прыжком взлетает на трибуну: взгляд его ужасен.

Господа цивилизованные Животные взирают на оратора с ужасом; Заяц спасается бегством.

Тигр трижды испускает воинственный клич; он рвется в бой, он ищет крови; он убежден, что только война, война на уничтожение поможет достичь того мира, о котором, кажется, мечтают все Звери.

«Война возможна; великие события всегда рождают великих полководцев, а те приближают победу».

Он приводит в пример Шапура, царя персидского, чью армию истребили полчища Оводов[141 - Шапур II – шахиншах Ирана, правивший в 309–379 годах. По легенде, его армия во время осады города Нисибин в Месопотамии была истреблена бесчисленными полчищами оводов, посланных по мольбе, вознесенной к Богу святым Иаковом, в то время епископом Нисибина.].

Тут Оса трубит в фанфару.

Тигр продолжает свою речь и напоминает об испанской Таррагоне, которую разорили Кролики, из ненависти к Людям сделавшиеся Героями[142 - Информация о том, как испанский город Таррагона был почти полностью разрушен из-за кроликов, устроивших норы под домами, со ссылкой на Плиния Старшего и Марка Теренция Варрона переходила во Франции из одной популярной книги в другую в течение всего XIX века, начиная со сборника «Исторические анекдоты о знаменитых животных» (1813) и кончая «Большим кулинарным словарем» Александра Дюма-отца (1873).].

Изумленный Кролик отворачивается и недоверчиво машет ушами.

Тигр рассказывает об Александре Великом, который проиграл морское сражение Тунцам Индийского моря[143 - Согласно «Естественной истории» Плиния Старшего (кн. 9), тунцов в Индийском море было так много, что они преградили кораблям Александра дорогу, и тем пришлось повернуть назад.].

Рыбы, плавающие в водоеме, выказывают живой интерес к происходящему; они издали внимают громогласной речи оратора и краснеют от гордости, услышав
Страница 18 из 29

неожиданный рассказ об этом славном подвиге.

Тигр утверждает, что при столкновении интересов столь противоположных война неизбежна, а переговоры невозможны; что царствование того выродившегося Животного, которое именуют Человеком, закончено, а власть над земным шаром, нынче истерзанным, изуродованным, исполосованным дорогами железными и проселочными, пора возвратить его первым и единственно законным владельцам – Животным; что тот, кто сеет полумеры, пожнет бурю, а на смену иссякшему терпению всегда приходит бунт.

Он заканчивает свое выступление пламенным призывом к оружию. Он призывает Волка, Леопарда, Кабана, Орла и всех, кто дорожит своей свободой, встать на защиту животной нации и не дать ей погибнуть.

Левые все как один вскакивают со своих мест; правые, очнувшись от мимолетного оцепенения, лапоплещут. Центр сохраняет бесстрастие и не произносит ни слова; Рак в отчаянии воздевает клешни к небу.

Английский Жеребец (некогда роскошный скакун, а ныне жалкий одер) просит слова по личному вопросу.

Британский акцент оратора сильно затрудняет работу господ стенографов, которым приходится переводить невнятное бормотание почтенного чужестранца.

«Благородные Животные, – говорит он, – в проселочных дорогах я ничего не смыслю; зато в том, что касается железных дорог, я согласен с прославленным Тигром. Я зарабатывал на пропитание в поте лица, четыре или пять раз в день проделывая путь из Лондона в Гринвич и обратно: в тот самый день, когда была открыта железная дорога, хозяин уселся в поезд, а я остался без работы. Теперь повсюду разъезжают эти отвратительные повозки, которые двигаются без нашего участия. Я требую либо разрушить все железные дороги у меня на родине, либо предоставить мне гражданство во Франции. Я люблю Францию, потому что здесь мало железных дорог, да и лошадей тоже»[144 - В некоторых экземплярах первого тиража монолог Английского Жеребца оканчивается чуть иначе: «“Я согласен с прославленным Тигром. Англия уже давно покрыта отвратительными повозками, которые катятся без нашей помощи. Пора отменить это мерзкое изобретение, иначе конскому роду придет конец, ибо роковое соперничество грозит ему обнищанием”. Тут оратор смутился, потерял, по его собственному признанию, свою мысль и спустился с трибуны, жестами прося его извинить за то, что он не может докончить свое выступление» (цит. по: Brivois J. Guide de l'amateur. Bibliographie des ouvrages illustrеs du XIX

si?cle. Paris, 1883. P. 367). В момент написания «Пролога» к «Сценам» железнодорожное сообщение во Франции было налажено только с ближайшими пригородами Парижа: Сен-Жермен-ан-Лэ и Версалем; напротив, в Англии к этому времени общая длина железных дорог достигла двух с половиной тысяч километров; упоминаемая Английским Жеребцом железная дорога Лондон – Гринвич была построена в 1834–1835 годах; о ней нередко упоминали французские газеты, когда обсуждали строительство первой французской железной дороги из Парижа в Сен-Жермен, поскольку в обоих случаях перед строителями стояла сложная проблема прокладки рельсов по улицам большого города. В 1867 году железных дорог во Франции было уже множество, однако в новом издании «Сцен», выпущенном в этом году, Этцель воспроизвел тот вариант, в котором утверждается, что их во Франции мало.].

Хамелеон поднимается на трибуну, чтобы заявить, что он счастлив и горд быть, как всегда, заодно со всеми

Босский Тяжеловоз, который накануне привез из Шартра в Париж огромный воз зерна, ржет от нетерпения; он заявляет, что иностранные кони вечно всем недовольны и что они просто с жиру бесятся. Он убежден, что всякое здравомыслящее Животное обязано радоваться появлению железных дорог.

Бык и Осел кричат с места: «Да, да».

Чтобы дать участникам собрания отдохнуть, господин Председатель объявляет десятиминутный перерыв.

Но очень скоро раздается звон колокольчика и господа делегаты возвращаются на свои места с поспешностью, которая свидетельствует разом и об их рвении, и об их неискушенности в парламентских делах.

На трибуну взлетает Соловей; он просит у Господа чистого неба и теплых ночей для своих песен, а затем исполняет с божественной грацией несколько гармонических стансов Ламартина.

Пение его восхитительно, но доступно не всякому; грубая Выпь вопит и призывает его не отклоняться от темы.

Осел конспектирует соловьиные песни и подвергает критике одну из рифм – на его вкус, недостаточно богатую.

Павлин и Райская Птица смеются над невзрачной внешностью оратора-певца.

Левый депутат требует равенства.

Королевская Птица и Браминский Сыч бросают на независимого оратора взгляды, исполненные презрения.

Краб, уже десять лет томящийся в ботаническом рабстве, жалобным голосом молит отпустить его на волю.

Земляной Червь, трепеща, требует отменить частную собственность и провозгласить общность имущества.

Улитка стремительно прячется в раковину, Устрица закрывает створки, а Черепаха объявляет, что своего панциря не отдаст никому.

Старый Дромадер, уроженец Мекки, который до сих пор скромно хранил молчание, говорит, что Ассамблея не выполнит своей цели, если не объяснит Людям, что места на земле много и необязательно одним усаживаться на спину другим.

Осел, Конь, Слон и сам Председатель кивают в знак согласия.

Несколько участников собрания окружают Дромадера и принимаются расспрашивать его касательно Восточного вопроса. Дромадер очень здраво отвечает, что Господь велик, а Магомет пророк его.

Юный Барашек робко высказывается в пользу прелестей сельской жизни: он говорит, что трава свежая, а пастух добрый, и спрашивает, нельзя ли все уладить миром?

Хряк бормочет что-то нечленораздельное; окружающие решают, что он выступает за status quo.

Старый Кабан, которого противники обвиняют в заигрывании со скотным двором, заявляет, что нужно принимать жизнь как она есть, но дожидаться удобного случая.

Гусыня гордо объявляет, что не занимается политикой.

Сорока возражает, что подобное равнодушие Гусыни окажется очень на руку тем, кто однажды вздумает ее ощипать.

Хамелеон поднимается на трибуну, чтобы заявить, что он счастлив и горд быть, как всегда, заодно со всеми.

Лис, до того лишь набрасывавший кое-какие заметки, видит, что список ораторов исчерпан, и поднимается на трибуну в ту самую минуту, когда на нее в третий раз пытается вскочить Сорока. Та разочарованно уступает ему место и удаляется, держа под крылом объемистую рукопись, которую она сочинила с одной Клушей из числа своих подружек.

Выдра предлагает понюшку табаку старому Бобру. Хряк, его сосед, в крайнем смущении закрывает глаза и всем своим видом показывает, что вот-вот чихнет

Лис говорит, что с величайшим вниманием выслушал всех ораторов; что он восхищен мощью и возвышенностью мыслей Льва; что он бесконечно уважает величие Львиного характера, но что прославленный оратор, по всей вероятности, единственный Лев во всей Ассамблее, а Ботанический сад мало похож на пустыню;

– что он не желал бы разрушать иллюзии Пса, но не может закрыть глаза на его ошейник;

Пес смущенно чешет за ухом. Какой-то остряк замечает, что уши у Пса куда
Страница 19 из 29

короче, чем были при рождении, и осведомляется, правда ли, что нынче мода на короткие уши. (Смех в зале.)

– что он на мгновение разделил воинственный пыл Тигра и был уже готов вторить его грозному рыку, однако вспомнил, что Человек изобрел порох, а звериная нация еще не умеет пользоваться огнестрельным оружием. «Вдобавок факты доказывают, что на нашей грешной земле побеждает далеко не всегда тот, кто прав»;

– что звери еще совсем недавно освободились от оков и у многих из них скорее всего нет заграничных паспортов;

Правые в восторге. Левые молчат. Центр ничего не говорит, а думает еще меньше. Скворец замечает, что многие репутации зиждутся именно на молчании.

– что речь Соловья прекрасна, но не внесла никакой ясности;

– что хорошо бы уговориться о значении слов и что равенство, которого все требуют, есть не что иное, как материальная потребность, с которой ум никогда не смирится;

Левые протестуют.

– что желание Краба не быть рабом вполне законно, но ему следовало бы озаботиться способами распорядиться свободой. «Порой быть свободным весьма затруднительно: рабство усовершенствовалось до такой степени, что раба за воротами тюрьмы ждут одни лишь бедствия». В доказательство своих слов он напоминает о двухстах тысячах русских крестьян, которые, получив свободу, не знали, как ею распорядиться, и добровольно воротились к своим помещикам[145 - Отзвук постоянно возникавшего во французской монархической прессе идиллического образа России как страны, где царит социальный мир и крестьяне благоденствуют под отеческой властью помещиков (см. об этом комплексе идей: Мильчина В. А. Россия и Франция: дипломаты, литераторы, шпионы. СПб., 2006. С. 344–389).];

Из глаз удрученного Краба медленно вытекают две слезинки.

– что рассуждение Хряка и хорошо, и дурно тем, что ничего не меняет; то же самое можно сказать и о доктринах Кабана;

Крайне левые и крайне правые лапоплещут. Выдра предлагает понюшку табаку старому Бобру. Хряк, его сосед, в крайнем смущении закрывает глаза и всем своим видом показывает, что вот-вот чихнет.

– что чувства Барашка весьма благородны, а намерения бесконечно добры, «однако так уж устроен мир, что чрезмерная доброта не пользуется уважением»; кроме того, Лис напоминает Барашку, что добрый Пастух отвел его матушку на бойню.

Барашек с рыданием бросается на грудь взрослому Барану, а тот упрекает Лиса в безжалостной прямоте. Сцена производит на собравшихся крайне тягостное впечатление. Горлица падает в обморок; Пиявка по совету Гиппопотама пускает ей кровь. Дикий Голубь говорит как бы про себя, но достаточно громко, чтобы его услышали, что бестактность почти всегда проистекает из бессердечности.

Лис оправдывает себя тем, что, как это ни печально, правда колет глаза; он утверждает, что сам бы с радостью сделался адептом сентиментальной политики, но есть такие недуги, которые слабый правитель исцелить не способен, а Макиавелли в книге «Государь» учит, что жестокость бывает благотворной и милосердной.

Наконец, он отвечает Хамелеону, что универсального Животного не существует. У каждого Зверя свое дело в жизни, но, поскольку дело жизни Хамелеона – поддерживать всех, он, Лис, надеется, что Хамелеон не обойдет своей поддержкой и его.

Павиан наставляет свой лорнет на Хамелеона и обменивается с ним улыбками.

Затем, призвав в свидетели всю Ассамблею, Лис говорит, что можно считать доказанным: мир невозможен, война неосуществима, а свобода недостижима, однако же все согласны в одном: нужно что-то делать.

Всеобщее одобрение.

Лис говорит, что зло существует, а значит, нужно по крайней мере попытаться вступить с ним борьбу;

– что он предлагает почтенному собранию пойти по новому пути;

Ассамблея трепещет от любопытства.

– что единственная борьба, которая еще не была начата, единственная разумная и законная борьба, в которой можно одержать прекраснейшие из побед, – это борьба умов;

– что невозможно, чтобы в этой борьбе, где у сильного бессильный бывает виноват отнюдь не всегда[146 - Перефразированная цитата из басни Лафонтена «Волк и ягненок» (Басни. I, 9); в оригинале «у сильного всегда бессильный виноват» (пер. И. А. Крылова).], где единственным допустимым оружием служат ум, сердце и сознание собственной правоты, Животные не победили своих угнетателей – Людей;

– что ум ведет к победе…

Да, подтверждает Попугаиха, как все дороги ведут в Рим.

– что у идей есть лапы и крылья, они ходят и летают;

– что нужно прибегнуть к печати, самой грозной силе сегодняшнего дня, нужно начертать общую картину звериного удела, звериных естественных потребностей, обрисовать нравы и обычаи каждой разновидности и создать на основании фактов, собранных беспристрастно и серьезно, великую историю звериного рода и его благородных деяний в частной и общественной жизни, в рабстве и на свободе.

С помощью печати Лафонтен, единственный из Людей, о котором к чести его можно сказать, что он был оплакан всеми Зверями, тот самый Лафонтен, о чьей смерти мы сегодня скорбим особенно сильно, сделал для каждого Зверя больше, чем все победители Александра, Шапура и Таррагоны вместе взятые, и даже больше, чем три сотни Лисиц, которые вместе с Самсоном и ослиной челюстью истребили филистимлян[147 - Ветхозаветный Судья-герой Самсон в борьбе с филистимлянами «поймал триста лисиц, и взял факелы, и связал хвост с хвостом, и привязал по факелу между двумя хвостами» и пустил лисиц на поля филистимлян; затем, когда жители Иудеи хотели предать его в руки филистимлян, Самсон убил тысячу человек ослиною челюстью (Суд. 15: 4–5, 15–17).].

Частные разговоры и всеобщее воодушевление заглушили этот протест

Осел гордо поднимает голову. При имени Лафонтена все звери встают и почтительно кланяются. Иные из них предлагают перенести его прах в Ботанический сад[148 - Пародия на перенос во время Революции праха Вольтера (1791) и Руссо (1794) в бывшую церковь Святой Женевьевы, превращенную в 1791 году в Пантеон – усыпальницу великих людей Франции.].

Натуралисты полагали, что главное – взвесить кровь Животных, пересчитать их позвонки и постараться объяснить их благороднейшие склонности посредством физического устройства.

Только сами Животные, уже четыре тысячи лет страждущие под гнетом Человека, способны рассказать о неведомых горестях своей жизни, о своем безграничном мужестве и редких радостях.

Оратор не скрывает своего волнения, и оно передается Ассамблее.

Помолчав несколько мгновений, Лис прибавляет очень решительно:

– что только с помощью печати госпожи Сороки, Гусыни, Утки, Курицы и Клуши – все те, кто в любом другом бою был бы обречен на поражение, – заклюют любого противника, ибо смогут с толком использовать не только свои острые клювы, но и свои прославленные перья;

– что не в стенах представительного собрания надлежит этим дамам предъявлять те по меньшей мере странные претензии, какими они попытались поделиться в этих стенах; по мнению подавляющего большинства, у дам, занимающихся политикой, точно у древних амазонок, становится одним изъяном больше и одной
Страница 20 из 29

прелестью меньше[149 - Амазонки отсекали себе одну грудь, чтобы удобнее было стрелять из лука. Нежелание Лиса видеть «дам» выступающими на звериной ассамблее вполне соответствует общему отношению французов XIX века к женскому участию в политической жизни; даже в ХХ веке положение изменилось далеко не сразу: француженки получили избирательное право лишь в 1945 году.]; итак, пусть по-прежнему остаются украшением лесов и птичников и готовятся в часы, свободные от семейственных забот, поделиться своими соображениями в той публикации, о какой идет речь; самое же главное заключается вот в чем:

он, Лис, имеет честь поставить на обсуждение господ представителей звериной нации три нижеследующие статьи.

Статья первая. Открывается неограниченный кредит для публикации народной, национальной и иллюстрированной истории великого звериного рода.

Кредит будет предоставлен министерством народного просвещения. Левый депутат вносит поправку с требованием предоставлять отчет об использовании предоставленных средств. Крот возражает; он любит покров тайны; он говорит, что не следует проливать свет куда попало. Собравшиеся находят это соображение весьма справедливым и отклоняют поправку.

Статья вторая. Во избежание лжи и клеветы, этих двух ненавистников истины, указанную историю напишут сами Животные, единственные настоящие знатоки вопроса.

Статья третья. Поскольку среди Животных художества и книгопечатание развиты еще недостаточно, звериная нация через посредство своих посланников обратится к Человеку по фамилии Гранвиль, который был бы достоин именоваться Животным, если бы время от времени не осквернял свой прекрасный талант изображением – впрочем, неизменно мастерским – себе подобных (см. «Метаморфозы»[150 - «Метаморфозы нашего времени» – цикл из 71 литографии, которые Гранвиль печатал по отдельности в 1828–1829 годах, а затем в 1829 году соединил под одной обложкой. В этом первом произведении, принесшем ему славу, художник уже использует тот способ изображения, который потом лег в основу «Сцен»: люди и животные соединяются в гротескные фигуры с человеческим телом и звериной головой. В 1836 году альбом был переиздан под названием «Метаморфозы нашего времени, или Люди со звериными головами»; в 1854 году, уже после смерти Гранвиля, переиздан с заново написанными текстами Л. Юара, Л. Люрина, Ш. Монселе и др.]).

Что же касается печатания, звериная нация обратится в издательский дом, снискавший уже немалую известность среди художников, – им командуют господа Ж. Этцель и Полен, Люди без предрассудков[151 - Жан-Батист-Александр Полен (1796–1859) – журналист и издатель, вскоре после выхода «Сцен» прославившийся основанием еженедельника «Иллюстрация», в котором, как легко догадаться по его названию, тексты сопровождались иллюстрациями. Этцель поступил к Полену приказчиком в 1836 году, а с 1837 года стал его компаньоном; издательство располагалось, как следует из дальнейшего текста, в доме 37 по улице Сены; в 1843 году Этцель завел самостоятельное издательское дело и перебрался в дом 76 на улице Ришелье, а c 1860 года его издательство располагалось в доме 18 на улице Жакоб; именно этот адрес указан в комментируемом фрагменте текста в издании 1867 года, а в качестве издателя, к которому обратились животные, там упомянут один Этцель.].

Три статьи поочередно ставятся на голосование и принимаются, несмотря на единодушный протест центра.

Когда Председатель, так умело руководивший дебатами, ничего не говоря и ничего не делая, объявил результат голосования, Ассамблея, как будто под действием электрической искры, поднялась вся, как один Зверь, а многие кинулись пожимать лапу оратору, который, вполне удовлетворенный результатом своей речи, скромно прошел сквозь толпу и уселся у подножия трибуны, вновь поместившись не справа, не слева и не в центре.

«О век болтунов! – воскликнул старый Ирландский Сокол, – о странная логика! у вас есть когти и зубы, весь мир открыт вам, где-то вас ждет свобода, а вы только и думаете о том, чтобы марать бумагу!»

Частные разговоры и всеобщее воодушевление заглушили этот протест.

Ворон вырвал из крыла перо и составил на гербовой бумаге протокол заседания.

Каковой протокол был прочтен, одобрен и парафирован комиссией, назначенной для надзора за его исполнением; каждый из участников собрания обещал по мере сил unguibus et rostro[152 - Клювом и когтями (лат.); в переносном смысле: всеми возможными и доступными средствами.] способствовать успеху предприятия.

На рассвете Лис, поставивший на голосование три статьи, вместе с Орлом, Пеликаном и Юным Кабаном, избранными по жребию нарочно для сего случая, отправились в Сен-Манде и предстали перед господином Гранвилем.

Встреча сия оказалась замечательной сразу в нескольких отношениях.

Господин Гранвиль принял депутатов со всеми почестями, подобающими посланникам, и без труда с ними сговорился. От Лиса он получил некоторые весьма хитроумные наставления касательно нравов и обычаев звериной нации и собирается ими воспользоваться. Решено было, что ради вящего беспристрастия в книге будут изображены не только Животные и что кое-где в ней найдется место и для Человека.

Чтобы добиться этой уступки, господин Гранвиль намекнул, что разница между Человеком и Животным не так велика, как полагают господа посланники, да вдобавок от сравнения Животные только выиграют. Немного поупрямившись из вежливости и скромности, господа послы признали справедливость этого замечания и пришли к согласию также и по этому вопросу.

Поспешность послам не к лицу; Их Превосходительства неторопливо уселись в фиакр и возвратились в Париж. На заставе чиновник, взимающий ввозную пошлину, показал себя очень скверным натуралистом: он принял Кабана за Хряка и попытался получить с него пошлину[153 - Чиновник принял дикого Кабана за домашнего Хряка, то есть за ввозимую пищевую продукцию, и захотел взять с него так называемый octroi – налог на продукты питания и спиртные напитки, ввозимые в столицу; налог взимался на шести десятках застав – проходов, проделанных в окружавшей Париж до 1860 года крепостной стене. Сен-Манде – восточный парижский пригород, где Гранвиль с 1837 года снимал квартиру неподалеку от Венсенского леса, располагался вне крепостной стены, отсюда и «въездные» проблемы Кабана.], получил же лишь удар клыком. Господа послы остановились у дома 37 по улице Сены.

Они были очарованы любезным приемом, какой оказали им издатели.

Сии последние, польщенные тем, что звериная нация, к которой они всегда относились с большим почтением, избрала именно их для публикации столь значительной, обещали работать над этой книгой, сулившей им больше чести, нежели выгоды, со всем возможным тщанием.

Даже Кабан, до того питавший некоторые предубеждения, остался совершенно доволен и с живейшим удовольствием принял в подарок «Историю французов» Т. Лавалле, которую, кажется, оценил весьма высоко[154 - Весь нижеследующий абзац содержит рекламу собственной продукции издательского дома компаньонов – Полена и Этцеля. В издании 1867 года этот список книг обновлен: вместо «Истории французов»
Страница 21 из 29

Теофиля-Себастьена Лавалле (1804–1866), которую Полен и Этцель выпустили в 1838–1840 годах, Кабан – по-прежнему «с живейшим удовольствием» – получает книгу педагога Жана Масе «История куска хлеба. Письма к маленькой девочке о жизни человека и животных», изданную Этцелем в 1861 году.]. Пеликану господин Этцель вручил для его детей, о которых он слышал весьма хвалебные отзывы[155 - В издании 1867 года Пеликан (по легенде, птица, кормящая голодных птенцов собственной кровью и потому считающаяся символом самоотверженной родительской любви) вместо шеститомного иллюстрированного издания волшебных сказок «Книга для детей», которое Этцель и Полен выпустили в 1840 году, получает «Журнал для обучения и развлечения» («Magasin d’еducation et de rеcrеation»), который Этцель вместе с Жаном Масе начал выпускать в 1864 году.], прелестную серию детских книжек; любящий отец был весьма растроган поступком столь деликатным. Господин Полен, к своему великому огорчению, смог лишь пообещать Орлу «Историю Консульства и Империи» г-на Тьера, с которой сей доблестный пернатый давно мечтал познакомиться[156 - В издании 1867 года Орел уносит под крылом «Национальные романы» Эркман-Шатриана и «Необычайные путешествия» Жюля Верна (автора, издания которого принесли Этцелю основную славу), а многотомная книга Тьера, которую Полен начал выпускать только в 1845 году, не упоминается вовсе. Интерес Орла к «Истории Консульства и Империи» понятен: Орел занимал центральное место на гербе Наполеона I и считался императорским символом; но заодно Этцель/Сталь, возможно, обыгрывает контраст между маленьким ростом Тьера, автора этой «Истории», и его непомерным (орлиным) политическим честолюбием. Сохранился неизданный рисунок Гранвиля к «Истории Наполеона, рассказанной его Орлом», которую Этцель первоначально планировал включить в «Сцены» (опубл. в: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 213): на нем Орел гордо восседает на вершине колонны, куда тщетно пытаются взобраться другие животные.]. Что же до Лиса, то этот плут наотрез отказался от подарков и согласился лишь унести несколько тысяч проспектов, которые с хитрым видом посулил распространять везде, где только можно.

После завершения некоторых формальностей было решено, что Павиан и Попугай возьмут на себя роль посредников: они будут сообщаться с господами Животными и получать от них рукописи, в которых авторы не преминут указать адреса своих гнезд, берлог, насестов и проч., и проч., дабы издатели знали, куда посылать оттиски.

Прежде чем расстаться, господа главные редакторы рекомендовали господам будущим сотрудникам присылать в редакцию только рукописи, чисто переписанные разборчивым почерком, дабы при наборе избежать ошибок и опечаток. Они прибавили, что при издании книги, созданной талантами столь многочисленными и разнообразными, всякий порядок расположения очерков оказался бы несправедливым и произвольным, а посему рукописи будут публиковаться по мере поступления; каждой рукописи будет присвоен номер и эту последовательность не сможет нарушить ничто в мире. Господа Животные одобрили эту меру и с потупленным челом и туманным взором разошлись по клеткам, обдумывая кто свою собственную историю, а кто историю своего ближнего.

P.S. Наш друг Попугай под большим секретом сообщил нам кое-какие подробности заседания, которые настоятельно просил не разглашать; однако мы очень хотим порадовать ими читателей, Попугай же, как мы надеемся, сменит гнев на милость, получив несколько дюжин орехов и сахарную голову, которые мы ему только что отправили.

Павиан поначалу выдвинул соблазнительную идею издавать газету с орлиным размахом[157 - В оригинале упомянут формат grand aigle (букв. «большои? орел») – формат бумаги 75 ? 106 см, использовавшийся для кадастровых планов. Об упомянутой ниже сатирической газете «Шаривари» см. примеч. 546.]; он даже сочинил бесконечно скучную передовицу «Вести из леса», в которой с непревзойденным мастерством рассмотрел все вопросы, кроме насущного.

Некий Зверь, пожелавший остаться неизвестным и уже видевший себя в мечтах столь же прославленным, что и сочинители, скрывающиеся за буквами Ж. – Ж., Икс, Игрек и Зет, и проч., и проч., подписал своими инициалами фельетон, воспевавший блистательный дебют в новом балете одной несравненной Стрекозы.

Сине-желтый Ара, Какаду и Колибри взяли на себя иностранные корреспонденции и б?льшую часть раздела «Происшествия». Позволим себе процитировать одну из новостей, которою эти Птицы намеревались украсить первый номер: «Утка с берегов Гаронны сообщает: в наших болотах все чрезвычайно встревожены исчезновением юной Лягушки, любимой всеми товарками. Поскольку пропавшая отличалась весьма пылким воображением, не исключено, что она сама решила свести счеты с жизнью. Все кругом теряются в догадках относительно причин, которые могли толкнуть несчастную на этот отчаянный шаг».

Вот что только что вышло из печати! Великолепные сцены частной и общественной жизни животных. Животные, нарисованные ими самими и списанные с натуры другим. Цена всего 6 су

Пересмешник попросил позволения заканчивать каждый номер газеты подборкой каламбуров на манер парламентской хроники газеты «Шаривари»; он предложил для своей рубрики остроумное название «Бред сивой Кобылы».

Газету предполагалось издавать без рекламных объявлений. Индюк намеревался лично запатентовать идею столь необычную, но Шакал, вхожий на биржу, убедил его, что это излишняя предосторожность, поскольку подражателей у него не найдется[158 - Газета без рекламных объявлений в самом деле оказалась бы неслыханным новшеством: после того как в 1836 году журналист Эмиль де Жирарден произвел настоящую революцию в газетном деле, вдвое снизив цену подписки на свою газету «Пресса» именно за счет систематической публикации платных рекламных объявлений (а для привлечения читателей стал печатать романы с продолжением, так называемые «романы-фельетоны»), его примеру поспешили последовать редакторы других крупных парижских газет.].

Оставалось найти название и управляющего, и дело сладилось бы окончательно, но Лис как зверь здравомыслящий и Заяц как зверь отважный, но все-таки не герой, убоялись сложностей, сопряженных с подобным предприятием. Лис очень мудро заметил, что, издавая газету, Животные непременно скатятся с вершин философии, науки и морали в болото ежедневной политики; что путь журналиста отнюдь не усыпан розами; что Зверям придется иметь дело с сентябрьскими законами о печати и с прокуратурой, за спиной которой маячат штрафы и тюрьма[159 - В сентябре 1835 года, после неудавшегося покушения Фиески на короля Луи-Филиппа, во Франции была вновь введена предварительная цензура для рисунков, литографий и гравюр. Кроме того, закон запрещал призывы к смене государственного строя и нападки на короля и королевскую фамилию; за публикацию текстов такого рода власти возбуждали судебные процессы против газет или авторов; виновные рисковали быть приговоренными к денежным штрафам и даже к тюремному заключению.]; что у Зверей-газетчиков будет много врагов, но мало подписчиков; что им придется уплатить колоссальный
Страница 22 из 29

гербовый сбор и представить огромный залог[160 - С декабря 1830 года издатели ежедневных парижских газет должны были ежегодно платить 2400 франков в качестве залога (в провинции залог был в три раза меньше), а также гербовый сбор – 6 сантимов с каждого печатного листа площадью 30 квадратных дециметров.]; что на это уйдет весь их капитал; что при нынешних ценах на газеты Звери, которые не купаются в роскоши, например Крысы, не наскребут денег на подписку; что всякий, кто задумывает предприятие, полезное для просвещения масс и популярное среди них, обязан прежде всего позаботиться о его дешевизне; и наконец, что газеты уходят, а книги остаются (во всяком случае, на складах).

Я надеюсь в один прекрасный день доказать, что в руках умной Сороки орудие это имеет не меньше силы, чем в когтях Льва или в лапах Лиса

Эти и многие другие причины заставили исключить пункт о газете из повестки ночи без дальнейшего обсуждения.

Вообще нужно заметить, что сей достопамятный заговор был устроен так ловко и так удачно, что назавтра ни г-н префект парижской полиции, ни сторожа Ботанического сада не обнаружили в Париже никаких перемен; они до сих пор пребывают в неведении касательно необыкновенных происшествий этой ночи, навсегда вошедшей в историю революций животного мира и составившей одну из самых чудесных ее страниц.

(Получено по эстафете)

Не успели господа делегаты покинуть издателей «Сцен частной и общественной жизни Животных», как Почтовый Голубь принес им нижеследующее циркулярное письмо, подлежащее немедленному обнародованию и распространению.

Господа Павиан и Попугай,

главные редакторы

Всем Животным

Любезный будущий сотрудник,

Считаем своим долгом сообщить Вам постановление комиссии, уполномоченной надзирать за изданием.

Ради морального и материального успеха той публикации, за которую мы взялись все вместе, рекомендуем господам Животным-сочинителям излагать свои мнения с такой умеренностью и таким беспристрастием, чтобы Животные любого возраста, пола и убеждений, включая Людей, нашли там полезные советы, суровую и справедливую критику, но не сумели обнаружить ничего противного незыблемым законам нравственности и приличий.

По сей причине было постановлено, что всякая статья, содержащая призывы к насилию и злобные выпады, которые столь часто порочат печатные произведения в мире человеческом, оскорбляя чистые сердца и тонко организованные натуры, будет возвращена автору, а имя его с этих пор исчезнет из списка наших сотрудников.

N.B. Редакционный комитет был вынужден привлечь к изданию, исключительно на предмет вычитки гранок, несколько Людей, которые в совершенстве владеют этим нелегким ремеслом и заслуживают благорасположения звериной нации хотя бы по причине своего мизантропического нрава.

    Составлено в парижском Ботаническом саду

По рекомендации господ главных редакторов распространение этого важного документа было поручено многоопытному Ворону, который завел на сей предмет Рекламное агентство, превзошедшее все, чего достигли в этом роде представители рода Человеческого. Сей умный Пернатый взял на себя также рассылку проспектов и доставку выпусков подписчикам в Париже, в департаментах и за границей; нанятые им Утки не боятся ни ветра, ни дождя и превосходят в ловкости самых дерзких из наших разносчиков, а служащие ему Гончие оставят позади самых проворных почтальонов. Благодаря Почтовым Голубям подписчики всех стран станут получать очередные выпуски быстрее, чем по самой прославленной эстафете, причем подписчики городские не будут иметь никаких преимуществ перед подписчиками сельскими. По приказу Ворона афиши будут расклеены на стенах во всех частях света, не исключая и знаменитой Китайской стены. Господа редакторы надеются увидеть в числе своих подписчиков всех Животных и всех Людей, которые достаточно искренни и беспристрастны, чтобы не убояться истин, достойных огласки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/kollektiv-avtorov/sceny-chastnoy-i-obschestvennoy-zhizni-zhivotnyh/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Конференции на эту тему регулярно проводятся в РГГУ, по их итогам выпускаются сборники статей о «риторике бестиарности» и «бестиарном коде культуры».

2

Во Франции недавно вышел первый том «Словаря знаменитых котов», посвященный реальным котам (Dictionnaire des chats illustres ? l’usage des ma?tres cultivеs. T. 1. Chats rеels. Paris, 2014); второй том, в котором будут собраны коты вымышленные, должен воспоследовать; вышел также и «Словарь животных во французской литературе»; в первом томе собраны обитатели воздуха и воды (Dictionnaire des animaux de la littеrature fran?aise. H?tes des airs et des eaux. Paris, 2015); во второй том, также еще не появившийся, войдут сухопутные звери.

3

Cм., напр.: Тимофеева О. Зверинец духа // Новое литературное обозрение. 2011. № 107. С. 164–175; Fontenay E. de. Le silence des b?tes. La philosophie ? l’еpreuve de l’animalitе. Paris, 1998.

4

См. раздел «Дискурсы доместикации» в «Новом литературном обозрении» (2015. № 132).

5

Блестящий анализ этой весьма ангажированной науки, созданной борцами за права животных, см. в статье В. Михайлина и Е. Решетниковой «“Немножко лошади”: антропологические заметки на полях анималистики» (Новое литературное обозрение. 2013. № 124. С. 322–342).

6

«Вот проносится роскошный экипаж, и вы устремляете любопытный взор к портьере, в надежде поймать кокетливую улыбку юной красавицы, но видите лишь очередную Валаамову ослицу, с важным и глупо-удивленным видом созерцающую деревья, дома и людей. На экипаже красуется надпись крупными буквами: “ОЧИЩЕННОЕ МОЛОКО ОСЛИЦ, ВСКОРМЛЕННЫХ МОРКОВЬЮ”» (Майнцер Й. Молочница // Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 754; пер. С. Козина).

7

В повести Бальзака «Полковник Шабер» супруга заглавного героя за завтраком в роскошной столовой играет c обезьянкой.

8

Об обилии обезьян на парижских улицах свидетельствует Дельфина де Жирарден в очерке от 26 августа 1837 года: «Сегодня на улицах обезьян больше, чем людей. Нельзя не признать, что одеты эти господа очень прилично: одни в мундирах, со шпагой на боку, другие в красных халатах; одни в егерских куртках, другие в помещичьих рединготах. Мало того что они одеты со вкусом, – они еще и здороваются очень учтиво, а некоторые даже предъявляют паспорт; особенно хорош один, который разъезжает верхом на пуделе: к нему у нас никаких претензий. Но, с другой стороны, согласитесь, что неприятно, открыв окно, обнаружить на подоконнике совершенно незнакомую вам обезьяну; ничуть не лучше, спокойно идя по тротуару, внезапно почувствовать обезьяну у себя на плече» (Жирарден Д. де. Парижские письма виконта де Лоне. М., 2009. С. 162).

9

Некоторые описания этого зверинца приведены в кн.: Мильчина В. А. Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь. М.:
Страница 23 из 29

Новое литературное обозрение, 2013. С. 616–624. В начале 1840-х годов интерес к этому заведению был очень велик; почти одновременно с появлением «Сцен частной и общественной жизни животных» в Париже вышли из печати сразу несколько посвященных ему книг: «Один день в Ботаническом саду» А. де Сайе (январь 1841); «Физиология Ботанического сада» Пьера Бернара и Луи Куайяка (ноябрь 1841), «Ботанический сад. Историческое и живописное описание Музея естественной истории, зверинца, теплиц, минералогических и анатомических галерей и Швейцарской долины» тех же авторов при участии препаратора Жерве и ботаника Лемау (ноябрь 1842), а также «Ботанический сад. Описание нравов млекопитающих из зверинца и Музея естественной истории» Пьера Буатара с «историческим, описательным и живописным» предисловием Жюля Жанена (январь 1842); в скобках указаны даты завершения двух последних изданий, которые, как и «Сцены», вначале печатались отдельными выпусками. Название «Ботанический сад» стало даже предметом судебного разбирательства: Жак-Жюльен Дюбоше, издатель книги Буатара, обвинил Кюрмера, издателя книги Бернара и Куайяка, в похищении у него этого названия, но суд счел, что название общественного заведения не может являться чьей-то литературной собственностью (см.: Feuilleton du journal de la librairie. 18 septembre 1841; 23 dеcembre 1841).

10

C м.: Brivois J. Bibliographie des ouvrages illustrеs du XIX

si?cle. Paris, 1883. P. 366. В нашем издании эта гравюра помещена на обложке и на с. 88.

11

Подробнее об истории этого издания см.: Мильчина В. А. Французы, нарисованные ими самими и переведенные русскими // Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. С. 5–40.

12

Это второе название, прямо отсылающее к «Французам, нарисованным ими самими» Кюрмера, фигурирует также в рекламном проспекте «Сцен», составленном Этцелем. В дальнейшем сборник нередко так и называли: «Животные, нарисованные ими самими». Сходство названий приводило даже к смешным недоразумениям: так, «Отечественные записки» в 1841 году сообщили своим читателям о выходе в свет книги «Французы, англичане и другие животные, нарисованные ими самими» (см.: Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе: русский физиологический очерк. М., 1965. С. 70).

13

Другой, не менее, а то и более высокий образец, на который ориентировался Этцель, – «Человеческая комедия» Бальзака, издателем которой он вместе с Фюрном и Дюбоше стал в 1841 году, вскоре после того как начал издавать «Сцены». И название всей книги – «Сцены частной и общественной жизни Животных» и подзаголовок – «Этюды современных нравов» – обыгрывают названия бальзаковских циклов: в «Человеческую комедию» входят «Этюды о нравах», а открывают их «Сцены частной жизни».

14

Об Этцеле см.: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. – J. Hetzel (Stahl). Paris, 1953; De Balzac ? Jules Verne: un grand еditeur du XIX

si?cle. P. – J. Hetzel. Paris, 1966; Pierre-Jules Hetzel (1814–1886): еditeur, еcrivain, homme politique. Paris, 1986; Un еditeur et son si?cle: Pierre-Jules Hetzel (1814–1886) / Еd. Chr. Robin. Saint-Sеbastien, 1988; Histoire de l’еdition fran?aise. Le temps des еditeurs. Du romantisme ? la Belle Еpoque. Paris, 1990. T. 3. P. 210–213, 468–473; Petit N. Еditeur exemplaire, mod?le de p?re, hеros du roman: figures d’Hetzel // Biblioth?que de l’Еcole des chartes. 2000. T. 158. P. 197–221.

15

См., напр.: Revue de Paris. 1837. T. 46. P. 351. С 1837 года Этцель выпускал религиозные книги под маркой собственной издательской фирмы, располагавшейся по адресу улица Сены, дом 33.

16

Lavallеe Th. Histoire des Fran?ais, depuis le temps des Gaulois jusqu’en 1838. Paris, 1838–1840. T. 1–4. Лавалле и дальше продолжал сотрудничать с Этцелем; для его следующего коллективного издания «Бес в Париже» он сочинил очерк «Допотопный Париж», где сослался на «Сцены»; о некоей допотопной рыбе там говорится: «какая жалость, что в те поры не нашлось Гранвиля, чтобы описать нам сцены частной и общественной жизни этой рыбы» (Le Diable ? Paris. Paris, 1846. T. 2. P. 59).

17

BNF. NAF. T. 17013, fol. 33–38 v.

18

Об этой моде знали и в России, и консервативный журнал «Маяк» в марте 1844 года возмущенно сообщал, что «в своенравном до безумия Париже явилась странная охота титуловать себя именами животных, называться львами, львицами, тиграми», и называл это обыкновение «гадким» (цит. по: Цейтлин А. Г. Указ. соч. С. 204).

19

Сатирическая газета «Шаривари» высмеяла эту манию в номере от 16 августа 1839 года; здесь описана целая толпа юных приказчиков и лавочников, «подающих прекраснейшие надежды в торговле сукном, бакалейным или скобяным товаром». Они усаживаются на бульваре и всякого увиденного ими человека превращают в «тип», о котором строчат очерк. Так рождаются на свет типы, именуемые «человек, выходящий из театра», «человек, страдающий из-за шумного соседа», «собачий парикмахер» или «чистильщик сапог»; впрочем, печатать их портреты издатели не торопятся.

20

Объявлен в «Bibliographie de la France» 14 ноября 1840 года.

21

Huart L. Musеum parisien: histoire physiologique, pittoresque, philosophique et grotesque de toutes les b?tes curieuses de Paris et de la banlieue, pour faire suite ? toutes les еditions des Cuvres de M. de Buffon. Paris, 1841. Р. 1–2, 28.

22

Кроме того, некоторые животные в этом «светском зверинце» имеют весьма специфическую репутацию, которою авторы «Сцен» не воспользовались; например, «медведем» здесь называется старая и неудачная пьеса, которую автор в свое время не сумел пристроить в театр для постановки и по прошествии многих лет пытается наверстать упущенное.

23

На другое произведение Гофмана – повесть «Повелитель блох» – в одном из рассказов, вошедших в «Сцены», есть прямая ссылка (см. примеч. 491).

24

Gazette des salons, journal des dames et des modes. 30 avril 1838. P. 379.

25

Словарь «звериных» идиом французского языка см. в кн.: La Symphonie animale. Les animaux dans les expressions de la langue fran?aise. Paris, 1992.

26

Их использует Бальзак в рассказах «Сердечные страдания английской Кошки» и «Путешествие парижского Воробья в поисках наилучшего правления» (рассказ, опубликованный за подписью Жорж Санд, но в реальности написанный автором «Человеческой комедии»; см. об этом примеч. 226 к тексту «Сцен»). Творчество Бальзака вообще изобилует «звериными метафорами»; cм., напр.: Hoffmann L. – F. Les Mеtaphores animales dans Le P?re Goriot // L’Annеe balzacienne-1963, Paris, 1963. P. 91–105. Этот исследователь насчитал в «Отце Горио» 53 сравнения с животными – больше половины сравнений во всем романе, причем сравнения эти, как правило, нелестные, принижающие (отсюда, по мнению Гофмана, общая пессимистическая интонация романа). О том, что подобные сравнения у Бальзака носят порой не просто риторический характер и служат доказательствами единства человеческого и животного мира, см.: Couleau Chr. Les animaux sont-ils des personnages comme des autres? // La Comеdie animale: Le bestiaire balzacien / Sous la dir. d’A. Dеruelle. Actes de la journеe d’еtudes organisеe en juin 2009 (http://balzac.cerilac.univ-paris-diderot.fr/wa_files/Bestiaire-Couleau.pdf).

27

C м. рассказ «Путешествие парижского Воробья в поисках наилучшего правления».

28

Названные фразеологизмы, так сказать, вечны, но к услугам авторов были и идиомы, принадлежащие конкретной эпохе и конкретному ремеслу: например, в том же «Руководстве» Бальзак обыгрывает типографский жаргон, на котором тискальщиков называли медведями, а наборщиков – мартышками (см. примеч. 318).

29

Наст. изд., с. 79. Далее ссылки на настоящее издание даются в скобках в тексте с указанием страницы.

30

«Сцены» стали первой книгой, где Этцель выступил как литератор под псевдонимом Сталь; под ним он печатал свою прозу всю
Страница 24 из 29

жизнь. Псевдоним этот вызывает удивление: во Франции совсем недавно жила и работала знаменитая писательница Жермена де Сталь (1767–1817); правда, по-французски ее фамилия пишется Sta?l, а этцелевский псевдоним – Stahl, однако при произношении разница стирается. Тем не менее Этцель очень дорожил этим псевдонимом; в его бумагах сохранился листок, исписанный разными вариантами написания этой фамилии: Staal, Stall, Sthal, Sthaal (см.: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 26).

31

С Бальзаком Этцель во время работы над «Сценами» очень сдружился. Именно по настоянию Этцеля Бальзак сам написал знаменитое «Предисловиек “Человеческой комедии”», хотя первоначально собирался поручить это кому-нибудь другому: Шарлю Нодье или Жорж Санд. Из трех соиздателей первого издания бальзаковских романов и новелл под общим названием «Человеческая комедия» Этцель был самым деятельным и увлеченным (см. подробнее примеч. 96 к тексту «Сцен»).

32

Цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 24. В самом деле многие тексты, объявленные в рекламном проспекте, в книгу не вошли.

33

Balzac H. de. Correspondance. Paris, 1966. T. 4. P. 468; письмо от июля (?) 1842 года. В том же духе написана пародийная заметка в газете "Шаривари" от 5 декабря 1841 года, сочиненная, по-видимому, Бальзаком и его приятелем рисовальщиком Лораном-Жаном (см.: Ibid. P. 354). В ней процитированы письма, якобы присланные издателям «Сцен» как участниками сборника (Бальзаком, Жаненом, Жорж Санд), так и знаменитостями, не имевшими к нему никакого отношения (поэт Гюго или художник Энгр); все они, каждый на свой лад, превозносят «Сцены», а затем авторы публикации замечают, что эта по-настоящему прекрасная, занимательная и остроумная книга в подобных рекламных славословиях не нуждается. Впрочем, дело уже сделано и славословия прозвучали.

34

Цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 23. Добавим, что в окончательном варианте книги жанровая коллекция еще шире: здесь и политическая хроника, и автобиографический роман, и роман воспитания, и театральная рецензия, и научно-популярная литература, и мемуары, и переписка, и исторический анекдот.

35

Позднее Этцель утверждал, что никто из вкладчиков «Сцен» не знал, кто скрывается за этим псевдонимом, хотя для Бальзака, например, личность П. – Ж. Сталя никакой загадки не составляла уже в пору работы над книгой; см. подробнее примеч. 628 к тексту «Сцен».

36

О том, как Этцель предлагал писателям выбор животного для рассказа, можно судить по уже цитированному письму к Альфреду де Мюссе, в конце которого он просит: «Не затруднит ли Вас, когда Вы остановите свой выбор на каком-то звере или по крайней мере определите тех зверей, о которых писать не хотите, прислать мне список этих последних, чтобы я мог их предложить господам Нодье и Бальзаку?» (цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 24).

37

C м. примеч. 318, 323, 348, 349 к тексту «Сцен».

38

Grenier E. Souvenirs littеraires. Paris, 1894. P. 236.

39

См.: Petit N. Еditeur exemplaire… P. 200–201.

40

Stahl P. – J. (Hetzel P. – J.) B?tes et gens. Bruxelles et Leipzig, 1854. P. 5.

41

См., напр.: Lyon-Caen B., Thеrenty M. – ?. Balzac et la littеrature zoologique. Sur les Sc?nes de la vie privеe et publique des animaux // Bestiare balzacien (http://balzac.cerilac.univ-paris-diderot.fr/wa_files/Bestiaire-Lyon-Caen-Therenty.pdf).

42

О животных в карикатуре см., в частности, серию книг А. Россомахина и его коллег (Россомахин А. А., Хрусталёв Д. Г. Русская Медведица, или Политика и похабство. СПб., 2007; Они же. Польская диета Русского Медведя. СПб., 2009; Успенский В. М., Россомахин А. А., Хрусталёв Д. Г. Медведи, Казаки и Русский Мороз: Россия в английской карикатуре до и после 1812 года. СПб., 2013).

43

Один из первых биографов Гранвиля Шарль Блан назвал этих гранвилевских людей со звериными мордами «кентаврами наоборот»: у кентавров, как известно, голова была человеческая, а тело – звериное, конское (Blanc Ch. Grandville. Paris, 1855. P. 22).

44

См. подробнее примеч. 30 к тексту «Сцен».

45

Об этом методе и вообще о гранвилевских метаморфозах см.: Renonciat A. Mеtamorphoses des «mеtamorphoses» de Grandville // Contribution ? L’Cil еcrit. Еtudes sur les rapports entre texte et image, 1800–1940. Volume en l’honneur de Barbara Wright, еditе par Derval Conroy et Johnnie Gratton, Gen?ve, 2005 (http://www.ceei.univ-paris7.fr/07_ressource/01/document/02.html). Говоря о традиции, на которую опирался Гранвиль, рисуя своих полулюдей-полуживотных, следует непременно назвать имя Гойи, которого создатель «Метаморфоз», по-видимому, хорошо знал; он, между прочим, иллюстрировал первую во Франции статью об испанском художнике, которая появилась в 1834 году в «Живописном журнале» (Magasin pittoresque. 1834. P. 324–325; ср.: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. Paris, 1985. P. 118). Помимо портрета Гойи работы Гранвиля, статью сопровождают две «Капричос», из которых одна (Осел-генеалогист), как и все прочие многочисленные Ослы, нарисованные Гойей, находится в несомненном родстве с гранвилевским Ослом-академиком (см. наст. изд., с. 218). Сердечно благодарю за эту подсказку И. А. Доронченкова.

46

Massonnaud D. Le re?alisme comme «e?pizootie»: Pour un re?alisme artistique mineur // Animal au XIX

si?cle / Sous la direction de Paule Petitier (http://www.equipe19.univ-paris-diderot.fr/Colloque%20animal/Massonnaud/Massonnaud.pdf); Hardouin-Fugier E. Le peintre et l'animal en France au XIX

si?cle. Paris, 2001.

47

Цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 25.

48

Blanc Ch. Grandville. P. 67–68. Порой Гранвиль совмещал оба принципа даже в пределах одного изображения: так, 18 апреля, 9 и 22 мая 1833 года он поместил в газете «Карикатура» серию литографий «Кабинет естественной истории», где некоторые персонажи имеют человеческое тело и звериную голову, некоторые – наоборот, человеческую голову и звериное тело, а полноценный человек среди них всего один – сам художник, их всех рисующий (см.: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 82).

49

BNF. NAF. T. 16954, doc. 193.

50

Цит. по: Brivois J. Bibliographie des ouvrages illustrеs du XIX

si?cle. P. 365. В этом же проспекте Этцель подчеркивал, что за гравюры по рисункам Гранвиля возьмутся наилучшие мастера своего дела: Эндрю, Бест и Лелюар, Бревьер, Каке и Годар – и что «Гранвиль будет воспроизведен бережно как никогда» (Ibid. P. 366). Гранвиль, впрочем, чаще всего оставался недоволен работой граверов и считал, что они воспроизводят его рисунки недостаточно точно; см.: K?nel Ph. Autour de J. – J. Grandville: les conditions de production socio-professionnelles du livre illustrе romantique // Romantisme. Le livre et ses images. 1984. № 43. P. 45–62.

51

См.: Renonciat A. J. – J. Grandville. Paris, 2006. P. 11.

52

C м.: Renonciat A. Mеtamorphoses. Op. cit.

53

BNF. NAF. T. 16954, doc. 193.

54

Lyon-Caen B., Thеrenty M. – ?. Balzac et la littеrature zoologique. P. 3.

55

Balzac H. de. Correspondance. T. 4. P. 454–455.

56

Цит. по: Brivois J. Bibliographie des ouvrages illustrеs. P. 365–366.

57

Brivois J. Bibliographie des ouvrages illustrеs du XIX

si?cle. P. 363.

58

Balzac H. de. Lettres ? Madame Hanska. Paris, 1990. T. 1. P. 639.

59

К этому времени издатель Шарпантье уже начал выпускать дешевые издания по три с половиной франка за том; см.: Martin O., Martin H. – J. Le monde des еditeurs // Histoire de l’еdition fran?aise. Le temps des еditeurs. Du romantisme ? la Belle Еpoque. Paris, 1990. T. 3. P. 195).

60

Изготовлены были следующие статуэтки: Заяц (мелкий чиновник), Петух (дуэлянт), Ястреб (квартировладелец) и Кот (милорд Пуф); три первые – по мотивам «Истории Зайца», четвертая – по мотивам «Сердечных страданий английской Кошки». Скульптора и его подельников приговорили к конфискации контрафактных статуэток и возмещению убытков. См.: Feuilleton du Journal de la librairie. 5 fеvrier 1842. P. 6–7.

61

О гонорарах книжных иллюстраторов
Страница 25 из 29

в 1830–1840-е годы см.: K?nel Ph. Mеtier d’illustrateur. Rodolphe T?pffer, J. – J. Grandville, Gustave Dorе. Gen?ve, 2004. P. 151–156. Для сравнения: в 1841 году Бальзак продал права на 20 томов своих сочинений за 30 000 франков.

62

Цит. по: Renonciat A. P. – J. Hetzel et J-J. Grandvile // Pierre-Jules Hetzel (1814–1886). Editeur, еcrivain, homme politique. Paris, 1986. P. 28.

63

Vaillant A. La modernitе littеraire // Civilisation du journal. Histoire culturelle et littеraire de la presse fran?aise au XIX

si?cle / Sous la direction de D. Kalifa, Ph. Rеgnier, M. – ?. Thеrenty, A. Vaillant. Paris, 2011. P. 1527.

64

См.: Agulhon M. Le sang des b?tes. Le probl?me de la protection des animaux en France au XIX

si?cle // Romantisme. 1981. № 31. P. 86. Об аналогичной борьбе в Англии см.: Dardenne E. Re?surgence de la question des droits des animaux a? la pe?riode victorienne // L'animal au XIX

si?cle / P. Petitier еd. (http://www.equipe19.univ-paris-diderot.fr/Colloque%20animal/Dardenne.pdf). В статье М. Агюлона прекрасно показано, что защитники животных пеклись в первую очередь о нравственности людей, а точнее – пролетариев; по этой логике, не следовало забивать скот у всех на глазах по той простой причине, что вид крови может возбудить чернь и спровоцировать революционные ужасы в духе 1793 года.

65

C м., напр., предисловие Р. Фортассье к отдельному изданию текстов Бальзака, вошедших в «Сцены» (Balzac H. de. Peines de cCur d’une chatte anglaise / Еd. R. Fortassier. Paris, 1985. P. 13).

66

C м.: Agulhon M. Op. cit. P. 97. Под философами подразумевается прежде всего Декарт с его идеей животных-машин.

67

C м. подробнее в примеч. 189, 200 к тексту «Сцен».

68

Lagenevais F. de. La littеrature illustrеe // Revue des deux mondes. 1843. T. 1. 15 fеvrier. P. 662. Под этим именем, согласно каталогу Национальной библиотеки Франции, выступал барон Блаз де Бюри; впрочем, существует и другая точка зрения, согласно которой эта фамилия – коллективный псевдоним редакции журнала «Ревю де Де Монд».

69

Картинка эта распространялась в виде отдельного эстампа; о предшественниках и последователях Лафатера в демонстрации этой эволюционной схемы см.: Ямпольский М. Б. Зоофизиогномика в системе культуры // Труды по знаковым системам. Вып. 23. Тарту, 1989. С. 63–79.

70

Cходным образом, но в обратном порядке в известной серии рисунков карикатурист Филиппон превращал голову короля Луи-Филиппа в грушу (см. эту иллюстрацию в кн.: Мильчина В. А. Париж в 1814–1848 годах. С. 846).

71

Цит. по: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 101 (Галль – создатель френологии, или, как писали в России в XIX веке, черепословия, то есть науки об определении характера по форме черепа; натуралист Кювье был известен умением восстанавливать облик ископаемых животных по одной кости). О Гранвиле и Лафатере см. также: Lyon-Caen B., Thеrenty M. – ?. Balzac et la littеrature zoologique. P. 6; K?nel Ph. Buffon de l’humanitе. La zoologie politique de J. – J. Grandville (1803–1847) // Revue de l’Art. 1986. № 74. Р. 21–28.

72

См.: Hardouin-Fugier E. Le peintre et l'animal. P. 145–147; Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 108–110; эти серии профилей были воспроизведены в «Литературной газете» (1844. № 13. С. 226) под названием «Фантазия Ж. – Ж. Гранвиля». Ср. суждение Бодлера о гранвилевском мировосприятии: «С нечеловеческим мужеством он всю жизнь пытался переделать Божий мир. Он хватал его, корежил, перестраивал, объяснял, комментировал, и природа под его руками превращалась в сущий Апокалипсис» (Бодлер Ш. Об искусстве. М., 1986. С. 167; пер. Н. Столяровой и Л. Липман).

73

См.: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 110.

74

Биограф Гранвиля Шарль Блан считал, что целью художника было напомнить людям об их родстве с животными, чтобы они не слишком зазнавались (Blanc Ch. Grandville. P. 28).

75

Цит. по: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 204. Сказать наверняка сложно, но, вероятно, Гранвиль имел в виду иллюстрацию, которая в нашем издании напечатана на с. 643.

76

Ямпольский М. Б. Зоофизиогномика в системе культуры. С. 69. О многовековой традиции зоофизиогномики см.: Baltrusaitis J. Physiognomonie animale // Baltrusaitis J. Aberrations. Essai sur la lеgende des formes. Les perspectives dеpravеes-1. Paris, 1995. P. 13–85. Сердечно благодарю Н. Н. Мазур, напомнившую мне об этой монографии.

77

Сам Этцель в уже цитировавшемся письме к Альфреду де Мюссе формулировал это так: «Люди, вообще говоря, ничем не хуже и не лучше животных. Страсти, заботы и радости – все это примерно одинаковое у всех живых существ, летают ли они, плавают ли или ходят на четырех ногах» (цит. по: Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses еditeurs. P. 23).

78

Еще одно отличие от басни приводит в своем предуведомлении сам Этцель: в басне Человек «всегда играл главную роль, а Животное – второстепенную; одним словом, там Человек занимался Животным, а здесь, в нашей книге, Животное занимается Человеком» (см. наст. изд., с. 56).

79

Blanc Ch. Grandville. P. 21–22.

80

Dеruelle A. L’animal, alibi de l’histoire. P. 5 (http://www.equipe19.univ-paris-diderot.fr/Colloque%20animal/Dеruelle.pdf). Гранвиль в начале своей карьеры отдал дань и таким изображениям: на обложке «Метаморфоз» (1828–1829) люди смотрят на экран, где им показывают звериные морды с подписями: Козел – сладострастие, Лев – ярость и проч. (Renonciat A. La vie et l’Cuvre de J. – J. Grandville. P. 48).

81

Lagenevais F. de. Littеrature illustrеe. P. 662.

82

C м. подробнее примеч. 226 к тексту «Сцен».

83

Lagenevais de. Littеrature illustrеe. P. 663–664.

84

Grenier E. Souvenirs littеraires. P. 235.

85

Впрочем, в неопубликованных набросках предисловия к изданию 1852 года Этцель признается, что теперь, в эпоху воскрешенной империи, смотрит на представительные собрания более снисходительно (BNF NAF. № 17013, fol. 210).

86

Особенно странно, что этой морали не заметил именно критик «Ревю де Де Монд» – журнала, который в 1840-е годы был главным блюстителем консервативной морали и в литературной, и в общественной жизни; см.: Diaz J. – L. La Revue des Deux Mondes et les canons littеraires (1831–1852) // Revue d’histoire littеraire de France. 2014. № 1. Р. 67–88.

87

«Причиной всех моих бедствий стало мое одиночество; создай я семью, быть может, она выручила бы меня в час опасности, и ныне я не влачил бы унылое существование изгнанника, обреченного питаться лишь несъедобными моллюсками» (с. 143).

88

Название стихотворения русского поэта Батюшкова тут как нельзя кстати.

89

В этом выборе оживает та древняя басенная традиция, которую М. Л. Гаспаров назвал «желанием продемонстрировать незыблемость мирового порядка», определяющим структуру басенного сюжета: «Некто захотел нарушить положение вещей так, чтобы ему от этого стало лучше; но когда он это сделал, оказалось, что ему от этого стало не лучше, а хуже» (Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. 1. О поэтах. М., 1997. С. 248–249).

90

Об этом моралистическом аспекте повести Шатобриана, который предпочли не заметить читатели XIX века, узнававшие себя в Рене и восхищавшиеся его примером, вместо того чтобы уберечься от подражания ему, см.: Glaudes P. «Renе»: un rеcit exemplaire? // Chateaubriand et le rеcit de la fiction / F. Bercegol et P. Glaudes еd. Paris, 2013. P. 141–169. Почти дословные цитаты из повести «Рене», касающиеся, в частности, привычки как замены счастья, см. в рассказе Л. Бода «Медведь» (с. 201–202).

91

Цит. по: Lyon-Caen J. Louis Reybaud panoramiste // Romantisme. L’Cuvre-monde au XIX

si?cle. 2007. № 136. P. 38. Исследовательница отмечает, что о необходимости избавиться от неуместных претензий и занять в мире именно свое, пусть и скромное, место говорят также многие сочинения знаменитого романиста Поля де Кока (Ibid. P. 32).

92

По-видимому, с этой убежденностью, что никто не должен менять установленного порядка вещей и собственного социального статуса, связаны и более или менее резкие насмешки над женщинами-писательницами, «протофеминистками», которые
Страница 26 из 29

не желают ограничить свою жизнь «домашним кругом» (особенно много говорится об этом в рассказе, написанном как раз женщиной, – в «Письмах Ласточки к Канарейке» Мари Менессье-Нодье).

93

C м. популярное изложение доктрины Фурье в книге его страстной почитательницы: Gatti de Gamond Z. Fourier et son syst?me. Paris, 1838. P. 92–93.

94

Fourier Ch. Le Nouveau monde industriel et sociеtaire. Paris, 1829. P. 546–547. Аналогии животных с социальными типами вообще были в ту пору распространены; на них, например, построил свою книгу «Ум животных» (1847) фурьерист А. Туссенель, к сожалению известный не только этим сочинением, но и своими антисемитскими декларациями. Об этом аналогическом принципе у Туссенеля и об отказе от него у Мишле в книгах «Птица» и «Насекомое» см.: Roman M. Histoire naturelle et reprеsentation sociale apr?s 1848 (Toussenel/Michelet) // L’Animal au XIX

si?cle (http://www.equipe19.univ-paris-diderot.fr/Colloque%20animal/Roman.pdf).

95

Ср.: Sylvos F. Matеrialisation de l’immatеriel dans quelques utopies de la premi?re moitiе du si?cle // La production de l'immatеriel: thеories, reprеsentations et pratiques de la culture au XIX

si?cle. Saint-Еtienne, 2008. P. 309–310. Аналогичным образом несколькими годами раньше Альфред де Мюссе во второй статье из цикла «Письма Дюпюи и Котоне» (Revue de Deux Mondes. 1836. Dеcembre) для опровержения утопических социально-реформаторских теорий прибегает к сравнению людей с животными: орлов не заставишь идти гуськом друг за дружкой, а утки не умеют жить в одиночестве; точно так же человеческое общество не переделаешь, как ни старайся.

96

Мареск еще раз выпустил эту книгу в 1855 году.

97

Некоторые исследователи ошибочно считают этот год датой первой публикации сборника (см., напр., примеч. 452 к тексту «Сцен»). В литературе встречается также указание на издание 1866 года, но в каталоге Французской национальной библиотеки оно не значится и увидеть его мне не удалось. Судя по тому, что 25 декабря 1866 года Золя благодарил Этцеля за этот сборник (Parmеnie A., Bonnier de La Chapelle C. Histoire d’un еditeur et de ses auteurs. P. 474), он вышел из печати в конце 1866 года, но с датой 1867 на титульном листе.

98

C м.: Balzac H. de. Cuvres compl?tes. Paris, 1973. T. 25 (Les Bibliophiles de l’originale) / Notices et notes par J. – A. Ducourneau; Balzac H. de. Nouvelles et contes. Paris, 2006. T. 2 (Quarto) // Еdition еtablie, prеsentеe et annotеe par I. Tournier.

99

Musset A. de. Contes. Paris, 2010 / Prеsentation, notes, notices, chronologie et bibliographie par S. Ledda.

100

C м. подробнее примеч. 101 и 470 к тексту «Сцен».

101

Picard M. – A., Vidal G. L’animal spirituel. Les animaux ont-ils une ?me? Paris, 1994.

102

Le Guide des restaurants fant?mes, ou les Ridicules de la sociеtе fran?aise. Paris, 2007.

103

«Cеверная пчела» сообщает 15 мая 1842 года, что в Петербург привезли весь первый том «Сцен» и 20 тетрадок второго. Но еще до этого, 5 апреля и 11 октября 1841 года, газета помещала информацию о появлении «Сцен», тогда существовавших только в виде отдельных выпусков.

104

Случались, впрочем, смешные недоразумения: «Литературная газета» в 1845 году (№ 29. С. 485) поместила очень лестную заметку об авторе рисунков к книге «Животные, нарисованные ими самими», назвала эти рисунки шедеврами в своем роде, а художника – настоящим Лафонтеном или Крыловым в живописи, однако на протяжении всей заметки художник этот именуется… Гаварни, хотя подразумевается несомненно Гранвиль.

105

Даль В. И. Избранные произведения. М., 1983. C. 239.

106

Толбин В. Моншеры // Финский вестник. 1847. № 8. С. 17; цит. по: Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе. С. 203–204.

107

Гребёнка Е. П. Записки студента. Путевые записки зайца. СПб., 1900. С. 98.

108

См., напр.: Цейтлин А. Г. Указ. соч. С. 169.

109

Псевдоним украинской и русской писательницы М. А. Вилинской, которая в 1865 году в Париже познакомилась с Этцелем и вскоре получила от него исключительные права на перевод опубликованных им книг, в том числе романов Жюля Верна (см.: Dmytrychyn I. Les aventures extraordinaires d’un еditeur en Russie: Marko Vovtchok et la maison d’еdition Hetzel // Французы в научной и интеллектуальной жизни России XIX века. М., 2013. C. 76–94).

110

Вот один образец переводческой методы Марко Вовчка. Рассказ Мюссе кончается монологом Соловья, влюбленного в Розу: «Я всю ночь заливаюсь в ее честь, а она спит и не слышит меня. Теперь ее чашечка закрыта, и она качает в ней дряхлого Скарабея; завтра утром, когда я улечу спать, не помня себя от горя и усталости, она раскроет свои лепестки и Пчела вонзит жало прямо ей в сердце!» (с. 637). В переводе 1871 года мы не найдем ничего подобного; здесь место этого трагического финала занимает вялая нравоучительная концовка, в которой повествователь-Дрозд сводит счеты с обманувшей его Дроздихой: «Жизнь моя была надолго разбита, но я не мстил. Я не только не мстил, но старался извинить ее в своих глазах. Я говорил себе: Все-таки, если она и не была Белой Дроздихой, она желала казаться Белой Дроздихой. Значит, у нее все-таки было стремление, было сознание… Увы! от этих объяснений и оправданий мне не много легче! О вы, легковерные Белые Дрозды! Да послужит вам мой печальный пример полезным уроком! Смотрите в оба при выборе Белой Дроздихи!» Ни Розы, ни Соловья; пример в самом деле печальный – для переводчиков…

111

Сталь П. – Ж. Сцены из частной и общественной жизни животных: этюды современных нравов / Перевод с французского под редакцией И. Ф. Василевскаго (Буква). CПб., 1897.

112

C м.: Бальзак О. де. Собр. соч.: В 15 т. Т. 15. М., 1955; пер. Б. Грифцова.

113

В ХХ веке «История белого дрозда» была выпущена отдельной брошюрой в 1911 году в Вильне (без указания переводчика), а затем вышла в переводах К. А. Ксаниной (впервые: Мюссе А. де. Избранные произведения: В 2 т. Т. 2. М., 1957) и А. Косс (впервые: Французская романтическая повесть. М., 1982).

114

Иностранная литература. 2003. № 4; Там же. 1999. № 8; с незначительными исправлениями оба рассказа перепечатаны в кн.: Нодье Ш. Сказки здравомыслящего насмешника / Пер. В. Мильчиной. М., 2015.

115

C м. подробнее примеч. 561 к тексту «Сцен».

116

Это предположение уже было высказано французской исследовательницей творчества Бальзака; см.: Balzac H. de. Peines de cCur d’une chatte anglaise / Еd. R. Fortassier. Paris, 1985. P. 13.

117

См.: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 208. О влиянии рисунков Гранвиля на мультипликатора Владислава Старевича во время работы над фильмом по мотивам «Рейнеке-лиса» Гёте (1937–1941) cм.: Ямпольский М. Б. Старевич: мимика насекомых и культурная традиция // Ямпольский М. Б. Язык – тело – случай: Кинематограф и поиски смысла. М., 2004. С. 145–151; Гращенкова И. Н. Кино серебряного века. М., 2005. С. 354.

118

C м. примеч. 132 к тексту «Сцен».

119

Sc?nes de la vie privеe et publique des animaux. Еtudes des mCurs contemporaines / Sous la direction de P. – J. Stahl. Vignettes par Grandville. Paris, 1842. T. 1–2.

120

Lyon-Caen J. Louis Reybaud panoramiste. P. 30–31.

121

Автор предисловия, а равно и пролога – сам издатель книги П. – Ж. Этцель, выступавший как литератор под псевдонимом П. – Ж. Сталь. Биографические сведения о нем см. в предисловии к нашему изданию.

122

Намек на начавшее выходить незадолго до «Сцен», в конце 1839 года, издание Леона Кюрмера «Французы, нарисованные ими самими»; об истории его создания см. подробнее: Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. М., 2013. С. 5–22. Типом Кюрмер называл гравюру на дереве, черно-белую или – в части тиража – цветную, которая располагается на развороте с первой страницей очерка и изображает фигуру в полный рост. Если саму идею сборника со словесными портретами типических фигур современности Кюрмер
Страница 27 из 29

почерпнул из английского коллективного сборника «Образы народа, или Портреты англичан» (1838), то изобразительные «типы» в полный рост были его собственным изобретением, и он им очень гордился. Таким образом, звериные «типы» Гранвиля и Этцеля представляли собой мгновенную пародийную реплику на серьезные типы Кюрмера (см.: Le Men S. La «littеrature panoramique» dans la gen?se de la Comеdie humaine // L’Annеe balzacienne. Paris, 2002. P. 83). Утверждение Этцеля, что его книга говорит не о лицах, а только о типах, не лишено лукавства; современники, судя по его же собственному позднейшему признанию, жадно искали и находили в «вечных типах» намеки на известных особ; многое от нас ускользает, но многое совершенно очевидно. Например, не подлежит сомнению, что очерк Жанена «Первый фельетон Пистолета» пародирует драму Гюго «Рюи Блаз», а на иллюстрирующем ее рисунке Гранвиля (с. 301) псы-драматурги имеют ярко выраженное портретное сходство с Александром Дюма и Виктором Гюго (Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 205; Lyon-Caen B., Thеrenty M. – ?. Balzac et la littеrature zoologique. P. 8).

123

Тем не менее Этцель в его писательской ипостаси (под псевдонимом П. – Ж. Сталь) написал для «Сцен» наибольшее число рассказов – двенадцать. Это те девять текстов, которые вошли в наше издание, а также невошедшие рассказы «Воспоминания старой Вороны», «Седьмое небо» и «Надгробное слово шелковичному червю».

124

Эту мысль Этцель повторяет и в рекламном проспекте книги (см. во вступительной статье, с. 22), и в письме Бальзаку от июля 1842 года: «…величайшая заслуга Гранвиля состоит в том, что он смог в животных увидеть людей. Никогда еще он не рисовал так хорошо, потому что только в этой книге он получил свободу. Во всех других он прежде всего заботился о том, чтобы передать мысль авторов…» (Balzac H. de. Correspondance. T. 4. P. 468).

125

Ассамблея, описанная в «Прологе», в пародийной форме воспроизводит события Великой французской революции, которая началась 5 мая 1789 года с созыва Генеральных штатов (собрания депутатов трех сословий). 17 июня того же года на смену Штатам пришла Национальная учредительная ассамблея (или Национальное учредительное собрание), 26 августа 1789 года принявшая Декларацию прав человека и гражданина, первая статья которой гласит «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах» (тезис, который свободолюбивые животные применили к себе самим).

126

Парижский Ботанический сад, в котором имелся большой зверинец, пользовался в начале 1840-х годов вниманием не только парижан и иностранцев (им он никогда не был обделен), но и издателей. В посвященных ему книгах (см. о них примеч. 9 к вступительной статье) изложены основные этапы истории Ботанического сада: его основание в 1640 году под названием «Королевский сад медицинских трав» (1640), его преобразование в Национальный музей естественной истории (1793), создание на его территории зверинца, куда поместили животных, которые находились прежде в королевском зверинце в Версале, а после падения королевской власти едва не погибли от голода, поскольку революционному народу было не до них (1794). В книге «Иной мир» (1844), в которой Гранвилю принадлежат не только рисунки, но и замысел, а текст Таксиля Делора призван служить не более чем связующим звеном между картинками, повествователь иронически замечает, что «Ботанический сад именуется таковым именно потому, что на самом деле является садом Зоологическим» (Grandville. Un autre monde. Paris, 1844. P. 107).

127

Швейцарской долиной в парижском Ботаническом саду называлось пространство, отведенное зверинцу.

128

Юре и Фише – знаменитые слесари первой половины XIX века; современники уподобляли их конкуренцию соперничеству двух знаменитых пианистов того же времени: Листа и Тальберга (Le Figaro. 1 avril 1837).

129

Такое расположение согласно политическим взглядам (радикалы слева, консерваторы справа, умеренные в центре) восходит к Учредительному собранию (см. примеч. 5).

130

Здесь имеется в виду не какой-либо определенный документ, но вообще история документов, закрепляющих политические права тех или иных наций и/или классов.

131

Пародия на обозначения депутатов-однофамильцев во французской парламентской практике 1820–1830-х годов; к фамилии в скобках прибавляли департамент, представляемый депутатом, например Мартен (Северный).

132

См. примеч. 5.

133

Дальнейший текст представляет собой пародию на отчеты о заседаниях палаты депутатов, печатавшиеся во французских политических газетах.

134

Французские парламентские ораторы, в отличие, например, от англичан, предпочитали подниматься на трибуну с заранее написанным выступлением; только редкие депутаты умели импровизировать.

135

Восточный вопрос, то есть вопрос об отношениях европейских держав с Турцией и о контроле над проливами Босфор и Дарданеллы, был одним из главных вопросов международной политики на рубеже 1830–1840-х годов. В конце 1840 года он звучал особенно болезненно для французов, потому что 15 июля этого года Англия, Австрия, Пруссия и Россия без участия Франции подписали в Лондоне конвенцию по восточному вопросу (о закрытии проливов Босфор и Дарданеллы для всех нетурецких военных кораблей, пока Турция находится в состоянии мира). Благодаря этой конвенции Турция возвратила себе господство над Египтом; между тем Франция поддерживала стремление Египта к независимости. Франция оставалась в дипломатической изоляции вплоть до июля 1841 года, когда была подписана вторая лондонская конвенция, уже с ее участием.

136

Знаменитый баснописец умер 13 апреля 1695 года.

137

Cтрашусь и дары приносящих данайцев (Вергилий. Энеида. II, 49; пер. С. Ошерова).

138

Крылатое насекомое с прозрачными крыльями, получившее такое название за то, что во взрослом состоянии живет очень недолго – не больше нескольких дней.

139

По регламенту палаты депутатов председатель должен был надевать шляпу, когда в зале поднимался слишком большой шум.

140

Стакан воды с сахаром был непременным атрибутом прений в палате депутатов: ораторы, всходившие на кафедру, подносили его ко рту не только чтобы утолить жажду, но также для того чтобы скрыть замешательство или сделать паузу в речи и тем возбудить любопытство аудитории.

141

Шапур II – шахиншах Ирана, правивший в 309–379 годах. По легенде, его армия во время осады города Нисибин в Месопотамии была истреблена бесчисленными полчищами оводов, посланных по мольбе, вознесенной к Богу святым Иаковом, в то время епископом Нисибина.

142

Информация о том, как испанский город Таррагона был почти полностью разрушен из-за кроликов, устроивших норы под домами, со ссылкой на Плиния Старшего и Марка Теренция Варрона переходила во Франции из одной популярной книги в другую в течение всего XIX века, начиная со сборника «Исторические анекдоты о знаменитых животных» (1813) и кончая «Большим кулинарным словарем» Александра Дюма-отца (1873).

143

Согласно «Естественной истории» Плиния Старшего (кн. 9), тунцов в Индийском море было так много, что они преградили кораблям Александра дорогу, и тем пришлось повернуть назад.

144

В некоторых экземплярах первого тиража монолог Английского
Страница 28 из 29

Жеребца оканчивается чуть иначе: «“Я согласен с прославленным Тигром. Англия уже давно покрыта отвратительными повозками, которые катятся без нашей помощи. Пора отменить это мерзкое изобретение, иначе конскому роду придет конец, ибо роковое соперничество грозит ему обнищанием”. Тут оратор смутился, потерял, по его собственному признанию, свою мысль и спустился с трибуны, жестами прося его извинить за то, что он не может докончить свое выступление» (цит. по: Brivois J. Guide de l'amateur. Bibliographie des ouvrages illustrеs du XIX

si?cle. Paris, 1883. P. 367). В момент написания «Пролога» к «Сценам» железнодорожное сообщение во Франции было налажено только с ближайшими пригородами Парижа: Сен-Жермен-ан-Лэ и Версалем; напротив, в Англии к этому времени общая длина железных дорог достигла двух с половиной тысяч километров; упоминаемая Английским Жеребцом железная дорога Лондон – Гринвич была построена в 1834–1835 годах; о ней нередко упоминали французские газеты, когда обсуждали строительство первой французской железной дороги из Парижа в Сен-Жермен, поскольку в обоих случаях перед строителями стояла сложная проблема прокладки рельсов по улицам большого города. В 1867 году железных дорог во Франции было уже множество, однако в новом издании «Сцен», выпущенном в этом году, Этцель воспроизвел тот вариант, в котором утверждается, что их во Франции мало.

145

Отзвук постоянно возникавшего во французской монархической прессе идиллического образа России как страны, где царит социальный мир и крестьяне благоденствуют под отеческой властью помещиков (см. об этом комплексе идей: Мильчина В. А. Россия и Франция: дипломаты, литераторы, шпионы. СПб., 2006. С. 344–389).

146

Перефразированная цитата из басни Лафонтена «Волк и ягненок» (Басни. I, 9); в оригинале «у сильного всегда бессильный виноват» (пер. И. А. Крылова).

147

Ветхозаветный Судья-герой Самсон в борьбе с филистимлянами «поймал триста лисиц, и взял факелы, и связал хвост с хвостом, и привязал по факелу между двумя хвостами» и пустил лисиц на поля филистимлян; затем, когда жители Иудеи хотели предать его в руки филистимлян, Самсон убил тысячу человек ослиною челюстью (Суд. 15: 4–5, 15–17).

148

Пародия на перенос во время Революции праха Вольтера (1791) и Руссо (1794) в бывшую церковь Святой Женевьевы, превращенную в 1791 году в Пантеон – усыпальницу великих людей Франции.

149

Амазонки отсекали себе одну грудь, чтобы удобнее было стрелять из лука. Нежелание Лиса видеть «дам» выступающими на звериной ассамблее вполне соответствует общему отношению французов XIX века к женскому участию в политической жизни; даже в ХХ веке положение изменилось далеко не сразу: француженки получили избирательное право лишь в 1945 году.

150

«Метаморфозы нашего времени» – цикл из 71 литографии, которые Гранвиль печатал по отдельности в 1828–1829 годах, а затем в 1829 году соединил под одной обложкой. В этом первом произведении, принесшем ему славу, художник уже использует тот способ изображения, который потом лег в основу «Сцен»: люди и животные соединяются в гротескные фигуры с человеческим телом и звериной головой. В 1836 году альбом был переиздан под названием «Метаморфозы нашего времени, или Люди со звериными головами»; в 1854 году, уже после смерти Гранвиля, переиздан с заново написанными текстами Л. Юара, Л. Люрина, Ш. Монселе и др.

151

Жан-Батист-Александр Полен (1796–1859) – журналист и издатель, вскоре после выхода «Сцен» прославившийся основанием еженедельника «Иллюстрация», в котором, как легко догадаться по его названию, тексты сопровождались иллюстрациями. Этцель поступил к Полену приказчиком в 1836 году, а с 1837 года стал его компаньоном; издательство располагалось, как следует из дальнейшего текста, в доме 37 по улице Сены; в 1843 году Этцель завел самостоятельное издательское дело и перебрался в дом 76 на улице Ришелье, а c 1860 года его издательство располагалось в доме 18 на улице Жакоб; именно этот адрес указан в комментируемом фрагменте текста в издании 1867 года, а в качестве издателя, к которому обратились животные, там упомянут один Этцель.

152

Клювом и когтями (лат.); в переносном смысле: всеми возможными и доступными средствами.

153

Чиновник принял дикого Кабана за домашнего Хряка, то есть за ввозимую пищевую продукцию, и захотел взять с него так называемый octroi – налог на продукты питания и спиртные напитки, ввозимые в столицу; налог взимался на шести десятках застав – проходов, проделанных в окружавшей Париж до 1860 года крепостной стене. Сен-Манде – восточный парижский пригород, где Гранвиль с 1837 года снимал квартиру неподалеку от Венсенского леса, располагался вне крепостной стены, отсюда и «въездные» проблемы Кабана.

154

Весь нижеследующий абзац содержит рекламу собственной продукции издательского дома компаньонов – Полена и Этцеля. В издании 1867 года этот список книг обновлен: вместо «Истории французов» Теофиля-Себастьена Лавалле (1804–1866), которую Полен и Этцель выпустили в 1838–1840 годах, Кабан – по-прежнему «с живейшим удовольствием» – получает книгу педагога Жана Масе «История куска хлеба. Письма к маленькой девочке о жизни человека и животных», изданную Этцелем в 1861 году.

155

В издании 1867 года Пеликан (по легенде, птица, кормящая голодных птенцов собственной кровью и потому считающаяся символом самоотверженной родительской любви) вместо шеститомного иллюстрированного издания волшебных сказок «Книга для детей», которое Этцель и Полен выпустили в 1840 году, получает «Журнал для обучения и развлечения» («Magasin d’еducation et de rеcrеation»), который Этцель вместе с Жаном Масе начал выпускать в 1864 году.

156

В издании 1867 года Орел уносит под крылом «Национальные романы» Эркман-Шатриана и «Необычайные путешествия» Жюля Верна (автора, издания которого принесли Этцелю основную славу), а многотомная книга Тьера, которую Полен начал выпускать только в 1845 году, не упоминается вовсе. Интерес Орла к «Истории Консульства и Империи» понятен: Орел занимал центральное место на гербе Наполеона I и считался императорским символом; но заодно Этцель/Сталь, возможно, обыгрывает контраст между маленьким ростом Тьера, автора этой «Истории», и его непомерным (орлиным) политическим честолюбием. Сохранился неизданный рисунок Гранвиля к «Истории Наполеона, рассказанной его Орлом», которую Этцель первоначально планировал включить в «Сцены» (опубл. в: Renonciat A. La vie et l'Cuvre de J. – J. Grandville. P. 213): на нем Орел гордо восседает на вершине колонны, куда тщетно пытаются взобраться другие животные.

157

В оригинале упомянут формат grand aigle (букв. «большои? орел») – формат бумаги 75 ? 106 см, использовавшийся для кадастровых планов. Об упомянутой ниже сатирической газете «Шаривари» см. примеч. 546.

158

Газета без рекламных объявлений в самом деле оказалась бы неслыханным новшеством: после того как в 1836 году журналист Эмиль де Жирарден произвел настоящую революцию в газетном деле, вдвое снизив цену подписки на свою газету «Пресса» именно за счет систематической публикации платных рекламных объявлений (а для привлечения читателей стал печатать романы с продолжением, так называемые
Страница 29 из 29

«романы-фельетоны»), его примеру поспешили последовать редакторы других крупных парижских газет.

159

В сентябре 1835 года, после неудавшегося покушения Фиески на короля Луи-Филиппа, во Франции была вновь введена предварительная цензура для рисунков, литографий и гравюр. Кроме того, закон запрещал призывы к смене государственного строя и нападки на короля и королевскую фамилию; за публикацию текстов такого рода власти возбуждали судебные процессы против газет или авторов; виновные рисковали быть приговоренными к денежным штрафам и даже к тюремному заключению.

160

С декабря 1830 года издатели ежедневных парижских газет должны были ежегодно платить 2400 франков в качестве залога (в провинции залог был в три раза меньше), а также гербовый сбор – 6 сантимов с каждого печатного листа площадью 30 квадратных дециметров.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.