Режим чтения
Скачать книгу

Мне так хорошо здесь без тебя читать онлайн - Кортни Маум

Мне так хорошо здесь без тебя

Кортни Маум

Не только о любви

Ричард, британский художник, живущий в Париже, охвачен кризисом тридцатилетних. Остыв к супруге Анне, запутавшись в любовных отношениях на стороне и потеряв вдохновение, он мечется в поисках чего-то нового. Но продажа картины, написанной когда-то для жены и много значившей для обоих, внезапно меняет все, всколыхнув воспоминания, а вслед за ними и охладевшие чувства…

И теперь Ричарду предстоит совершить практически невозможное – вернуть любовь жены и доказать себе и другим, что расставание с юностью не означает расставание с глубокими чувствами, способностью к творчеству и дерзким вызовом обществу…

Кортни Маум

Мне так хорошо здесь без тебя

Роман

Courtney Maum

I am having so much fun here without you

© Courtney Maum, 2014

Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Река, бегущая сквозь нас,

грязна и глубока.

    Кэролайн Райт

Глава 1

Нередко мы сами омрачаем важнейшие моменты жизни, втайне и вопреки здравому смыслу желая, чтобы нас подвели. Так было и тогда, в конце сентября две тысячи второго года. Я впервые стоял на своей персональной выставке среди толпы людей, пришедших в галерею ради моих работ, и совсем не испытывал радости. Напротив, меня переполняла грусть. Разочарование. Если бы десять лет назад вы сказали мне, что в основу моей репутации в искусстве ляжет серия живописных полотен в стиле реализма, изображающих интерьеры, увиденные через замочную скважину… О, я бы ткнул вас носом в свои коллажи из пил, коряг и оплавленных пластиковых стаканов, в инсталляции из игрушечных солдатиков, помещенных внутрь пузырей упаковочной пленки, я бы подкрутил басы стереосистемы, из которой несся электронный джаз, и заявил вам, что никогда не стану творить на потребу публике.

И вот они вокруг меня, тринадцать произведений нарративной живописи. Все они изображают комнаты, служившие пристанищем мне или близким мне женщинам. Все они выполнены мельчайшими мазками в палитре, которая будет смотреться уместно на любой стене, в любом контексте, в любом уголке земного шара. Никто не назвал бы мои картины спорными, в них отсутствовала политика, и продавались они, как горячие пирожки.

Я стоял и чувствовал, что и сам продался. Конечно, это глубоко личное убеждение не разделял никто – ни мой галерист Жюльен, бодрым шагом переходящий от картины к картине, чтобы прилепить под очередной красный стикер, ни поток ярко одетых экспатов, пробиравшихся сквозь толпу, чтобы чокнуться со мной пластиковым стаканчиком «шабли». Откуда бы взяться унынию? Я был относительно молод, жил в Париже, давно готовился к этой выставке, и вот наконец настал мой час. И все же с минуты, когда Жюльен шлепнул стикер под «Синим медведем» – картиной, с которой я начал писать эту серию, – я не мог избавиться от ощущения, что совершил необратимое, что нахожусь не на своем месте, причем давно. Хуже того, я лишен якоря, который помог бы мне вернуться на правильный курс. Моя жена-француженка, как положено адвокату, серьезная и рациональная до мозга костей, была мерилом моего творческого упадка. Она жила со мной семь лет, еще со времен нашей учебы в университете, когда я демонстрировал миру скульптуры из мусора и кукольные дома из упаковок от Барби. Анна-Лора де Бурижо не стала бы лгать, что я добился успеха. Та же, что могла солгать, утешить и дать силы двигаться дальше, находилась по ту сторону Ла-Манша с мужчиной более надежным, более независимым, чем я. Так что из средств повышения самооценки мне были доступны только красные стикеры под проданными картинами и рукопожатия с их покупателями.

Я наблюдал за своей сногсшибательной женой, блистающей для всех, кроме меня, и чувствовал, что плыву по течению без руля и без ветрил, почти мечтая пойти ко дну.

После открытия выставки мы сели в наш семейный «Пежо», и Анна врубила передачу. Если моя жена нервничает, ручная коробка – источник непередаваемых ощущений. Когда мы едем вместе, чаще всего веду не я.

Анна потянулась проверить, пристегнута ли наша дочь на заднем сиденье. Я тоже обернулся и спросил:

– Все хорошо, принцесса?

Камилла пригладила буйные воланы розовой юбки, которую она выбрала для папиного праздника, и сообщила, зевая:

– Non.

– Ты ведь не выпил последний йогурт? – задала мне вопрос жена.

В салон ворвался свет уличного фонаря, заливая пыльную приборную панель, гудящее и жужжащее сердце нашего маленького четырехколесного мира. Я заметил, что Анна сделала укладку в парикмахерской. Конечно, у меня хватило ума ничего про это не спрашивать, но я чуял в воздухе легкий клубнично-металлический привкус лака для волос, появлявшийся в нашей жизни пару раз в месяц.

Я посмотрел ей в глаза, красиво подведенные с тщательно выверенной небрежностью, которой славятся француженки. Я заставил себя улыбнуться.

– Нет, – ответил я. – Не выпил.

– Хорошо. – Анна выезжала с парковки. – Сейчас приедем домой, перекусим и ляжем спать.

Париж, ах, вечерний Париж! Как уличный спектакль, ты являешь зрителю сотни сцен и сотни моментов. В этом городе можно быть парочкой на площади Конкорд, делающей снимок щека к щеке под уличным фонарем, держа фотоаппарат на вытянутых руках. Можно быть стариком, который стоит на мосту и рассматривает плавучие дома. Можно быть тем, кому улыбается девушка, идущая через этот мост с телефоном, прижатым к уху. А можно быть мужчиной в дерьмовом творении французского автопрома, ведущим с супругой беседу о питьевом йогурте. Париж – город сотен миллионов огней, и временами их свет меркнет.

Анна включила радио, нашла выпуск новостей. Салон наполнило обволакивающее контральто дикторши: «На открытии саммита в Кэмп-Дэвиде премьер-министр Великобритании Тони Блэр выразил безоговорочную поддержку намерению президента Буша найти и уничтожить оружие массового поражения, которое, вероятно, скрывают в Ираке». И далее визгливый лепет нашего некогда гордого премьера: «Политику бездействия мы считаем безответственной, и это не наш выбор».

– «Бездействие», – повторила Анна. – Теперь это так называется.

– Бред какой-то, – сказал я, пропустив мимо ушей возможную шпильку в свой адрес. – Люди боятся, потому что им приказано бояться. Они не задают вопросов.

Анна включила поворотник.

– Я думаю, это прежде всего реакция замещения. Verschiebung[1 - Замещение (нем.) – механизм психологической защиты от неприятной ситуации, в основе которого лежит подсознательная замена недоступного объекта на доступный или неприемлемого действия приемлемым. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.]. – Анна гордилась приобретенным в университете арсеналом эффектных терминов на разных языках и теперь вздернула подбородок, довольная собой. – Серьезные вопросы слишком пугают. Ведь страшно же спросить, кто на самом деле во всем виноват. Вот люди и выбирают путь наименьшего сопротивления.

– Думаешь, Франция тоже поддержит?

Взгляд Анны помрачнел:

– Нет. Никогда.

Я посмотрел в окно. Под нами тянулась бесконечная река, отделяя левый берег от правого, богатеев – от просто состоятельных.

– То, что Блэр тоже повелся – очень плохой знак. Чтобы британцы что-то слепо приняли на веру?! Мы же всегда во
Страница 2 из 17

всем сомневались.

Анна кивнула. Воцарилось молчание. Дикторша перешла к обзору финансовой ситуации в еврозоне в период с января две тысячи второго года, когда произошел переход на единую валюту. Уменьшив громкость, Анна посмотрела в зеркало заднего вида.

– Ну что, Камилла, тебе понравилось?

– Ну да, ничего, – великодушно обронила наша дочь, теребя розовые воланы. – Лучше всего та, которая с велосипедами. Еще та, на которой кухня, ну и та, с синим медведем, которая раньше висела в моей комнате.

Я прикрыл глаза. Женщины. Даже самые юные оперируют словом, как волшебной палочкой, и безобидная похвала из их уст в любую секунду может обернуться кислотой.

«Синий медведь» был самым крупным полотном серии с эстетической точки зрения и самым сложным – с эмоциональной, потому что изначально я замыслил его как подарок для Анны.

Я писал его маслом на холсте размером сто семнадцать на сто сорок сантиметров в домике наших друзей на мысе Кейп-Код. Домишко был ветхий и покосившийся, в нем повсюду гулял сквозняк. Мы думали провести там лето после выпуска. Может быть, зачать там ребенка; если это не ответит на вопрос «что теперь?», то уж точно даст ответ на «что дальше?».

Мы первыми из всех наших друзей решились связать себя узами брака. Пожалуй, было нечто богемное и даже бунтарское в том, чтобы родить первенца, пока мы еще юны, легконоги и возмутительно влюблены друг в друга. То есть раздумывали об этом мы, конечно, гипотетически, во власти успокоительной мантры, на которой погорело столько выходцев из хороших семей: уж с нами-то незапланированная беременность произойти не может.

Теперь вообразите наше удивление, когда через каких-то пять недель после удаления внутриматочной спирали Анна обнаружила задержку и заметные боли в груди. Мы решили, что это удивительно: мы настолько слились друг с другом в своих вкусах и желаниях, что одного лишь обсуждения возможности зачатия было достаточно, чтобы зачатие вдруг оказалось возможным. Нас это даже развеселило. Мы приняли это как дар судьбы.

В первые недели на мысе Кейп-Код я еще ваял скульптуры из принесенного океаном мусора, а моя жена, прирожденный иллюстратор, отдыхала от подготовки к экзамену на прием в европейскую адвокатуру – рисовала комиксы, которые полюбила во время учебы в Бостоне. В названии, «?ne в Америке», была игра слов – французское ?ne (ослик) звучало почти как ее собственное имя, а повествовал комикс о злоключениях грустного и застенчивого парижского ослика, попавшего в шумный мир американцев с сердцами из сахарной ваты, полными животами слабоалкогольного пива и неисчерпаемым оптимизмом, на который они полагаются в любой ситуации.

Но время шло, я смотрел, как Анна поглаживает растущий живот за чтением взятых в местной библиотеке книг, и отмечал в себе странные изменения. Я, англичанин, всегда презиравший розовые сопли, вдруг стал жутким тюфяком, скатился в сентиментальную пошлость! Примерно как недостаток кислорода в салоне самолета может заставить вас прослезиться над самой примитивной мелодрамой, так действовал на меня и ребенок, который постепенно вырастал под сердцем у Анны из гипотетической возможности в нечто живое и настоящее. И вот я утратил интерес к обкатанным морем стекляшкам, старым канистрам, пористым корягам и прочим сокровищам, из которых творил все лето, и ощутил непреодолимое желание сделать что-нибудь чудесное для нее. Для нее и ребенка.

Идея написать вид комнаты через замочную скважину пришла мне в голову однажды утром, когда я случайно заглянул в спальню и наткнулся на Анну с плюшевым медведем в руках. Медведя оставили нам друзья, владельцы дома, в качестве подарка для будущего младенца. На тот момент они были самыми близкими нашими друзьями, им первым мы сообщили о беременности, но все же их подарок вызывал противоречивые чувства. Анна рассматривала медведя, и в глазах у нее читались вопросы: «Будет ли наш ребенок играть с этой игрушкой? Будет ли он жить?» Я видел, как тревога и радостное волнение сменяют друг друга на лице моей жены, и чувствовал, что не одинок в своих головокружительных метаниях между гордостью и ужасом.

И все же Анна – женщина, а я, с очевидностью, нет, и была большая разница между тем, что уже происходило с ней, и тем, что только должно было произойти с нами как с парой. Именно поэтому мне захотелось написать сцену издалека, глазами стороннего наблюдателя.

На картине я сделал комнату пустой. Лишь потрепанный коврик на полу, кресло-качалка и окно с видом на серое море. В кресле восседал медведь – чуть большего размера, чем на самом деле, и вовсе не коричневый. Я написал его синим цветом – причем не приглушенным пастельно-голубым, который можно было бы принять за игру света, а яркой небесной лазурью. На общем ровном фоне это пульсирующее цветовое пятно так и притягивало взгляд. При одном освещении оно могло вызывать тревогу, при другом – наоборот, успокаивало, однако всегда наводило на мысль о страхе перед неизвестностью.

Когда я подарил картину Анне, она не спросила, почему медведь синий. Она поняла все без слов, и это вдвойне убедило меня, что я люблю ее по-настоящему и всегда буду любить. Какая еще женщина способна молча принять такую откровенность, такое осязаемое выражение счастья и страха?

Осенью картина вместе с нашими пожитками пересекла Атлантику на корабле и некоторое время ожидала на парижском складе хранения, когда родится ребенок и у нас наконец будет дом. Мы повесили ее в детской, проигнорировав мнение некоторых друзей и родственников, что картина не вызывала бы таких сложных чувств и больше подходила бы для комнаты ребенка, если бы медведь не был синим. Сам факт, что не все понимают, убедил нас с женой в том, что мы с ней на одной волне, в каком-то особенном единстве, и это сделало картину чем-то большим, нежели просто шуткой, понятной двоим.

А потом Камилле исполнилось три, она стала лепить на стены собственные рисунки, журнальные вырезки и бумажных птичек, и у нас возникло ощущение, что мы навязали ей нечто важное только для нас самих. Мы убрали картину в подвал, намереваясь в скором времени заменить книжные полки и освободить место под нее в спальне. Но потом я встретил Лизу, прошло много времени, и если «Синий медведь» и всплывал в наших с женой разговорах, тон их был обвиняющим и едким. И «Медведь» оставался в подвале, убранный с глаз долой, не то чтобы в забвении, но скорее в опале.

Месяцы спустя, когда я подбирал картины для выставки, галерист припомнил самую первую работу из серии с замочными скважинами и начал ее расхваливать, предлагая непременно включить ее в экспозицию. Мои опасения, что «Медведь» в нашей семье уже не имеет прежнего значения, подтвердились. Стоило мне передать слова Жюльена Анне, как она согласилась. Раз Жюльен видит «Медведя» неотъемлемой частью выставки, кто она такая, чтобы возражать. «Делай, как он тебе говорит. Продавай».

Пристроив машину на парковке возле дома, мы перешли к доведенным до автоматизма телодвижениям, составляющим костяк нашей домашней жизни. Пока Анна кормила дочь вышеупомянутым йогуртом, я наливал ванну, не забыв бросить в нее шарик персиковой соли. Потом Анна купала Камиллу, а я прибирался на кухне. Потом зашел в детскую укрыть Камиллу
Страница 3 из 17

одеялом и поцеловать перед сном, Анна осталась почитать ей сказку.

В ванной я быстро умылся и почистил зубы. Я без всяких слов знал, что лучше убраться отсюда прежде, чем зайдет Анна, чтобы дать ей возможность спокойно привести себя в порядок без необходимости видеть отражение моего лица рядом со своим. Лег, дождался, когда стихнут отдаленные звуки напевного чтения. Услышав шаги жены из коридора, я взял с тумбочки роман «Бедняга моя страна» – самый длинный австралийский опус из всех существующих.

Анна прошла в ванную и отгородилась от меня, захлопнув за собой дверь. Через некоторое время она вышла, благоухая розмарином. Ее темные волосы были собраны в высокий пучок на макушке – те самые волосы, которые так кружили мне голову в университете и которых я уже давно не касался. Она пожелала мне спокойной ночи, не встречаясь со мной взглядом, я сказал «спокойной ночи» в ответ.

У нас не было секса уже семь месяцев и шестнадцать дней. Я любил ее, но перестал обращать на нее внимание и завел интрижку на стороне. Анна не спросила, кто эта женщина, давно ли я с ней и что это было – секс, флирт или страсть. Она ничего не хотела знать, она хотела только, чтобы я положил этому конец. Она позволила мне сохранить роль мужа и отца, но вот другом ей я быть перестал. Я пообещал, что прерву отношения с той женщиной, хотя они и без того были закончены. К тому моменту, когда Анна догадалась о существовании любовницы, та бросила меня, чтобы выйти замуж за другого. Я признался, что люблю ее, однако это ничего не изменило.

Я оказался в жутком любовном треугольнике – тоскую по одной женщине рядом с другой, более мне недоступной. Я получил второй шанс в браке, но не имею моральных сил им воспользоваться.

Когда-то я был так влюблен в Анну-Лору, и – удивительное дело – она была влюблена в меня. Иногда я снова вижу ее тем взглядом – мою темноволосую красавицу с глазами цвета моря, женщину, с которой я построил жизнь, мной не заслуженную. В такие моменты я говорю себе: «Заслужи! Стань тем же человеком, каким ты был в квартирке на Род-Айленде, где вместо занятий вы ныряли голышом под одеяло и смеялись над безумным количеством подушек, которое американцы зачем-то держат на постели. Вернись к пикникам с красным „бароло“ в пакете из бурой бумаги, вернись к ее уму, к ее смелости. Верни в ней француженку – неподвластную времени, свободную, утонченную. Верни себе женщину, которая сейчас рядом с тобой притворяется спящей. Протяни к ней руку, валяйся в ногах, верни ее!»

Как ни странно, я знаю, Анна все еще меня любит. Иногда я смотрю на нее через комнату или с лестницы, когда она возвращается домой после работы с пакетом тщательно выбранных продуктов, и меня накрывает волна воспоминаний, причиняя физическую боль. Теряя любовь к Анне, я терял и часть любви к жизни. Я должен вернуть эти чувства и не знаю, чего я жду. И сколько я – мы вообще можем ждать.

Глава 2

В конце сентября мне позвонил Жюльен. Сказал, что у него для меня почта и новости. Я, как обычно, отвел Камиллу в сад, купил в пекарне круассан и съел его, стоя у газетного киоска. Я тянул время перед тем, как взять в руки надушенный конверт.

Когда Лиза сообщила о своем грядущем замужестве, она спросила разрешения мне писать. Все это напоминает мне песню Сержа Генсбура «Je t’aime… moi non plus»[2 - «Люблю тебя… больше не люблю тебя» (фр.).]. Лиза – маленькая озорница, даже похожа на Джейн Биркин. Короче, то ли я мазохист, то ли просто дурак, но я разрешил. Только на адрес галереи, не домой.

Стараясь представить, какими будут эти письма, я воображал, что они выдадут тоску по мне, раскаяние, желание вернуть все на свои места. Я надеялся, что со временем они станут длинными, пылкими, неприличными, ведь когда она все-таки выйдет замуж, она тоже почувствует на себе тяжесть уз законного брака, убивающую либидо. В своих фантазиях я намеревался отвечать ей, собрался ограничить авантюру с «посланиями в бутылке» галереей, держать свои эпистолярные похождения подальше от дома. «Я скучаю. Мне грустно и пусто. Но наши отношения действительно не могли продолжаться».

Реальность оказалась далека от фантазий. Послания Лизы приводили меня в такое уныние, что я ни разу не ответил. Думал попросить ее перестать писать, но в этом было много ребяческого, вроде игры «палки и камни», и я не сделал и этого. Палки и камни могут сломать кости, но слова также причиняют боль.

Когда после семи лет безупречного поведения в браке вдруг поддаешься влечению, оступаешься и гробишь всю свою жизнь, меньшее, чего ты можешь ожидать от своей подельницы, это ответных чувств. Если, конечно, у нее вообще есть совесть.

Я привык считать, что Лиза хочет увести меня из семьи. Конечно, ее цель именно такова, иначе зачем она со мной. Я был слишком поглощен этой мыслью, чтобы сесть и подумать – а действительно, зачем? Но потом она ответила на этот вопрос сама. Ради секса. Ради новизны. Просто ради удовольствия. И это из уст американской журналистки – женщины, не отягощенной ни ханжеством своих соотечественниц, ни этическим кодексом своей профессии! Нет, адюльтер работает совсем не так! Она должна была испытывать ко мне роковое влечение, должна была хотеть познакомиться с моей дочерью, мечтать стать ее умопомрачительной мачехой – более высокой, ослепительной, экстравагантной версией родной матери. Чего она точно не должна была делать, так это сообщать мне между прочим за легким обедом в суши-баре, что она уходит от меня к какому-то лондонскому дизайнеру столовых приборов, какому-то пижону по имени Дэйв.

– Он называет себя Дэйв? – переспросил я, поперхнувшись. – То есть даже не Дэвид?

– Нет. Дэйв. – Лиза пронзила палочками горку васаби, как сердце. – Он очень милый.

– О, не сомневаюсь, с таким-то именем.

– Да брось. Ты тоже не великий оригинал, Ричард. – Она вздохнула и отодвинула тарелку. – Ты что, правда удивлен?

Вот тут у меня, признаться, отвисла челюсть. Этим я и ответил на вопрос.

– Когда ты вообще успела его подцепить?!

– Ричард, ты женат. У меня масса времени.

Она попросила счет, и мы пошли гулять вдоль Сены под ее щебетание о том, как она писала про этого человека статью для раздела «Стиль жизни» в «Геральд трибюн». Будто бы этот Дэйв изобрел пластиковый гибрид ложки с вилкой для английских ресторанов быстрого питания, хотя на те же лавры претендует некий выскочка из Норвегии по имени Ларс.

– В общем, для него это все большой стресс, – заключила Лиза, возясь с шарфом.

Когда женщина, в постели доводившая вас до слез, сообщает вам, что уходит к гордому изобретателю, скрестившему вилку с ложкой, вы ждете знака, когда начинать смеяться. Ведь это шутка, правда? Вы точно не ждете следующего признания: она не просто к нему уходит, она намерена стать его женой. Эту подробность я узнал, сидя на бетонной скамье над Сеной. Воняло мочой, шершавый бетон усеивало зеленое битое стекло.

– Я думал, ты не признаешь брак. Я думал, ты в него не веришь.

– Удивительно… – сказала она, смахивая на землю стекляшку. – Вот говорят, встретишь того самого человека – сразу поймешь. И это правда. У меня в голове что-то щелкнуло. И сразу стало так спокойно. Нет всей этой драмы, которая была с тобой.

Я поднял на нее изумленные глаза, ожидая увидеть заводной ключ между ее
Страница 4 из 17

лопаток. Кто эта кукла и что она сделала с моей Лизой?

– Ты не сердишься? – спросила она, прижимая мою ладонь к своей щеке. – Ты ведь понимал, что это у нас не могло продолжаться вечно. Хотя и было хорошо. – Бесстыжим полуоткрытым ртом она поцеловала мою ладонь, поцелуй вышел мокрым. – Очень хорошо.

Она стала целовать мои пальцы. Я отдернул руку.

– Значит, ты серьезно.

Теперь настала ее очередь удивляться:

– Ну конечно! Я переезжаю в Лондон. Через два месяца.

Я смотрел на свои кроссовки, на Сену.

– Я от тебя без ума, – продолжала она, – и ты это прекрасно знаешь. Однако еще немного, и наши отношения могли бы разрушить твою жизнь.

Это говорит дама двадцати девяти лет мне, тридцатичетырехлетнему. Она даже не подозревала о том, как изменила мою жизнь. В собственном доме я был вынужден спать в гостевой спальне, потому что эта женщина наполняла меня такой энергией, таким желанием каждый день и каждый час проводить, слившись с ней в экстазе, что для семьи я превратился в зомби. Целые дни просто выпадали из моей памяти. Я забывал, о чем говорил с дочкой по дороге в сад, я под дулом пистолета не смог бы вспомнить, в какой одежде была моя жена на прошлой неделе – да что там, накануне! Я пил больше обычного, ел меньше обычного, и никогда, ни в одном кошмаре мне не могло присниться, что между нами внезапно все закончится.

Вот, в сущности, и все. С того дня до ее отъезда в Лондон мы виделись четыре раза, и никакого секса не было. Она благополучно и без всяких угрызений совести крутила роман с женатым мужчиной, но стоило самой засобираться замуж, как откуда ни возьмись появилось такое благочестие!.. Она заявила мне, что наигралась в адюльтер и теперь намерена стать верной и преданной женой – с такой подачей, будто шла в поход за Святым Граалем. А потом она меня покинула. Оставила метаться между тоской по ней и ненавистью, оставила с наказом не пытаться ее вернуть, но при этом смиренно попросила разрешения мне писать. Оставила меня на милость матери моего ребенка, требующей, чтобы я прервал отношения, вымораживающие меня изнутри. И тот факт, что конец отношениям положил не я, что это был не мой выбор, делал задачу возвращения к прежней жизни еще сложнее.

Я стряхивал со свитера россыпь крошек от круассана, когда к газетному киоску на видавшем виды скутере подъехал человек в лиловых берцах и ярко-желтом шлеме.

– Ричард! – радостно завопил он, поднимая забрало. – Я тебя издалека узнал!

Ну да, не успел я подумать, что мой боевой дух упал до самого дна, как снизу постучали. Я вытер масляные пальцы о джинсы и протянул ему руку.

– Привет, Патрик. Как жизнь?

– Прекрасно, прекрасно! У меня новая студия в Берси, вот как раз туда еду. Встал на красный, смотрю, ты или не ты! Сто лет тебя не видел!

– Ну да, сто лет, – выдавил я, пожимая плечами. – Сам знаешь, ребенок…

– Да? Здорово! У меня вот тоже. – Он снял шлем. – Слушай, как я рад! Все думал, что же тебя нигде не видно… Наверное, путешествовал много?

– Да нет, не особо. А ты? – Я знал, что любой его ответ вызовет у меня неприязнь. – Я думал, что ты вернулся в Данию.

– Я уезжал на год, но ты же понимаешь, стоит пожить немного в Штатах, и все прочее начинает казаться болотом. Я, кстати, только что из Техаса. Выставлялся в Марфе. Жену с ребенком тоже возил. О, вот! – Он полез в задний карман. – Я же как раз из типографии еду… – Патрик сунул мне рекламный проспект и подождал, пока я его изучу. – В общем, у меня будет мероприятие в Доме-музее Бурделя. Не поверишь, перфоманс…

– Да что ты! – воскликнул я, чувствуя, как внутри все сжимается.

– Ага, довольно такой, ну… – Он поерзал на скутере. – Ты читал «Вопросительное настроение» Пэджетта Пауэлла? В общем, это книга, состоящая из вопросов. Целый роман из вопросов, один за другим. Ну вот, например… «Следует ли подрезать листву дерева? Приятно ли вам вспоминать, как в детстве вы собирали бутылки из-под колы ради денег?»

– Ты что, всю книгу наизусть выучил?

– Нет! – Патрик усмехнулся. – Так, пару вопросов здесь, пару там. В общем, мне устраивают недельный перфоманс в старой студии музея. Каждый день я буду сидеть там с книгой. Любой желающий может сесть со мной, и мы будем говорить о вопросах из этой книги, пока не доберемся до ее конца. Короче, приходи! Будет интересно!

– Ага. Постараюсь.

– Ну ладно, мне пора бежать, но я очень хочу как-нибудь встретиться, поболтать. Расскажешь, как у тебя жизнь!.. Слушай, а давай прямо с детьми, они поиграют вместе!

Я слабо улыбнулся:

– Ты серьезно?

– Если бы к тебе обратились с просьбой «Веди меня туда, где музыка», что бы ты ответил?

Я моргнул. Не дождавшись другой реакции, он пожал плечами:

– Это из перфоманса.

– А-а… – Я выдавил из себя смешок. – Класс…

Патрик выкатил скутер с тротуара на проезжую часть, отталкиваясь своими лиловыми берцами и повторяя, что он на самом деле очень, очень хочет со мной пообщаться. Вот хотя бы кофе выпить. В самое ближайшее время. И с этими словами он отчалил.

Чертов Патрик Мэдсен, такой искренний и великодушный, что невозможно было даже презирать и его самого, и его вопиюще вторичный перфоманс. В Род-Айлендской школе дизайна он специализировался на кинетической анимации. Его курсовой работой на втором году обучения были четыре кабаньи головы, проигрывающие аудиодорожку к фильму «Роу против Уэйда»[3 - Фильм, снятый на основе вынесенного в 1973 г. решения Верховного суда США относительно законности абортов до момента достижения плодом жизнеспособности вне материнского организма.], причем воспроизведение включалось, только когда мимо проходила женщина. В качестве дипломной работы он взял пачку фотографий времен Второй мировой войны, оставшихся ему от деда-немца, нарезал их на полосы, склеил, накрутил на аудиокассету вместо пленки и проиграл на магнитофоне. Звук у фотографий был жуткий – пронзительный скрип, от которого кровь стыла в жилах. За это произведение он выиграл грант и поехал в Осаку изучать робототехнику и инженерное искусство. А теперь вот решил заняться перфомансами. Если прежде я не особенно стеснялся своей выставки всем понятных картин, то теперь со всей остротой ощутил себя продажной скотиной.

Когда я наконец добрался до галереи, Жюльен сидел там comme d’habitude[4 - По своему обыкновению (фр.).] – с приклеенным к уху телефоном за столом с кучей картонных стаканчиков из-под эспрессо. Я перебросил ему бумажный пакетик с круассаном из булочной и стал ждать, когда он закончит разговор.

– Tout ? fait, tout ? fait[5 - Конечно, конечно (фр.).]. – Он кивнул мне и поднял большие пальцы, благодаря за круассан. – Да, вы правы, желтого там много. А окна у вас хорошие? В естественном освещении он будет уходить больше в шалфейный.

Он кинул мне монетку в десять центов, чтобы я взял себе кофе из автомата. Когда я вернулся со стаканчиком, Жюльен уже отложил мобильник и принялся за круассан.

– И дался же им всем этот желтый, – пожаловался он. – Чуть больше желтого, и у них истерика. Придурки хотят повесить на кухне пятиметровую картину, потому что купили обеденный стол, который… А, не важно! – Он полез в ящик стола. – Вот, держи.

Мне пришло два письма. На первом я сразу опознал безумный почерк своей матушки. Второе было от Лизы Бишоп, жестокой захватчицы английских
Страница 5 из 17

сердец.

Я хмыкнул и сел читать письмо от родной крови. Мама давно взяла за обыкновение отправлять мне на этот адрес рецепты и газетные вырезки. Открытки она присылала нам домой, на улицу Томб-Иссуар, а всякую странную ерунду именно сюда, в галерею. Навещая родителей на праздниках, я всякий раз думал спросить, почему именно так, но так и не спрашивал – не хотел неосторожным словом разрушить обаятельную иррациональность всей этой затеи.

Как правило, вырезки и рецепты не сопровождались никакими комментариями, разве что иногда она приписывала что-нибудь под заголовком. На этот раз в конверте лежали два бумажных прямоугольника – рецепт супа из винограда с припиской «Мы пробовали!» и заметка из газеты «Сан».

45 МИНУТ ДО ГИБЕЛИ СОГРАЖДАН

Джордж Паско-Уотсон

Британские военнослужащие и туристы рискуют в любой момент погибнуть от биологического оружия. Как накануне выяснило наше издание, в распоряжении Ирака находятся ракеты, которые способны за сорок пять минут доставить на солнечный остров в Средиземном море смерть и разрушение, стоит лишь Саддаму Хусейну отдать приказ. В боеголовках – сибирская язва, иприт, зарин и рицин.

В докладе британской разведки на пятидесяти страницах рассказывается об оружии в арсенале тирана: Хусейн проигнорировал запрет Организации Объединенных Наций и сохранил до двадцати баллистических ракет «Эль-Хусейн» с радиусом поражения до четырехсот миль. Их боеголовки могут содержать как взрывчатые вещества, так и химические или биологические заряды. Ракеты способны достичь территории ряда стран в регионе, и в том числе острова Кипр.

Я передал вырезки Жюльену, обычно разделявшему вкусы моей матушки.

– Ты за этим следишь? – спросил я.

– А что, правда можно сделать суп из винограда?

– Я про конфликт, болван. Что думаешь?

– Думаю, какое счастье, что я француз.

Я отобрал у него вырезки, ища тему для разговора. Жюльен изучал свою чековую книжку.

– Наткнулся сейчас на приятеля, учились с ним вместе, – сообщил я. – Занимается перфомансами.

– М-м… – изрек Жюльен, не отрываясь от чековой книжки.

– Это вообще как, пользуется спросом?

– Что, перфомансы? – Жюльен подписал чек и сунул его в бело-оранжевый конверт с логотипом единственной французской телекоммуникационной компании. – Не-а.

– Ну, его перфомансы будут.

– Слушай, Хэддон, ты чего такой мрачный? Надо было поделиться с тобой круассаном?

– Да нет. – Я вздохнул и отодвинулся от стола. – Думаю, мне нужна встряска.

– Какая? – Жюльен кивнул на лежащую передо мной статью. – Смерть и разрушения? И перфоманс о них?

Я скрестил руки на груди.

– Да, ты правильно понял.

– Может, давай сначала закончим, что начали? – Он потянулся за большим конвертом для документов, лежащим в опасной близости от вазы с цветами. – Я вообще-то хотел сообщить тебе хорошую новость, а ты явился ко мне в таком виде… – Он сделал неопределенный жест в сторону моего лица. – «Синего медведя» купили! За десять тысяч!

Мое сердце покатилось вниз по ребрам и камнем легло где-то в районе желудка, в ушах зазвенело, глазные яблоки заныли, словно в них двинули кулаком. Я-то тешил себя надеждой, что «Медведь» вернется домой – никто не польстится на него, никто не поймет, как не понимали гости, заходившие посмотреть на новорожденную Камиллу.

– Рич? Ты меня слышал? – уточнил Жюльен, суя мне в руки конверт. – «Медведя» купили!

Я вздрогнул от неожиданности:

– Ага. Слышал. Здорово. Чудесно.

– И знаешь, самое любопытное, покупатель – твой земляк. Какой-то тип из Лондона. Немного странный. Выложил мне все подробности, якобы это его подарок на помолвку, все дела. Знаешь, бывают такие: пока им что-нибудь продашь, узнаешь всю подноготную, вплоть до планировки дома, цвета ковролина, количества детей и…

Пока он разглагольствовал, я вскрыл конверт и стал изучать контракт. Картину приобрел некий Дэйв Лэйси из Лондона.

– Он сказал, что это именно для невесты? – переспросил я, поднимая глаза.

– Ну, не знаю, для невесты, для партнера… На помолвку, короче. А что?

У меня сжалось сердце.

– Лиза переехала в Лондон. И выходит там замуж.

Жюльен раздраженно вздохнул:

– Ну, картину-то покупает не Лиза. Написано же, Дэйв.

– В том-то и дело. – Я водил пальцем по марке на конверте с ее письмом. – Так зовут ее жениха. Ты что, приглашал ее на выставку?

– Приглашал на выст… – Жюльен аж задохнулся. – Ричард, ты в своем уме?! Нет, я не приглашал твою любовницу на твою персональную выставку, где у нее были бы все шансы встретиться с твоей женой! Имя – просто совпадение. И вообще, у меня с этим Дэйвом был долгий разговор по душам, и могу тебя заверить: его «невеста» пойдет к алтарю не в платье.

– В Англии не узаконены гомосексуальные браки.

– Он обсуждал со мной расцветку диванных подушек. Говорю тебе, это другой человек. А даже если и тот самый, что с того? Главное, картина продана! Давай порадуемся и будем продолжать жить! Твоя выставка прошла успешно! Ну, собираешься читать корреспонденцию?

Я взглянул на письмо от Лизы и покачал головой.

– Как знаешь, мазохист. Хочется же тебе продолжать то, что уже кончено. Да, у меня еще новость. Я решил взять стажера. – Жюльен достал из-под вороха бумаг голубой конверт и вручил мне. – Как думаешь, кого выбрать? Мне нравится вот эта девица, Беренис. Смотри, она из Тулузы.

– Она поместила в резюме фото? Это вообще допустимо?

– Учитывая ее имя и происхождение, она должна быть легко управляемой, – продолжал Жюльен, пропустив мое замечание мимо ушей. – Девчонки с юго-запада вообще глуповаты, но прилежны. И не такие спесивые, как парижанки. Вряд ли она закатит истерику в ответ на просьбу отправить факс.

Я встал, сжимая письмо в руке.

– Не могу об этом сейчас говорить. Мне надо подумать.

– Ну, думать тебе особо не о чем. Картина была выставлена на продажу, ее купили. Так уж все работает.

– Спасибо, я в курсе.

Жюльен встал из-за стола и расцеловал меня в обе щеки.

– Своди Анну в ресторан. Отпразднуйте! – Он посмотрел мне в глаза и тут же пошел на попятную: – Ну, или подожди до следующей. Все твои работы купят, вот увидишь. И хорошо! Надо жить настоящим.

Он проводил меня до высоких стеклянных дверей, ведущих на улицу. У самого входа на тротуаре присела маленькая замызганная чихуахуа и пыжилась, выжимая из себя дерьмо.

– Если решишь попробовать тот рецепт, расскажи потом, что получилось, – попросил Жюльен. – Обожаю виноград во всех видах.

У меня было излюбленное местечко неподалеку от Люксембургского сада, где я читал письма от Лизы. Здесь, рядом с галереей и далеко от дома, я мог убедить самого себя, что в руках у меня деловая корреспонденция. Письмо от почитательницы моего таланта. Перед церковью Сен-Сюльпис есть маленький пятачок с давно не работающим фонтаном, с одной стороны огороженный цементными столбиками. Когда необходимо проехать спецтранспорту или похоронной процессии (пожалуй, катафалк – это тоже спецтранспорт), столбики убираются под землю, а все остальное время торчат из асфальта. Обычно я садился на столбик и читал письма от любовницы прямо на людях, в окружении мамаш с колясками, уличных попрошаек и монахинь. Так я мог проще относиться к тому, что делаю. Подумаешь, письмо читаю!.. Но
Страница 6 из 17

Жюльен, конечно, прав: я зачем-то продолжал то, что уже было кончено.

Обычно я шел к пятачку у Сен-Сюльпис с почти детским восторгом предвкушения, однако на этот раз я не испытывал ничего, кроме беспокойства. Встреча с Патриком загасила последние угли моей творческой самооценки, я совершил непоправимую ошибку, продав «Синего медведя», причем скорее всего бывшей любовнице, и теперь меня не покидало ощущение полного коллапса как в творческой, так и в семейной жизни.

Лиза никогда не ревновала меня к Анне-Лоре. Да, она взбалмошная эгоистка, но подобные манипуляции точно не в ее духе. Она не стала бы мелко мстить, покупая картину, которую я писал для беременной жены. И все же… Покупатель из Лондона по имени Дэйв. Невероятное совпадение.

Мы с Лизой еще встречались, когда я заканчивал серию картин для выставки в галерее «Премьер Регард». Ей страшно нравилась эта идея; она вообще приписывала ключу как предмету больше смыслов, чем я. Анна скорее великодушно закрывала глаза на мое двухлетнее погружение в коммерческое искусство – как взрослый терпеливо смотрит на ребенка, разыгрывающего перед ним пьесу собственного сочинения. Лизе же искренне нравились картины с замочными скважинами. Благодаря ей я мог воспринимать эту затею не как потворствование стандартным вкусам, а как попытку разделить со зрителями нечто им родное и знакомое. В ключе Лиза видела не просто кусок металла, который надо вставлять в замок; она видела в нем пропуск туда, куда иначе не откроет путь ни один слесарь, ни один судья. Нередко такой символический жест, как возврат ключа, лишает нас возможности коснуться вещей вполне физических: животов, ягодиц, закрытых век, пальцев ног. Кстати, через полтора месяца после этой вдохновляющей речи Лиза попросила меня вернуть ключ от ее квартиры, потому что она выходит замуж и вообще переезжает. Сидя на холодном бетоне, я подумал: пожалуй, она могла подбить жениха купить ей картину, чтобы поиздеваться надо мной.

Лиза всегда писала на нежно-желтой бумаге с зеленой монограммой. В этом было нечто плутократическое и, в моем представлении, совершенно для нее чужеродное. Даже моя жена, носившая девичью фамилию с пафосным «де», не имела бумаги для писем с монограммой.

Письмо начиналось, как обычно, с даты и обращения «дорогой Ричард».

18 сентября 2002 г.

Дорогой Ричард!

Вот уже семь недель, как я в Лондоне. В голове не укладывается… Я еще даже не все вещи распаковала. Пока занимаюсь спальней и кухней – Дэйв разрешил мне переделать их по своему усмотрению. На кухне будет много белого кафеля, как в том стокгольмском ресторане – я тебе рассказывала, помнишь? Часто думаю о тебе. Как ты там? Когда я уезжала, на тебе лица не было. Нервы, паника… Наверное, ты все еще злишься, что я тебя оставила, но придет день, и ты поймешь: гнев – совершенно бесполезное чувство. На самом деле, то, что ты пытался удержать в наших отношениях, удержать невозможно, оно растаяло бы прямо в руках. Не уподобляйся трагическим экспатам, думающим, что истинный художник живет страданиями! У них у всех редеющие волосы, они все носят темно-синие свитера, и каждого второго зовут Грег.

В колледже наш профессор словесности говорил, что писать – легко и приятно. Я ему тогда не верила (в то время я вообще была большой любительницей Сильвии Плат), а ведь он оказался прав. Когда я начала работать, у меня оставалось так мало времени, чтобы писать для души. Если же мне удавалось улучить для этого минутку, я часто думала: «Ну почему же это так тяжело!» Но стоило мне слегка сменить тон, и все пошло как по маслу. Кстати говоря! В «Индепендент», похоже, собираются ввести колонку о дизайне, которую я им предложила. Ты представляешь?! Они решили взять меня, американку! И платят там на удивление хорошо!

Я стараюсь выделять время, чтобы писать для себя, хотя бы дважды в неделю, а по выходным иду в город с фотоаппаратом. Дэйв такой организованный. Глядя на него, мне тоже хочется упорядочить свою жизнь. Каждое утро он встает, выпивает чашку черного кофе, читает пару статей, а потом запирается в кабинете и работает не поднимая головы до пяти часов. В пять он спускается к чаю, работает еще час или два, а потом отдыхает. Ну что, у тебя уже мурашки? Я же знаю, как ты ненавидишь рутину. А вот он предпочитает организованный творческий процесс. Скучно ли это? Спорный вопрос. Но вот что я скажу тебе, Ричард: стабильность – замешенная на нужном количестве любви, уважении, страсти (и, конечно же, приправленная сексом!) – гораздо лучше, чем ты думаешь. Ради твоего же блага я очень надеюсь, что ты все-таки научишься жить. Возможно, тебе стоило бы на какое-то время отказаться от алкоголя. Попробовать воздержаться от связей на стороне!:) Я счастлива, Ричард. А ты?

Всегда думаю о тебе.

Лиза.

После каждого ее письма у меня голова шла кругом от противоречащих друг другу эмоций: радости, что она мне написала, и разочарования. Я не находил в ее посланиях того, чего желал: признания, что ей меня не хватает, что она совершила ошибку, что хочет вернуться ко мне.

Если бы я получил такое письмо, я мог бы хоть немного отыграться, вернуть себе поруганное достоинство и контроль над ситуацией. Я мог бы ответить твердым отказом. Эти же письма, повествующие о чае и кофе, о белом кафеле ее новой жизни, лишь заставляли меня ревновать и сбивали с толку.

Я должен был потребовать, чтобы она перестала писать мне, но не находил в себе смелости. Каким будет мое завтра без этих редких доказательств, что она вообще существовала? Что было время, когда она тоже любила меня? Прекратить переписку было моим долгом перед Анной, я ведь ей обещал. Однако я не мог. Я нуждался в этом, нуждался в тайном канале к чему-то очень личному. Когда-нибудь, скоро, я велю Лизе прекратить. Но пока мне предстояла большая работа над своим браком. В числе всего прочего я должен был набраться духу и сообщить жене, что «Синий медведь» продан.

Глава 3

На что уж точно нельзя свалить вину за проблемы с моим браком, так это на французскую образовательную систему. Французы делают все возможное, чтобы родители продолжали жить в свое удовольствие. Каждый гражданин может рассчитывать, что его ребенок получит место в детском саду за символическую сумму, а потом пойдет в школу, которая и вовсе бесплатна. Причем кормят там детей сообразно французским вкусам – со всеми наворотами национальной кухни, включая сложные сыры. Занятия идут по меньшей мере до половины пятого (это если вы не взяли никаких факультативов), и в большинстве школ шестидневка, на которую переходят сразу после завершения начальных классов. Да-да, через несколько лет у моей дочери будут занятия по субботам с девяти утра до обеда. Конечно, удрать куда-то на выходные все равно не получится, если ребенка не с кем оставить, но уж точно можно позволить себе какое-нибудь вопиющее излишество в пятницу вечером – например, тяпнуть портвейна.

Иногда я думаю, что ни за что не стал бы жить в этой стране, если бы не женился на французской подданной, но, пожалуй, это неправда. Я два года учился по обмену в парижской Высшей школе изящных искусств, потом еще два – в Род-Айлендской школе дизайна, и хотя жить в Америке было куда веселее, там я бы не смог позволить себе лечение, к примеру, сломанного запястья
Страница 7 из 17

и уж точно не смог бы накопить астрономические суммы, которые положено выкладывать за высшее образование своих отпрысков. Нам с Анной и так случается поругаться на тему распределения отпускного фонда, при том что мы живем на ее роскошный адвокатский доход и мой куда менее роскошный творческий, а наша дочь посещает практически бесплатный детский сад, где перед дневным сном ее кормят запеченной уткой и сыром реблошон. А что было бы, если бы нам пришлось отстегивать по пятьдесят тысяч в год за колледж, где какой-нибудь имбецил по имени Чак лапал бы Камиллу на бильярдном столе среди разбросанных одноразовых стаканов?

И все же. Все же. Порой мне кажется, что, уехав из Штатов, мы с Анной лишились чего-то важного. Там мы с ней оба были иностранцами в чужой стране, среди аборигенов, чьи нравы и привычки без конца давали нам повод для смеха. Там нас все восхищало. Там мы были беззаботны и преисполнены самомнения. Анна пошла учиться танцевать хип-хоп. Она забивала буфет консервированными улитками, а морозилку – заранее приготовленными основами для пирогов типа «киш» – вдруг понадобится? Если в выходные мы ездили в Бостон, она тащила меня в какие-нибудь многолюдные места и все спрашивала: правда же удивительно, как люди здесь пахнут чистотой и свежестью? «Как манго. Американки всегда пахнут фруктами».

Она была моим лучшим критиком – едва ли не более талантливым, чем иллюстратором. Она обладала встроенным детектором бреда, на который я ориентировался как на барометр, работая над дипломом – поп-культурной инсталляцией в форме матрешек, которыми я описал взлет и падение культурных символов. Например, в одном наборе матрешек на самой большой была картина времен Второй мировой войны, изображающая американских фабричных работниц, на следующей – гараж на две машины, затем пакет молока, затем кукурузный початок, и самая маленькая матрешка представляла собой фигурку Марты Стюарт. В другом наборе самая большая матрешка содержала коллаж из газетных вырезок о протестном движении британских профсоюзов, сделанный в технике декупажа, за ним следовала фотография самолета фирмы «Глостер» и прочие символы британской индустрии, самая же маленькая матрешка имела лицо Маргарет Тэтчер.

Когда мы переехали в Париж, я продолжил развивать темы поп-культуры и политики; вернее, пытался – между сменой памперсов и беготней во «Франпри»[6 - Franprix – французская сеть недорогих супермаркетов.] за перезрелыми бананами. Иногда просто устаешь держать планку. Это похоже на поддержание беседы с незнакомыми соседями по столу на чьей-нибудь свадьбе. Вы легко находите темы для разговора под аперитив и закуски, но к моменту, когда подают курятину в соусе марсала – студенистом и чуть теплом, – вы уже мучаетесь: «Господи, ну что бы еще придумать!» Сам того не осознавая, я взял тайм-аут. В отношениях с искусством. В отношениях с женой.

К чести Анны, должен заметить, что она никогда не просила меня заняться более понятными обывателю проектами. К этому я вынудил себя сам. Вернее, я чувствовал давление со стороны ее родителей и воспринял это как необходимость. В тот момент Анна еще готовилась к экзаменам, необходимым для разрешения на практику в Европе. Весь наш доход составляли продажи моих картин на коллективных выставках и смехотворная почасовая ставка за мелкую переводческую работу в конторе месье де Бурижо. Конечно, в ближайшем будущем мы должны были начать зарабатывать больше – точнее, зарабатывать из нас двоих собиралась Анна, однако в первые месяцы во Франции нас фактически содержали ее родители. Они даже внесли первый взнос за наш дом.

Сам я происходил из английской глубинки, семья моя всегда имела довольно скромный достаток, и сидеть на шее у тестя с тещей мне было, мягко говоря, не по нраву. Мы с Анной видели себя этакими братьями по оружию, образованными, спокойными и бесстрашными. Мы хотели делать все по-своему. Мы прежде обходились без чьей-либо помощи и не видели причин вдруг начать принимать ее.

Все изменилось, когда мы начали смотреть жилье, стоимость которого была нам в тот момент по карману – неуютные однокомнатные квартирки на последних этажах безликих домов в районах, в которых страшно ходить в одиночку по темноте, а ведь Анна была уже на седьмом месяце беременности. В таком месте мне даже негде было бы хранить свои рабочие принадлежности, не говоря о том, чтобы творить. У Анны начались кошмары, в которых она видела себя не только фигурально прикованной к ребенку, но и буквально – к стенам квартиры, обреченная навсегда стать неработающей мамашей.

И как-то в субботу после обеда в гостях у мадам и месье де Бурижо нам предложили поехать взглянуть на небольшой таунхаус в четырнадцатом округе Парижа – три этажа, ухоженный пятачок земли под сад и незаконченное рабочее пространство на втором этаже, которое вполне могло подойти под студию. Я вошел в эту просторную, залитую светом комнату и внезапно пожелал, чтобы Анна умерила гордыню, перестала отказываться от своей голубой крови и как блудная дочь вернулась под родительское крылышко.

И Анна сдалась. Мы оба сдались. Приняли деньги от де Бурижо и начали новую жизнь. Анна в принципе была более прагматична, чем я, поэтому не испытывала никаких угрызений совести по этому поводу. Она отплатила родителям за щедрость – приложила все усилия, чтобы стать самой лучшей матерью, дочерью и адвокатом. Меня же эта подачка повергла в глубочайший стыд, который рос и рос внутри, заставляя чувствовать себя ущербным во всех отношениях.

Примерно тогда я начал искать возможности продемонстрировать свои работы в Париже. Хотя ряд моих объектов и инсталляций экспонировались на различных групповых выставках в Европе, я никак не мог найти галериста, который согласился бы устроить мне персональную выставку.

Очевидно, мой подход к политическому искусству каким-то образом хромал. Мое творчество не было достаточно громким, достаточно ярким, не пылало розовым неоном. Одни говорили мне, что моим работам не хватает последовательности, другие – что они слишком взаимосвязаны. Мне предлагали вернуться, когда я сделаю себе имя. Разумеется, невозможно сделать себе имя без персональной выставки, и невозможно добиться персональной выставки без имени. Уже в отчаянии, я заставил себя пройтись по трем последним галереям, оставшимся в списке. Одной из них оказалась галерея «Премьер Регард», которой управлял Жюльен Лагранж.

Он пролистал мое портфолио и завис над фотографией, которую я засунул в самый конец – туда, куда большинство его предшественников не добирались, успев прийти к выводу, что в моих работах отсутствует изюминка. Однако Жюльена заинтересовал «Синий медведь» – единственная картина, которая действительно вообще никак не была связана со всем остальным моим творчеством, единственное, что было в нем сентиментального.

– А другие такие же есть? – спросил Жюльен.

– Такие же бездарные? – уточнил я.

Он рассмеялся:

– Нет, дескриптивные. Доступные пониманию. Написанные с того же ракурса.

Я признался, что пробовал писать что-то в том же духе, но не собирался дальше двигаться в таком направлении, потому что это сентиментальная халтура.

– Ну да, ну да, – проговорил он, задумчиво барабаня
Страница 8 из 17

пальцами по фотографии. – Просто как раз вот это я бы смог продать.

И пояснил, что выставлял недавно некоего британского мариниста Стивена Хаслетта и обзавелся солидной клиентурой среди британских и американских экспатов, которые любят повесить на стену что-нибудь романтичное.

– Авангард не для них. Это люди, которые везут на родину из Прованса скатерти и соль. В общем, если я получу серию картин, подобных вот этой, я смогу устроить выставку.

Я не поверил в успех мероприятия, но общаться с Жюльеном мы продолжили и в скором времени подружились – удивительное дело в стране, где принято считать чужими всех, с кем вы знакомы не с детского сада. Жюльен уговаривал меня заняться серией, а я неизменно отвечал, что я выше этого. Но вот в чем загвоздка: я отказывался писать эти картины, однако и ничего другого не делал. Помимо радостей и удивлений, родительство принесло мне вечный недосып и непрекращающийся творческий кризис. Мне едва удавалось заставить себя выжать краску на палитру, какое уж авангардное искусство в таком состоянии! К тому же я очень хотел поскорее выбраться из-под гнета финансовой поддержки семейства де Бурижо и потому был готов – даже, пожалуй, рвался – принять участие в чем-то коммерчески успешном.

И я принялся за серию. Рабочий процесс был легким и практически медитативным. Стоило только начать, и я уже не мог остановиться. Я так долго принадлежал одной женщине, что с интересом копался в сценах из прошлого, из жизни, которая была до нее. Задним умом я понимаю: я тогда сам ввел себя в состояние ностальгической мерехлюндии, подготовив благодатную почву для грядущих отношений с Лизой.

На самом деле серия сводилась не к одним только сентиментальным приветам в адрес бывших любовниц; я отдавал дань ушедшим временам, когда мне было под тридцать, а не за тридцать. Например, на картине «Школьные дни» я изобразил ряд покрытых известковым налетом писсуаров в туалете заброшенной школы, в которой обосновались сквоттеры. В центре «Кухни Р.» – полная раковина грязной посуды. Хозяйка этой кухни, новозеландская художница, рисовала пальцами, любила массовые ночные покатушки на роликах и на досуге прокалывала желающим уши. Роман с ней я завершил, сохранив в неприкосновенности свою нелюбовь как к роликам, так и к запаху медицинского спирта. На полотне «Собачница» – предбанник загородного дома в Провиденсе, где под вешалкой с брезентовыми дождевиками стоит пустая конура. Разумеется, это история не о конуре, а об американской девчонке по имени Эллиот, последнем моем увлечении до встречи с Анной.

Всего картин было шестнадцать, и они повествовали не только о начале любви, но и о ее угасании. А продажа «Синего медведя» – самый грустный финал из всех.

К возвращению Анны у меня был готов ужин – паста со сливками и черным перцем и зеленый салат с рокфором и красными грушами. Откупоренная бутылка «Шинон» уже дышала на столе. На кухню меня пригнало удвоенное чувство вины: во-первых, я получил очередное письмо от любовницы; во-вторых, мне предстояло сообщить о продаже «Медведя». Поэтому я приготовил два любимых блюда моей жены и даже сбегал в кондитерскую за фисташковыми эклерами.

Когда она появилась, мы с дочкой сидели за обеденным столом и складывали оригами. Камилла уже целый год страстно предавалась этому занятию. Вообще-то, видимо, в силу своего наполовину бретонского происхождения, больше всего она любила складывать из бумаги крабов, но на этот раз по заданию преподавателя надо было делать обезьянок.

Анна вошла в дом с кожаным портфелем в руке и, наклонившись поцеловать Камиллу, провела пальцем по сплющенному носу бумажного примата, над которым наша дочь усердно работала.

– Хорошо получается! Это кто, бабуин?

– Лемур! – возмутилась Камилла, берясь за клеевой карандаш с блестками.

– Ну конечно! – поддакнул я и подмигнул Анне.

Анна оставила мои заигрывания без внимания и принесла из кухни бокалы.

– А это что? – спросила она, сняв туфлю и массируя пятку через розовый чулок.

Передо мной лежало невнятное сооружение из цветной бумаги и липкой ленты.

– Это индуткаленок, – пояснил я. – Такая индюшка, в индюшке утка, в утке цыпленок.

Камилла наморщила нос:

– Жуть.

– Ну? – спросил я, чокаясь с Анной. – Как дела на работе?

Анна со стоном опустилась на стул за спиной у Камиллы.

– У меня нарисовалось новое дело. Группа женщин из Лилля подала коллективный иск против виноторговых компаний. В Америке на этикетках обязательно печатают предупреждение, что алкоголь противопоказан во время беременности из-за возможных дефектов развития плода. У нас ничего такого нет – открывая вино, люди не хотят думать о дурном. Так вот, у этих женщин, которые подают иск, родились дети с дефектами, и теперь они требуют, чтобы на каждой винной этикетке было предупреждение. И соответствующий логотип. Ты посмотри. – Она взяла у Камиллы фломастер и стала водить им по листку. – Вот такой.

Из-под фломастера вышло изображение беременной женщины с бокалом в красном круге с диагональной чертой поперек огромного живота.

– Правда же, вульгарно?!

Я моргнул.

– Так ты будешь защищать этих женщин?

Анна фыркнула, стягивая шарф и вешая его на спинку стула:

– Еще чего. Я буду защищать вино. Каждая этикетка – это наследие, на ней шато, имя винодела, год урожая. И вдруг под всем этим беременное пузо?! Короче, мы выиграем.

С этими словами она с удовольствием отхлебнула из бокала и погладила Камиллу по голове.

– Ну, цыпленок, как дела в саду? Ты ведь не сердишься, что я обозналась с твоим лемуром?

Камилла старательно приделывала зебролемуру длинный хвост, всем своим видом давая понять, что очень даже сердится. Анна сняла крышку с клеевого карандаша и рассеянно понюхала.

– Ладно, художник, хоть ты о своих успехах расскажи.

– Ну, я тут выяснил, что моих соотечественников не сегодня завтра начнут травить ипритом. И еще столкнулся на улице с Патриком Мэдсеном.

Анна просияла:

– Правда? Я его помню!

Я встал и направился на кухню, решив, что новости про золотого датского мальчика можно рассказать и оттуда.

– Короче, он решил заняться плагиатом! – крикнул я через плечо, помешивая соус для пасты. – Устраивает перфоманс, в ходе которого будет сидеть и читать не им написанную книгу. Некий роман из вопросов, к которому сам он не имеет никакого отношения.

Анна пришла за мной в кухню.

– «Вопросительное настроение»? – уточнила она, заглядывая в миску с салатом.

Я прикрыл глаза, борясь с желанием сунуть кулак в булькающую на плите воду.

– Обожаю эту книгу, – проворковала Анна. – Где-то она у меня даже была… Странно, неужели я не заставила тебя ее прочитать? В ней есть одно место, в начале там про картошку…

– У меня еще есть новости, – негромко перебил я. – «Синий медведь» продан.

И тут же пожалел, что ляпнул это именно сейчас.

– Продан? – переспросила Анна.

– Да. – Я не мог поднять на нее глаза, поэтому отвернулся и опрокинул кастрюлю с пастой в дуршлаг. – Какому-то лондонцу. Он был на выставке, но ни я, ни Жюльен его не запомнили. Странно, правда?

– Значит, все-таки продан…

Я заставил себя посмотреть, и мои худшие опасения подтвердились. Анна с отсутствующим взглядом водила пальцем по кромке бокала.
Страница 9 из 17

Она явно была задета.

– Его купили за десять тысяч евро.

– Из которых ты получишь пять.

Я прикусил губу:

– Да.

– Пожалуй, это хорошая новость, – сказала она с деланой бодростью. – Твоя выставка имела успех.

– Анна, прости. Я не думал, что ее купят.

– Странное предположение.

Анна повесила свой жакет в углу, с необыкновенной тщательностью разгладив на нем все складки. Я подошел и попытался ее обнять, но от моего прикосновения она напряглась.

– Я думал, ты не против. Мы же об этом говорили.

– Да. Говорили. Просто… – Она посмотрела в сторону Камиллы, подбирая слова, и сдалась: – Ладно, все равно дело сделано. У тебя была очень хорошая выставка, Ричард. Я уверена, что скоро и остальные картины купят.

– Спасибо.

– Не за что. – Она отвернулась. – Давай ужинать. Выглядит аппетитно.

Я снова поблагодарил жену за добрые слова, она опять сказала, что не за что, и далее беседа за семейным столом состояла из одних формул вежливости – мы оба были слишком разочарованы, чтобы вести живой разговор.

Мы с Анной женаты больше семи лет, и на моем счету одна измена. Достойно ли это восхищения или презрения – как посмотреть. В конце концов, я слегка приукрашиваю действительность. Да, измена была одна, но длилась она семь месяцев.

Мой отец однажды изменил матери. Они тогда были женаты четыре года. Несколько недель мать жаловалась, что по вечерам часто звонит телефон, а стоит ей ответить, как на том конце провода вешают трубку. Она потребовала у отца объяснений, и тот, по ее словам, покраснел, как вареная свекла. Так она заподозрила, что у него есть другая женщина. И вскоре она узнала, кто это, на вечеринке, которую друг отца устраивал в честь своего назначения в совет директоров престижного университета. Преизрядно набравшись, отец оставил мать у миски с пуншем под предлогом, что «выскочит на крылечко курнуть». Когда же он не вернулся через полчаса, мать пошла разыскивать своего милого Джорджи и обнаружила его в гардеробной взасос целующимся с Маргарет Бэбкок из родительского комитета университета Солсбери.

Мать немедленно уехала с вечеринки к своим родителям и оставалась у них три недели, не отвечая на звонки отца и не открывая писем, которые он оставлял ей в почтовом ящике. На двадцать третий день она прервала свое добровольное изгнание. Просто пришла домой с большой сумкой продуктов и принялась готовить обед. Когда отец вернулся с работы, его ожидало фирменное жаркое и железное требование прекратить связь с мисс Бэбкок, извиниться перед всеми друзьями за свой дурной вкус и поведение, и, кстати, если он еще хоть раз сунет руку в пресловутую чужую корзину, он проклянет тот день, когда получил набор из Х- и Y-хромосомы. Да, и еще: она беременна.

Мать любила отца, отец жить не мог без матери. Мои родители – весьма нелепая парочка, но они были созданы друг для друга, и, зная это, мать отца простила. Боюсь, с Анной такой номер у меня не пройдет. Вряд ли она когда-нибудь простит меня за роман с Лизой. Тот факт, что она отказывается об этом говорить, сделал прощение недостижимым – такая возможность давно похоронена под растущей стеной обиды и недоверия.

И конечно, есть еще вопрос секса. Точнее, его отсутствия. К пятой годовщине свадьбы мы сбавили обороты в постели с трех раз в неделю до трех раз в месяц, но секс по-прежнему был очень хорош – прекрасен. Я первым начал отстраняться от нее в физическом плане. Мне вдруг стало казаться невероятно жестоким и эгоистичным искать плотского наслаждения от женщины, которая столько лет является моим верным боевым товарищем, которая родила нашего ребенка… Да, логика бредовая, но отчего-то я видел в воздержании проявление уважения к ней, а потом и вовсе был отлучен от ее груди страстью к другой женщине.

Долгое время я вел себя как последний идиот. Мы с Анной перестали заниматься любовью со дня, когда я переспал с Лизой. В первые недели, следовавшие за этим событием, я даже радовался тому, что Анна не проявляет инициативы. Я не задавался вопросом, почему она не хочет от меня нежности, куда делось ее обычно взрывное либидо.

Все могло быть иначе, если бы она сразу заставила меня остановиться. В тот вечер я пришел домой, благоухая эфирным маслом флердоранжа, – а я не раз выражал свое неприятие этого запаха, когда в каком-нибудь марокканском заведении официант брызгал ароматизированной водой мне на голову. Лиза же имела обыкновение втирать масло флердоранжа в кончики волос. Если бы Анна прямо тогда сказала бы мне: «Хватит! Прекрати эту связь, пока она еще в зародыше» – я бы скорее всего повиновался. Но она молча выслушала мой лепет про ресторан, куда мы с Жюльеном ходили есть кускус и где в туалете было жутко пахучее мыло, а потом мы повернулись друг к другу спиной и сделали вид, что спим.

Много ли она знала? Или думала, что знает? Когда по долгу службы ей приходилось защищать всяких мерзавцев, она неизменно требовала: «Рассказывайте мне ровно столько, сколько надо». Так же она поступила и со мной. По моему поведению, по моей отстраненности, по затуханию огня в постели она поняла ровно столько, сколько надо: я завел роман на стороне.

Но это же Анна-Лора де Бурижо, адвокат, дочь адвоката, цитадель чувства собственного достоинства. Она не стала плакать и устраивать сцены, не стала озвучивать своих подозрений и осыпать меня едкими упреками. Вместо этого она лишила меня себя – своего расположения, любви и тепла. И тела. Отныне наши физические контакты сводились к случайным касаниям – она могла задеть мою руку, передавая мне пакет из супермаркета, я проводил мыльной губкой по краю бокала, на котором остался след ее губ… На людях мы все еще изображали счастливую пару, но дома, в спальне один был для другого просто наизусть выученным телом.

Своим помутившимся от секса на стороне рассудком я воспринимал молчание Анны как знак неохотного примирения с ситуацией. Она была слишком горда, чтобы выяснять со мной отношения, и это позволяло мне делать вид, что ничего особенного не происходит. В конце концов, Анна принадлежала к самой что ни на есть настоящей французской буржуазии – иногда я тешил себя мыслью, что для нее такое развитие событий на восьмом году брака в порядке вещей.

Долгое время Анна с достоинством игнорировала мои похождения, однако настал день, когда чаша ее терпения переполнилась. Лиза бросила меня, и я утратил способность быстро переключаться между режимами «отца семейства» и «героя-любовника» – что легко удавалось мне, пока я был счастлив и пресыщен. Я начал тосковать, чахнуть и сохнуть. Я врубал музыку в стиле «убейте-меня-чтоб-не-мучился» – типа «Radiohead» или «Pulp», и под этот аккомпанемент разбрызгивал краски на холст, как третьеразрядный адепт Джексона Поллока. Я мог надеть треники с классической сорочкой – и это в Париже, где даже бездомные рассекают в приличных штанах.

И вот однажды в пятницу, месяца три назад, Анна постучалась ко мне в студию. Был ранний вечер. Я пил «Гиннесс». Прямо из банки. Я думал о Лизе. Как она могла? Чем этот пижон лучше меня? Я думал о том, как они трахаются. Вспоминал, сколько раз она отказывала мне во встречах под предлогом, что хочет поработать над книгой. Сколько раз она лгала мне.

Анна вошла и первым делом выключила музыку.

– Я беру Камиллу
Страница 10 из 17

и еду к родителям, – произнесла она. – Ты остаешься.

Я сидел на полу в синих трениках, заляпанных оранжевой краской, которую полдня брызгал на холст. Анна посмотрела на кисть в моей руке, на мое произведение, на «Гиннесс», на меня, жалким тюфяком скорчившегося на полу. Нас не отвлекал ни один звук: музыка оборвалась, соседи молчали, у птиц давно закончился рабочий день. Самый ужас заключался в том, что мне хотелось обнять ее и разрыдаться, но сделать это было нельзя. Мне хотелось попросить у нее за все прощения и тут же поплакаться – пожалей, у меня разбито сердце. Потому что она ведь моя жена! Мой лучший друг!

– Чтоб тебя, Ричард! Смотри мне в глаза!

Во взгляде Анны сквозило нечто очень близкое к ненависти, полоснув меня по живому, и я начал всхлипывать. Ладно, кого я обманываю. Я успел выпить почти литр «Гиннесса». Я зарыдал, как дитя.

– Не смей! Не имеешь права!

У Анны дрожал подбородок. Я постарался задержать дыхание, чтобы не разреветься сильнее.

– Мы вернемся в воскресенье в десять вечера. К тому моменту вот этот бардак, – она обвела рукой комнату, – должен быть прекращен. – Анна прижала руку к губам, сдерживая плач. – Я не прощаю тебя. Даже не думай, что я тебя прощу. Но ты про все это забудешь и в воскресенье уложишь Камиллу спать, а в понедельник утром сядешь с нами завтракать как примерный отец и спросишь, хорошо ли она погостила у бабушки. И будь любезен прийти к этому моменту в чувство, иначе я за себя не отвечаю. Ты должен быть с нами весь целиком, а вот это все…

Анна выхватила у меня из-под ног банку с пивом и хотела швырнуть ее на холст, но в последний момент передумала. Ее глаза наполнились слезами, с которыми она до этого так успешно боролась.

– Мужа из тебя не вышло. Изволь хотя бы постараться быть менее паршивым отцом.

Лиза расцветила мой мир яркими красками. Я не знал, как мне отпустить ее, не потеряв обретенную вновь радость жизни.

Но я любил Анну-Лору. Я в ней нуждался. Все в нашем доме – от ее верхней одежды на вешалке в прихожей до листков с нарисованными пингвинами, прикрепленных магнитами к дверце холодильника, – все было частью нашей незаконченной истории. Я не мог оборвать эту историю из-за женщины, которой был даже не нужен.

Все выходные я не покидал дома. В окружении родных запахов и предметов я бережно разжигал драгоценное пламя ностальгии, заставлял дать себе слово, что забуду проклятую американку. Или хотя бы смогу убедить жену и дочь, что забыл.

Глава 4

Я больше не люблю ее. Но как же я ее любил. Тот лысый чилиец сформулировал очень точно[7 - Речь идет о чилийском поэте Пабло Неруда.]. Если ненадолго отвлечься от моего нынешнего помутнения рассудка, я с готовностью признаю, что в момент нашей встречи я счел Анну-Лору де Бурижо не просто самой прекрасной девушкой к югу от Колледж-Хилл тем вечером, а вообще самой прекрасной девушкой в мире.

Анна-Лора была безупречна. Она носила нижнее белье настолько тонкое, что допускало только ручную стирку. У нее были всегда ухоженные ногти и блестящие черные волосы, которые она никогда даже не тонировала, считая крашеных женщин вульгарными. Именно такую девушку из хорошей семьи мне хотелось связать и нашептывать на ушко всякие непотребства. И она была француженка. У меня еще не случалось романа с француженкой, и воображение против моей воли рисовало картины, как она шепчет мне всякую чепуху про lapins[8 - Кролики (фр.).] и cochons[9 - Поросята (фр.).] и прочий скотный двор, который французы любят вспоминать в постели.

Я встретил Анну в мартини-баре с предсказуемым названием «Оливка» в Провиденсе. Я только поступил в Род-Айлендскую школу дизайна и переживал мимолетную интрижку с поклонницей жевательной резинки. Анна днями и ночами вкалывала помощником юриста в крупной бостонской конторе, а в Провиденс приехала на выходные в гости к кузине Эстер, которая перешла на второй курс университета Браун.

В те дни я был гораздо более уверен как в своей гениальности, так и в неотразимости. В отличие от Парижа в Америке светит солнце, так что я не выглядел бледной немочью. У меня были друзья среди американцев, некоторые настолько богатые, что в их семьях не обходились единственным холодильником. С учебой у меня все складывалось, учителя находили мои работы провокационными, а женщины (ну, и некоторые мужчины) восхищались моим акцентом. У меня в гардеробе было много идеальных сорочек: из хорошей ткани, превосходно сидящих, чуть вытертых на локтях, с чуть потрепанными воротниками – ровно таких, чтобы в их обладателе чувствовалась порода, но без излишнего лоска. Также в моем арсенале была копна светло-каштановых волос, сводящая с ума любую женщину с зачатками материнского инстинкта. У них руки тянулись погладить меня по голове, взъерошить непослушную шевелюру. Таковы были мои козыри, когда я увидел Анну в «Оливке».

Надо сказать, я не слепой и всегда мог отличить, когда женская компания «занята разговором» в ожидании мужского внимания и когда женщины действительно пришли пообщаться друг с другом и не хотят, чтобы им мешали. В данном случае явно имел место второй вариант. Однако шанс встретить такую, как Анна, выпадает раз в десятилетие. Так что манеры манерами, но, когда видишь чудо, не грех действовать нахрапом.

Некоторое время я за ними наблюдал. Кузина отличалась неумеренной жестикуляцией и способностью быстро поглощать эпплтини. В какой-то момент она встала и сделала многозначительный жест «посмотри за моей сумочкой» – как будто иначе подруга сама не догадается или вообще выставит имущество на торги, пока ничего не подозревающая хозяйка пудрит носик. Я понял, что настала пора действовать.

Я с достоинством вплыл между Анной и барной стойкой и предложил угостить ее вторым коктейлем.

– Вообще это будет уже третий, – заметила она.

– О! – заулыбался я, уверенный, что мне дали зеленый свет. – Так что вам заказать?

Она проткнула зубочисткой последнюю оливку в своем бокале и подняла на меня взгляд, без особого энтузиазма оценивая мое щедрое предложение.

– Спасибо, ничего.

– Точно?

Каждая клетка моего серого вещества буквально кричала: «Не вздумай ляпнуть что-нибудь про ее обволакивающий акцент!» – а друг в штанах активно сигнализировал: «Француженка, француженка, француженка!»

– Я здесь с подругой, она скоро вернется, и вам придется угощать и ее, а потом мы будем вынуждены общаться с вами, потому что вы же нас угостили, говорить о какой-нибудь ерунде, а потом придумывать неотложное дело, чтобы сбежать от вас в другой бар через дорогу и там спокойно продолжить прерванный разговор.

О, да она крепкий орешек! Но я не собирался сдаваться легко. В моей голове она уже сжимала меня молочно-белыми французскими бедрами, а я запустил пальцы под ее шелковые стринги, ее дурацкий кулончик-боб «Тиффани» цеплялся за волосы на моей груди, плевать я хотел на ее подругу, эта женщина должна была стать моей.

– «? l’aurore, armеs d’une ardente patience, nous entrerons aux splendides Villes».

Вообще-то я не силен в декламации стихов, да и память моя на оные несколько подпорчена. Однако, по счастливому совпадению, совсем недавно я делал мини-диораму: сложил пирамиды из страниц «Пророка» Халиля Джебрана, поставил их в коробку с песком, суперклеем приделал туда же игрушечных американских
Страница 11 из 17

солдатиков лицом к пирамидам и завершил картину цитатой из Артюра Рембо: «На рассвете, вооружившись пылким терпением, войдем в великолепные города».

О, это ни с чем не сравнимое чувство – момент понимания, что войдешь в женщину, к которой еще даже не прикасался. Я призвал на помощь пять лет углубленного изучения французского и выдал стихотворную цитату как раз к месту – просто великолепно! Но еще прекраснее было выражение лица Анны, эта неотразимая смесь недоумения и вспыхнувшего желания, характерная для женщин определенного типа, когда они вдруг попадают под чары мужчины менее привлекательного, чем они. Между нами пробежала такая искра, что мы лишь чудом не проигнорировали просьбу кузины Эстер и не удрали вдвоем, бросив ее сумку на произвол судьбы.

Вернувшись, Эстер обнаружила, что Анна уже пьет гордо купленный мной мартини. Нас представили друг другу, и Эстер выразила свое неудовольствие моим обществом, с подчеркнутым раздражением роясь в сумочке в поисках кошелька, «который вечно где-то прячется».

– Не волнуйся. – Анна придержала ее за локоть. – Я заплач?.

На мой взгляд, это было элегантно сформулированное предложение отвалить. Эстер покраснела и злобно зыркнула на меня.

– А, ясно, – произнесла она. – Ну что ж, спасибо. До пилатеса хоть дойдешь?

– Конечно.

– Ну ладно. – Эстер застегнула плащ, смахнула пылинку с воротника, всем своим видом показывая Анне, что у той есть последний шанс. – Если что, звони.

Анна улыбнулась:

– Конечно.

И любезная кузина наконец предоставила нас самим себе. В тот вечер Анна меня не поцеловала и ясно дала понять, что ни о каком сексе не может быть и речи – хотя упомянула, что остановилась в гостинице, не желая любоваться на пьяных однокашников Эстер, разгуливающих голышом по общежитию. В этом я увидел изощренную жестокость: она ведь признала, что в ее распоряжении есть нейтральная территория, – но раз уж я сам приписал себе «пылкое терпение», пришлось соответствовать.

Смирившись с тем, что вечер завершится куском пиццы и сеансом рукоблудия, я спросил Анну про ее планы на завтра. И выяснил, что она уезжает. Вернется в Провиденс через три недели, чтобы посмотреть какую-то постановку с участием Эстер. Для моего утомленного виски разума три недели были практически равны бесконечности, и я еще раз поинтересовался возможностью заглянуть к ней в гости. Она отказала. Я предложил вместе позавтракать. Она поразила мое воображение ответом, что предпочитает проводить утро наедине с собой. Не зная, что еще предпринять, я спросил разрешения проводить ее до вокзала. Выяснил, что ее гостиница «Билтмор» расположена от него в каких-то двух кварталах. Быстро произвел и озвучил следующие расчеты: если объехать каждый квартал по три раза, получится целых шесть кварталов, а это в случае пробок и плохой погоды гарантирует от десяти до двенадцати минут, проведенных вместе. Обезоруженная, она согласилась.

На другой день у поезда она поцеловала меня. Призналась, что для нее проводить до вокзала – жест очень интимный, так уж она старомодна. Тут я не мог не согласиться: я тоже чувствовал себя жутко старомодным, провожая на вокзал девушку, с которой даже не переспал. Она заметила, что находит мое чувство юмора чудовищно примитивным и не всегда неуместным. Мы договорились встретиться через три недели. Прощаясь, я поцеловал ей руку – просто чтобы ее позлить. Это было в ноябре. В августе мы поженились.

Если кому-то и удастся продлить головокружительную стадию щенячьего восторга, характерную для первых месяцев ухаживания, на многие годы, на всю жизнь, до самой смерти, не рухнет ли эта любовь под тяжестью шока от собственного долголетия?

Я больше не люблю ее. Но как же я ее любил. В Америке мы были два сапога пара. Белые вороны. Заговорщики. Соучастники. В нашей речи слышался акцент. Наша одежда была сшита по индивидуальной мерке. Анна круглый год носила шпильки, я завел привычку обматывать шею черно-золотой версией американского флага вместо шарфа. Мы пили красное вино и устраивали воскресные обеды с йорк-йоркширским пудингом. Мы практиковали глубокий петтинг в читальном зале библиотеки Рокфеллера. Я подружился с университетской командой по лакроссу, Анна тоже нашла себе тусовку. Несмотря на свою привлекательность, ей было сложнее сходиться с людьми, чем мне, – мое обаяние было более доступно. Мы довольно много времени проводили порознь, но по-своему оставались неразлучны.

Пять месяцев спустя я попросил ее руки – думаю, меня больше интересовал красивый жест, чем сами брачные отношения. Я не хотел тянуть до момента, когда предложение делается сидя на диване перед телевизором во время рекламной паузы в форме: «Ну чего, может, нам пожениться уже?» Я романтик, мне импонирует идея старомодного, спонтанного (но, конечно, очень ожидаемого) предложения руки и сердца, и, уж можете мне поверить, этот трюк я провернул виртуозно.

Я заказал частное объявление в газете «Провиденс Феникс» – весьма своеобразном левацком издании, которое печатали в каком-то ангаре. Объявление гласило: «Анна-Лора, ты выйдешь за меня? Ричард Х.». Дело в том, что Анна всегда просматривала частные объявления – какая бы газета или журнал ни попала ей в руки. Не важно, какое перед ней издание – будь то «Нью-Йоркер», «Нью-Йорк таймс», «Космополитен», «Гламур», «Стар», – она всегда первым делом открывала именно страничку с объявлениями.

Объявление я заказал на 5 апреля девяносто пятого года. Анна любит помучить меня неизвестностью и потому до сих пор не призналась, когда именно она его прочла. Но 21 мая я обнаружил в газете ее фирменного ослика в тиаре с фатой. На тиаре было одно слово: «Да».

Мы поженились на мысе Кейп-Код в том самом доме, где год спустя Анна листала книги о беременности, а я писал «Синего медведя». На свадьбу она надела белое платье, которое покупала для бала дебютанток в Париже, и искрящиеся резиновые балетки-мыльницы. Мы устроили барбекю и напились, а после, валяясь на пляже под пледами, на десерт съели самодельное печенье из воздушного риса. Получился милый маленький праздник. Простой. Дурацкий. Очень в нашем духе. Мы легли спать на рассвете в комнате с выкрашенным в белый цвет дощатым полом. Анна уснула у меня на груди. Я водил пальцем по гладкому золотому ободку, нагретому теплом ее тела, по ее кисти, слушал ее дыхание, пока не заснул с улыбкой на губах. Меня совершенно не пугала абсурдная перспектива провести остаток жизни с этой женщиной. На самом деле любовь не ослепляет, она делает человека оптимистом.

Я не позвал на свадьбу родителей – вернее, не стал особо настаивать, чтобы они приехали. В отношении моего существования Эдна и Джордж Хэддон всегда придерживались политики laissez-faire[10 - Невмешательство (фр.).]. Формой выражения любви ко мне для них было полное и безоговорочное принятие моих жизненных решений. Мы договорились устроить неформальное празднование у них дома в Хэмел-Хэмпстед, как только приедем, а пока они хотели от нас лишь звонков, открыток и фотографий.

Что же касается родителей Анны… О том, что Анна вышла за меня замуж втайне от них, я узнал дней через десять после свадьбы. За обедом она вдруг взяла и расплакалась. Я поначалу решил, что она расстроена поведением наших друзей –
Страница 12 из 17

накануне мы устраивали дома вечеринку, и кто-то курил в туалете, а это для Анны было вопиющим неуважением. К тому же она не любила есть то, что приготовлено не сегодня, а обедали мы вчерашней курятиной. В общем, были причины для огорчения, но оказалось, что все куда серьезнее. Она не сообщила своему семейству – оплоту рафинированной французской буржуазии, – что вышла замуж за мужчину скромного достатка, не планирующего стать ни банкиром, ни консультантом (ни даже директором по маркетингу!), а желающего просто быть счастливым, жить полной жизнью, пить вино и заниматься любовью с их дорогой единственной доченькой.

Я был в бешенстве. В течение нескольких месяцев Анна делала вид, что регулярно ведет с родителями задушевные беседы по телефону, готовя их к своему предстоящему бракосочетанию и вечному союзу сердец с британским простолюдином. Как выяснилось, на том конце провода была Эстер, на чьи плечи легла задача подготовить почву для моего представления чете де Бурижо в качестве серьезного претендента на руку и сердце их дочери, имеющего самые благородные намерения. Как только отец невесты (жены) даст согласие, свадьба будет сыграна (заново) в летней резиденции семьи в Бретани в присутствии всех родственников, друзей, чад и домочадцев.

Меня взбесило не только то, что жена это от меня скрыла, но и чудовищное мещанство всей затеи. Я всегда находил снобизм Анны обворожительным, я с улыбкой наблюдал, как благовоспитанная дочь возмутительно богатых родителей живет двойной жизнью: днем она образцовый помощник юриста в серьезной фирме, вечером – отвязная любительница виски. Однако теперь в полный рост встал вопрос географии. Если мы переезжаем в Париж, как собирались, ее родители станут играть в нашей жизни совсем другую роль. Из далеких, почти мифических персонажей, объекта шуток за коктейлями они превратятся во вполне реальных тещу с тестем – шумных назойливых родственников, которые вечно звонят, приходят в гости по воскресеньям и имеют влияние на мою жену.

Изначально мне нравилось то, что мы поженились в каком-то сарае, без оглядки на родителей и на прошлое с обеих сторон. Мы полюбили друг друга и вступили в брак, послав весь мир к черту. Но, глядя, как Анна всхлипывает над тарелкой нетронутой курятины, я понял, что так просто отгородиться от мира не выйдет. Я задумался о том, что ждет нас по ту сторону океана.

После нескольких слезных телефонных разговоров мы получили по почте два билета из Бостона в Париж и обратно. Пришло время познакомиться с родителями.

Наш первый официальный визит пришелся на длинные октябрьские выходные. Из аэропорта мы поехали прямиком к родителям в их дом в Ле-Везине – полчаса езды от Парижа. После серии неловких поцелуев в щечку и расшаркиваний – «ну вот, наконец-то и познакомились» – мы вышли в патио, где мадам уже приготовила аперитив. Разговор старательно обходил «слона в саду»: после живого обсуждения мы пришли к выводу, что октябрь в этом году необычайно теплый.

Я быстро понял, чем именно занимались де Бурижо в течение месяца перед нашей встречей: они составляли список достоинств и недостатков Ричарда Хэддона.

ПЛЮСЫ:

– свободно говорит по-французски (почти без акцента, если верить Анне);

– человек культурный, разбирается в искусстве;

– европеец;

– Анна его очень любит;

– вроде бы тоже любит Анну;

– много путешествовал.

МИНУСЫ:

– с его профессией на жизнь не заработаешь;

– выходец из семьи скромного достатка (вероятно, плохие зубы);

– мы его не знаем (и зубы у него наверняка плохие);

– не француз;

– не католик;

– не богат.

С первым блоком вопросов я справился на отлично: тот факт, что мои родители счастливо женаты уже сорок лет, ощутимо улучшил мое реноме – так же как и остаточное знание испанского, поскольку в графе «знание языков» теперь стояла цифра три. Но я вступил на скользкую почву, когда господин Ален де Бурижо поинтересовался, каким же именно искусством я занимаюсь.

– Поп-культурой, пап, – ответила Анна, заправляя прядь волос за ухо. – Он как Мишель Уэльбек, только в изобразительном искусстве.

Услышав это, я чуть не поперхнулся белым бургундским.

– Вообще-то моя сфера – политический поп-арт, – сообщил я, решив, что терять уже нечего. – Я… провоцирую людей на то, чтобы они задумались.

Чета де Бурижо смотрела на меня без всякого выражения, явно ожидая подробностей. Но я не мог назвать ни одну из своих работ, не выставив себя кретином.

– Он сейчас делает дипломный проект, – вмешалась Анна. – Про взлет и падение популярных символов. Как одно движение перетекает в другое, как формируются тренды. Вот например, – Анна накрыла мою ладонь своей, – например, он сделал серию матрешек, в которой прослеживается путь коммерциализации пищевой индустрии начиная с культа Марты Стюарт.

Мадам де Бурижо склонила голову набок:

– Надо же, как интересно. А это вообще кто?

Обед прошел без инцидентов. Когда последний кусочек красной рыбы исчез с расписного фарфора, мадам сказала, что они с Анной, пожалуй, помоют посуду перед десертом. Между прочим, обед, помимо основного блюда, состоял из супа, закусок, сыра и салата, так что грязной посуды было много. Я нутром почуял, что сейчас нас с тестем ожидает разговор по душам.

И действительно, как только женщины начали убирать со стола, месье спросил, не желаю ли я поближе рассмотреть сад. «По части садоводства Инес просто чудесница!» Я принял приглашение и в дверях поймал взгляд Анны. Она тайком показала мне два поднятых больших пальца – жест для нее совсем не характерный. На самом деле, именно таким жестом приветствовал меня Тоби, мой сосед по общаге на Род-Айленде, когда с утра выходил из сортира.

Я не стал тянуть кота за хвост. «Оставь кота в покое, Ричи, и бросайся вперед. Вот так, хороший песик».

– Месье де Бурижо, мне очень жаль, что обстоятельства сложились именно так, – начал я на самом пафосном французском, который обычно приберегаю для старой гвардии. – Мои отношения с родителями не настолько близки, как у вас с Анной, поэтому я повел себя эгоистично. Да, все это довольно внезапно. К тому же мои родители очень не любят перелеты…

Месье выдернул с клумбы сорняк и бросил через забор к соседям.

– Если бы у Анны были такие уж близкие с нами отношения, ей могло бы прийти в голову познакомить нас с женихом заранее. Или хотя бы пригласить на свадьбу. Это было бы очень любезно с ее стороны.

Я заверил его, что мои родители также не были в курсе, но он только отмахнулся и продолжил:

– Вот что, сынок, я пока недостаточно тебя знаю, чтобы понять, нравишься ты мне или нет, главное, ты нравишься Анне. Пока мне этого достаточно. В одном лишь я должен внести ясность: тебе нужна работа.

Оскорбленный в лучших чувствах, я как можно спокойнее объяснил, что не то чтобы сижу весь день, размазывая краску по полу.

– Вообще-то мои произведения продаются. В приличной галерее.

– Конечно-конечно, не сомневаюсь. Просто вы оба молоды. Анна будет прекрасным адвокатом, но ей еще надо поучиться. – Он выдернул еще один сорняк, примирительно продемонстрировав мне проплешину на макушке. – Если вы переедете в Париж, мы поможем вам обустроиться. У меня большие связи, есть друзья, готовые посодействовать. Я хочу
Страница 13 из 17

Анне счастья. Таково наше с Инес желание. – Он поскреб подбородок, размышляя, продолжать ли эту мысль. – Я сам люблю искусство, Ричард, я уважаю художников. Но пока ты не сделаешь себе имени, я рекомендую подумать о насущном. О регулярном доходе на уважаемой позиции. Полагаю, я прошу не слишком многого от мужа моей дочери. – Он похлопал меня по плечу своей наманикюренной ладошкой. – Ты со мной согласен?

Понимая, что отрицательный ответ повлечет за собой либо немедленный развод и высылку меня в Англию, либо лишение Анны наследства, я, конечно, кивнул. Месье был явно удовлетворен моей реакцией и громогласно крикнул нашим посудомойкам, что к десерту с кофе неплохо бы подать какой-нибудь дижестив.

Мы вернулись в дом, и по изменившейся энергетике женщины поняли, что я принят в семью. Анна улыбнулась с усталой благодарностью, Инес обняла меня и тут же перешла к планированию нашей второй свадьбы, заявив, что первая была так, репетицией самого великого и незабываемого дня нашей жизни.

– В конце концов, – добавила мадам, расставляя блюдечки для торта, – хорошего много не бывает.

В тот день, пожалуй, я впервые почувствовал, что на свете, помимо Анны, есть и другие люди, которых я не должен разочаровать. Теперь таких в моей жизни десятки: моя дочь, мой галерист, хозяин моей любимой пекарни, который всегда страшно огорчается, если не дать ему точную сумму без сдачи. Но до того момента существовали лишь Анна и я. Не так много ожиданий. Не так много возможностей ошибиться. От нас требовалось только любить друг друга и зарабатывать достаточно для того, чтобы иногда позволять себе ужин в ресторане. Все было просто. Была любовь и больше ничего.

Но предугадать, что люди начнут творить друг с другом после свадьбы, невозможно. Люди любят разглагольствовать о стабильности, о спокойствии, о знании, что тебя есть кому прикрыть и поддержать, об удобстве общего бюджета, о налоговых льготах, о счастье родительства. Никто не скажет, что лет через шесть от обыденной просьбы «Купишь полкило фарша из индейки и еще лук-порей?» синее небо сомкнется вокруг шеи, как арестантские колодки, и вы будете стоять в очереди у мясника, сгорая от стыда, и мять бумажку с номером – еще один подкаблучник, которого отправили за белым мясом. Никто не скажет, каково это – когда никакой загадки больше нет, не скажет о прорастающих в душе корнях отвращения, когда вы вдруг понимаете: супруга знает всех людей из вашей телефонной книжки, знает, сколько бокалов вина вы выпили в каждый конкретный вечер, знает, когда у вас запор, она приняла на себя почетную обязанность вытаскивать из душевого слива седеющие волосы с вашей груди. Вы знаете друг друга наизусть, и эта близость из чего-то успокаивающего превратилась в нечто злокачественное. Вы уже не представляете, как вам удавалось проводить по полдня, целуясь взасос. Вы не помните, когда это началось: дашь на дашь, око за око, взаимные счеты, бонусы и штрафы за невыполненные обещания. Никто не предупредит, что чем больше обязанностей будут накладывать на вас карьера, дом и дети, тем больше времени вы станете находить на взаимозачеты. Коллекционирование обид. Бухгалтерию сожалений.

Спустя годы такой жизни никто не предупредит вас, что вы будете находить вход в тело другой женщины, что это позволит вам стряхнуть с сердца весь наросший на нем ил. И вот вы уже совершенно спокойно заходите по пути домой к мяснику, полный жизнерадостности и оптимизма, и вас совсем не раздражает старушка перед вами, которая никак не может выбрать между телятиной и цыпленком. Куда торопиться? Вокруг столько альтернатив, одна привлекательней другой.

Почему это называют «изменой»? Я женился на страстной любовнице, а она превратилась в мою сестру. Я невыносимо хочу вернуть ее прежнюю. Но это невозможно, мы слишком исказили друг друга затаенными обидами, растущей неприязнью. Неполное десятилетие спустя мы переродились. Колодец любви опустел.

Глава 5

К началу октября оставалось все меньше сомнений в том, что Великобритания присоединится к военной операции США в Ираке. Я стоял у любимого газетного киоска, просматривал заголовки, составленные в лучших ковбойских традициях («ОН ПОПАЛСЯ! ВЗЯТЬ ЕГО!»), и соображал, какой бы мне придумать проект на тему Ирака, чтобы при этом не выглядеть законченным конъюнктурщиком. И тут позвонил Жюльен и пригласил поговорить.

Я приехал в галерею и обнаружил Жюльена в подсобке стоящим на голове возле кулера. Кулер утробно булькнул. Я заморгал:

– Ты чего?

Жюльен опустил одну ногу, потом вторую, на несколько секунд замер в этом положении – свернувшись колесом и зажав уши между коленями – и наконец встал.

– Хороший способ борьбы со стрессом, – пояснил он, отряхиваясь от пыли. – С Беренис познакомился?

Я подтвердил, что видел эту дочь Тулузы на ресепшене, однако воздержался от комментариев по поводу ее профессионализма – она не предложила взять у меня пальто и даже не поздоровалась.

– И давно она здесь?

– Совсем недавно. Но, в общем… уже здесь.

Он открыл передо мной дверь, и мы вышли из подсобки.

– Пойдем ко мне.

Рабочий стол Жюльена был захламлен гораздо меньше обычного – то ли хозяин прибрался, чтобы не шокировать новую секретаршу, то ли порядок навела она сама. Надо сказать, что своим видом Беренис изрядно смахивала на птицу. Пока мы с Жюльеном разговаривали, она не утруждала себя никаким полезным занятием, а просто сидела и пялилась на нас через холл совиным взглядом.

– Беренис, душа моя, вас не затруднит сбегать через дорогу за сэндвичами? Пожалуйста, с сыром и ветчиной. И себе тоже прихватите.

Жюльен положил на ее стол несколько банкнот. Беренис некоторое время таращилась на них, а потом без особых церемоний сунула в нагрудный карман жакета и удалилась.

– Так странно, – прошептал Жюльен, глядя ей вслед. – У нее нет сумочки.

Когда за секретаршей закрылась дверь, Жюльен сообщил мне новость дня:

– Короче, этот британец хочет, чтобы медведя доставил ты лично.

– Не понял.

– Картину! Он хочет, чтобы ты сам ему ее привез. Он позвонил с утра, тут была только Беренис, я ему, конечно, потом перезвонил, начал объяснять, что мы не предоставляем таких услуг, а секретарша новенькая и была не в курсе, но… Короче, эти люди очень убедительны.

– Стоп, так ты говорил с ним лично? Это мужчина?

– Ну да, Дэйв. В общем, они берут на себя все расходы и доплачивают тебе еще тысячу евро.

Скрестив руки на груди, я пытался найти в этой затее хоть что-то рациональное. Но не смог:

– Зачем им это надо?

– Как мне объяснил Дэйв, они последователи какого-то эзотерического учения, которое распространяется на коллекционирование предметов искусства. Им важно, чтобы художник передал свое произведение из рук в руки.

Я вскочил и начал ходить туда-сюда.

– Ну, ты же сам видишь, что все это слишком большое совпадение! Кто еще мог бы захотеть, чтобы я приехал в Лондон, кроме нее?! И как я вообще попру туда «Медведя», он ведь огромный!

– Да, признаю, – согласился Жюльен, ковыряя в зубах. – Все это довольно странно и необычно.

– А если это и правда она? Как мне это понимать?

– Ну, так и понимать, она хочет тебя увидеть. И у нее слишком много свободного времени. Что тут скажешь… Так что, ты готов? Дэйв
Страница 14 из 17

сказал, что если нет, он откажется от покупки.

Я резко выдохнул и посмотрел в пожелтевший от сигаретного дыма потолок.

– И когда мне надо это сделать?

– Я сказал, что ты в скором времени собираешься в Туссен…

– Ты предложил наш отпуск?!

– Ты все равно будешь в Бретани. Ну, метнешься на пароме туда и обратно. Прихватишь жену с дочкой, заодно навестишь родителей.

– Да, блестящая идея, пусть жена наконец познакомится с бывшей любовницей.

– Короче, подумай. Я обещал дать ответ через два дня.

Я сел.

– Полагаешь, это все-таки Лиза?

– Не знаю, – вздохнул Жюльен. – Раньше был уверен, что нет, а теперь… теперь не знаю.

Некоторое время мы молчали. Я сосредоточенно обгрызал ноготь, Жюльен наматывал на палец спираль телефонного шнура. Потом вернулась Беренис и положила перед нами сэндвичи – с эрзац-крабом для Жюльена и с овощами-гриль для меня. На резонный вопрос мы получили неправдоподобный ответ: «А ветчина закончилась».

Я жевал багет с овощной бурдой и предавался конспирологическим измышлениям. Зачем власти США фабрикуют шитые белыми нитками доказательства наличия у Хусейна оружия массового поражения, если их же люди в Ираке ясно заявили, что оружия нет? Как в уважающей себя булочной может в самый разгар дня закончиться ветчина? Что мне делать, если «Медведя» и правда купила Лиза? Разве я смогу доставить картину к ее порогу и не попасть в те же горизонтальные, вертикальные и прочие позиции, из-за которых я и так по уши влип?

– Вот еще что, – проговорил Жюльен с полным ртом. – Нашелся желающий купить картину с велосипедами. Пора бы подумать, что дальше. Есть какие-нибудь идеи?

– Есть одна, но тебе не понравится. – Я поскреб затылок. – Я тут прикидываю, пока гипотетически, не сделать ли что-нибудь про Ирак.

– Политика… – Жюльен сдвинул брови. – Не знаю, Рич. Ты у меня как-то не вяжешься с политическим искусством…

– Это же трагифарс! – воскликнул я. – Как дети малые в войнушку играют! Ты вообще заголовки видел?

– И что, хочешь выставить картины с Джорджем Бушем верхом на палочке?

Я рассмеялся:

– Кстати, неплохая идея. Но нет. Я думал… Я думал, не вернуться ли мне к инсталляциям.

Жюльен поморщился:

– Хочешь сделать инсталляцию про Ирак?

– Хочу сделать что-то актуальное. – Я скрестил руки на груди. – Что-то значимое. Не имеющее ничего общего вот с этим всем. – Я кивнул на свои картины, висящие на стенах.

– Но политика! – запротестовал Жюльен. – Это же совершенно не твое!

– Вообще-то раньше это было очень даже мое.

– Клиенты не поймут. У тебя уже есть клиентская база. Коллекционеры. Просто поклонники. Людям нравятся твои картины. Они пробуждают ностальгию. И гармонируют с портьерами.

Я помрачнел:

– С портьерами? Ты серьезно?

Жюльен, как и я, был явно оскорблен в лучших чувствах. Он ушел в подсобку и вернулся с двумя стаканчиками растворимого кофе и сахаром в пакетиках. От расстройства я высыпал себе в стакан сразу два.

– Слушай, – наконец произнес Жюльен, отставляя кофе. – Ты знаешь, что я в тебя верю. Но даже дэмьены херсты мира сего понимают, что деньги приносит последовательность. Тот же Херст творит в едином ключе: его консервированные акулы и гниющие бычьи головы – все из одной сферы. Власть и провокация – вот его тема. Он не сентиментален. Ты – очень даже. Не может сентиментальный и аполитичный человек вдруг ломануться в политические дебри!

– То есть я не способен на искусство, которое выражает мнение?

– Ты не способен на искусство, которое политически ангажировано! – выпалил Жюльен и залпом опрокинул в себя кофе. – Или, если угодно, ты не сможешь продать свое ангажированное искусство здесь, у меня. Я не за это тебя выбрал, и не из-за этого большая часть твоих картин распродана.

– Но это то, кто я есть! А чепуха с замочными скважинами – просто забава!

– «Чепуха» с замочными скважинами – дареный конь, Ричард! Ты можешь выезжать на нем бесконечно! Написать свои прежние студии, номера в приморских отелях, комнаты родительского дома. Ты сделал себе узнаваемый бренд!

– Сейчас я хочу сделать политическую инсталляцию! – Я сбавил тон. – Мне нужна сопричастность к чему-то важному. Мне нужно уважение.

– Того, что люди охотно покупают твои картины, недостаточно?

Я посмотрел в другой конец зала, где на стене висел «Синий медведь», большой и одинокий. Анна говорила неправду. Она не хотела, чтобы я продавал его. Я знал это и все равно включил его в экспозицию. И его купили.

– Нет, – пробормотал я. – Не знаю. Я просто хочу, чтобы Анне понравилось.

И этим было все сказано. Несмотря на не самый высокий жанр, Анна гордилась «Синим медведем», потому что он был отражением истинных эмоций. Уязвимости. Неприкрытого страха. До эпопеи с замочными скважинами все мои произведения имели в своей основе настоящую идею – может, я и не затрагивал войны, но выражал свое мнение на разные темы, выходящие за рамки рутинных вопросов, которые занимали меня постоянно. Можно ли вообразить нечто более удручающее, чем вид бескостной тушки цыпленка под целлофаном? Будет ли в скором времени Камилла в общении со мной вместо слов красноречиво закатывать глаза? Простит ли меня жена? Истинной причиной моего позерства на тему Ирака было желание, чтобы мои работы, как прежде, вызывали у Анны уважение.

В тот вечер мы собирались в гости к друзьям, недавно переехавшим из Парижа в Версаль. В последнее время такое происходило все чаще: исход богемы, разменявшей четвертый десяток, в пригород – тот самый буржуазный пригород, который она так едко высмеивала десять лет назад. В прошлый раз, когда мы встречались с Синнев и Тьерри, мой приятель в светской беседе оперировал понятием «обшивка». Тьерри – наверняка хороший семьянин, но в свободное время он размышляет о декоративных стенных панелях. Все-таки к тридцати пяти годам у всех начинает ехать крыша.

Мы оставили Камиллу с няней, что делали крайне редко, и настроение от глотка свободы у нас было заметно приподнятое. Оба предвкушали вечер в компании людей, чей рост превышает метр двадцать, к тому же пробок на вечно забитом шоссе А13 в этот раз не было, и атмосфера в салоне «Пежо» достигла значения «теплая» вместо обычного «напряженная».

Анну окутывал аромат духов, которые она приберегала для особых случаев – головокружительная смесь нот бергамота и нероли. Она надела розовую шелковую блузку, широкие брюки из тонкой шерсти и туфли на высоком каблуке. Мне предстояло сообщить ей, что я не только продал «Синего медведя», но и должен теперь лично доставить его в Лондон. Я решил, что сперва надо ее немного подготовить, и начал с комплимента. Я похвалил ее туфли.

– Они старые. – Анна переключилась на пятую передачу.

Я не ожидал, что мы поедем без пробок: времени на сложный разговор у меня почти не оставалось. Я смотрел на пролетающие мимо высотки со спутниковыми тарелками, опасно примостившимися на решетках узких балконов.

– Знаешь, у меня новость. По поводу «Медведя».

– Да? – Анна сбавила скорость, и в ее голосе я почти услышал надежду.

– Я тут на днях встречался с Жюльеном, и… знаешь, это довольно странно… – Я поправил ремень безопасности. – Короче, они… ну, покупатели… хотят, чтобы картину я привез сам. Ну, в Лондон.

На лице у Анны
Страница 15 из 17

появилось знакомое скептическое выражение – такое она обычно включала, услышав заявление, которое однозначно развалится в суде.

– Жюльен говорит, им это надо по каким-то религиозным убеждениям.

Анна вздохнула:

– Очень странно. Если не сказать абсурдно. А от него вообще когда-нибудь кто-то такое требовал?

– Наверное, нет. – Я смотрел на свои руки. – Я не спрашивал.

– И что ты ответил?

– Ну… они собираются за это доплатить, так что я согласился.

Анна повернулась и посмотрела мне в глаза:

– И сколько?

Я помедлил:

– Тысячу.

Анна расхохоталась.

– Это просто нелепо:

– Плюс все дорожные расходы.

– Ричард, это несерьезно! Ну подумай сам. Ни ты, ни Жюльен этих людей не знаете, и ты собираешься пересечь Ла-Манш, чтобы…

– Я думаю, они уже перевели задаток. Я уверен. Просто… ну, интересно же. Разве нет? Я могу, например, снять фильм про то, как туда ехал.

Анна только фыркнула:

– И когда ты должен везти картину?

– Видишь ли, в этом вся проблема. – Я откашлялся. – Мне придется отлучиться туда из Туссена.

– Прекрасно! – воскликнула Анна. – Эти люди вообще существуют? Или ты их выдумал, чтобы не общаться с моими родителями?

– Жюльен решил, что так будет проще. Там же на пароме рукой подать.

– Ах, Жюльен… Ну конечно.

– Я не знаю, что делать. У меня нет выбора. И я совсем ненадолго! Проеду на пароме, переночую у родителей, отдам картину и сразу вернусь. А хочешь со мной?

– Ну уж нет, спасибо! Шестнадцать часов плыть через Ла-Манш… – Она покачала головой. – А все почему – потому что…

Она не закончила фразу, в этом не было необходимости. Потому что не стоило мне продавать картину.

– В общем, поступай, как знаешь, – сказала в конце концов Анна, перестраиваясь в другой ряд.

Глядя в окно, я погрузился в свои мысли. Что будет, если покупатель и правда Лиза? В какое положение это меня поставит? Мое сердце станет пешкой, зажатой между отчаянием и сладкой иллюзией собственной желанности. Большая часть меня хотела вновь увидеть эту женщину, проверить, так ли сильно мое к ней влечение. И в то же время я понимал: если дверь по лондонскому адресу мне откроет Лиза, это будет непоправимое предательство по отношению к жене. Еще одно непоправимое предательство.

К моменту, когда мы доехали до коммуны Сен-Клу, движение замедлилось настолько, что с увлеченным видом изучать пейзажи за окном стало уже невозможно. Молчание стало гнетущим. Я спросил, как продвигается дело с винными этикетками, она ответила, что предварительные слушания начнутся через месяц.

– Похоже, истицы настроены серьезно. Собирают подписи всех женщин на севере Франции, у которых родились дети с врожденными пороками развития на фоне употребления алкоголя.

– Неужели беременные не в курсе, что им нельзя пить?!

– С вином вопрос особый. Это часть нашей культуры. Мне, например, врач разрешал два бокала в день. Да большинству беременных и не хочется. Ну, не тянет на вино, или становится неприятен вкус. Самое мерзкое во всем этом – они заявляют, будто не знали, вот даже не догадывались, что алкоголь вреден для плода!

– Почему они судятся не с врачами?

– Хороший вопрос. – Анна наградила меня коротким взглядом. – Преимущественно на нем мы и строим защиту. Мы доказываем, что медики прикладывают недостаточно усилий к просвещению будущих матерей. В Штатах гораздо больше истерии вокруг потенциального вреда алкоголя для плода, чем у нас. Впрочем, в Штатах вокруг всего гораздо больше истерии. Этот иск – очень дурной знак. Перекладывать вину за свои поступки на других… Теперь этим занимаются и французы. Близок тот день, когда сюда и «Старбакс» придет.

– Apr?s moi, le dеluge.[11 - После нас хоть потоп (фр.).]

– Вот-вот. – Анна улыбнулась.

– Вообще-то, никаким «Старбаксом» тут пока не пахнет.

– Погоди, увидишь, скоро явится. А с ним и готовые завтраки в суперогромных пачках. И коляски-трости.

– Во Франции тоже продают коляски-трости.

– Ничего подобного! – У Анны даже глаза вспыхнули. – У нас принято возить детей в нормальных прогулочных колясках!

Между коммуной Сен-Клу и Версалем лежат полторы тысячи акров леса, бывшего некогда охотничьими угодьями французских королей. Лес носит мрачное название La for?t de Fausses-Reposes – «Лес ложных передышек». Злосчастные олени пытались спрятаться здесь за камнями и под деревьями от толп охотников-вельмож на конях, от рева рогов и собачьего лая.

– Можно вопрос? – Я смотрел в окно и думал о бедных оленях, которых неизменно настигала гибель. – По-твоему, мои работы… предсказуемы?

Анна посмотрела на меня:

– С чего ты это взял?

– Ответь честно.

– Без контекста не могу.

– Ты просто боишься сказать правду!

Анна пригладила волосы.

– О чем именно ты спрашиваешь? О замочных скважинах? Или о своей работе в целом? Нет, я не считаю твою работу предсказуемой. А выставка… Эта серия фактически написана по заказу. Она ведь не от сердца.

– Спасибо, – выдохнул я и положил ладонь ей на бедро.

Анна сразу окаменела. Я давно к ней не прикасался.

– Но вот что касается замочных скважин – да, – закончила Анна. – Они предсказуемы.

Я убрал руку.

– А почему ты спрашиваешь? Потому что эти картины покупают?

– Да нет… В смысле здорово, когда твоя работа пользуется спросом. Просто когда я увидел, как быстро они расходятся… – Я умолк, не зная, как продолжить мысль. – В общем, нет. Дело не в этом. Я тут говорил с Жюльеном. Хочу сделать нечто о политике. Точнее, об Ираке. Наверное, инсталляцию. В смешанной технике. Ну вроде… как раньше.

– Хорошо. – Анна поджала губы. – Но… Ирак?!

– Да, возможно, это немного перебор. Просто вот-вот случится что-то очень серьезное.

– Сказать «Ирак» недостаточно. Что именно ты хочешь о нем сказать?

Я понимал, что она права. Анна повернулась ко мне и добавила:

– Я не говорю, что это плохая идея. Будет замечательно, если ты вернешься к таким темам. Но ты так долго писал скважины, что я как-то не ожидала.

Я приободрился. В конце концов, я же хотел ее удивить.

– К тому же твоя выставка имела большой успех. Самое время рискнуть.

– Вот и я так подумал. – Я снова положил руку ей на бедро. – Однако Жюльен говорит, у меня «узнаваемый бренд». Он практически открытым текстом заявил, что в моем исполнении он готов продавать только дерьмо.

Анна пожала плечами:

– Ну так найди другого галериста.

– Боюсь, это будет предательством.

Анна вздрогнула. У меня упало сердце. Сколько раз за последние месяцы неосторожное высказывание слетало с моих губ, и в атмосфере тут же повисало нечто угрожающее. Предательство. Разврат. Адюльтер. У любого слова находилось второе значение, в любой фразе могла скрываться ловушка. Стоило мне заглушить презрительные голоса в голове и завести с женой обычную беседу, как я спотыкался и еще глубже увязал в липкой паутине своих ошибок. Что бы я ни говорил, все выходило невпопад.

Анна включила радио. Я забился в угол. Салон заполнили звуки чужих голосов.

К дому четы Рауль мы подъехали с уже восстановившимся душевным равновесием. На вечеринках мы с Анной – душа компании. Вечеринки – наш конек. Бокал вина в тонких пальцах, изящная расслабленная поза, на пухлых французских губах играет улыбка – моя жена особенно прекрасна, когда ее развлекают.

Хозяйка дома, шведка
Страница 16 из 17

Синнев Рауль, подвизалась на поприще моды и стиля. Ее последний проект – интернет-магазин, торгующий мужскими носками, который она никак не могла запустить. За коктейлями мы рассматривали образцы и слушали ее стенания о плачевном состоянии творческого предпринимательства во Франции.

– Не могу взять кредит, – жаловалась она. – Вообще нигде. Новые начинания тут никому не интересны.

– Ну, в Швеции то же самое, – заметил ее муж Тьерри, держа в руках полосатый желто-синий носок.

– Там я хотя бы могла договориться напрямую с магазинами, чтобы мою одежду взяли на реализацию. Тут – нет! Сперва извольте зарегистрировать общество с ограниченной ответственностью, получить патент…

– И сделать тысячу ксерокопий, – вставила моя прекрасная дама.

Мы с Синнев расхохотались. Нельзя познать кафкианских масштабов французской бюрократии, пока не устремишься за Святым Граалем натурализации – le titre de sеjour[12 - Вид на жительство (фр.).]. Существуют группы взаимной поддержки для иммигрантов, которые всерьез задумались о суициде после травматического опыта, пережитого в стенах французской префектуры. Я сам однажды четыре часа просидел в душном, как бункер, коридоре муниципалитета, чтобы выяснить, что допустил непростительную оплошность – принес четыре черно-белые копии британского паспорта вместо пяти. Стоящий в коридоре ксерокс принимал только монеты в пять евроцентов, которые в стране в принципе не были в ходу, и, конечно же, мадам не разменяет банкноту в пять евро и уж точно не позволит воспользоваться служебным ксероксом, даже за дополнительную плату, – что за возмутительные предложения! Идите делайте копию, где хотите, записывайтесь заново и приходите, следующее свободное окно через четыре месяца. Vive la France![13 - Да здравствует Франция! (фр.).]

– Мне нравятся вот эти, – сказал я, рассматривая белые носки в кремовый горошек.

Синнев улыбнулась:

– Если мой проект когда-нибудь взлетит, я намерена привить французским бизнесменам чувство юмора. Вот вы, британцы, знаете толк в носках.

На ужин подали запеченного лосося с отварной свеклой и салат из цикория с лесными орехами и голубым сыром. Пили божоле – к счастью, удачного года, так что оно не отдавало сушеными бананами. Тьерри, занимавшийся маркетингом, веселил нас байками о новом клиенте своей компании – немецком сервисе «экологически чистых» лимузинов, который пытался выйти на французский рынок с парком гибридных автомобилей, работающих на растительном масле.

– Все бы хорошо, да вот беда: прокатишься на таком лимузине и весь вечер благоухаешь как ведро картошки фри.

Анна рассказала, как продвигается дело ее беременных алкоголичек. Бутылка вина прошла по рукам, все прикинули, как будет выглядеть на этикетке значок с пьющей беременной. Когда ужин дошел до сыра, разговор обратился к моим проектам. Тьерри извинился за то, что не смог прийти на выставку.

– Получилось очень здорово, – похвалила Синнев, передавая мне кусок сыра «Конте» и нож. – Но должна заметить: ты, Анна, женщина удивительно великодушная. Я бы так не смогла!

Температура в комнате стремительно накалилась. По крайней мере у меня под пиджаком стало жарко, как в тропиках.

– Они же все про бывших любовниц! – продолжала Синнев, разливая вино. – Ключи и скважины, правильно? Это ведь о местах, где ты раньше жил?

Я не смел поднять глаза на Анну, но чувствовал на себе ее взгляд – так притаившийся аллигатор изучает жертву.

– Не совсем, – проговорил я, ставя на стол тарелку с нарезанным сыром. – Да, я написал комнаты в домах, к которым у меня были ключи, но это не обязательно дома любовниц.

– Это преимущественно дома любовниц, – уточнила Анна, отрезая сырную корку.

– Вот я и говорю, поражаюсь твоему великодушию, – сказала ей Синнев. – Муж рисует постель другой женщины!.. Я бы с ума сошла от ревности!

– Вот уж точно, – вставил Тьерри. – Ты бы с катушек съехала.

– Это все женщины из прошлого, – повторил я.

Синнев расхохоталась:

– Ну конечно! Я же не предполагаю, что ты сейчас…

Она умолкла и покраснела.

Анна залпом осушила бокал, налила в него воды, выпила, налила еще. Остальные замерли, боясь пошевелиться. Наконец, Синнев несмело предложила:

– Может, перейдем в гостиную? У нас еще фрукты и коньяк.

Фрукты и коньяк хороши, чтобы порадовать живот и горло, но раненому сердцу они не помогут. На обратном пути я сел за руль. Анна всю дорогу смотрела в черноту за окном.

Я не рассказывал о Лизе никому, кроме Жюльена. Никто из наших друзей не знал. Я щадил гордость Анны и нашу репутацию счастливой пары, однако было одно «но». Друзья, будучи не в курсе наших семейных драм, запросто могли что-нибудь ляпнуть.

Мы добрались до дома, отпустили няню, Анна заглянула в детскую поцеловать спящую дочь. Я, не раздеваясь, сидел на краю постели и ждал.

Анна вошла в спальню, закрыла дверь, сняла ожерелье и блузку, повернувшись ко мне спиной. В такие моменты, когда мы поздно вечером вдвоем возвращались после вылазки во взрослый мир – где были друзья, вкусная еда, общение, – я мечтал подойти к ней, скользнуть рукой под шелк ее блузки, провести пальцами по спине, по талии, накрыть ладонью грудь. Каждый раз я хотел это сделать, но в последний момент останавливался. Я был убежден, что это ее прерогатива – заявить о готовности к физическому примирению. Я не мог тронуть ее без ее знака – в этом мне виделось неуважение, почти насилие.

Анна переоделась в трикотажную футболку с длинным рукавом и пошла умываться. Потом умылся я. Затем мы лежали в постели, углубившись каждый в свою книгу, а после перешли к ритуалу притворного сна, который в ту ночь длился дольше обычного. Жена была совсем рядом, я чувствовал между нами живой, дышащий мост, магнитное притяжение, которое можно включить одним прикосновением. Но я не смел ее коснуться, а она лежала как каменная. В течение дня мы словами и действиями совершали мелкие шажки к примирению, ночью же, оставшись один на один, не могли наладить контакт – не на кого было положиться, не перед кем притворяться, не за кого спрятаться. И то, что для нас – для меня – стало невозможным физическое общение, делало все наши усилия тщетными. Такими ночами я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение: вокруг холодный океан цвета стали, ни земли на горизонте, ни птиц над головой и ни звука, кроме плеска волн о борт моего утлого суденышка.

Глава 6

Уснуть я так и не смог. Я тайком прокрался в студию и полез в коробку с засохшими акварельными красками – там на дне хранились письма Лизы. Я вынул то, что пришло вторым. Лиза обожала Кьеркегора и писала мне о Регине Ольсен, единственной возлюбленной философа, которую он покинул, посвятив жизнь вере в Бога.

«С другой стороны, через веру, говорит этот чудесный рыцарь, через веру ты получишь ее в силу абсурда. Но это действие я никак не могу совершить. Как только я собираюсь начать, все меняется, и меня вновь сокрушает боль. Я могу плыть по жизни, но я слишком тяжел для подобного мистического парения»[14 - С. Кьеркегор. Страх и трепет.].

Жена в спальне, письмо любовницы в руке. Вот уж действительно мистическое парение. В своем послании Лиза убеждала меня вернуться к Анне и продолжать семейную жизнь. Искренность ее просьбы забыть наш роман была
Страница 17 из 17

сомнительна – уже потому, что она нашла время сесть и написать мне.

Если бы не моя депрессия, брак с ней сделал бы меня счастливее всех на свете. Увы, поскольку я тот, кто я есть, я скорее буду счастлив в своем несчастии вдали от нее, чем рядом с ней[15 - Цитата из дневника С. Кьеркегора.]. То же я думаю и о наших отношениях. Скучая по тебе, я счастливее, чем была бы рядом с тобой. Что стало бы с нами, если бы мы решили пойти дальше? Если бы разорвали все связи, съехались, поженились?

Ты думаешь, что смог бы жить с чувством вины, а я в этом сомневаюсь. Представь, твоя дочка играет в чужой квартире. Нет, я никогда не видела наше будущее таким. Это уничтожило бы все, что между нами было. Мы те, кто мы есть – любовники. Дурацкое слово, от него так и веет бульварным дамским романом, но оно самое точное. Люди ориентированы на цель, они хотят, чтобы их усилия принесли некий результат: карьерный взлет, предложение руки и сердца, проданную картину, которая теперь висит у покупателя на стене. Я наслаждалась тем, что между нами было. И я счастлива, что мы остановились вовремя, не дав привычке все испортить.

Связь на стороне не бывает результатом планирования. Теперь я понимаю, что в момент встречи с Лизой во мне была некая доступность, однако ни о каких интрижках я не задумывался. Мы с Анной даже особо не ссорились. Я не был несчастен. У меня была прекрасная семья. Мне просто недоставало эмоционального контакта. По части эмоций я окостенел.

В тот день произошел один эпизод, которому я тогда не придал значения и лишь позднее увидел его возможную роль в том, что случилось дальше. Просто еще один пример физического пренебрежения, которое на пятом году брака стало нормой жизни. Я только что принял душ и, сидя рядом с ванной в одних штанах, купал дочь. Мы с ней играли в Ноев ковчег с пластмассовыми зверушками. Анна собиралась устроить маленький девичник – прогуляться с Камиллой по городу без меня. То есть я мог вернуться к своим мужским занятиям, как только вымою и наряжу нашу малышку.

Вероятно, это прозвучит двусмысленно, однако я поймал себя на том, что смотрю на попку Камиллы. Просто голая часть тела, ничего такого. Я смотрел и думал о том, когда мы с Анной в последний раз принимали ванну вместе. Разумеется, в отпуске, потому что домашняя ванная давно превратилась в асексуальное вместилище зубных щеток и роликовых дезодорантов. Минули в буквальном смысле годы с тех пор, как мы под ручку ныряли в пенную воду. Физическая связь с женой почти перестала существовать, зато я бесчисленное множество раз вставал на колени перед ванной, чтобы омыть тело нашей дочери. Эти мысли привели меня в такое отчаяние, что, когда Анна заглянула поторопить меня, я чуть не схватил ее мыльными руками и не бросил в воду прямо в одежде.

Вместо этого я толкнул пластмассового тюленя к пластмассовому айсбергу, с которого ныряла кукла-русалка Камиллы. Анна взяла духи, брызнула себе за ушами, потом обернулась и внимательно посмотрела на нас. На секунду в ее глазах отразилась истинная любовь, настоящее тепло и нежность, и я подумал, что вот сейчас она меня обнимет. Но тут русалка совершила особенно безрассудный прыжок, и мыльная вода залила весь пол и частично замшевые сапоги Анны – в общем, момент был испорчен. А потом они ушли, а я остался один, как маленький мальчик в слишком большом доме. Мне так не хватало любви и ласки.

Именно в тот день я и встретил ее. Двенадцатого января две тысячи второго года на фотовыставке «Игровая площадка дьявола» Нан Голдин в Центре Помпиду. Вообще за выходные я планировал посмотреть три выставки – череда праздников и связанный с ними массовый припадок демонстративного потребления привели меня в уныние, так что я хотел очистить разум лицезрением искусства. Одним из ключевых элементов «Игровой площадки дьявола» был зал, где на экране демонстрировались слайды – фотографии, на которых Голдин запечатлела своих друзей в интимной обстановке. Молодые родители голышом играют с ребенком на диване, мужчина в ванной моет волосы бойфренду, красивая пара целуется на постели под настежь раскрытыми окнами. Ровно то, что мне было в тот момент нужно – доказательство существования на свете физической близости.

Лиза вошла в темный зал и села рядом со мной. В этот момент показывали слайд под названием: «Саймон и Джессика целуются в моем душе». Я попытался думать о чем-нибудь невинном – представил, как дочка катается на велосипеде, как Анна дует на горячий шоколад… Но ничто не могло пересилить мою реакцию на женщину в соседнем кресле. Я еще даже не видел ее, а по телу уже пробежал электрический разряд. В полумраке я разглядел, что у соседки длинные волосы, длинные ноги, беспокойные руки и нервные пальцы. И что она одна.

Когда погас последний слайд, я не стал торопиться уходить. Лиза тоже осталась на месте. Я тянул время, сосредоточенно вглядываясь в титры, как будто без них впечатление от показа было бы неполным. Кто занимался светом? Кто главный механик? Что вообще там делал механик?

Я хотел заговорить с ней, но уже много лет не пытался начать общение с незнакомкой – я просто забыл, как это делается. Пока я мучительно думал, что бы такого выдать остроумного, она спасла меня от конфуза и заговорила со мной сама:

– Гораздо легче для восприятия, чем ее работы о СПИДе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22075029&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Замещение (нем.) – механизм психологической защиты от неприятной ситуации, в основе которого лежит подсознательная замена недоступного объекта на доступный или неприемлемого действия приемлемым. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

«Люблю тебя… больше не люблю тебя» (фр.).

3

Фильм, снятый на основе вынесенного в 1973 г. решения Верховного суда США относительно законности абортов до момента достижения плодом жизнеспособности вне материнского организма.

4

По своему обыкновению (фр.).

5

Конечно, конечно (фр.).

6

Franprix – французская сеть недорогих супермаркетов.

7

Речь идет о чилийском поэте Пабло Неруда.

8

Кролики (фр.).

9

Поросята (фр.).

10

Невмешательство (фр.).

11

После нас хоть потоп (фр.).

12

Вид на жительство (фр.).

13

Да здравствует Франция! (фр.).

14

С. Кьеркегор. Страх и трепет.

15

Цитата из дневника С. Кьеркегора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.