Режим чтения
Скачать книгу

Арифметика подлости читать онлайн - Татьяна Туринская

Арифметика подлости

Татьяна Туринская

Острый роман о любовном треугольнике, о дружбе, любви и предательстве. Ольга и Марина слишком разные, чтобы быть подругами, но, став волею судьбы студентками-однокурсницами, сближаются вопреки разнице характеров. Ольга, известная кокетка, в очередной раз влюбляется, на сей раз в физрука Гену. Дело движется к свадьбе. Но неожиданно между будущими супругами становится Марина. Банальный треугольник? Не всё так просто, как кажется. Характеры и события переплетаются так, что уже сложно понять, кто из героев предатель, кто подлец, а кто оказался жертвой обмана. Нет белого, нет черного. Мир многоцветен и многосложен. Нет простых ситуаций и нет простых решений. Каждый шаг навстречу счастью приносит боль тому, кто рядом.

Татьяна Туринская

АРИФМЕТИКА ПОДЛОСТИ

Часть первая

Предательство

Жизнь полна сюрпризов.

Девчонки сдружились только на первом курсе. Хотя знали друг друга буквально с пеленок: мало того, что жили по соседству, так Ольга еще и училась в одном классе с Маринкиным старшим братом. При встрече вполне дружелюбно обменивались дежурными фразами – вот и все знакомство. Но и враждовать не враждовали.

Первого сентября выяснилось, что случайно ли, иль по чьей-то высшей прихоти, зачислены они в одну группу филфака пединститута, в простонародье «педульки». А оказавшись вдвоем в незнакомом пока еще коллективе, тут же вспомнили, что вроде как и не чужие. Так и случилось, что на всех лекциях сидели вместе. Вместе же «готовились к экзаменам», если только подкидного дурака можно так назвать.

Дружба в этом возрасте и Ольге, и Марине оказалась на руку. Во-первых, вместе веселее ездить в «педульку». Во-вторых, если одна из них прогуляет, вторая всегда прикроет тылы. В-третьих, очень удобно на экзаменах: первой заходит та, что лучше подготовилась, и втихаря от преподавателя тянет сразу два билета. Номер билета, естественно, называет один. Потом быстренько готовится, отвечает, и выносит второй билет подруге. Ну а та уже, знамо дело, заходит в аудиторию со своим билетом и полным набором шпаргалок к нему.

Но было еще и в-четвертых. Да что там – в-главных. Когда-то в далекой молодости дружили между собой их мамы. Жили-то все в тех же домах, что и сейчас, на почве соседства и сошлись. Замуж мамы вышли почти одновременно, стали дружить уже семьями. Сначала Наталья родила сына Мишу, буквально через три недели у Галины родилась Ольга, через два года ей в подружки Наталья родила Маринку. И в самом младшем возрасте девчонки были вроде как сестричками, пока Ольге не исполнилось пять лет.

К тому времени Галина успела удачно развестись. «Удачно» в том смысле, что недолгий муж, Василий, не стал претендовать на скромную жилплощадь в две смежные комнатки, удовлетворился парочкой чемоданов собственных пожиток. Так что к пятилетию дочери Галина успела слегка подзабыть, чем настоящий мужик пахнет. И, то ли перепила малость по случаю семейного торжества, то ли обнаглела совсем, но, когда Наталья с семьей собралась уходить, хозяйка попросила чужого мужа:

– Не поможешь столы разобрать да скамейки? Нужно же все это как-то в каморку отнести, я без мужика не справлюсь.

Дом был старой постройки, и каждой квартире полагался чуланчик в общем подвале. Кто консервацию там хранил, кто лыжи с санками, а кто и вовсе старый ненужный мотлох складировал.

Одна беда: в подвале этом и днем страшно, как ночью. Маленькие оконца наглухо заколочены фанерой, чтоб коты не шастали, а лампочки, как водится, вкрутить все руки не доходят. Добро б еще все ровненько, в одном коридорчике находилось. Так нет же – настоящий лабиринт. Минотавр бы позавидовал.

Проще говоря, ни один нормальный мужик жену свою туда бы не отправил. Подруге семьи тоже вроде как не полагалось одной туда соваться. А коль уж она безмужняя – что ж, придется своим пожертвовать. Чего не сделаешь ради любимой подруги?

Наталья против эксплуатации мужа не возражала:

– Конечно. Сань, ты помоги, а я пойду детей укладывать.

Дети уж десятый сон досматривали, а муж все не возвращался. Поди, решили с Галкой прикончить едва початую бутылку коньяку. А ведь ему завтра на работу… Наталья поколебалась немножко, да и вернулась к подруге.

А та то ли забыла дверь запереть, то ли специально открытой оставила – кто ж теперь упомнит, кто признается. В общем, как в пошлом анекдоте – застукала Наталья мужа с подружкой вовсе не за бутылочкой коньяка.

Скандалище вышел грандиозный. Изменнику пришлось собирать чемодан и уматывать по добру, по здорову. Однако умотал он вопреки ожиданиям вовсе не к Галине. Может, недостаточно хороша оказалась, а может, хватило мужику ума не раздражать еще больше любимую жену, но ушел к маме с папой. Переждал там пару недель, пока супруга гнев праведный на милость сменит, да и попросился обратно.

Прощение ему, разумеется, не сразу вышло, но сердце женское – не камень. А вот подругу Наталья не простила. Даже здороваться с Галиной перестала. Хоть и жили по-прежнему рядышком, а отношения за много лет не изменились: место дружбы прочно заняла взаимная ненависть. Александр при встрече с Галиной здоровался легким кивком, но большего себе никогда не позволял.

И теперь, много лет спустя, давнишняя ссора матерей давала Ольге с Маринкой не абы какие преимущества. Если вдруг случалось задержаться где-то позже разрешенного срока, а то и вовсе иной раз переночевать вне дома, не нужно было ломать голову, что же такое придумать – чтобы и достоверно, и наверняка? В ход шло незамысловатое, но очень надежное прикрытие: «Будем с Ольгой (Маринкой) курсовую стряпать. Вы меня не ждите, приду поздно, а может у нее и заночую». И девчонки могли быть уверены на двести процентов: что бы ни случилось – никто не станет проверять их алиби.

* * *

В детстве Ольга была самым обычным ребенком. Единственное, что отличало ее от других детей – чрезмерное послушание. Однако было оно не следствием хорошего воспитания, а скорее, признаком некоторой забитости.

Мать девочки, Галина Евгеньевна, была женщиной властной и даже в некоторой степени жестокой, давила любое дочкино непослушание и инициативу на корню. Умудрилась так поставить себя, что чаще всего даже орать на ребенка не доводилось: глянет так, что и взрослому захочется немедленно лечь в могилу и самостоятельно закопаться изнутри. Да еще злобным шепотом добавит:

– Я ведь дважды не повторяю, ты знаешь.

И все – тяга к детским шалостям сию же секунду покидала девочку очень надолго.

Зато хозяйкой Галина была – любо-дорого посмотреть! В доме идеальный порядок. Чистота, можно сказать, зеркальная. Нигде ни пылинки, ни пятнышка. Едва Оля подросла – заботы о поддержании порядка полностью легли на хрупкие детские плечики. Ничего, что пылесос весит больше малышки: не захочешь почувствовать крепость материнской руки – сдюжишь и с ракетой, не только с пылесосом. И девочка старалась – больно уж тяжела была мамина рука.

После Ольгиного отца Галина еще дважды выходила замуж. Ради второго супруга даже фамилию сменила. Так и получилось, что Ольга была Конакова, а мать – Булатникова. Однако второй брак распался еще быстрее, чем первый. И, выходя за Плоткина, Галина решила фамилию не менять: так можно на фотографиях
Страница 2 из 8

для нового паспорта разориться.

Однако на Плоткине мужья закончились. Дальше пошли «дяди». Едва ли не каждый месяц в доме объявлялся новый «дядя, мамин двоюродный брат». Сначала ребенок искренне верил в наличие у мамочки большой дружной семьи. Потом Оля заметила, что никогда вместе не собираются хотя бы два брата, почему-то гостят только поодиночке. Однако любопытным подружкам на очередной вопрос «А что это за дядька у вас живет?» неизменно отвечала: «Мамин брат». Было очень стыдно лгать, еще стыднее было оттого, что каждую минуту боялась попасться на лжи и стать мишенью для насмешек: что ж у тебя за мать такая, то с одним «братом» спит, то с другим! Краснела, бледнела, руки тряслись от волнения и позора, но упорно твердила:

– Это дядя Коля, мамин двоюродный брат. У бабушки было много братьев и сестер, поэтому у нас с мамой много родственников.

Сначала глупые подружки верили, потом подросли и верить перестали, но из деликатности все равно делали вид, что верят и ничегошеньки не понимают в этой жизни.

Росла Ольга не сказать, чтобы слишком уж крепкой. Хотя, казалось бы, в стерильной обстановке ребенок ни одной бациллы подхватить не мог. А вот поди ж ты: то ангина, то простуда, то еще какая-нибудь гадость прицепится. Ну да в основном по мелочи.

А в девять лет случилась крупная неприятность: часто стало колоть в боку, иной раз не то, что бегать – стоять не могла. Галина подхватила ребенка подмышки и повела по докторам. Причина оказалась более чем серьезная и почти феноменальная для маленькой девочки: поликистоз левого яичника. Уж откуда такая гадость у ребенка – неведомо, но без операции по удалению больного органа обойтись оказалось невозможно.

Операцию Оля перенесла нормально, через два месяца уже и не вспоминала о болезни. В моральном плане тоже не слишком страдала: не догадывалась в силу юного возраста, что это за поликистоз такой, и зачем вообще девочке яичники. Главным на том этапе для нее было то, что последствий операция иметь не будет: у нее по-прежнему, как у всех нормальных детей, будет две руки и две ноги. А яичник… Ну что яичник? Кто его видит? Зачем он ей нужен? Сережке, однокласснику, недавно аппендицит вырезали, и ничего.

Однако нет-нет, да и всплывала в ее памяти странная фраза, произнесенная доктором почти шепотом. Она тогда теребила в руках новенького плюшевого зайца, принесенного мамой. Все ее внимание, казалось, приковано к игрушке. Однако слова доктора от нее не ускользнули.

– Должен вас предупредить, мамочка. Довольно часто случается, что женщины, чьи детородные функции нарушены, страдают нимфоманией. Ну, вы поняли, что я имею в виду. Впрочем, это вовсе не обязательно. В случае с вашей девочкой еще не все потеряно: второй яичник совершенно здоровый, по крайней мере, пока. Так что, вполне возможно, она сможет иметь детей и обойдется без… ммм… осложнений. И еще, уважаемая. Я бы посоветовал вам обойтись без абортов. То есть не вам, конечно, вашей дочери. Если ей случится забеременеть – лучше рожать, даже если эта беременность не окажется слишком желанной. Второй беременности может и не наступить – в любой момент может развиться патология второго яичника.

Услышать-то Оля услышала, но абсолютно ничего не поняла. Что за «нимфомания» такая? И почему она должна от нее страдать? Ведь, если ей повезет и она станет нимфой – какое же это страдание? Нимфа – это же красиво и необычно! К тому же, доктор сказал, вполне вероятно, что она сможет иметь детей. Стало быть, она ничем не отличается от обычных, не перенесших операции, девочек. Значит, все с ней в порядке, все у нее будет хорошо.

Девочка росла, но внешне почти не менялась. В двенадцать лет она выглядела в лучшем случае на десять. В шестнадцать – на двенадцать. А первые месячные прошли через год после окончания школы.

К девятому классу Оля начала серьезно комплексовать. Все одноклассницы уже могли похвастать некоторыми припухлостями под школьной формой. У кого-то больше, у кого-то меньше, но грудь появилась у всех. Кроме Ольги. Некоторые девочки даже стали носить бюстгальтер. Оля, естественно, обходилась без него. Мальчишки, глядя на нее, откровенно насмехались. А как завидно ей было, когда то одна, то другая одноклассница сидела на физкультуре на скамейке запасных, даже не переодевшись в форменные трусики и футболку, шептала на ухо физруку так, чтобы мальчишки не слышали:

– Игорь Константинович, мне сегодня нельзя. И на следующий урок тоже нельзя будет. Можно, я в пятницу вообще не приду?

Всем, всем девчонкам периодически было «нельзя», и только одной Ольге всегда «можно»!

Училась Оля из-под палки, вернее, из-под маминого ремня. Галина Евгеньевна лупцевала бестолковую дочь едва ли не каждый вечер, однако результат от этого не менялся: не сильна была дочь в науках, совсем не сильна. Гуманитарные предметы еще тянула кое-как: там, где не понимала, можно было хоть заучить наизусть. С точными же предметами сладить никак не удавалось.

В результате – более чем скромный аттестат зрелости. Пытаться поступить в институт с таким – утопия. Пришлось матери устроить ее на свой завод, на конвейер по сборке радиол. По вечерам же Оля ходила на подготовительные занятия: как бы там ни было, а высшее образование она непременно должна получить – не стоять же всю жизнь у конвейера.

Поступить удалось только через два года, да и то в совершенно непрестижную «педульку», на филологический факультет. Как говаривали в народе: факультет старых дев. Ну да, выйди тут замуж, когда на весь поток и десятка парней не наберется. И те едва ли на парней похожи: так, сплошные недоразумения в белых кудряшках, кругленьких очечках, отглаженных брючках и вязанных полосатых безрукавках.

К моменту поступления в институт Ольге перевалило за девятнадцать, однако, несмотря на появление первых признаков взросления, выглядела она намного моложе. Один случай надолго выбил ее из колеи. Не случай даже – так, малюсенький эпизодик, но ранил ее самолюбие навсегда.

Сбежали как-то с Маринкой с последней пары, решили сходить в кино. Фильм шел заграничный, не то французский, не то итальянский. Названия Ольга не запомнила. В память врезалось лишь самое важное: внизу огромной пестрой афиши красовалось предупреждение: «Детям до шестнадцати лет смотреть не рекомендуется». Семнадцатилетнюю Маринку пропустили в зал без проблем, а взрослую Олю контролерша тормознула с презрительным вздохом:

– Да тебе хоть пятнадцать-то есть? Куда ты лезешь, сопля зеленая?

Вроде по щекам отхлестали наотмашь.

– Мне уже девятнадцать! – сквозь зубы огрызнулась Ольга, пылая ненавистью и к злобной тетке, и к матери, родившей такую уродку, и к несправедливой судьбе. А заодно и к рано повзрослевшей подружке, которую уже в четырнадцать пускали кругом и всюду.

Унизительно-милостиво освободив проход, контролерша ответила с мерзкой усмешкой:

– Ты не путаешь? Может, двадцать пять? Иди уже, козявка, там все равно ничего особенного нету.

В фильме действительно не оказалось ровным счетом ничего такого, что было бы незнакомо двенадцатилетним детям. Но Ольга этого даже не заметила – весь фильм переживала: ну почему же, почему она все еще выглядит сопливым ребенком?!

Однако ко второму курсу Оля стала ловить на себе
Страница 3 из 8

заинтересованные взгляды прохожих парней. Сначала спешила посмотреться в зеркало: что-то не в порядке с прической, или, быть может, помада размазалась, или тушь?

Со временем пообвыкла, даже возгордилась. И было чем. Из обыкновенной, непримечательной девочки-подростка она плавненько превратилась не то, чтобы в красавицу, но в очень миловидную юную девушку. Красота ее была совсем скромной. Впрочем, едва ли ее вообще можно было назвать красивой. Хорошенькая, миленькая – да, но не красивая. Очень чистое, все еще по-детски нежное лицо, большие светло-серые глаза, которые Ольга упорно называла голубыми. Губки маленькие и пухленькие, той формы, о которой говорят: бантиком.

Она никогда не использовала слишком ярких красок для макияжа. Сначала мать не разрешала, потом просто вошло в привычку: чуть-чуть голубых теней на веки, непременно очень хорошо растушеванных; реснички, длинные и красиво загнутые от природы, лишь капельку подчеркнуты тушью; губки-бантики аккуратненько подкрашены светло-розовой перламутровой помадкой. Завершала портрет длинная стрижка «каскад». Оля от природы была блондинкой, но натуральный цвет был довольно тусклый, сероватый. Поэтому уже лет в семнадцать Галина Евгеньевна, знавшая толк в женских хитростях, разрешила ей подкрашивать волосы в светло-соломенный оттенок. В результате безобидных манипуляций из зеркала на Ольгу смотрело очаровательное существо с широко распахнутыми наивно-удивленными глазами. И тогда она поняла, кто она. Не Ольга, нет. Оленька.

Наконец-то она была абсолютно довольна своим отражением. Воспринимала свое перевоплощение из зеленой соплюшки в очаровательную девушку не как чудо, а сугубо как припозднившуюся расплату матушки-природы перед обездоленным ребенком: пусть поздно, зато с лихвой. И уж кто, как ни Оленька, заслужила такое перевоплощение!

* * *

В отличие от подруги, Маринка Казанцева жила в полной семье. Мама, папа, брат – весь набор. Обычная семья с обычными родителями. Необычной, пожалуй, была лишь плохо скрываемая ненависть матери к Галине Булатниковой.

Отец, по Маринкиным наблюдениям, тоже не слишком жаловал соседку. При встрече, правда, раскланивался прохладно, и можно было не сомневаться – это единственная форма их общения. Мать же, и это Маринка знала точно, метала в сторону Галины громы и молнии.

О причинах девочка не расспрашивала: какая разница? Главное – результат. А результат этой вражды ее вполне устраивал.

Брат Миша был всего на два года старше Маринки, как и Ольга – они даже учились когда-то в одном классе. Казалось бы – что такое два года разницы? В общении с Ольгой они Маринке нисколечко не мешали. А вот с Мишей общие интересы не заладились. Враждовать не враждовали, но и слишком тесно не общались. Миша после школы поступил на радиомеханический факультет и чаще всего сидел дома, в своей комнате, тихонечко паял что-то. Сестра в его железяках не разбиралась. В общем, существовали на одной территории вполне мирно и спокойно: Миша не трогал сестру, Маринка, соответственно, не причиняла никаких хлопот брату.

Родители Марину тоже не слишком доставали. Разве что мать гоняла ее, как сидорову козу, с бесконечной своей уборкой, чем немало портила девочке детство. Переборщила: вместо того, чтобы приучить дочь к чистоте и порядку, добилась лишь обратного эффекта – девочка, конечно, убиралась, но только тогда, когда мать тыкала носом, и только в указанном объеме. При одном слове «уборка» ее начинало «типать», как говорила их бабушка. Но деваться некуда: живешь в родительском доме – будь добра подчиняться их указаниям. Саму же Маринку идеальный порядок в доме лишь раздражал. Ей непременно нужно было хотя бы стул чуточку выдвинуть из-за стола, или бросить газету на диван, или раскрытую книжку где-то оставить: хоть что-нибудь, лишь бы придать дому жилой, не музейный, вид.

Лентяйкой Маринка была отменной. Не только в уборке, но и в учебе. Головой Бог наградил неглупой, и при желании школу она могла бы закончить с золотой медалью. Тогда поступить смогла бы в любой институт, куда б душа пожелала. Ну, или почти в любой. Но в том-то и дело, что никаких желаний у нее не было. Уроки она никогда не делала. Вернее, делала до шестого класса, да и то лишь письменные. Позже вообще учиться перестала. Если на уроке сидела смирно и слушала учителя, повторять дома пройденный материал не имело смысла – он сам собой врезался в память если не на всю жизнь, то очень и очень надолго.

Однако смирно она сидела редко. Письменные уроки делать все-таки приходилось, но чаще всего, неудобно расположившись на узком школьном подоконнике, она лихо списывала их у одноклассницы перед самым уроком. В аттестате вполне закономерно царили тройки, для приличия разбавленные несколькими несчастными четверками. Так что выбора особого у Маринки тоже не было, как и у Ольги – «педулька». Только причины разные: одной дефицит серого вещества помешал поступить в более престижный институт, другой – несусветная лень при хороших, в принципе, мозгах.

Первого сентября Казанцева с удивлением обнаружила в своей группе Ольгу Конакову. Удивление было скорее приятным: несмотря на ссору родителей, девочки врагами никогда не были. Теперь же из просто приятельниц превратились в закадычных подруг.

В отличие от Ольги, Марину красавицей нельзя было назвать даже с натяжкой. Соплячкой она, правда, не выглядела, в их с Ольгой тандеме даже казалась старшей. Но при этом внешность имела более чем заурядную. Глазки сами по себе вполне симпатичные, зеленые с карими вкраплениями, а вот реснички подкачали: хоть и густые, но короткие и жесткие, так что никакие ухищрения не помогали сделать их длинными и загнутыми, как у Ольги. Лицо тоже чистое, без юношеских прыщиков, но веснушки делали его не таким гладким и светлым, как у Ольги. В довершение ко всему, еще и рот у нее был большой, словно у лягушонка. Если она использовала светлую помаду, губы казались еще больше, просто какими-то необъятными.

А потому едва заметный, как у старшей подруги, макияж был для Маринки неприемлем. Губы – или красные, или коричневые, лишь бы не бледные. Тени – опять же коричневые, или чуть зеленоватые, чтобы подчеркнуть цвет глаз. А чтоб большой рот не привлекал слишком много внимания, на ресницы приходилось класть побольше туши.

В результате внешний вид подруг разительно отличался: скромная милая девушка Оля дружила почему-то с яркой до неприличия и совсем уж нескромной Мариной.

* * *

Если на первом курсе комплексовала Ольга, днем и ночью переживая о слишком юной внешности, то на втором комплексы появились у Маринки.

Она и раньше знала, что не красавица, но раньше рядом с Ольгой чувствовала себя вполне комфортно – в своей непривлекательности они были равны. Теперь, когда Ольга постепенно, незаметно изменилась в лучшую сторону, Марина чувствовала себя рядом с нею гадким утенком.

Мало того. Возгордившись от нечаянной уж красоты, Ольга стала частенько шутить: пойдем, мол, сегодня на дискотеку – я буду блистать, а ты отгонять от меня слишком приставучих поклонников. Признаться, как ранят ее подобные высказывания, Марине было стыдно, оставалось лишь смеяться и всячески поддерживать шутки на тему невзрачной своей внешности. И только ей
Страница 4 из 8

одной было известно, как это больно, когда тебя держат при себе в качестве отпугивающего элемента для излишне назойливых кавалеров.

Перестав комплексовать, Ольга переродилась и внутренне, стала досаждать Марине назойливостью. Отныне она буквально заболела парнями. Говорить о чем-либо, кроме них и интимных отношений между мужчиной и женщиной она если и могла, то крайне не любила. А скорее просто разучилась. По крайней мере, услышать от нее что-либо на отвлеченные темы теперь удавалось нечасто. Или это Маринке так везло в силу особого Ольгиного доверия?

Иной раз Казанцева решала круто изменить свою жизнь. Вернее, не столько жизнь, сколько окружение. В единственном Ольгином числе. Сближалась с другими сокурсницами – в принципе, никогда не имела проблем с коммуникабельностью. Однако дружба с другими девочками никак не отражалась на Конаковой. Та терпеливо ожидала, когда Маринка наговорится, и ехала домой вместе с ней. Одна никогда не ездила. Не то чтобы заблудиться опасалась, просто вдвоем с подругой чувствовала себя гораздо увереннее. В дороге ведь и паренек симпатичный может встретиться. А как она будет с ним кокетничать без Маринки? Во-первых, на фоне Казанцевой Оля выглядела конфеткой. Ну а во-вторых, кокетничать одной попросту неприлично – что о ней люди подумают? Вдвоем же выходило, что девчонки балуются: игра у них такая – мальчикам глазки строить. И пусть на деле заигрывает лишь одна из них – все равно вдвоем было не стыдно.

Так прошло еще полтора года. По времени вроде бы много, по изменениям – считай ничего. Конакова по прежнему была рядом. Зато был и положительный сдвиг. К концу третьего курса Марина тоже стала вполне симпатичной. Веснушки поблекли: зря, что ли, она ежевечернее мазала лицо специальным кремом? Ресницы, правда, не стали длиннее, но испробовав невероятное количество марок туши, она нашла, наконец, максимально пригодную для себя. Теперь ресницы ее хоть и не были такими длинными и пушистыми, как у Ольги, зато перестали выглядеть несуразными бревнышками.

С губами тоже что-то произошло. То ли они изменились, то ли изменилось Маринино к ним отношение. А может, не только ее? Еще недавно казавшиеся уродливыми, губы вдруг стали ее настоящим украшением: в меру полные, чувственные. Почему она раньше не понимала, что это красиво?

А еще к двадцати годам у Маринки, наконец, появилось чувство стиля, и она уже не выглядела светофором со своим экстравагантным макияжем. Она по-прежнему была приверженкой ярких тонов, но соединяла их в собственной внешности тонко и умело. Теперь она была не аляповатой безвкусной матрешкой, а весьма эффектной девушкой.

Однако комплекс дурнушки никуда не делся. Вроде и знала, что выглядит вполне неплохо, но в присутствии Ольги всегда чувствовала себя третьесортной. Вдобавок к собственной неуверенности, подруга умело подливала масла в огонь, по-прежнему подкалывая Маринку и привычно называя ее – якобы в шутку – пугалом при принцессе. Шутки шутками, но когда тебе вдалбливают что-то в голову на протяжении многих месяцев, волей-неволей поддашься действию внушения.

Словно чувствуя ее настороженность, молодые люди обходили Маринку стороной. В компаниях-то ее принимали очень даже тепло, потому что в общении она была легкой, приятной, порою даже незаменимой: анекдоты не только знала и любила, но и – главное – умела рассказывать их так, что окружающие от хохота начинали рыдать. Вообще чувство юмора не подкачало. Впрочем, не только пошутить – поговорить на любые темы с нею можно было с удовольствием.

Но о более близких отношениях с нею парни не мечтали: видимо, за километр ощущали неуверенность в себе. А потому и видели не достоинства ее, а лишь недостатки: одета не очень модно или дорого, волосы не длинные, как кому-то хотелось бы, а короткая мальчишечья стрижка. А может, еще что-нибудь не так: при желании всегда без проблем найдешь, к чему придраться. Но на самом деле главная причина крылась в отсутствии шарма, флера этакого магнита для мужчин, когда женщина уверена в собственной неотразимости и на противоположный пол смотрит свысока и чуточку устало: ах, как вы мне все надоели! Марина так смотреть не умела. Не от чего ей было уставать, кроме разве что собственной невостребованности. Вместо пренебрежительного взгляд ее был скорее просительным: ну, посмотрите же на меня, я ведь симпатичная, я же хорошая!

Зато у Ольги с женихами проблем не наблюдалось. Та очень быстро привыкла к своей миловидности, и с легкостью усвоила науку обольщения: где нужно глазками стрельнет, где кокетливо улыбнется, где стыдливо отведет взгляд в сторону. Парни на нее бросались, как мухи на мед, даря радость не только сердцу, но и телу. Но так же быстро почему-то разлетались в стороны.

На четвертый курс подруги пришли, можно сказать, с нулевой личной жизнью. То, что Маринка прозябала без сердечного друга, было вполне естественно и привычно – одиночество было ее нормальным состоянием. Для Ольги же такая неприкаянность была, скорее, исключением из правил. Причем в отличие от подруги, одиночество она переносила с откровенным страданием. Ей, как доза наркоману, постоянно требовалось подтверждение ее женской состоятельности. От природы была натурой влюбчивой, теперь же, оказавшись вдруг временно свободной от мужчин, усиленно искала очередной объект для внимания.

Происходили эти поиски по одному, утвержденному, кажется, на века, сценарию. Ольга искала предмет страсти, найдя – усиленно обхаживала. Для начала якобы случайно без конца попадалась на глаза искомому объекту: дескать, сама судьба толкает нас друг к другу. Попав в его поле зрения, снова и снова, без стеснения и не зная меры, стреляла красноречиво-призывными взглядами, многообещающе улыбалась, на мгновение отворачивалась и снова улыбалась. То бровкой поведет: ну что же ты медлишь?! То ресницами-опахалами поиграет: дорогой, я вся твоя! И так до тех пор, пока объект не понимал: пора подойти, отказа не будет при любом раскладе.

До поры до времени прием срабатывал, что говорится, на раз. Но к четвертому курсу практически все немногочисленные студенты мужского пола в их сугубо женском институте оказались в разряде бывших Ольгиных пассий. Осталась разве что пара-тройка откровенных «ботаников». Взгляд бросить было решительно не на кого.

Но Оленька не привыкла быть одна. А поэтому и на безрыбье нашла предмет внимания. «Неокученные» студенты кончились? Не беда, если есть подходящие преподаватели. Геннадий Алексеевич Кеба, молодой, собою довольно яркий и привлекательный, вполне подходил для влюбленности. Она давно обратила на него внимание. Но была тогда еще полной замухрышкой, а потому просто отметила про себя: хорош, но не про мою честь. Потом быстро привыкла к своей неописуемой красоте, но на физрука не посягала – до определенного момента преподавательский состав был для нее табу. Впрочем, какой там преподавательский состав? Всего-то трое мужчин: Кеба, парень хоть куда, преподаватель истории Виктор Владимирович Бодухаров по кличке «Одуванчик», да ректор Мининзон, он же «Злобный карлик», он же «Миничеловек», как жестоко подшучивали над ним студенты за очень малый рост и столь же крутой нрав, мало вязавшийся с внешностью резко
Страница 5 из 8

постаревшего шестиклассника.

Надо сказать, Ольга была девушкой спортивной. Непосредственно спортом, правда, не занималась, зато физкультуру любила и в школе, и в институте. Не ленилась таскать с собой форму для переодевания. В детстве всерьез подумывала о какой-нибудь секции, в идеале – художественной гимнастики. Воображение живо рисовало: вот она, вся такая хрупкая и грациозная, бегает по полю в белом, расшитом огромными блестящими маками купальнике, и волшебной палочкой с длинной красной лентой выписывает в воздухе свое имя. Зрители восторженно рукоплещут, а все знакомые мальчики задаривают ее огромными мягкими игрушками. Ее все любят, носят на руках, не давая даже шагу ступить по земле. От неразделенной любви мальчишки добровольно умирают – потому что никому не нужна жизнь, если в этой жизни нет восхитительной девочки Оли…

Однако воплощению мечты помешала сущая малость. Не приняли ее ни в какую секцию. Как сговорились! Ну ладно, волейбол с баскетболом были для нее недоступны из-за скромного роста. Но ведь и в легкую атлетику не взяли! А самое страшное – для гимнастики она оказалась негодной… Может, получилось бы что-нибудь с плаванием или фигурным катанием, да, как назло, рядом не оказалось ни бассейна, ни катка, а Галине Евгеньевне со своими личными проблемами вечно было не до дочери. Вот и оставалось Ольге довольствоваться уроками физкультуры.

Марина же и здесь была подруге полной противоположностью. Физкультуру ненавидела еще в школе, и безумно радовалась, когда достигла, наконец, двенадцатилетнего возраста. С тех пор без конца отделывалась многозначительным «Мне нельзя». Поначалу физрук верил, да со временем стал замечать, что у Казанцевой странный менструальный цикл: три дня в неделю месячные, на выходные – перерыв. С тех пор Маринка добывала оценки по физкультуре исключительно мытьем полов в спортзале: приятного мало, но не так сложно, как таскать из класса в класс тяжеленную сумку с формой и кроссовками, пятнадцать минут переодеваться перед уроком, потом столько же после него, да еще – фу! – мокрой, потной натягивать на себя школьное платье: о душевых кабинках в школе даже не задумывались. Проще было раз в четверть, максимум два, помахать тряпкой: не одна она предпочитала зарабатывать оценки таким образом, так что график получался вполне приемлемым.

И в институте продолжала отлынивать от физкультуры. Кеба даже не знал ее в лицо. Вернее, видел периодически, но запомнить ее среди полутысячи студенток не мог. Конакову же, хоть и не прогуливала она физкультуру, а тоже не выделял из общей массы. До четвертого курса.

* * *

С разочарованием убедившись, что «окучивать» в родном институте больше некого, Ольга вспомнила о существовании физрука. Вернее, не очень-то она про него забывала: на каждой паре ловила себя на мысли, как, наверное, приятно упасть в объятия такого мужика. «Мальчики-колокольчики» в очечках давным-давно наскучили, красавцы с улицы тоже не отличались особым разнообразием: все, как один, маменькины сынки, готовые в любую секунду залезть подружке под юбку, а через пять минут бежать к мамочке: как бы девочка в загс не потащила. На бесплатную любовь падкие, до женитьбы неохочие. А ведь Ольга не девочка уже – двадцать третий годок, пора о замужестве подумать, даром, что выглядит на шестнадцать. Да и мать уже шипит в ее сторону: когда, мол, обуза, замуж выйдешь, мне ведь и свою жизнь устраивать нужно…

На фоне таких вот «колокольчиков» физрук смотрелся голливудским суперменом. Ну, ясное дело, фигура, как у Апполона – было бы странно, если б физкультуру преподавал хилый очкарик полутора метров ростом. Так ведь и лицом недурен. Не сказать, что однозначный красавец – наверное, встречаются экземпляры и покрасивше. Да не в их занюханной «педульке». Однако ж и далеко не урод: лицо мужественное, решительное, с волевым гладковыбритым подбородком. Глаза… Глаза как глаза, ничего особенного. Не поросячьи, нормальные. Что немаловажно – без усов. Нет, не глаза без усов, а сам он усы не носил. Ольга усачей не выносила душой и телом. Вернее, скорее телом: душе как раз было безразлично, а вот нежное ее тело страдало неимоверно, откликаясь на прикосновение усов неприятным зудом.

И понеслись в сторону Кебы стрелы Амура. Только метал их не божественный мальчишка-проказник, а Оленька.

Уж она старалась! А ведь она умела. Однако и Кеба был не промах. Ловил ее призывные взгляды и усмехался откровенно: что, девочка, в койку захотелось?

Целых два месяца пришлось ей трудиться, прежде чем рыбка клюнула. Раньше на это ей нужно было значительно меньше времени: в самом худшем случае на «охоту» уходило две недели. Но тут улов был покрупнее, а потому за квалификацию переживать не стоило.

Кеба действительно оказался удачной добычей. Раньше Ольге не доводилось встречаться с взрослым самостоятельным мужчиной. А потому разницу между ним и многочисленными «колокольчиками» ощутила разительную.

* * *

Кеба не ограничивался банальным сексом на скорую руку, не позволял себе по-быстренькому «завалить» Ольгу в каморке при спортзале. Вернее, в начале их романа так и происходило: «имел» страждущую намеренно грубо, словно испытывая, как далеко может зайти девчушка – будто наказывал за долгие ее «моргалки». Удивился немного – надо же, пошла до конца. В постели неопытна, однако секс девочка явно уважает.

Ольга была у него не первой студенткой. До нее на этих матах успели покувыркаться еще трое. Однако, как водится, людская молва многократно преумножила его «подвиги», и по слухам выходило, что физрук не пропустил буквально ни одной юбки.

В пединституте, в этом «бабском батальоне», Кеба работал уже четыре года. Поначалу, испугавшись грозных предупреждений Мининзона, игнорировал многочисленные знаки внимания студенток. Опасался вылететь с работы. Потом понял – не такая уж она хорошая, эта работа, чтобы цепляться за нее, воздерживаясь от соблазнов, подстерегающих на каждом шагу. А раз так – зачем отказываться от того, что само плывет в руки?

Однако не наглел. Впрочем, даже не в этом дело. Неприятно чувствовать себя «мясом». А именно так смотрели на него студентки. Как на быка-производителя. Скороспелки-акселератки вели себя нагло, откровенно предлагая себя: ну на меня, ну возьми, ну скорее!

На такие призывы он не отвечал. Важно было хотеть самому. А таких, от кого трудно отказаться, набралось всего трое.

Как раз на третьей и случился крупный «залет». Вернее, «залетела» она, но вместе с нею и сам Кеба. Едва жениться не пришлось. К счастью, вовремя выяснилось, что беременность была скорее мечтой, нежели реальностью, и все удалось спустить на тормозах. Однако поволноваться довелось: влюбленная дурочка грозилась поставить в известность деканат.

С тех пор Гене даже думать о студентках не хотелось. А те, наслышанные о его «подвигах», наглели все больше, практически вешались на шею – благо, занятия физкультурой способствовали более-менее близкому контакту с преподавателем.

И вдруг посреди этой безликой наглой массы обнаружился бриллиант чистой воды. Вернее, это потом уже он понял, что Оленька – бриллиант. Сначала принял за такую же хищницу.

По крайней мере, глазками она стреляла ничуть не хуже остальных – из-за
Страница 6 из 8

этого он чуть было не зачислил ее в разряд беспринципных, вечно голодных дур, ищущих приключений. Немало времени ему понадобилось понять, что Оленька – другая.

Начать с того, что на фоне дебелых скороспелок она выглядела сущим ребенком. Не стройная – скорее, недооформившаяся, совсем-совсем хрупкая. И личико детское: беленькое, гладкое. А глаза… Потом и сам удивлялся: как сразу не разглядел в ней сокровище? Как мог пропустить эти глаза? Чистые, наивные. Распахнутые широко-широко, будто от удивления. Четверокурсница, а выглядела не старше восьмиклассницы.

Однако были в ней какие-то странности, непонятности. Например, как такая скромная девочка умудрилась вести себя не хуже прожженных шлюшек? По крайней мере, приемчики применяла все те же. С другой стороны – а как еще она могла привлечь его внимание – он ведь не замечал ее три с половиной года! А она ни одного его урока не пропустила. Где были его глаза?! Так что приемчики эти, хоть и избитые до пошлости, вполне себя оправдали. Наверное, иначе ничего бы не получилось.

* * *

Казанцевой оставалось лишь радоваться за подругу. И еще удивляться: ни один ухажер у той до сих пор не задерживался более чем на три недели. С Кебой же подруга днюет и ночует без малого полгода. Грандиозная победа над мужиком! Пожалуй, попался физрук на Ольгину удочку конкретно, заманила своими глазками наивными.

Она на самом деле радовалась за Ольгу. А еще… Еще немножко завидовала. Чуть-чуть, самую малость. Ворочался червячок в душе: почему, ну почему они все так легко попадаются на Ольгин крючок, но никто не обращает внимания на Маринку? Почему такая несправедливость? Чем она хуже? Она ведь уже давно перестала быть недоразумением в юбке, даже самой себе стала нравиться – а уж Маринка к собственной внешности всегда относилась крайне критически. Почему же мужчины на нее не реагируют? Будто она какая-то дефективная.

На днях ей исполнился двадцать один год. Нынче она стала совершеннолетней не только по российским законам, но даже по американским. Только какая же она совершеннолетняя, с такой-то замерзшей душою? Скорее, совершеннозимняя, невесело иронизировала она сама над собой. Одна, одна, всегда одна. Никому не нужна, никто ее не желает.

Что еще хуже – она и сама никого не желала. Сколько раз пыталась влюбиться! Еще в школе, когда одноклассницы устраивали буквально шекспировские трагедии на большой перемене, со слезами, истериками и даже битьем физиономий счастливых соперниц, так хотелось приобщиться к большинству, так хотелось почувствовать на собственной шкуре бремя любовных страстей. Выбирала объект посимпатичнее, и убеждала себя в дикой к нему любви. Писала записочки, закатывала глазки, но… Ничего не получалось. Маринка могла сколько угодно вздыхать на потребу публике в лице одноклассниц: мол, я не хуже вас, тоже любить умею. Но на самом деле «предмет страсти» ее совершенно не волновал. И она его тоже не волновала. Она вообще никого не волновала…

Школа давно осталась позади, но до сих пор она могла похвастать лишь двумя любовными историями. Впрочем, какая там любовь?

Героем первого романа был Валерка Чернышев, Мишкин однокурсник. Правда, что-то там у него не сложилось, что-то не срослось – то ли сессию завалил, то ли родился чуть раньше положенного, но почему-то Валерке отказали в отсрочке от армии. Забрили парня в самом конце третьего курса, не позволив даже сдать сессию.

Пока Валерка учился, частенько захаживал к Мише. Закрывшись в его комнате, они подолгу ковырялись с какими-то микросхемами, резисторами да транзисторами. Чернышев поглядывал заинтересованно в сторону Маринки, случайно столкнувшись с нею в узком коридоре, но дальше взглядов дело не пошло – даже парой слов не перекинулись. Попав же в армию, стал писать письма.

Переписывались они целый год. Причем о любви за весь год не было сказано ни словечка. Писали о чем угодно, только не о чувствах. Валерка рассказывал о службе, о новых друзьях. При этом никогда не жаловался на жесткие армейские законы или на дедовщину. Напротив, с его слов выходило, что попал он едва ли не на курорт: дескать, кормят великолепно, пять раз в день, будто в хорошем санатории. Потом они несколько часов сидят на занятиях, как студенты в институте, а после уроков непременно спят днем, аки малышня в детском саду.

Письма Валеркины и без всяких там словечек типа «люблю» и «целую» были веселыми и теплыми. Даже прощаясь, он заканчивал каждое свое письмо без «уси-пуси». Писал просто: «Копа. Валерик». Именно не «пока», а почему-то «копа». Постепенно и Марина стала подписываться так же: «Копа. Я». И ни слова о чувствах. Да и были ли они, чувства? Ведь не то что не целовались ни разу – даже не разговаривали! Письма, одни только письма.

Однажды на дискотеке Маринка познакомилась с Людой. Маринкина ровесница, не сказать что красавица: рыженькая такая, бойкая. Разговорились слово за слово, и от удивления глаза на лоб полезли. Выяснилось, что Люда – невеста Шурика, Валеркиного друга. Что жили они все втроем в одном доме, и даже в армию ребята попали в один день и в одну учебку. Только там их разделили, отправив в разные роты. Летом Люда собирается ехать к жениху в Арзамас, и как было бы здорово, если бы Марина поехала вместе с ней к Валерке. То-то Чернышев бы обрадовался!

Марина решила – поеду. Уже и родителям сообщила о своем решении, и получила от них одобрение: «Езжай, детка, езжай!» И Валерке написала о знакомстве с Людой, о совместных с нею планах относительно летней поездки. С таким нетерпением ждала ответа…

Он пришел очень быстро: Валерка вообще никогда не задерживался с ответом. Рад был знакомству девчонок, и, наверное, радовался скорому Маринкиному приезду. Но написал об этом как-то странно, такую бестолковую выдал фразу, что ей стало до слез обидно. Она так ждала этого письма, так ждала самой поездки, встречи – они ведь еще ни разу даже не разговаривали. Так многого ждала, так многого… А прочитала лишь сухую фразу: «Что касается твоей поездки: думаю, ты должна приехать».

Должна.

Должна?!

Все Маринкино естество, вся ее женская сущность завопила: «Я тебе ничего не должна! Я вообще никому ничего не должна, понимаешь ты это, чурбан стоеросовый? Я хочу к тебе приехать, очень хочу. И я могу к тебе приехать, но я не должна! Я не обязана это делать! Дурачок, неужели ты не понимаешь разницы в словах? Ты ведь должен был написать: «Как здорово было бы, если бы ты приехала!» А ты что написал? «Должна»? Не должна, миленький, ничего я тебе не должна! Не должна, не должна, не должна!!!»

Гнев и обида были настолько велики, что в таком душевном состоянии Марина не смогла написать письмо и высказать свои мысли. Боялась оскорбить Валеркины чувства, боялась обидеть (несмотря на свою обиду!), и тем самым поставить жирную точку в их так и не начавшихся еще отношениях.

Гнев не проходил, Марина не отвечала. Сначала ждала, когда, наконец, в душе наступит полный покой и она сможет без лишних эмоций объяснить Чернышеву его ошибку. Прошла неделя, потом вторая. Гнев, вроде, улегся немножечко, но обида все еще не отпускала. К тому же, по ее разумению, Валерка давно уже должен был обеспокоиться ее долгим молчанием и забить тревогу: «Где ты, Маришка, почему не отвечаешь?» А он молчал. Она злилась
Страница 7 из 8

еще больше: ну что ж ты за осел такой упрямый? А вдруг с нею что-то произошло? Вдруг она попала под машину, лежит сейчас в больнице, умирает, а ты даже не обеспокоишься? Вот так, она умрет, а ты все будешь ждать ответа на свое дурацкое письмо?

Она не умерла. А Чернышев, кажется, продолжал ждать ответа.

Прошло лето. Люда успешно съездила к своему Шурику. Гордый Валерка даже не спросил о Маринке.

Прошла осень, зима. Близилась весна, а с нею долгожданный дембель. Марина была уверена: вернется Валерик в город и первым делом придет к ней, задаст тот самый вопрос: «Почему ты молчала? Почему не приехала? Что стряслось?» И вот тогда она ему все объяснит. И про глупую его фразу, и про свою обиду. И про то, как продолжала ждать его, такого бестолкового, лихорадочно подсчитывая, сколько еще осталось месяцев, недель, дней до встречи с любимым. С любимым? Сама себе удивленно отвечала: да, с любимым. И пусть они не целовались ни разу, пусть все их отношения сводились только к переписке, но оказалось, что дороже Валерки у нее человека нет.

Пришел май. Марина заканчивала третий курс. Каждый день не шла домой с занятий – летела. Все надеялась, что вот подойдет она к дому, а там на скамеечке под ее окнами сидит Валерка. Увидит ее и улыбнется, будто и не было того дурацкого года, не было между ними никакого недоразумения.

Сначала все еще оставалась надежда: ну кто же его отпустит в начале мая? Наверняка продержат до конца месяца, а то и июнь немножечко прихватят. Однако была уже середина июня, а Валерка так и не вернулся: не отпускала бойца Чернышева родная до оскомины армия.

А потом, опять же случайно, Марина встретила Люду.

Увидела ее, рыжую, издалека, обрадовалась: уж теперь-то она получит информацию из первых уст. Кто лучше Люды может знать о том, когда ждать солдатиков?

Та тоже обрадовалась встрече. Но первый же ее вопрос отрезвил Маринку:

– Что ж ты на встречу-то не пришла? Я все ждала, у Валерки спрашивала. А он странный какой-то стал, ничего так и не ответил. Как у вас дела, выяснили отношения?

Сердце ухнуло в пропасть. Он уже давно вернулся. Но даже не сообщил Маринке об этом. Не пришел. Даже не намекнул, что он уже в городе. Не счел необходимым. Обиделся, аки красна девица. Обиделся, что она перестала ему писать. А поинтересоваться хотя бы ее здоровьем гордость не позволила?

– Слушай, Марин, а что там у вас произошло? Он молчит, ты молчишь. Может, ему передать что-нибудь? Привет там, или информацию какую.

– Какую информацию, – обреченно вздохнула Марина. – Дурак он, твой Чернышев. Большой и глупый дурак. Нет, не так: большой, глупый и слишком гордый дурак. Вот и все.

Через несколько месяцев произошла еще одна встреча – благо, жили в одном, пусть и не маленьком, микрорайоне. Люда была уже весьма беременна, даже объемная шуба не могла скрыть ее выпирающего живота. Несмотря на пасмурный зимний день, на слякоть и мерзкую жижу под ногами, вся светилась. Рыжие кудряшки, выбившиеся из-под вязаной шапочки, так ярко отсвечивали, что ли? Или эти солнечные блики на ее лице называются счастьем?

Тогда и получила Марина вторую, последнюю пощечину. Оказалось, что Валера очень быстро утешился, и не только нашел ей замену, но и жениться успел – уж почти два месяца как свадьбу отгуляли. Жена симпатичная, тоже Марина, учительница начальных классов.

– Ну что ж, совет да любовь, – поздравление прозвучало коряво: посреди фразы голос сорвался на хрип. – Тебе, кстати, тоже. И еще: дай тебе Бог ребеночка здорового и легких родов. Пока, – гордо распрямив плечи, Маринка пошла дальше.

Никто – ни Люда, ни Ольга, ни родители, ни брат Миша – не догадывались, каких трудов стоило ей ходить с гордо поднятой головой. Хотелось выть в голос, а она улыбалась. Хотелось свернуться калачиком в своей комнате и никогда оттуда не выходить – а она улыбалась. Хотелось утопиться в ближайшей проруби, броситься с крыши шестнадцатиэтажки – а она улыбалась, улыбалась, улыбалась. Назло врагам, назло Чернышеву, назло самой себе. И пусть он не увидит этой ее деревянной улыбки, пусть не узнает, как замечательно она держится. Маринка должна держаться не ради предателя – ради себя самой. Иначе прямо сейчас ляжет посреди улицы и умрет.

После долгой зимы пришла весна. Природа постепенно оттаивала, просыпалась от зимней спячки. А в Маринкиной душе по-прежнему царила зима. И так ей самой было холодно от этого душевного мороза, так неуютно, так она уже соскучилась по теплу, по надежде на счастье, что за счастье с радостью приняла суррогат, симбиоз мужского обаяния с животной похотью.

Имя у суррогата было эффектное – Арнольд. Однако на знаменитого тезку похож не был даже отдаленно. Вместо железных бицепсов Шварценеггера – изысканная стройность Рудольфа Нуриева. В свои двадцать семь Арнольдик все еще был студентом. Только в отличие от весьма приземленного профиля Маринкиной «педульки» Арнольд принадлежал к светскому обществу. Вернее сказать, он сам себя к нему причислил.

Суррогат принадлежал к богеме. И учился не где-нибудь, а в художественном училище. Учился давно, и, похоже, окончить его собирался еще не скоро. Как любил говаривать Арнольд, «высокому искусству быстро не учатся». А потому он слишком-то и не спешил, не заморачивался. Мама с папой обеспечивали гениального сыночка с ног до головы, так что недостатка в чем-либо великовозрастное дитя не испытывало, а потому шло себе, не спеша, по жизни, по проторенной заботливыми родителями дороженьке.

Маринка примеряла в магазине шляпку. Не фетровую, какие носят умудренные жизненным опытом матроны, а простенькую такую, мягкую, трикотажную, с маленькими кокетливо загнутыми полями. Раньше носила шапочки или береты, а тут так шляпка понравилась, но никак не решалась купить. Все крутилась перед зеркалом: брать, не брать? Вроде и неплохо, но довольно радикально.

– Берите, девушка, не сомневайтесь! Кому еще, как не вам, носить такие шляпки?

Она даже не оглянулась. Только удивленно посмотрела не на самого оратора, а на его отражение в зеркале. Перевела взгляд на себя, пригляделась повнимательнее, протянула нерешительно:

– Вы думаете?

– Я уверен! – театрально воскликнул молодой человек. – Знаете что? Я, пожалуй, просто обязан написать вас именно в этой шляпке!

Могла ли Марина устоять? Перед таким-то красавцем?! Очень интеллигентное лицо с тонким носом и губами, светло-русые волосы до плеч буквально лоснились от тщательного ухода: волосок к волоску, кончики ровненькие, и скромненько так, вроде естественно, слегка подогнуты внутрь. Белое кашемировое пальто до самых щиколоток, поверх обшлагов благородно лежит красное кашне в черную полоску. Уже от одного изысканного парфюма можно было сойти с ума.

Замерзшая от хронического отсутствия любви, от подлого Валеркиного предательства, Марина немедленно сдалась на милость победителя.

«Писать» ее полагалось в студии. Этим гордым словом Арнольдик именовал комнатушку метров двадцати в полуподвале неказистого трехэтажного дома в Старом городе. Освещалось подземелье крайне скудно, что несколько обескуражило «модель»: разве художественная мастерская не должна быть залита светом?

Усадив гостью на дряхлый стул, Арнольд походил вокруг нее с задумчивым видом, выбирая наиболее удачный
Страница 8 из 8

ракурс. Поправил шляпку, снова оглядел придирчиво. Стоя перед мольбертом, несколько минут крутил в руках кисть, без конца бросая на натурщицу профессиональные взгляды. Решал, в какой технике исполнить портрет незнакомки.

Наконец, отмерив что-то на кисти большим пальцем, художник сделал пару мазков по полотну. После чего, критически глянув на результат трудов праведных, в гневе отбросил кисть и воскликнул:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/tatyana-turinskaya-8344250/arifmetika-podlosti/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.