Режим чтения
Скачать книгу

Время дикой орхидеи читать онлайн - Николь Фосселер

Время дикой орхидеи

Николь Фосселер

1840 год, Сингапур. После смерти матери маленькая Георгина и ее отец переезжают в дом у моря с прекрасным садом орхидей. Однажды, блуждая в саду, Георгина обнаруживает в потаенном углу раненного в морском бою молодого пирата Рахарио. Помогая ему, она не замечает, как влюбляется, но, едва встав на ноги, юноша исчезает, не простившись. Долгое время Георгина не теряет надежду, что Рахарио вернется. Но вскоре по настоянию отца отправляется к тетке в Европу, где волею судьбы спустя десятилетия их пути с Рахарио вновь пересекутся…

Николь Фосселер

Время дикой орхидеи

© Набатникова Т. А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Всем мечтателям этого мира, сердца которых необъятны и глубоки, как океан.

Неистовые превращенья страсти я познал, но лишь уху влюбленного отважусь поведать о том, что случилось со мной.

    Уильям Вордсворт

Сердце само по себе судьба.

    Филип Джеймс Бейли

Небо полыхало.

Яркое пламя горело над горизонтом, взмывая высоко вверх. Первые слои облаков улавливали огонь, и море окрашивалось жаром расплава, капающего с облачных краев.

Отзвуки стрельбы еще потрескивали над водой. Эхо звона клинков друг о друга. Обрывки мужских голосов и криков, разорванных в битве и рассеянных в черноте ночи.

Он сам не знал, как очутился за бортом в тот час, когда бледнели звезды и разрежалась темнота, пока солнце не пробилось сквозь линию горизонта и не подожгло первые искры света.

То ли он потерял равновесие, уклоняясь от удара меча. Или его сбило пулей. Или он просто упал, а может быть, даже и прыгнул, охваченный неукротимой жаждой жизни, подгоняемый постыдной трусостью.

Он камнем ушел в глубину, под темные воды, вонзившие свои соленые клыки в его раны, и разящая боль разметала его.

Мгновение бессознательной пустоты. Бескрайнего Ничто.

Потом вновь забрезжило сознание.

Ребра сдавило, легкие разрывались, он отчаянно стал выгребать вверх. И вынырнул из бездны, жадно хватая ртом воздух.

Ветер оставлял на языке привкус дыма, красной пыли и пепла. Одна сторона его тела была обездвижена, он греб одной рукой, продвигаясь сквозь золотой, как расплавленный шафран, свет, мешавшийся с голубой дымкой раннего утра. Под силуэтами птиц, кружащих над ним, и хриплыми криками, пробуждающих новый день. В сторону острова, куда безошибочно указывал его внутренний компас. Как черепаха, десятилетиями бороздящая океан, находит берег, где когда-то вылупилась из яйца.

Море теряло терпение, подхлестывало его со всех сторон, нещадно швыряло. Он почувствовал приближение волны еще до того, как услышал ее, и покорно отдался ее воле, дал ей захватить себя и потащить, и она накрыла его, увлекла за собой в глубину почти до самого дна. И – будто последняя родовая схватка, что вынесла его на белый свет из материнской утробы – изрыгнула на сушу.

В ушах стоял гул, сердце стучало, как сумасшедшее, он бессознательно полз вперед, прочь от беснующейся воды. Песок больно набился в раны. Камни и колючки царапали кожу.

Гладкая белизна домов отражала свет восходящего солнца, и он ослепленно щурился. Стройные тени оказались деревьями, молчаливыми стражами садов за оградами. Изгородь была низкая, сады были ухоженными, ни одного на отшибе, и меж ними изрядно оставалось пустого пространства, не обещавшего ему никакого укрытия.

Он высмотрел темную гущу листвы в стороне. Уголок дикого запустения, почти нереальный в этом саду, в шлейфе дымки и пара. Там, где змеилась пыльная лента прибрежной дороги, Джалан Пантай, куда достигали волны – изгиб лукоморья.

Слишком измученный, чтобы пробиться к реке, слишком молодой, чтобы сдаться, он медлил.

Вскинув подбородок, с прямой спиной – на пороге дома стояла девочка.

Все они явились в этот знаменательный день. Все мои рыцари и аристократы. Все мудрецы и маги, волшебницы, феи. Из самых дальних краев моего королевства, со всех четырех сторон света они прибыли, чтобы засвидетельствовать мне свою благодарность.

Изящно растопырив детские пальчики, она раскрыла объятия:

– Встаньте же.

Под шорох невесомых шелков толпа поднялась, как море в прилив, мужчины завершили почтительные поклоны, женщины – глубокие книксены. И словно цветы, что поворачиваются вслед за солнцем, все лица обратились к ней.

Подобрав руками узорчатый подол саронга, она медленно спускалась по ступеням.

Корона тяжело давила на голову, но она несла ее с величайшим достоинством. Шелк роскошного наряда шуршал с величественной изысканностью, и каждый ее шаг в расшитых золотом восточных туфлях отдавался от стен, инкрустированных самоцветами. Шаги были легкие, она, казалось, едва касалась подошвами гладких плит пола.

Легкая улыбка блуждала у нее на губах, когда она шла по невысокой жесткой траве.

Толпа благоговейно расступилась. Многоголосый шепот пронесся по залу, затухая меж могучих колонн из темного мрамора и теряясь под сводом из сапфиров и изумрудов, высоким и обширным, как небо.

Сердце билось у нее от волнения прямо в горле, и ей стоило усилий сохранять королевскую стать.

Взгляды толпы обратились в сторону храброго воина, который преклонил колено в противоположном конце зала. Он почтительно опустил голову, будто не зная, ожидать ли ему награды – или наказания за те подвиги, которыми он разрушил чары злой колдуньи. Робко взирал на нее и серебристо-белый единорог, которого он держал за уздечку, не сводя с нее блестящих темных глаз. Совсем так, как будто бы…

– Мисс Георгина! Доброе утро!

Девочка вздрогнула. Роскошный зал стал мерцать и рассеиваться, и ветер подхватил его тускнеющие обрывки, как срывает пыльцу с цветов – понес через кусты и деревья, шелест листьев и птичий щебет.

– Я тебя не испугал?

Георгина молчала. Ах Тонг стоял, опираясь на черенок грабель, среди фонтанов пурпурных цветов, нежных, как китайские фонарики из шелковой бумаги, и улыбался. Лицо его задубело от солнца, кожа была желтой, морщинистой. Просторные брюки и рубашка с длинными рукавами не скрывали худобы его высокой фигуры.

– Что ты здесь делаешь в такую рань?

Щеки Георгины зарделись; пальцы теребили ткань саронга. В груди у нее разом взбурлило все, что она хотела рассказать Ах Тонгу – о феях и рыцарях и об их приключениях в ее волшебном королевстве, так что она чуть не захлебнулась, делая вдох. Но каждое слово так тяжело ворочалось на языке перед тем, как она могла его вымолвить, будто рот ее был заполнен камешками, и она растерянно продолжала молчать.

– Да и правильно, – продолжал Ах Тонг, сгребая пожелтевшие цветы. – Лучше прыгай по саду, пока сухо.

Взгляд Георгины скользнул вверх. Промытые за ночь облака, которым она радостно махала рукой, едва вскочив с постели, уже слегка подкоптились. Они все тяжелее нависали над островом, и небо, недавно сияющее синевой, наливалось мутно-серым потом.

– Я уж и сам смотрю, как бы успеть управиться. – Ах Тонг вытряхивал последние цветы из зубьев. – Иначе на меня обрушится не только дождь…

Ах Тонг нагнулся к ней, так что через плечо упала его тонкая косица.

– …но и гнев нашей госпожи и повелительницы.

Они заговорщицки переглянулись, и, пока кожистое лицо Ах Тонга расползалось
Страница 2 из 24

в ухмылке, вдвойне лукавой оттого, что его обнажившиеся зубы росли вкривь и вкось, в горле Георгины булькнул смешок. Зажав рот ладошкой, она метнула быстрый взгляд в сторону дома, белый фасад которого блестел, как внутренность раковины. Ибо от зоркого глаза и навостренного уха жены Ах Тонга и няньки Георгины не ускользало ничего, что делалось в доме и вокруг дома Л’Эспуар, которым Семпака управляла железной метлой и доходчивой руганью.

– Смотри. – Ах Тонг сорвал с куста алый цветок, протянул его Георгине: – Только что распустился. Знаешь, как он называется?

Георгина кивнула:

– Бунга райя. – Ее рот освободился от камешков, язык развязался. – Китайская роза. Цху йин. Или гибискус.

– Очень хорошо. – Ах Тонг обрадованно рассмеялся. – Возьми, это тебе.

Он осторожно положил цветок в подставленную пригоршню Георгины, где цветок едва помещался. Она зачарованно разглядывала пестик, облепленный золотой пыльцой, и чувствовала мягкие прикосновения лепестков.

– Спасибо, – блаженно шепнула она.

Обычно Ах Тонг никогда ничего не срывал в своем ухоженном саду; последний букет он срезал когда-то для мамы.

Погруженная в созерцание цветка, она отвернулась и осторожными шагами пошла в глубину сада.

Пылающие факелы освещали огромный храм, воздвигнутый тысячи лет назад. В игре теней и света на колоннах вспыхивали узоры и таинственные надписи. Высеченные из камня демоны, фигуры богов и причудливые химеры неистовствовали на стенах в дикой смертоносной пляске.

– Смотрите, – шептала она, и голос ее от напряжения становился низким и хриплым, – я несу вам священный огонь.

Она сосредоточенно несла перед собой золотую чашу, в которой пылало живое и сильное пламя. Одно неосторожное движение, поспешный шаг или глубокий вздох – и священный огонь, означающий вечную жизнь, погаснет. Навеки. Но недаром она избрана богами жрицей огня. Так обдуманно, так осторожно она делала один торжественный шаг за другим, приближаясь к великой святыне богов, что все ожерелья, что были на ней, ни разу не звякнули. Даже ее облачение не издавало ни шороха.

Ах Тонг провожал ее глазами. Георгина царственно вышагивала мимо живой изгороди из бамбука вдоль синих гроздьев дикого гелиотропа, ее тонкие ножки были похожи на журавлиные, когда птица бродит по мелководью. Кустистые брови Ах Тонга озабоченно сомкнулись над переносицей – ветер донес до него обрывки детского шепота. Георгина медленно опустилась на колени перед мангостаном с развесистой кроной и поднесла дереву цветок гибискуса как жертвенный дар.

Эта девочка была погружена в мир мечты гораздо глубже, чем ребенок обычно бывает захвачен игрой. Как будто лишь там она могла быть свободной и беззаботной. Лишь там забывала печаль, что омрачала ее глаза с тех пор, как не стало мэм.

– Бедное дитятко, – пробормотал Ах Тонг и в который раз погоревал о чудесной дочке туана Финдли.

От искрового разряда молнии каменный храм задрожал и зашатался, а следующий голубой разряд разрушил его. Георгина подняла голову и зачарованно замерла, следя за двумя бабочками, порхающими одна подле другой, созданиями из небесного шелка, пловцами в океане из света и воздуха.

Она провожала их взглядом до тех пор, пока они не упорхнули прочь над огненными язычками гордых лилий канны, потом вскочила. Запрокинув голову, закрыла глаза и раскинула руки. Она вообразила себя крошечной и невесомой, а за спиной у себя – два переливчатых полупрозрачных крыла, и пустилась бежать. Все быстрее и быстрее, устремляясь вверх, к облакам, чувствуя в груди ликование и готовясь в любой момент оторваться от земли.

Из туч полетели первые капли, она ощутила их кожей лица, дождь усиливался, капли собрались в холодящие ручейки, сбегающие на ее вспотевшую от беготни шею. Она с ликованием жмурилась навстречу дождю, скакала и кружилась по траве и бежала дальше, к морю, которое пенилось и бушевало по ту сторону садовой стены. К тому темнеющему пятну, которое лишь вблизи превращалось в густые заросли кустов и деревьев.

Неукрощенный кусочек природы, заколдованный и всеми забытый, над которым качали перистыми лапами, будто благосклонно кивали, пальмы. Здесь было ее царство, только ее одной, Георгины, и никто никогда не забредал сюда. Даже Семпака – она верила, что между корней деревьев живут злые духи.

Дождь барабанил по листьям. Георгина протиснулась сквозь заросли. Застоявшийся воздух накрыл ее как мокрым разогретым платком. Пахло дождем и сырой листвой, промокшим песком и красной землей, и повсюду витал дурманящий аромат диких орхидей, которые светились в сумеречном свете цветными звездами.

Это были ее джунгли, где она временами выслеживала, не крадется ли где тигр-людоед, или заклинала волшебную белокожую королеву кобр, или подстерегала серебристого единорога, который унес бы ее на себе в далекую сказочную страну.

Но самым восхитительным в этом тайном уголке сада был пустой дом, павильон, его кирпичное основание окружал густой подлесок, настолько разросшийся, что дом, казалось, плыл по зеленому морю.

Дом был замком, куда Георгина поселила фею. Старый господский дом, в котором водились и привидения. Необитаемый остров Робинзона. Дворец раджи. Пиратский притон.

Построенный папой для мамы как настоящий дом, павильон тремя своими ветхими стенами жался к зелени. А в сторону моря был повернут открытой верандой, и шершавые, зазубренные скалы, внедренные в живую изгородь с красными цветами у самой стены ограды, служили Георгине то наблюдательным пунктом в пиратском гнезде, то маяком, а то и самой высокой горой Земли, на которую полагалось взбираться в минуты большой опасности.

Георгина вспрыгнула на веранду, молниеносно перебрав босыми ногами ступени. Покоробленные доски скрипели, и трава, проросшая сквозь щели, щекотала лодыжки. За порогом Георгина ощутила знакомый запах сырости, соли и прелой ткани, под которой дотлевало что-то сладковато гниющее.

Природа давно приняла в себя дом-павильон, владея им наравне с Георгиной. Лишайником затянуло кровлю и стены, словно чешуйчатой шкурой ящера. Деревья и кусты просунули в окна свои зеленые руки, затемнив обе комнаты и погрузив их в сине-зеленый мерцающий свет затонувших миров. Углы, куда забились заплесневелые шезлонг и шкафчик с остановившимися часами, были покрыты мхом, а ветер и волны, в сезон муссонов часто перехлестывающие через стену ограды, состарили камень и древесину. Как будто недолгие годы растянулись здесь на века – в этом месте они и впрямь заключали в себе каплю вечности.

Песчинки на полу скрипели при каждом ее шаге – Георгина обходила вокруг стола и стульев, и белая корочка соли, которую море оставляло здесь при своих посещениях, хрустела. Вдруг Георгина остановилась, широко раскрыв глаза и задержав дыхание.

Стали слышны лишь рев волн и шум дождя, проникающего сюда сквозь худую кровлю.

Она растерянно разглядывала фигуру, неподвижно, подобно тени, лежащую перед ней. Это сон? Или явь… Ноги ее порывались бежать. Или позвать на помощь Ах Тонга? Но она не могла сдвинуться с места. Сильное волнение и темный ужас сковали ее… Она не заметила, как присела и опустилась коленями на пол.

Человек, скрючившийся возле нее, не был ни мужчиной, ни мальчиком, а
Страница 3 из 24

был скорее подростком. Может быть, такого же возраста, как бой Три, заботой которого было чистить до блеска папину обувь. Мальчишка-подросток был худ, хотя не так, как Ах Тонг; удлиненный сноп острых локтей и коленок, жилистых голеней и слишком крупных ступней. На медно-коричневой коже его голого тела она увидела несколько старых рубцов, были и свежие шрамы, на которых соленая вода, высохнув, оставила белые разводы. Он походил на выброшенный на берег кусок древесины, был такой же истертый и такой же омертвелый.

Георгина вспомнила мертвую птицу, которую нашла однажды в саду – растрепанный комочек перьев и лапки, окоченевшие до твердости проволоки. Вспомнила мамино восковое лицо, ее холодную как камень руку.

Разрываясь меж любопытством и страхом, она протянула палец и быстро отдернула.

Его вытолкнуло из темных глубин в облачные сумерки, которые быстро прояснялись, а болезненная пульсация в руке и ноге окончательно вырвала его из сна. Веки его поднялись, и с каждым взмахом ресниц размытая картинка перед его глазами становилась все более отчетливой. Он был не один.

Тело его дернулось. Он хотел сражаться либо бежать, но сильная боль, пронзившая насквозь, пригвоздила его к месту. Он невольно сдался, а его сократившиеся мышцы расслабились лишь тогда, когда он увидел, что светлое пятно рядом с ним превратилось в белую кебайю девочки. Еще ребенок, она уставилась на него во все глаза, прижав к груди кулачки.

– Во… ды, – прохрипел он выщелоченным горлом. Язык его был как высохший лист.

Он бессильно прикрыл глаза, слыша шорох материи и торопливый топоток босых ног – топоток удалялся, смолк, потом стал приближаться. Шелест дождя опять опрокинул бы его во тьму, но тут маленькая горячая ручка прорылась ему под плечо, острая коленка подперла спину, и край сосуда прижался к его рту.

Казалось, жажда, с какой он глотал прохладную дождевую воду, была неутолимой; он мог бы осушить все реки этого острова. Запрокинув голову, он высосал из кружки последние капли, сел и вытер рот и подбородок рукой.

– Ты ранен. – Девочка отодвинулась от него. – Я позову кого-нибудь.

– Нет!

Собственный крик резанул ему слух, и так же резко он схватил ее за запястье. Оно показалось ему тонким, как веточка, готовая тут же переломиться. И вся она была такая худышка. Темные волосы мокрыми прядями свисали ей на лицо, узкое и загорелое, лишенное округлости и мягкости и оттого совсем не миловидное. И даже детским оно быть перестало, недоверчиво исказившись. И поджатые губы выдали ему, как больно он сделал ей, хотя она не издала ни звука.

– Нет. – Он хотел сказать это мягче, но прозвучало все так же грубо, разве что тише. – Никто не должен знать, что я здесь. Ты обещаешь, что никому не скажешь?

Расширив глаза, девчушка кивнула. Странные были эти глаза: темные, но без обычного для черных глаз огня, а с каким-то мерцанием. Обрамленные густыми ресницами, будто кто-то поднес кисточку и провел размашистые линии, и они нежными заострениями поднимались к вискам. Глаза прямо-таки проглатывали его, и пальцы его расслабились.

Он мельком взглянул на длинный зияющий разрез у себя на штанине, края его потемнели и заскорузли от крови и соли. Такой же длины разрез на его ноге с запекшейся старой кровью был перемазан свежепросочившейся, красной.

– Можешь раздобыть иголку и нитки? И что-нибудь для перевязки?

Девочка снова кивнула, на сей раз чуть помедлив.

Кебайя прилипла к спине Георгины – и не только от дождя, пока она бегала к дому и назад, все время боясь, что Семпака застукает ее за тем, как она роется в шкафах и в маминой коробке для шитья, а потом удирает в сад, неся в руках целый ворох тряпья.

Пот струился у нее по вискам, капельками блестел на носу и скапливался в ложбинке над верхней губой; она то и дело вытирала лицо рукавом, а мокрые руки вытирала о юбку. Иголка с большим трудом протыкала кожу, за ней проскальзывала нитка. От напряжения Георгина стискивала зубы; она старалась делать все так, как ей объяснил мальчик, когда она – после нескольких его нервных попыток – забрала иглу из его обессилевших пальцев.

Она давно отвыкла быть в такой близости к кому-нибудь. Причем вот так – рядом с обнаженным телом и открытой кровоточащей раной под ее руками. И более того – с темнокожим мальчиком, у которого был низкий голос мужчины, пропахшего солью, водорослями и высушенными на солнце кожами. Рядом с совершенно чужим ей человеком, даже имени которого она не знала.

– Как тебя зовут?

Георгина вскинула голову; один, два удара сердца она смотрела ему в глаза, черные и блестящие, как полированный камень, и потом снова склонилась над раной на его ноге.

– Георгина, – ответила еле слышно.

Кроме Ах Тонга, мало кто обращался к ней по имени, которым ее нарекли при крещении, да и он часто сбивался на Айю, что делало Георгину чуть выше ростом и заставляло ее щеки рдеть, ибо слово это означало «красавица». Для мамы она была шу-шу или пти анж, а для папы оставалась Георги. Сик-сик Семпаки, означавшее «маленькая мисс», никогда не было дружелюбным, а тем более уважительным, всегда звучало немного презрительно. А когда Семпака очень сердилась, она ругала Георгину Ханту, потому что она громыхала, как привидение, и бесчинствовала, как злой дух.

– Но чаще всего меня называют Нилам, – быстро добавила она.

Так ее называла Картика, единственная женщина в доме, не считая Семпаки; еще Аниш, повар, который приехал тогда из Калькутты вместе с мамой и папой, и три боя, китайцы, как Ах Тонг, с такой же длинной косицей у каждого.

– Нилам?

Георгина кивнула, завязала узелок на последнем стежке и отрезала нитку мамиными заржавевшими швейными ножницами.

– Теперь руку?

Мальчик осмотрел свое плечо: из раны был вырван кусок мяса. Неглубокая, но ужасная рана, как будто выкус.

– Не надо. Так заживет.

Георгина пожала плечами, намочила тряпочку в миске с дождевой водой, отжала ее и осторожно промокнула свежую кровь с раны на ноге.

Не поднимая глаз, тихо спросила:

– А тебя как зовут?

Он смотрел, как она капает на его свежезашитую рану настойкой из флакона коричневого стекла. От этих капель тут же вспыхнул ожог, быстро разгоревшийся по всей ноге, а потом угасший до частых толчков.

Георгина. Если не считать прядей, прилипших к ее вспотевшему лицу и шее, волосы у нее высохли, превратившись в густые беспорядочные кудри, но так и остались темного, почти черного цвета. Нилам.

– Рахарио, – ответил он наконец, произнося непривычные звуки.

Не имя, которое ему дали когда-то. А имя, на которое пал его собственный выбор. Обещание, данное им себе самому, как пророчество, что его мечты сбудутся.

Она лишь коротко взглянула на него, а потом разделала – где ножницами, а где пальцами – лоскут ткани, принесенный из дома. Как будто давая ему понять, насколько самонадеянно имя, предвещающее богатство, для такого оборванца, как он. Щеки его горели, в животе гневно вспыхивало. Тем не менее он согнул колено, чтобы ей было легче перевязывать рану, и неохотно протянул ей руку, чтобы она могла также обработать и перевязать ему то место, где его задела пуля.

Напряжение, которое до этих минут пылко носилось по его жилам и как-то поддерживало его, теперь иссякло, истратив его последние резервы. Вялая
Страница 4 из 24

невесомость растеклась по всему телу и поднялась в голову.

Плохо было уже одно то, что он зависел от этой маленькой девочки; чтобы не потерять сознание у нее на глазах, он недовольно помотал головой и глубоко вздохнул.

– Вон там стоит кровать, – шепнула она ему на ухо. – Можешь туда лечь.

С ее помощью он поднялся на ноги и шатко двинулся вперед; он пытался делать это как можно легче, но чувствовал, с какой тяжестью опирается на ее худенькое плечо. Пол качался у него под ногами, как рейки перау в шторм, и ему стоило немалых усилий держаться на ногах. Ноги подломились под ним, и он рухнул в мягкое облако, которое давило на его кожу, но было приятно прохладным.

От его храбрости, от его неукротимой воли мало что осталось. Он казался себе маленьким и слабым, совсем беспомощным. Постыдное чувство, зияющая рана в его гордости, единственное утешение состояло в том, что он чувствовал себя здесь в безопасности. В надежных руках.

– Спасибо, – пролепетал он, с трудом приподняв отяжелевшие веки.

Шорох дождя утих. Нежные полоски света, прокравшиеся снаружи, рисовали переменчивый узор на лице девочки и озаряли ее глаза. И он понял, что в этих глазах было таким странным.

– Нилам, – прошептал он. Сапфир.

Губы его успели улыбнуться перед тем, как веки сомкнулись.

У нее были синие глаза.

Георгина села в ротанговое кресло, стоящее в углу в двух шагах от кровати. Оно тихо скрипнуло, когда она подобрала под себя ноги.

Ее губы и язык снова и снова беззвучно складывались в его имя. Рахарио.

Веки его вздрагивали, брови дергались, но черты все же казались расслабленными. В первую очередь губы – теперь, во сне, они казались слишком мягкими, слишком ранимыми для этого лица, в котором спорили между собой выступающая линия подбородка, крепкий, широкий нос и острые скулы. Неготовое лицо, еще не нашедшее свою форму, однако имеющее такой вид, будто он пережил больше, чем когда-либо удастся пережить Георгине.

Лента с коричневым узором, выцветшая и грязная, повязанная вокруг головы, едва удерживала его смоляную, непокорную шевелюру. Солнце, ветер и соленая вода растрепали ее в норовистые вихры и лохмы, концы которых на затылке курчавились. От него исходило что-то строптивое, бурное. Напоминание о безбрежной свободе. Как будто домом своим он не мог бы назвать ни один клочок земли, а только бескрайнюю даль всех семи океанов. Как пират.

Это была все та же комната, знакомая Георгине почти так же, как стук ее сердца. Как ее дыхание, находившее отзвук в шуме моря, сколько она себя помнила. Причудливо проломленные стены и дверь на веранду, постоянно продуваемую ветром, и деревянные полы, отполированные песком, водой и солью. Широкая кровать под дырявой москитной сеткой, простыни и наволочки на подушках все в пятнах и, пожалуй, очень давно не менялись. Разбухшие от сырости книги, к которым Георгина подходила, только когда задвигала под полку кресло, и простой умывальный столик с лампой, помятый тазик и кружка, из которой она давала пить Рахарио.

Комната, куда, пожалуй, много лет никто не входил, пока Георгина не открыла ее для себя.

Комната никогда не казалась ей пустующей. Если где и водились в саду Л’Эспуара привидения, так только здесь, в этих четырех стенах, словно пропитанных таинственным прошлым. Помещение, полное воспоминаний, которые не были воспоминаниями Георгины, насыщенное видениями и безымянными страстями. Смутные, еще не оформленные начала истории, которая терпеливо выжидала, когда настанет время рассказать ее. Которая теперь, с этим чужим мальчиком, может быть, постепенно развернется.

Сердце Георгины беспокойно затрепетало, это было чувство, одновременно и болезненное, и сладкое.

– Сик-сик!

Голос Семпаки разорвал кокон, окружавший павильон, и вспугнул Георгину.

– Сик-сик! Где ты опять пропадаешь? Почему мне всегда приходится вытаскивать тебя из каких-нибудь кустов?!

Георгина пулей выпрыгнула из кресла, испугавшись, что гнев Семпаки может пересилить ее суеверные страхи.

– Завтра утром я снова приду, – шепнула она и натянула москитную сетку над Рахарио. Тот не шелохнулся.

– Сик-сик!

Георгина на цыпочках выскользнула из павильона, протиснулась сквозь кусты и побежала по траве к дому.

Набрякшее небо мрачно давило на сад, поглотив все краски и свет. Ветер хлестал кроны деревьев, и с моря доносились гром и грохот. В Георгине тоже все бушевало. Буря, пьянящая и пугающая, привела ее в замешательство. Во весь дух она бежала наперекор ей. Яростно терла кулаком глаза, в которые набегали первые слезы.

* * *

– Ах Тонг! Ах Тонг!

Крик Георгины, пронзительный от страха, заставил Ах Тонга распрямиться.

Девочка бежала к нему через сад, спотыкалась и падала, опять вставала и бежала дальше. Даже издали Ах Тонгу было видно, какое волнение в ней бушует.

– Мисс Георгина!

Он бросил грабли в побуревшие цветы жасмина и побежал ей навстречу, так что она налетела на него, задыхаясь, с пылающими пятнами на щеках.

– Что такое случилось? – в тревоге спросил он и присел перед ней на корточки. – Что тебя так напугало? Ты не ушиблась? Или…

При мысли о том, что обычно умалчивалось, он запнулся.

Стены ограды вдоль Бич-роуд, с равными интервалами прерываемые то проходом, то решетчатой калиткой, были не очень высоки. Их хватало на то, чтобы оградить сады от моря, а в декабре, когда муссоны с северо-востока бушуют особенно сильно, часто не хватало и на это. И для негодяев они не представляли непреодолимой преграды, тем более что сады соседних участков были отделены друг от друга лишь живой изгородью или полосой деревьев.

А Сингапур был еще молод, намного моложе Ах Тонга, ему не было еще и двадцати пяти лет.

Растущие, конечно, но несовершенные ограды европейских домов, возведенные сотнями арестантов из Индии, для которых лишь в прошлом году было построено здание тюрьмы, и непрочный, ненадежный лоск европейского образа жизни. Среди пестрых портовых складов, забитых товарами со всего света, переулков Ниу Це Шуи, беспокойного китайского квартала по ту сторону реки и малайских хижин из дерева и пальмовых листьев, Сингапур был еще сыроватым городом, неготовым. Как все места, где деньги можно было грести лопатой, он был магнитом для искателей счастья, как и для всякого сброда, этакий шумный восточный базар посреди диких тропиков.

Малайцы и буги, по слухам, то и дело бегали со своими кинжалами в приступах безумия амок. Тигры водились в джунглях в сердце острова и при случае отваживались выходить на побережье, а змеи и скорпионы кофейной расцветки прятались среди травы и листьев. Банды китайских Триад численностью порой до двухсот человек, зачернив лица, врывались ночами в дома, убивая и грабя. Темная угроза, против которой были бессильны как крохотный гарнизон индийских сипаев, так и горстка добровольных дружинников, которые в случае опасности предпочитали спасаться сами. И окрестные воды кишели местными пиратами, жаждущими золота, рабов, а иногда и просто крови.

Ах Тонг испуганно сглотнул, так что кадык дернулся. Он осторожно взял Георгину за плечи и притянул к себе.

– Или… или тебя кто-нибудь обидел?

Георгина отрицательно мотнула головой, но вцепилась в рукава рубахи Ах Тонга.

– Что там опять за крик? – донеслось от
Страница 5 из 24

дома. – С самого утра!

Ах Тонг подавил вздох и оглянулся. На веранде в наступательной позе – уперев руки в бока – стояла Семпака. Ее – надо признать, миловидное – округлое лицо золотисто-мускатного цвета гнев исказил в уродливую гримасу, темные глаза полыхали недобрым.

– Ничего страшного, дорогая! Мисс Георгина всего лишь испугалась, я сейчас все улажу.

Мина Семпаки сложилась в презрение. Казалось, она готова была изрыгнуть яд и желчь, но удовольствовалась тем, что недовольно фыркнула и вернулась в дом. Ах Тонг опять занялся Георгиной.

– Ну-ну, Айю, ничего, ничего. – Он в растерянности гладил ее по голове. – Ты не хочешь мне рассказать, что случилось?

Мальчик, Ах Тонг! Мальчик, который со вчерашнего дня прячется в павильоне. Рахарио. Вчера он был еще вполне живой! А сегодня… сегодня…

Георгину душили слова, они теснились в горле, и рот ее открылся сам собой.

Никто не должен знать, что я здесь. Ты обещаешь мне, что никому не скажешь?

Она сцепила зубы, разрываясь между необходимостью позвать на помощь кого-нибудь взрослого и своим обещанием, данным Рахарио.

– Лечебные… травы, – выдавила она. – Ты разбираешься в лечебных травах? – Она хватала ртом воздух. – Которые от жара?

Ах Тонг наморщил лоб:

– Немного разбираюсь. – Он склонил голову набок. Девочка была бледна, и казалось, ее вот-вот вырвет ему под ноги. – Тебе нехорошо? Ты захворала?

Георгина с трудом выдерживала тревожный взгляд Ах Тонга, проникающий ей прямо под кожу, и быстро замотала головой.

Лицо Ах Тонга просветлело:

– А, это у тебя… для игры?

Георгина потупилась и кивнула.

– Я сейчас посмотрю, ладно? – Ах Тонг встал. – Средство от жара, ты говоришь?

Георгина снова кивнула.

– Но… но оно должно быть правдашним, Ах Тонг! – крикнула она вдогонку его худой фигуре, удаляющейся широкими шагами.

Ах Тонг полуобернулся, с улыбкой кивнул и обозначил поклон.

– Разумеется. Честное слово, мисс Георгина!

Георгина смотрела ему вслед с колебанием, не побежать ли за ним… Но Семпака ей строго-настрого запретила даже приближаться к жилищу прислуги. Ее колени начали дрожать и взяли тем самым решение на себя. Трясясь и обхватив себя руками, она приросла к месту и мерзла в туманных испарениях утра.

Прижав к себе коричневый флакончик с драгоценным порошком, Георгина примчалась в павильон и неверными пальцами нашарила в шкафчике стакан и потускневшую ложку.

– Сейчас полегчает, – бормотала она, метнувшись в соседнюю комнату. Больше для того, чтобы успокоить себя, потому что Рахарио лежал все так же неподвижно, каким она застала его утром. Лишь его слабое прерывистое дыхание, дрожь, что изредка пробегала по телу, и трепет век выдавали, что он еще жив.

Она тщательно отмерила порошок, размешала его в стакане с дождевой водой, приподняла голову Рахарио и вливала ему лекарство глоток за глотком. Он стал значительно тяжелее, чем был вчера, и горел в лихорадке, так что у нее сдавило грудь от напряжения. Она неловко опустила его голову и скользнула с края матраца.

– Ты выздоровеешь, – шептала она, присев на полу, обмакивая тряпку в дождевую воду и отжимая ее. Обтирала его залитое потом лицо. – Слышишь? Только не умирай.

Она вздрогнула: влажные пальца сомкнулась на ее кисти. Это была жилистая сильная рука в грубых мозолях, под края перламутрово-розовых ногтей набилась грязь. Мужская рука, в которой ее детские пальчики почти совсем исчезли.

– Может быть… может, мне позвать кого-нибудь на помощь?

Рахарио обозначил отрицание.

– Но мне одной не справиться, – жалобно воскликнула она.

Груз, свалившийся на нее с появлением этого чужого раненого мальчишки, будто выброшенного морем на берег, разом показался ей слишком тяжелым. Непосильным для ее неполных десяти лет.

Он сжал ее ладонь, и его брови шевельнулись, как будто он хотел ей возразить.

Георгина сникла, прижалась щекой к матрацу. Простыня пахла плесенью. Ее лицо было так близко к лицу Рахарио, что она видела капельки пота на его коже. Крошечный шрам у крыла носа, еще один под дугой брови и намек на первые темные волоски, пробивающиеся вокруг рта.

– Ты выздоровеешь, – прошептала она в его тяжелое дыхание.

Рахарио слабо кивнул, уголок его потрескавшихся губ едва заметно дрогнул.

Его пальцы сплелись с ее пальцами, все еще сжимавшими мокрую тряпицу, и сжались, словно скрепляя некий немой договор.

Георгина смотрела в темноту.

Сердце билось в груди, то и дело больно спотыкаясь, и потом снова настукивало молотком. Она обливалась потом, он увлажнял ей ночную рубашку и простыню. Ей было тошно, о сне нечего было и думать. Заснуть ей не давал страх. Что будет утром? Что ожидает ее в павильоне? То ли Рахарио станет лучше, то ли он ночью умрет от этой своей лихорадки.

Днем голоса мужчин и женщин придавали дому видимость оживления, их шаги, их мелкие движения и действия, их смех, возня – трудолюбивое копошение, напоминающее суету насекомых в большом муравейнике. А ночью воцарялась паралитическая тишь, которая наваливалась на дом как душитель. Словно душа Л’Эспуара угасла с тех пор, как не стало здесь мамы.

Тишина, которая была для Георгины тем мучительнее, что Семпака больше не спала в ее комнате.

В большинстве случаев Георгина шла на разные ухищрения ради того, чтобы избежать присутствия подле себя Семпаки, которая и раньше-то не отличалась сердечностью, а после смерти мамы прямо-таки казнила ее своим презрением и отвращением. Но в такие ночи, как эта, она была бы рада чувствовать поблизости даже сонное тяжелое дыхание Семпаки.

Ее непрерывно терзали мысли – а вдруг она сделала что-то неправильно, когда обрабатывала раны Рахарио, и от этого ему теперь так плохо. И правдашним ли был тот порошок, который дал ей Ах Тонг, и не ошиблась ли она в дозировке. А лечебный настой арники, которым мама смачивала раньше ее сбитые локти и колени, не выдохся ли за это время и не мог ли только навредить Рахарио. Эти исполненные опасений вопросы и сомнения неотступно терзали ее.

Ей было впору заплакать; она тосковала по кому-нибудь, кто бы обнял ее и прижал к себе. Кому бы она могла все рассказать и кто бы ее утешил и пообещал, что все будет хорошо. Кто-нибудь такой же близкий, как мама.

Какой-то шум заставил ее прислушаться, и Георгина затаила дыхание. Походило на копыта лошади и колеса повозки.

Папа! Недолго думая она отодвинула москитную сетку, вскочила с постели и выбежала в коридор. Папа дома!

Наверху у лестницы она остановилась и прислушалась. Под снова удаляющийся и наконец совсем смолкший цокот копыт и шорох повозки она расслышала твердые шаги и затем голоса. Низкий, сухой – папин – и высокий певучий – боя Один, который вечерами всегда дожидался прихода папы, чтобы забрать у него шляпу и сюртук и подать ему тапочки и что-нибудь выпить, как бы ни было поздно. Когда внизу стало тихо, Георгина выждала еще несколько ударов сердца, полутревожных, полунадеющихся, прежде чем спуститься по ступеням из полированного дерева на мягко освещенный нижний этаж.

Она прошлепала босиком по прохладному полу холла и прижалась к косяку двери в кабинет.

Лампа на письменном столе вырезала из темноты желтый круг. Сумеречный свет и глубокие тени тянулись над стопкой бумаг и писем, оставляли отблески на
Страница 6 из 24

пустом стакане и еще резче обозначали и без того жесткие черты ее отца. Выдающийся вперед нос, доминирующий в его профиле, и неуступчивый подбородок. Рот, который в последние несколько лет сжался в тонкую полоску. Хотя первый серебряный блеск седины пронизывал его густые волосы, мощные брови были по-прежнему угольно-черными и затеняли его глаза – такие же синие, как у Георгины, только светлее и проницательнее.

– Папа, – тихо окликнула она, и этот зов больше походил на писк.

Он поднял голову от письма, которое держал в руках.

– Георги.

Может, виновато освещение, но Георгине почудилось, что в его глазах вспыхнул свет, но тут же погас. Его брови, всегда напоминавшие Георгине мохнатых гусениц, сошлись на переносице.

– Почему ты не в постели?

Она подняла плечо и теребила подол ночной рубашки:

– Я не могу заснуть. – Одна ее ступня ощупывала порог, но перешагнуть через него она не смела. – Можно к тебе?

В ней зародилась надежда, когда ей показалось, что лицо отца смягчилось, но надежда тут же рухнула: его мина снова посуровела.

– Иди к себе в постель. Уже поздно, – ответил он и снова погрузился в письмо. Голос у него был усталый, просевший. – Спокойной ночи.

– Спокойной, – прошептала Георгина со сдавленным горлом и горьким привкусом на языке.

Поникнув, она побрела в холл, пытаясь не думать о том отце, который был у нее когда-то. Отец, который много смеялся, шутил с ней и умел рассказывать интересные истории. Который поднимал ее высоко в воздух, кружил и всякий раз надежно ловил в объятия, прижимал к себе и целовал в макушку. На чьих коленях она удобно устраивалась, когда вечером все сидели на веранде в свете лампы, одной рукой папа обнимал маму за плечи, и их тихие голоса и мягкая рука мамы, гладившая ее по волосам, постепенно погружали ее в блаженную дрему. И она не понимала, почему она не могла ничего спасти и перенести через ту пропасть, которая разверзлась после маминой смерти, и папа с тех пор стал как пустая раковина.

Посреди холла она остановилась и потерла глаза. Их нестерпимо щипало. Ей так захотелось оказаться рядом с Рахарио, что она испытывала почти боль. Но она еще никогда не была в саду ночью, когда во тьме оживала его дикая сторона. Населенный неугомонными тенями и наполненный мириадами голосов, которые шелестели и хихикали, шептали и реяли. Так же, как море по ночам неукротимо пенилось, накатывая валы и издавая топот, как эхо своих глубин.

– Доброй ночи, Нилам.

Георгина подняла голову. Перекинув через руку почищенный сюртук папы, у лестницы стоял бой Один с сочувственной улыбкой, и лицо его в свете лампы казалось светлым и прозрачным, как китайская фарфоровая кукла.

Георгина смогла лишь кивнуть и медленно пошла по лестнице вверх к своей комнате.

* * *

Ей приходилось прилагать усилия, чтобы не пялиться неприкрыто на Рахарио, когда он ел, а сосредоточиться на том, чтобы рвать на полосы свежую простыню. Ей это не удавалось; она то и дело поглядывала на него в блаженном удивлении, что он после одних суток жара и двух суток сонливой вялости сегодня снова казался бодрым. Он никак не мог насытиться чечевичным супом дал-тадка и рисом, лепешками чапати и бананами, которые она частью приберегла от своего обеда, частью выпросила у Аниша или просто стянула из кладовки с продуктами.

Когда он отставил пустую тарелку – на ней не осталось ничего, кроме банановых шкурок, – Георгина придвинулась ближе. Она осторожно приподняла его штанину и сняла повязку, чтобы обработать настойкой рану с запекшейся кровью и наложить на нее свежую ткань. Ей оставалось лишь надеяться, что Семпака не так скоро обнаружит, как быстро истаивает стопка простыней в бельевом шкафу.

Когда Рахарио вздрагивал, она испуганно замирала.

– Что, очень больно?

Он отрицательно мотал головой:

– Ничего.

Георгина закусывала нижнюю губу, чтобы сдержать все любопытные вопросы, которые так и прожигали ей язык.

– Как же это… – в конце концов не выдержала она. – То есть кто… что… – Не отрывая взгляда от раны, она снова умолкла.

– Бой. На море.

Георгина медленно подняла голову, в животе у нее от волнения дрожали внутренности.

– Ты что, ты… пират?

Один уголок его рта приподнялся в улыбке, обнажившей белые зубы.

– Да что ты можешь знать про пиратов?

Мысли ее заметались по сказкам и приключенческим историям, которые раньше ей читала мама и из которых она быстро выросла. Пираты не были для нее ни лихими мореходами в бриджах, ни грязными бандитами с повязкой на глазу и саблей, плавающими под флагом с черепом и костями. А были вполне реальными морскими разбойниками родом из Китая или с бесчисленных островов за горизонтом.

Гнетущая забота для папы и других торговцев города, но также и для дяди Этьена в Пондишери; не однажды Георгина была свидетельницей, как ее отец говорил со смешанным чувством ярости и безысходности, что снова придется списывать груз, на который возлагали столько надежд. Она знала, что правительство в Калькутте после долгих настояний наконец выслало канонерки, чтобы избавиться от пиратства. Однако морские пути, ведущие в Китай и Японию, Индию, Европу и Америку, которые продевались сквозь Малаккский пролив, как нитка сквозь игольное ушко, как были, так и оставались ненадежными.

Высоко подняв голову, она выдержала взгляд Рахарио.

– В любом случае я знаю больше, чем ты мог бы ожидать от меня.

Рахарио не мог разгадать эту странную девочку.

Она была приблизительно того же возраста, что и его младшие сестры, но та беспомощность, с какой она за ним ухаживала, выдавала, что ей не приходилось действовать там, где нужно было выполнять какую-то работу. Часто она была как маленькая девочка, но все-таки ей не хватало радостной, плещущей через край легкости, знакомой ему по собственному детству. Ее окружала преждевременная серьезность. Почти так, будто тень, которую отбрасывало ее худенькое тело, когда солнце между ливнями засылало сюда свои лучи, была темнее, чем от других людей.

Ее кожа была слишком светлой для ребенка с этого острова или с материка, но по-малайски она говорила как на родном языке. Временами у нее проскакивало какое-нибудь английское слово, но она этого не замечала, а временами какое-нибудь слово и на другом языке, который звучал игриво – возможно, французский.

Ее глаза… Примечательные глаза были у Нилам.

Переменчивые, как небо над островом. И впрямь цвета сапфира, особенно когда они вспыхивали, как сейчас. В зависимости от наклона головы или от угла падения света, а может, и от того, что творилось в ней самой, цвет менялся до темно-фиолетового диких орхидей, которые росли вверху по течению реки. А временами они темнели так, что казались такими же черными, как его собственные или глаза его братьев и сестер.

Голубые глаза могли быть только у оранг-путих, у белых людей, но редко при этом такие темные волосы, как у Георгины, редко такой загар. А главное – среди них почти не было женщин, и Рахарио также никогда не видел белого ребенка, хотя много перемещался по островам.

Девочка с двумя именами, всегда слегка растрепанными волосами, в перепачканной кебайе и с пыльными босыми ступнями была для него загадкой.

После красного затмения лихорадки его захлестывали приливы и отливы
Страница 7 из 24

бодрствования и дремоты, и всякий раз, когда он приходил в себя, его мысли кружили вокруг этой загадки. Георгина. Нилам. Сик-сик, как ее окликала пронзительным голосом малайская женщина, которой она боялась.

Ему было ясно только одно: что некий оранг-путих, поддавшись зову своих чресл, произвел с островной женщиной эту девочку, которой почему-то разрешалось жить в его большом доме и не приходилось за это работать. Дитя двух миров, которое, пожалуй, не могло пустить корни ни в одном из них. Куда бы оно ни обратилось – оно всюду будет чужим. Неудивительно, что девочка казалась такой одинокой, такой заброшенной.

– Нилам.

Он произнес это имя тихо. Осторожно, как будто хотел проверить, какое из имен ей больше подходит.

Она подняла глаза от пулевой раны в его руке, которую в этот момент перевязывала. Сейчас они были как море в солнечный день, брови в немом вопросе стянулись в изящную арабеску.

– Ты очень хорошая. Навсегда для меня.

Ее глаза вспыхнули и уклонились от его взгляда. Щеки зарделись, а губы сложились в подобие улыбки; первой, какую он видел у нее.

– Ты задолжал мне ответ.

На его лице дрогнула улыбка:

– Оранг-путих теперь могут, если угодно, называть этот остров своим. Но реки и море всегда будут принадлежать нам. Оранг-лаут.

Оранг-лаут. Морские люди.

С тех пор как Георгина впервые услышала об этих племенах, морских кочевниках, которые живут не в домах, а на лодках, плавая по всему морю, она представляла себе этих оранг-лаут в виде мифических существ – людей, у которых вместо ног рыбий хвост с чешуей. Этакие создания, которые на суше выглядят как обычные люди, а в воде превращаются в морских чудовищ. Ее взгляд метнулся к ступням Рахарио: каждый пальчик, каждая выемка и каждый бугорок словно вырезаны искусной рукой из свежей тропической древесины, зачищены наждаком и гладко отполированы.

– Что?

– Ничего. – Кровь снова бросилась ей в лицо.

– Ты почитаешь мне?

Рахарио подбородком указал на кресло, в котором лежала книга, раскрытая на покоробленных страницах, корешок растрепан и загнут кверху, как раскрытый клюв птицы.

Книга, которую Георгина читала вчера, когда охраняла сон Рахарио и ждала, когда настанет время для следующей дозы жаропонижающего порошка Ах Тонга. Она смутно припомнила, что иногда слышала собственное бормотание, чтобы хоть что-то противопоставить тишине комнаты, убаюкивающему шуму моря и дождя. Полагая, что Рахарио спит слишком крепко, чтобы расслышать ее.

– А ты понимаешь по-английски?

Он склонил голову набок:

– Не все. Но многое.

Она чувствовала на себе его взгляд, соскальзывая с края кровати и беря в руки книгу.

– Твой отец… Он англичанин?

– Шотландец. Из Данди. Но он уже давно там не был. Перед тем как перебраться сюда, он много лет жил в Калькутте. Когда-нибудь он вернется туда вместе со мной.

Как будто так и надо, она уселась рядом с Рахарио, откинувшись на спинку кровати в изголовье, согнув колени и положив на них книгу. То был минутный импульс, в котором она быстро раскаялась. Потому что его близость смущала ее так же, как его пытливые взоры, которые он переводил с ее лица на темные полосы буквенных строк и снова смотрел на ее лицо. Собственный голос казался ей чужим, искаженным и слишком высоким, и через каждые несколько строчек она запиналась и начинала заикаться.

– Может быть, ты сам почитаешь? – перебила она себя и с легким смешком протянула ему книгу.

Изучающий блеск в его глазах померк, и мускулы сильных челюстей напряглись, так что обозначились желваки.

– Я устал, – хрипло сказал он, вытянулся и отвернулся.

Веки Георгины задрожали. Потом она поняла – и ее бросило в жар.

– Извини, – прошептала она. – Я не подумала, что ты… Это было глупо с моей стороны.

Рахарио не шевелился. Желудок Георгины сжался так судорожно, что ей стало дурно.

– Если… если хочешь, я тебя научу. Это не так уж трудно!

Закрыв глаза, Рахарио безмолвствовал.

Георгина мягко всплыла из глубокого сна, ее кебайя пропотела, и на щеке было ощущение чего-то липкого. Тяжелый свет раннего вечера висел в помещении, стрекотали цикады; должно быть, дождь на какой-то момент прекратился.

Она сонно сощурилась и окончательно открыла глаза.

Ее щека была прижата к коричневой гладкой груди Рахарио, которая равномерно поднималась и опускалась с его дыханием, сердцебиение было спокойным и ровным – у самого ее уха. Она не помнила, как заснула и как так получилось, что она лежала наполовину на нем, наполовину на его руке. Взгляд ее скользнул по его плоскому животу, по выступающим буграм тазовых костей и с любопытством остановился на тонкой линии черных волосков, что тянулась вниз от пупка под пояс его штанов – до сих пор она не замечала ее. Она быстро отвела глаза и осторожно подняла голову.

Рахарио тоже спал, обняв ее за плечи. Странная, сладкая тоска пронизала ее живот дрожью, и это смутило ее, и одновременно ей стало стыдно, что она невольно оказалась так близко к нему; наверняка это ему неприятно. Она подтянула локти, чтобы опереться на них и встать, вывернулась из-под его руки.

Его тело дрогнуло, и она замерла.

Он взглянул на нее вниз из-под тяжелых век, на губах появилась улыбка. С глубоким вздохом он повернулся к Георгине и притянул ее к себе.

Мгновение недоверчивого сопротивления – и Георгина поддалась его рукам и снова опустилась ему на грудь. Вдохнула его тепло, его запах – моря и водорослей, корицы и кож – и сердце ее чуть не разорвалось от счастья.

* * *

Как камень, упавший в тихую воду, порождает на зеркальной поверхности круговые волны, так и Рахарио полностью перестроил дни Георгины.

Миновало бесцельное меандрическое блуждание пустыми часами. Бескрайний гладкий океан времени приобрел контуры из песчаных пляжей и скалистых утесов, структуру из коралловых рифов и зеленых холмистых островов. Он приобрел имя, Нусантара, описывающее континент из вод и островов, который не охватишь взором.

Галанг. Бинтан. Мезанак. Темианг. Сингкеп.

Острова, названия которых были для Георгины так же новы и непонятны, как некоторые выражения на малайском языке Рахарио. Ночами ей снились подводные миры, свет, мерцающий бирюзой и лазурью, в котором все пестрит и сверкает. В этих снах она парила среди перламутровых рыб, меж морских звезд и причудливых подводных существ, плутала в каменных джунглях кораллов. В невесомой мирной тиши.

Море было домом оранг-лаут, родиной их предков, испокон века их жизненной артерией и их судьбой.

Мир, откуда явился Рахарио, был архаическим, люди жили там так же, как тысячи лет назад. Рыболовствуя, ныряя за сокровищами моря и ведя меновую торговлю. Хозяева моря, воители вод, сегодня они предлагали охранительное сопровождение торговым караванам, а завтра претендовали на грузы, что перевозились на борту кораблей, плывущих под парусами через их воды. Жизнь, которая следовала собственным исконным традициям, ценностям и ритуалам, вплетенная в мелкоячеистую сеть из семьи, рода и племени. Подчиненные теменгонгу султаната Джохора, нептуноподобному владыке, царство которого охватывало куда больше воды, чем суши. Построенное на волнах и песке, а не на камне, оно тем не менее казалось вечным и вневременным.

Георгина жадно впитывала все, что Рахарио
Страница 8 из 24

рассказывал ей об этом чужом мире, который, казалось, родился из сказки и все же был реальным. Рахарио принес ей приключение, которое она не смогла бы выдумать себе даже в самых смелых фантазиях. И хотя она была все эти дни настолько близко к нему, что не могла сомневаться в реальности юноши из плоти и крови, он все же казался ей иногда мифическим созданием океана.

Юный морской человек. Сын Тритона. Или одно из ластоногих существ, о которых когда-то рассказывал ей отец: они сбрасывают свою морскую шкуру, выходя на берег в человеческом облике.

А Георгина была всего лишь обычной маленькой девочкой, рожденной на суше и приговоренной к земле.

Единственное ее сокровище состояло в знании грамоты, которой с ее помощью овладевал и Рахарио, когда они вместе склоняли головы над страницами книги. Черные значки, тоненькие, как паучьи ножки, сухие, как ломкая истершаяся бумага под ними. Жалкие по сравнению с тем волшебством, которое исходило от Рахарио.

– Когда-нибудь, – тихо сказал Рахарио, устремив взгляд в сторону моря поверх веток с красными цветами, – когда-нибудь я стану богатым. Богатым и могущественным. И у меня будет большой корабль, только мой.

Георгина, сидя рядом с ним на скале, тайком взглянула на него сбоку. Его темные глаза налились тоской – и эта тоска была эхом ее мечтаний. Она еще крепче обхватила руками колени.

– А меня ты возьмешь с собой? – робко спросила она.

Он скривил рот:

– А ты что – плавать умеешь?

Георгина пристыженно качнула головой: нет. Он состроил гримасу разочарования и с сожалением прищелкнул языком:

– Без того, чтобы уметь плавать, – на корабль ни-ни. Даже не думай.

Георгина слабо кивнула, теребя нитку у себя на саронге.

– Но, – быстро шепнул он ей на ухо, – я могу тебя научить. – Он легонько толкнул ее: – Ну конечно же, я возьму тебя!

Неуверенная улыбка задрожала на губах Георгины и взорвалась ликованием, когда Рахарио ей улыбнулся.

Георгина не знала, каким он ей нравился больше: с легкой тенью пушка вокруг рта или с гладким и мягким подбородком после того, как он поколдовал над ним старой бритвой из выдвижного ящика умывального столика. Но ей точно нравились две канавки по уголкам его рта, которые появлялись, когда он улыбался, и то, как ярко вспыхивали ровные зубы на его коричневой физиономии, когда он смеялся. Ей нравилось, как живо двигались его брови, когда он говорил, и ей нравились его глаза – они напоминали ей насыщенные капли черного океана, то спокойные и бездонно глубокие, то бурно кипящие. И когда он смотрел на нее – вот как теперь, – в животе у нее начиналась щекотка, как будто там копошилась горстка жуков.

Она еще теснее прижала к себе колени, не находя применения своим рукам, которые раньше обрабатывали раны Рахарио.

– Как твоя нога?

Двумя пальцами Рахарио раздвинул на штанине прореху и заглянул туда, потом осмотрел розовую кожицу на плече.

– Заживает хорошо. – Он повернулся к ней с легкой улыбкой: – Эти шрамы всегда будут напоминать мне о тебе.

От порыва свежего ветра Георгина поежилась.

Что-то было в глазах Рахарио – когда его взгляд устремлялся через ограду и следил за парусами кораблей, пока они не скрывались за горизонтом, – что-то было такое, что выдавало, насколько гложет его тоска по водной стихии. Беспокойство поселялось в его конечностях, все более сильное по мере укрепления его сил. Как будто для него было пыткой долго находиться на суше.

И Георгина страшилась того дня, когда зов океана станет нестерпимым и она потеряет Рахарио прежде, чем успеет разыскать его тюленью шкуру и надежно спрятать ее.

* * *

Легкими ногами бежала Георгина по саду, и в такт шагам билось ее сердце – свободно и быстро. Прижав к себе миску с дымящимся карри и рисом для завтрака, она пробралась сквозь заросли и взлетела по ступеням на веранду.

– Доброе утро, – крикнула она с порога с новообретенной радостью в голосе.

Комната была пуста.

Она выбежала и бросила взгляд на скалу, жадно посмотрела во все стороны густых зарослей.

– Рахарио?

Закусив нижнюю губу, она вернулась в павильон. Краем глаза заметила, что на полке зияет прореха: двух книг не хватало.

Но вот ее взгляд упал на ветку розовых орхидей, лежащую на кровати, и ей все стало ясно.

Она понуро поставила миску на умывальный столик. Ее шаги по дощатому полу стали тяжелыми, вялыми; без сил она вскарабкалась на постель и свернулась калачиком.

В животе у нее горело, то был алчный, всепожирающий огонь, рассылающий жаркие волны по всему ее телу. Вцепившись пальцами в ткань, она прижалась лицом к простыне и подушке, втягивая следы запаха Рахарио и аромат орхидей, которые она помяла своей щекой.

Каждое утро Георгина приходила сюда, в павильон, с трепетной искрой надежды снова увидеть Рахарио. И всякий раз находила обе комнаты такими же пустыми, как оставила их накануне.

День за днем она сидела на скале перед стеной ограды и смотрела вдаль на коричневую кору острова Батам – ветер в волосах, на коже солнце, соль и дождь. Смотрела на море, на эту вечно одинаковую, вечно переменчивую даль из шелка, жемчужную, лазурную, нефритовую, непостоянное небо пересекали пеликаны, чайки и птицы-фрегаты.

Лошадиные повозки и воловьи упряжки, громыхающие по Бич-роуд и в сухие дни вздымающие пыль, она не удостаивала даже взглядом. Она высматривала рыбаков, которые вытягивали на берег тяжелые сети под взволнованный галдеж птичих стай, – не различит ли она среди них фигурку Рахарио. И провожала взглядом гордые парусники, большие и маленькие лодки, мельтешащие по волнам. Какая-нибудь из них однажды, может быть, направится к берегу с Рахарио на борту, который вернется, чтобы взять ее с собой в огромное, бескрайнее море.

День за днем проходили в приливах и отливах. В приходах и уходах надежды и разочарования и в бесконечной игре волн времени.

Пока неудержимо стремящийся вперед поток жизни не подхватил Георгину и не унес с собой.

I

Тропическая лихорадка

1849–1851

Как ловят огонь зимородки, облекаются в искры стрекозы, как камень, упавший в колодец, звенит, как поет задетая струна, как раскачивается колокол, чтобы собственным голосом выкрикнуть в мир: это я, так поступает и всяк человек: высылает вперед то, что присуще ему.

Вот он Я, возвещает он громко, Я есть то, что я делаю.

Вот для чего я пришел.

    Джерард Мэнли Хопкинс

1

Сингапур. Город льва.

Некогда Тумасик, Страна в море.

Лонг Я Мен, Ворота Зуба Дракона и ворота Китая.

Город ветров, где умирает один муссон и тут же зарождается другой.

Остров плыл по воде, как лист дерева гинкго.

Отделенный лишь узкой полоской пролива Джохор от крокодильей спины Малаккского полуострова, он раскрывался на всю синеву Сингапурского пролива. И какой бы узкой и мелкой ни была река, что вилась сквозь тропические леса, сквозь мангровые болота, соленые марши и песчаные дюны навстречу восходящему солнцу, она несла в себе огромную мощь. Могучий дракон, распахнувший острозубую пасть к побережью, где воды его сливались в страстном лобзании с водами моря.

Из этого соединения зародился естественный порт, защищенный окрестными островами от бесчинства стихии и словно созданный для того, чтобы здесь забилось сердце торгового поселения.

Сэр Стэмфорд Раффлз
Страница 9 из 24

смело посадил семенное зерно среди зелени и синевы моря и джунглей. Это зерно он нарек Сингапур. Прикрытое флагом Ост-Индской компании и защищенное договорами и проектами, семя это быстро взошло в плодородной почве столетней обширной сети торговых путей. Сингапур развивался, рос, щедро плодоносил и разветвлялся все шире, вовлекая все больше людей, каковых вольный порт притягивал торговлей без пошлин, как привлекает птичьи стаи богатое пропитанием место кормления.

При этом Сингапур не имел корней – как орхидея. Город без истории и без прошлого, словно выдавленный из земли и перехлестнувший все грани в своем неуемном цветении. Затопленный хлынувшим в него потоком людей из Китая и Индии, из султанатов Малаккского полуострова, с Явы, Суматры, Бали и всех других островов архипелага, из Аравии и Армении, и окаймленный бледной пеной шотландцев, немцев и англичан. Город мужчин, ринувшихся сюда в одиночку, дабы заниматься торговлей, найти работу, разбогатеть, прежде чем вернуться туда, откуда они явились.

Сингапур был городом, наполненным перелетными птицами. Городом, в котором человек не пускал корней, который никому не был родиной, в котором каждая чашка риса была посолена тоской по дому.

Но Георгина Индия Финдли в первом же своем вдохе наполнила легкие тропическим воздухом этого острова. Палящее солнце, теплый дождь и соленый морской бриз сопровождали ее взрастание, и так же, как она сделала свои первые нетвердые шаги в саду Л’Эспуара, потеряла свой первый молочный зуб в тени жасмина, в первые десять лет жизни она пустила корни в тонкую почву острова, нашла опору в красной земле, песке и тине.

Корни, которые в один прекрасный день были жестоко перерублены. Открытая рана, из-за которой она боялась истечь кровью, пока не привыкла – благодаря гибкости детской души – к своей новой жизни на чужбине. И к ностальгии, которая со временем утихла до приглушенного биения в ней, но полностью никогда не прошла.

Георгина блаженствовала во влажной жаре, едва смягченной ветерком, на борту сампана – он транспортировал ее вместе с багажом к острову. Блаженствовала, хотя ленты ее шляпы прилипали к коже, а спина платья из тонкого муслина пропотела. Здесь она больше никогда не будет мерзнуть.

Что можно противопоставить тоске по родине? Радость родины?

Слова, которые казались Георгине слишком тихими, слишком пустыми: скорее задавали направление, нежели выражали чувство.

Притом что все вокруг этого возвращения было громким и сопровождалось бурными выбросами эмоций. Перебранки с теткой, пылкие в силу шотландской крови обеих – их не мог сгладить даже такой невозмутимый человек, как дядя Сайлас. Слезы ее кузины Мэйси, которая видела в Георгине сестру и не хотела с ней расставаться. И безграничное счастье, когда тетя Стелла все ж таки уступила и дала согласие на отъезд. Лихорадочное нетерпение наконец-то уехать, наконец-то приехать, которое оказалось упрямым спутником в долгом пути по морю и суше.

Облачная дымка подернула небо из душистого припудренно-синего шелка. Пышные сестры ее вяло льнули к холмам, разбросанным по берегу мягкой мшистой обивкой. Губернаторский холм с флагом на мачте, береговая охрана и входящие корабли, дом губернатора, белый на фоне зелени – все это, казалось, выжидательно смотрело в глаза Георгине. Как будто желая ей выкрикнуть: Наконец-то! Ты наконец-то вернулась… Ты нас еще помнишь?

Последние воспоминания Георгины о Сингапуре были искажены бессильным страхом и пламенным гневом, в котором она царапала дядю Этьена, била его и кричала так, будто ей вырывали сердце. Она помнила взгляд отца, полный печали и постыдного облегчения, перед тем как он отвернулся и пошел назад в дом. Помнила, что силы ее кончились, как только они поднялись на борт, и как она безвольно упала в объятия дяди Этьена, ничего не видя от слез, а он утешал ее.

Сампан лавировал между покачивающимися корпусами кораблей и лодок, стоящих на якоре у берега, под лесом мачт и труб, парусов, флагов и ярких вымпелов. Здесь были большие колесные пароходы – такие же, как тот, которым Георгина приплыла сюда из Суэца, были неповоротливые парусные корабли и верткие, быстрые, как стрела, клиперы. Георгина опознала китайские джонки с их корпусом, изогнутым подковой, выкрашенным в красный, желтый или белый цвет, под парусами, похожими на веер, и треугольные паруса корабликов из Кочинчины. Паруса малайских пераху были прямоугольными, а суда народа буги отличались высокой коробчатой надстройкой на корме.

Полоска из белых фасадов и терракотово-красных крыш нежилась за Эспланадой, по ту сторону от новой, стройной башни Сент-Андруса, переплетаясь с тропическими садами вдоль Бич-роуд в один расточительный орнамент из платочных, кружевных и обойных узоров. Один из домов там, должно быть, Л’Эспуар, только Георгина не знала точно который; дымка замутняла вид, а может, слишком давно это было.

Мимо скользили рыбацкие лодки и челны, полные связок бананов; другие были нагружены коробками с манго, красно-волосатыми плодами рамбутана, раковинами и кораллами или бамбуковыми клетками с крикливыми обезьянами или яркоперыми птицами.

Там, где река впадала в море, белая кайма города круто заворачивалась и берега реки тянулись друг против друга, словно желая поздороваться. Сампан свернул в эту узкую протоку, и жизнь реки Сингапур во всей ее пестроте, в шумной деловитости прыгнула навстречу Георгине.

Дюжины и дюжины лодок и челнов теснились у береговой стены, пробирались вверх по течению и скатывались вниз, вдоль правильного полумесяца портовых складов. Отовсюду слышались голоса и шумы, переплетаясь в один гул, стук и грохот; лица, одежда людей, калейдоскоп всех граней Азии. Воздух был тяжелый от перезрелых фруктов и отбросов, от рыбы, пыли, пота и гнили близких болот, приправленный солью и водорослями, ароматом пряностей и дымком от горения древесного угля.

На краю этого бурлящего моря из красок, запахов, звуков и людей, на правом берегу реки Георгину принял прохладный идиллический островок белого павильона с колоннами. Два господина в костюмах ждали, каждый сам по себе, в своей тени, прибывающих пассажиров; отца Георгины там не было.

Избегая их любопытных взглядов, Георгина дружелюбно отказалась от услуг китайского кули и с нервной улыбкой высматривала, не покажется ли высокая, стройная фигура отца, и сердце ее колотилось до самого горла.

С радостными восклицаниями, рукопожатиями и похлопыванием по плечу оба господина встретили своих новоприбывших, которые поднялись из следующих сампанов. Один из них коротко кивнул Георгине; молодой человек, ненамного старше ее, пшеничный блондин с румянцем и тоже из Лондона, прибывший тем же кораблем, но как его зовут, она успела забыть.

Их довольные голоса и шаги стихли между колонн, и воцарилась тишина.

Георгина наблюдала за китайскими кули, которые на другом берегу выгружали из лодок и переносили в склады или наоборот ящики с пряностями и чаем, мешки с перцем, саго и тапиокой, коробки с фруктами и связки ратана. Как она это иногда делала раньше с отцом, когда была совсем маленькая. Она следила за чайками, которые с хриплыми криками кружили над водой в поисках, не перепадет ли им где съестное, и за
Страница 10 из 24

пеликанами, которые элегантно парили в воздухе, но на земле выглядели неуклюжими и забавными.

С равными интервалами ее пугал бой часов на колокольне близкой церкви. Звук, к которому она привыкла в Лондоне, но здесь он казался неуместным. В ее детстве время в Сингапуре отмерялось не колокольным звоном, а пушечными выстрелами на Губернаторском холме, которые возвещали начало дня, полдень и вечерний час. И хотя она не считала удары, каждый из них оповещал ее о том, что время неумолимо проходит, а она все стоит здесь и ждет.

Она избегала вопросительных взглядов тех, кто прибыл после нее. Господ, входящих в павильон, чтобы кого-то встретить. Делала вид, что не замечает, как малайские кучеры, сидя на своих ко?злах, разглядывают ее.

Все и всё вокруг Георгины пребывало в движении, а она не трогалась с места; вокруг нее образовался вакуум, наполняя ее чувством одиночества. Улыбка давно сошла с лица, покинутое сердце спотыкалось в груди.

Она медленно опустилась на самый большой из своих чемоданов и уставилась в пустоту.

– Мисс Финдли? – Мужской голос, низкий и полнозвучный, наложенный на быстрые шаги.

Георгина встрепенулась:

– Да?

– Слава богу, вы еще здесь!

Размашистый шаг не утратил своей решительности и тогда, когда незнакомец остановился перед ней. Но безличная улыбка тут же спала с его лица, как маска; глядя на нее, он вдруг растерялся.

Сердце Георгины пропустило один удар, и она нетвердо поднялась на ноги.

– Что-нибудь… с моим отцом? – прошептала она с пересохшим горлом, обеими руками стискивая сумочку.

– Нет, – тихо и без выражения ответил он, все еще в полной растерянности.

Но тут на его лице возникла новая улыбка, более открытая, искренняя, придав ему что-то юношеское.

– Нет, что вы. Мистер Финдли хотел встретить вас сам, но ему пришлось срочно заниматься поступившим грузом. И он послал меня.

Его улыбка укрепилась в уверенности и стала шире, он протянул ей руку:

– Очень рад, мисс Финдли. Пол Бигелоу. Я работаю у Финдли и Буассело. Как вы добрались?

Волна облегчения, которая было поднялась в ней, снова схлынула и растеклась грязной лужицей разочарования. Она механически кивнула и ответила на крепкое рукопожатие Пола Бигелоу.

Его ладонь была крепкой, горячей и влажной чуть больше, чем требовалось. Их глаза встретились на одном уровне – Пол Бигелоу был не очень рослым, зато Георгина роста была выше среднего, гибкая и стройная, как все Финдли.

– Как видите, – он указал на свою рубашку с закатанными рукавами, пропотевшую под подтяжками, – я так спешил, что выбежал из конторы без сюртука. – Он скользнул пальцами по своим коротко остриженным русым волосам: – И без шляпы.

Опустив голову, он смотрел на нее снизу вверх с извиняющейся улыбкой, но в этой улыбке было и лукавство, и Георгине ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ:

– Я ценю ваше рвение, мистер Бигелоу.

Он просиял:

– Спасибо, мисс Финдли. Только на это я и надеялся.

Он подозвал двух китайских кули и подставил Георгине локоть:

– Идемте, я отвезу вас домой.

Несмотря на окна над низкими дверцами и шлицевые жалюзи со всех сторон, в деревянной кабинке, куда подсадил ее Пол Бигелоу, было жарко и душно; подсадил скорее из галантности, а не из необходимости, ибо подножка была у самой земли.

Потными пальцами Георгина развязала бант под подбородком, с облегчением сняла шляпу и вытерла рукавом лоб и виски.

– На Бич-роуд, пожалуйста, – повернулась она к Полу Бигелоу, который сел в кабинку с другой стороны.

– Я знаю. – Он изобразил поклон: – Позвольте – ваш квартирант. Я уже послал в Л’Эспуар человека, чтобы он предупредил о вашем прибытии.

Нахмурив брови, Георгина кивнула.

Пол Бигелоу хлопнул по дверце с наружной стороны, и повозка тронулась и запрыгала на тонких металлических колесах. В более-менее комфортабельных экипажах на улицах Лондона Георгина уже забыла, как тряско ездить в сингапурских паланкинах. Внутрь проник теплый воздух движения, а когда повозка свернула на прибрежную дорогу, то и морской бриз.

Георгина вытянула шею, высматривая белый фасад Сент-Андруса, маленькой церкви, которую финансировали Гордон Финдли и другие шотландские торговцы города. Для Георгины эта церковь с незапамятных времен была тайным знаком Сингапура, путеводной звездой, ведущей к дому.

Служащий ее отца, с которым ей придется жить под одной крышей, был плотным, крепко сбитым, при этом еще молодым человеком; с виду ему было не больше двадцати пяти. Он сидел напротив нее, широко расставив ноги, расслабленно закинув руки на спинку сиденья. Начищенные туфли плотно прижаты к полу. Руки у него были на удивление сильные и загорелые, как будто он целыми днями таскал ящики, а не сидел за письменным столом в конторе. В солнечном свете волоски на руках вспыхивали золотом, и, хотя время было чуть за полдень, вокруг рта успела пробиться щетина, придавая залихватскую нотку его вполне солидному облику.

Его глаза, подкупающе голубые, встретились с ее глазами. Георгина быстро отвернулась к морю, к кораблям и лодкам, танцующим на волнах.

– Как мне сказал мистер Финдли, последние годы вы провели в Англии?

– Первые несколько месяцев я была в Индии, в Пондишери. В семье дяди, брата моей матери. – Георгина взглянула на него сбоку: – Вы его наверняка знаете. Этьен Буассело.

Пол Бигелоу кивнул:

– Конечно. В мои обязанности входит большая часть переписки с мистером Буассело. Он в прошлом году приезжал сюда на несколько недель.

Его английский был с акцентом, растягивающим некоторые гласные; не с севера ли он?

– Вы давно в Сингапуре?

– Года четыре, – он наморщил лоб: – начинал я у Бустед, а последние два года – у Финдли и Буассело. Да, как раз четыре года назад я и приехал, – он расцвел: – из Манчестера.

Манчаста.

– Я почти семь лет провела в Лондоне, у сестры отца, в ее семье.

– Сколько лет вам было, когда вы отсюда уехали?

– Десять. – Голос ее звучал слабо; отзвук того перелома, который в том году окончательно разделил надвое ее жизнь, трещина в которой возникла слишком рано.

– Десять, – тихо повторило эхо с его стороны. Неожиданно мягко. – Должно быть, для вас это было очень тяжело.

Глаза его при этом были глубокими и темными, как море в облачный, но безветренный день.

Лишь внезапный толчок – паланкин поворачивал – оторвал их взгляды друг от друга, и Георгина молча подставила лицо переменчивой игре света и теней от высоких деревьев.

Сердце ее забилось – она узнала первые дома в их сочно-зеленых, цветущих садах. Оно заплясало от радости, когда паланкин свернул во двор и остановился в тенистом туннеле крытого въезда.

Подскочил малаец, открыл дверцу и глубоко поклонился; возможно, это был один из двух саисов, что раньше отвечали в Л’Эспуаре за лошадей и повозки и возили ее отца в город.

– Я должен вернуться в контору, – сказал Пол Бигелоу, помогая ей выйти из кабинки. – До вечера!

Георгина смогла лишь кивнуть; она была захвачена тем, что видит: персонал выстроился в шеренгу на ступенях веранды. Как во сне она шагнула вперед, и застывшая картинка разом рассыпалась в громких ликующих криках, поглотивших шум отъезжающего паланкина.

– Селамат датанг! Добро пожаловать, милости просим!

Со смехом и криками люди бросились к
Страница 11 из 24

ней и обступили ее. Сперва трое боев, на удивление мало изменившиеся, будто время их не коснулось, приветствовали ее, вытянувшись по струнке, но зато с широкими улыбками, прежде чем кинуться к багажу.

– Да вы посмотрите на нее! Вы только посмотрите! – восторгалась Картика, обхватив лицо Георгины ладонями кофейного цвета. – Наша маленькая Нилам стала леди! Настоящей леди! Да какая красавица! Совсем как наша мэм когда-то!

– Вот, Нилам! – Из-за Картики протискивался Аниш, чей безупречно белый тюрбан возвышался над Георгиной больше чем на голову, борода с закрученными кончиками совсем поседела. Он настойчиво протягивал Георгине поднос с пестрыми тарталетками: – Специально для тебя приготовлено! Для начала!

Кожистое лицо Ах Тонга отражало его застенчивость, но также и гордость и радость; в тонких костлявых руках он держал ожерелье из нанизанных орхидей, лепестки их с крапчатыми язычками светились белизной.

– От имени нас всех, – торжественно и растроганно объявил он, – я хотел бы просить тебя милости в дом, Ай… мисс Георгина.

С легким поклоном он надел цветочное ожерелье ей на шею, и этот почти забытый, будоражащий своей интенсивностью аромат больше, чем что-либо другое, заставил Георгину бороться со слезами.

– Терима казих баниак-баниак, – прошептала она сквозь стеснение в горле, малайские фразы звучали для нее непривычно, она отвыкла от этого языка за эти годы. – Большое, большое спасибо.

Со всех сторон раздавались вопросы о дороге и самочувствии, об Англии и английской родне; постоянно повторялось, как все рады, что она благополучно вернулась, и как она выросла. Картика, из юной девушки созревшая в роскошную женщину, не могла налюбоваться на нежно-зеленое длинное платье Георгины и не уставала вновь и вновь гладить ее то по голове, то по плечу, то хватать за руку.

Поверх пробора Картики синие глаза Георгины встретились взглядом с темными глазами женщины, которая так и осталась стоять на лестнице. Первые морщины прорезали ее лицо цвета корицы, а лаково-черные волосы, как всегда стянутые в строгий узел, кое-где серебрились седыми нитями.

– Селамат сеяхтера, Семпака, – тихо сказала Георгина, при этом бессознательно прибегнув к почтительной форме приветствия.

Какое-то мгновение казалось, что Семпака хочет ответить, но тут ее лицо омрачилось. Она резко повернулась к Георгине спиной и поспешила в дом.

Приняв ванну, с еще мокрыми волосами, рассыпанными по плечам халата, Георгина стояла перед открытой дверцей шкафа. Ей не хотелось в тропическую жару возиться с крючками корсета, напяливать платье, пусть и из самой легкой ткани, поверх нескольких нижних юбок.

Она потянулась было к тонкому летнему платью, которое Картика недавно вынимала из чемодана и вешала в шкаф, восхищаясь тканью и ее отделкой, лентами, кружевами и рантиками. Но снова опустила руку и отвернулась.

Пылинки светились в полосках света, которые маслянисто сочились сквозь щели бамбуковых жалюзи, и сквозь стрекот цикад пробивались шепот волн и шорох листьев.

Ее старая детская комната.

Неизменившаяся и все-таки уже не та. Кровать под москитной сеткой, которая когда-то казалась ей такой огромной, а простыни казались прохладно поскрипывающим полярным ландшафтом задолго до того, как она впервые увидела снег и лед. Шкаф размером с комнату, иногда она пряталась в нем от Семпаки. Комод, некогда неисчерпаемый сундук с сокровищами для детских игр, за последние семь лет нещадно разграбленный, белье, чулки и перчатки Георгины не могли заполнить его зияющие пустоты.

Она сделала несколько бесцельных шагов босыми ногами, и они вывели ее из комнаты.

Двери по другую сторону балюстрады, под которой простирался входной холл, раньше отдаленные на целый океан, теперь придвинулись совсем близко; за одной из этих дверей, видимо, и проживает Пол Бигелоу.

Весь дом Л’Эспуар, казалось, съежился, стал теснее и темнее, чем был в ее воспоминаниях, великанша Георгина спустя семижды семь лет вернулась в бывший дворец, ныне растерявший свой прежний блеск и обреченный на гибель. Тропический воздух разъел камень, искорежил древесину, замутнил зеркала пятнами; морская влага выщелочила ткани и тростниковое плетение и нарисовала на стене тени. Море сырым дыханием манило Л’Эспуар к себе, и дом, казалось, был согласен упасть в его объятия.

Робко, почти пугливо Георгина отодвинула дверь рядом с ванной и зашаталась от нахлынувших воспоминаний. Отцовские сюртуки, фраки, рубашки и шляпы, ботинки и сапоги для верховой езды по одну сторону гардеробной, радужное разноцветье платьев и вечерних нарядов матери по другую. Этот ни с чем не сравнимый запах влажного шелка, шерсти и хлопка, маргозы, трубочного дыма и кожи, пыли, цветов.

Георгина обеими руками зарылась в тонкие ткани и спрятала в них лицо. Она упивалась исчезающим ароматом. Каждая капля воспоминаний была драгоценна, как сверкающий бриллиант.

Яркие, блестяще расшитые сари, много лет назад привезенные мамой из Индии, были в разводах от пятен сырости и пахли плесенью; а вот саронги и кебайи, которые носились дома чаще всего, свежо пахли речной водой и мылом, будто только что постиранные и выглаженные доби-валлахом. Как будто в Л’Эспуаре со дня на день ожидали возвращения госпожи, тогда как следы Георгины были уничтожены так основательно, будто здесь никогда не было маленькой девочки.

Георгина выскользнула из халата, влезла в синий узорчатый саронг и надела поверх рубашки легкую кебайю.

– Как тебе не стыдно?! – Скрестив на груди руки, в дверях стояла Семпака, в глазах нескрываемое недовольство. – Это же вещи мэм!

Георгина пристыженно теребила кебайю, рукава которой были ей коротковаты, так же как и саронг едва наполовину прикрывал ее икры.

– Только на время, – тихо заверила она. – На первое время. Пока я не куплю здесь что-нибудь новое…

Ее голос истаял под пылающим взглядом Семпаки.

– Только не вздумай играть здесь в новую госпожу. Тебе никогда не дотянуться до нашей мэм Жозефины.

Старый знакомый страх вонзил в Георгину когти.

– Мне… мне очень жаль, что… что раньше я так осложняла тебе жизнь, – прошептала она, подыскивая правильные слова. – Что я была невоспитанным ребенком. Но теперь я больше не ребенок, и…

Семпака без слов повернулась и вышла.

– Семпака! – бросилась за ней Георгина. – Ты не могла бы наконец усмирить свой гнев против меня? После стольких-то лет! Хотя бы попытаться!

Семпака полуобернулась к ней, на лице не столько гнев, сколько усталость:

– И зачем ты только вернулась? – Ее голос, обычно такой сильный, звучал глухо и опустошенно. – Ты принесешь этому дому только несчастье. Как ты сделала это и раньше.

Не тратя больше ни одного взгляда на Георгину, Семпака оставила ее.

Георгина молча смотрела ей вслед.

* * *

Сад томился под небом из меловой пыли. Яркий послеполуденный свет впитывался в землю, и ранние сумерки вымывали краски из листьев и цветов.

Каждый удар сердца вышибал пот; воздух, который вдыхала Георгина, вязкой пленкой налипал на горло и легкие. Свинцовая тяжесть вселилась в ее конечностях; отзвук усталости от столь долгого путешествия, даже для такого молодого и сильного организма, в то время как душа была в смятении.

Она была рада
Страница 12 из 24

покою на веранде, хотя уголки ее губ поднимались в улыбке, когда она слышала позади себя в доме голоса боев, столь похожие один на другой в своем мелодичном звучании. Хриплый голос Ах Тонга. Бас и громоподобный смех Аниша. Хихиканье Картики. Даже резкий приказной тон Семпаки на расстоянии имел оттенок чего-то родного, уютного, хотя Георгина всякий раз, слыша его, непроизвольно вбирала голову в плечи.

Сад тоже молчал – полублагоговейно, полувыжидательно; только море казалось беспокойным и лепетало что-то провидческое.

Сильный порыв ветра растрепал кроны пальм и растревожил листву высоких деревьев. Листья затрепетали под первыми каплями, и под грохот грома разверзлись небесные шлюзы.

Лесок ближе к берегу моря казался не тронутым рукой человека. Ее излюбленное место в детстве. Так же непроходимо заросший, как в то время, когда она видела его в последний раз; возможно, после нее туда ни разу не ступала ничья нога и павильон давно разрушился.

Павильон, где она в такой же ливень, как этот, обнаружила мальчика, раненого и ослабленного. Юный морской человек из племени зельки, которому она отдавала свое детское сердце, день ото дня все больше, и который разбил ей это маленькое, бездонное сердце, исчезнув однажды утром.

Его лицо, его голос она взяла тогда с собой за море и лелеяла в памяти как бесценное сокровище. Ее талисман во все те ночи, когда мучительная тоска по родине не давала ей заснуть; судьба, которую она придумывала ему в своих фантазиях, новая встреча с ним, которую она постоянно рисовала себе, ее путеводная звезда. До тех пор, пока воспоминание не обтрепалось об острые края реальности, а его облик не размылся до неузнаваемости.

И зачем ты только вернулась?

Молния ослепительно раскроила небо, последующий затем гром разорвал воздух ударом хлыста, от которого сотряслась веранда, в ушах у Георгины зазвенело. В траве собирались лужи, быстро превращаясь в пруды, каскады воды обрушивались с края кровли, и ручьи бурлили вдоль основания дома.

Вот затем я и вернулась.

Георгина запрокинула голову и глубоко вдохнула. Воздух, который стал легче, прозрачнее, чище, нес с собой привкус моря. Она купалась в разгуле стихии, в дикости молний, грома, дождя и ветра, которой ей так давно не хватало. И часть ее существа, замершая было на холодной чужбине, не признающей никакого чрезмерного буйства, снова начала оживать.

Ей в голову пришло малайское название родины. Танах аир.

Земля и вода.

Дождь ослабел; он непрерывно лился перламутровыми струями, а там, где тучи вдали разредились, стало проглядывать сияющее синее небо. Воздух был еще свежепромытый, но уже снова сгущался в зной, вышибающий пот. Под шорох дождя гремел отдаленный гром, и, почувствовав, что на веранде она не одна, Георгина повернула голову.

Рослый, при этом с широкой костью; опущенные плечи придавали ему сходство с плакучей ивой. Время еще глубже вытравило те борозды на его узком лице, что уже были раньше, добавило седины в темные волосы, но пощадило, как прежде, мохнатые брови.

– Георги?

Папа застряло у нее в горле; тем стремительнее она вскочила.

Неприкрытое удивление в его глазах, что маленькая девочка, переданная семь лет назад под опеку его зятя, вернулась как будто на другой же день юной женщиной, вспыхнуло и погасло. Его взгляд замкнулся, он казался смущенным, поигрывая цепочкой карманных часов на жилетке, сдвинутые брови выражали сознание вины, а возможно, и старой, никогда не утихающей боли.

Георгина как козочка побежала с опущенной головой к этому валу неприступности и бросилась на него, крепко вцепилась и дала волю детским слезам.

– Папа, – плакала она в его рубашку, пахнущую зеленым мылом, табаком, солнцем, сухим чайным листом и давно канувшим в прошлое детством. – Папа.

Какое-то время Гордон Финдли казался нерешительным – то ли защищался, то ли просто был беспомощным. Наконец его ладони легли дочери на спину и неумело ее погладили.

– Ну-ну, – сухо пробормотал он. – Ничего, все хорошо.

Не поднимая головы, Георгина кивнула. Да, теперь все было хорошо, она снова дома.

С долгим откашливанием отец взял ее за плечи и отодвинул от себя. Поднял руку, будто хотел погладить ее по волосам или по заплаканному лицу, но тут же снова опустил обе руки.

– Ты… – Кашель перебил его и заставил начать снова: – Ты наверняка еще захочешь переодеться. – Он помедлил, снова покрутил цепочку и кивнул Георгине, повернувшись уходить: – Мы ужинаем в шесть.

* * *

Скованность, такая же густая, как жара тропического вечера, наполняла столовую на верхнем этаже.

Пунка-валлах, тощий малайский мальчик, сидящий с остекленелым взглядом на корточках на полу, монотонными движениями раскачивал за веревку скрипучее опахало, подвешенное к потолку. Намек на шевеление воздуха заставлял вспыхивать свечи настольного подсвечника, но едва ли мог разогнать вязкую жару. Точно так же и Георгине не удавалось расслабить настроение за столом.

За разноцветными карри, которыми Аниш разжег фейерверк из сладкого, фруктового, острого, совсем огненного, соленого и кислого, она описывала свое путешествие по Средиземному морю и костоломную поездку от Александрии в Суэц, во время которой она видела пирамиды и сфинкса. Она рассказывала об Элизе и Уильяме Хэмблдон, совсем юной супружеской паре, с которой она подружилась за время поездки и которая из Сингапура ехала дальше в Гонконг, чтобы принести в Китай западную медицину, образование и христианскую веру. И подробно докладывала о тете Стелле, дяде Сайласе и их доме на улице Королевского Полумесяца; о концертах, музеях и садах, которые она посещала, и об экскурсиях на материк, которые совершала, и о своих кузенах Стю, Дикки и Ли и кузине Мэйси. Бегло набросанные эскизы, впопыхах и без глубины, лишь бы ни на мгновение не возникало неловкого молчания.

То и дело Георгине казалось, что она чувствует на себе взгляд отца. На его немного чужой дочери, которая сидела по правую руку от него, такая взрослая, лиф с короткими рукавами, пышная юбка, волосы расчесаны на пробор и аккуратно подколоты. Но всякий раз как она смотрела в его сторону, он утыкался в тарелку или в стакан. Один только Пол Бигелоу одобрительно кивал, время от времени задавал вопросы, отпускал замечание или улыбку, когда переводил взгляд с Гордона Финдли на его дочь и обратно.

– Тетя Стелла и дядя Сайлас передавали тебе сердечный привет, – горячо бросила Георгина отцу высоким, почти резким голосом. – Особенно тетя Стелла!

Гордон Финдли задумчиво покивал, глядя перед собой, сложил на тарелку свои приборы, угловатым, нерасторопным движением стянул салфетку с колен, отложил ее, встал.

– Надеюсь, ты извинишь меня… у меня еще работа. Доброй ночи. – Он сдержанно раскланялся на обе стороны: – Мистер Бигелоу. Увидимся завтра.

Пол Бигелоу приподнялся и обозначил поклон.

– Доброй ночи, сэр. До завтра.

Георгина прислушивалась к шагам отца, поспешно удалявшимся по коридору и стихшим на лестнице внизу. Остатки карри расплылись перед ее глазами, подступили слезы.

Цикады стрекотали нестерпимо громко; злорадный хор высмеивал ее тщетную надежду, что между ею и отцом за это время что-то сдвинулось, изменилось. И полусочувственное, полупрезрительное прицокивание,
Страница 13 из 24

звучные жалобы из влажных глоток лягушек были как нескончаемое Вот тебе! Мы так и знали!

– Дайте ему немного времени, – услышала она голос Пола Бигелоу, осторожный, почти нежный. – И себе самой тоже. Вы же не виделись целую вечность.

Закусив губу, Георгина кивнула:

– Да. – Она храбро сморгнула слезы с ресниц и с благодарностью взглянула на него: – Да, будь по-вашему.

Бой Два отделился от своего места возле буфета, взял графин вина и с вопросительным взглядом предложил сперва Георгине, потом Полу Бигелоу подлить в их бокалы. Оба согласно кивнули.

Пунка-валлах на один удар сердца замер – видимо, полагая, что уход туана Финдли был сигналом к тому, чтобы убирать со стола, – и снова принялся дергать за веревку; уютное поскрипывание опахала продолжилось.

Закинув локоть на спинку стула, Пол Бигелоу вытянул ноги и взял свой бокал.

– Была ли какая-то определенная причина, по которой вас отправили в Англию? Я не хочу быть бестактным, – быстро добавил он. – Это всего лишь… любопытство.

– А отец вам этого не рассказывал?

Глаза его сверкнули, он смотрел на нее поверх своего бокала и медленно сделал глоток.

– Мистер Финдли шотландец. Я англичанин. Мы не так много говорим о личном. Только о делах. – Его тонкие губы скривились в плутовской улыбке, которая, казалось, была для него типична.

Непроизвольно улыбнулась и Георгина:

– Простите. Я забыла.

Пол Бигелоу тихо рассмеялся.

Брови Георгины чуть сдвинулись, а взгляд блуждал по фарфору и серебру на столе:

– Считалось, что здесь, в тропиках, я лишь одичаю под присмотром местной прислуги. И что Сингапур не место для маленькой девочки.

Она рассеянно вытянула из хлебной корзинки лепешку чапати и принялась крошить ее над тарелкой.

Ребенку необходима не только крыша над головой, – звучал решительный голос ее тети. – Иметь во что одеться и чего поесть – это еще не все.

– Когда в том году разразилась холера, в городе почти каждую ночь грабили какой-нибудь дом, и участились нападения средь бела дня. И тогда отец позволил дяде Этьену забрать меня. К тому же перед этим был не очень благоприятный год в коммерческих делах, и отец вынашивал идею закрыть здесь филиал и вернуться в Индию.

– Однако не сделал этого.

– Не сделал. И я тоже пробыла там недолго.

У нее и до сих пор кровь бросалась в лицо, когда она вспоминала, с каким гневом, с какой строптивостью она отнеслась к дяде Этьену, тете Камилле и своим кузенам и маленькой кузине.

– Должно быть, я была ужасно взвинчена, – с раскаянием пролепетала она и взяла из корзинки еще одну чапати. – Еще тогда, когда дядя Сайлас приехал и забрал меня в Лондон.

На сердце у нее стало тепло и даже чуть тягостно при мысли о тете Стелле, привлекательной женщине со стальными глазами и темными волосами, как у всех Финдли. На первый взгляд холодная и строгая, когда это необходимо, она тем не менее с ангельским терпением делала все для того, чтобы Георгина чувствовала себя как дома. Дядя Сайлас, благодушный толстяк, почти на голову ниже жены, всячески старался развеселить маленькую девочку – поначалу гневную, потом упрямую, – чтобы отвлечь ее от печали, рассмешить, вызвать у нее хотя бы улыбку. И Мэйси с ее толстыми косами и голубыми глазами навыкате, с готовностью уступившая Георгине половину своей комнаты и подарившая ей свою почти самую любимую куклу вместе с ее гардеробом, всегда сохраняла неизменную радость по отношению к новой сестре. Свою избыточную симпатию, от которой упрямое сопротивление Георгины вскоре прошло само собой.

– У нас, мальчишек, все было гораздо хуже, – развеселился Пол Бигелоу. – Я был младшим из пяти братьев. Последыш. Всегда самый маленький. Можете себе представить, что у нас творилось – и как закончилось, когда я наконец подрос достаточно для того, чтобы расквитаться с остальными.

Георгина вспомнила про Стю, Дикки и Ли, которые поначалу обращались с ней со смешанным чувством любопытства и стоического спокойствия, пока в них не проснулись по отношению к ней такая же грубоватая симпатия и братское коварство, как к Мэйси, – и это воспоминание вызвало у нее улыбку.

– Да, приблизительно могу себе представить.

До них донесся звон церковного колокола, настойчивый и продолжительный, в темноте за окнами, и Георгина вопросительно взглянула на Пола Бигелоу.

– Это церковь Сент-Андруса. Колокол звонит каждый вечер в восемь часов, возвещая комендантский час.

Брови Георгины полезли вверх.

Пол Бигелоу улыбнулся:

– Я боюсь, здесь мало что изменилось за эти годы. Сингапур все еще не самый безопасный город. Особенно с наступлением темноты.

Георгина молча вслушивалась в колокольный звон, металлический, то набегающий, то спадающий.

– Моя тетя была решительно против того, чтобы я возвращалась сюда, – тихо произнесла она. – Уже из-за одной только дальности путешествия. Она боялась, вдруг я погибну от сыпного тифа. Не говоря о жизни в этом городе.

Пол Бигелоу сел и оперся свежевыбритым подбородком на ладонь; когда он двигался, до Георгины доносилось дуновение аромата терпкого мыла. Теплый свет свечей растопил все мальчишеское в его лице, выявляя в нем мужские, энергичные черты. Угловатые контуры подбородка и щек. Крепкий нос. Прямую линию низко сидящих бровей.

Только рот казался податливым, чуть ли не покорным, да спокойный блеск стоял в его глазах.

– И тем не менее вы вернулись.

– Да. – Голос ее звучал неуверенно, как будто она еще не могла освоиться с этим по-настоящему. – Тем не менее я вернулась.

2

Георгина сидела на веранде и смотрела на дождь, который изливался на сад.

Она вернулась. Из туманно-серого, пронзительного шума Лондона, который постоянно нес в себе поспешность сборов раннего утра, вернулась в вечную полуденность Сингапура, жаркую, тихую, сонливую.

Плотный, иногда лихорадочный распорядок дня на улице Королевского Полумесяца, которому она поначалу ожесточенно противилась, а со временем подчинилась, здесь расплывался между первым кофе с началом утра, карри и рисом в девять часов, тиффином к ланчу и к ужину. Медлительность, прямо-таки вялая, благотворная для Георгины, изгнавшая из ее организма остаток усталости после долгого путешествия. Своеобразная смесь из пустоты и свободы, в которой она дрейфовала сквозь дни, омываясь в своей старой новой жизни.

Все письма были написаны – тете Стелле, с приветами для дяди Сайласа и трех кузенов. Отдельное письмо для Мэйси. И в Гонконг, в котором Георгина еще раз благодарила Хэмблдонов за приятную компанию во время путешествия. После этого ей нечего было делать, чтобы наполнить дневные часы, как только отец и Пол Бигелоу после завтрака уезжали в город, откуда возвращались лишь по окончании рабочего дня.

Она вернулась, но все еще не домой.

Она казалась себе захватчицей, вторгшейся в хозяйство Л’Эспуара, нарушив заведенные ритуалы двух холостяков. Разговоры за столом вращались вокруг цен и рентабельности мускатного ореха и индиго, медной проволоки, риса и сахарного тростника. Вокруг финансовых трудностей, которые по-прежнему замедляли открытие госпиталя для бедных на Пирлс-Хилл, построенного два года назад китайским бизнесменом Тан Ток Сенгом, постоянно откладываемое на потом. Обсуждались последние слухи, что
Страница 14 из 24

конкурент Финдли Эдвард Бустед после выхода его партнера из бизнеса в прошлом году сам вскоре может выйти из фирмы и вернуться в Англию, и возможные последствия этого как для Бустед, так и для Финдли и Буассело.

Пока оба мужчины, вспомнив о присутствии за столом Георгины, не замолкали, покашливая, и не переходили после гнетущего молчания к другим, более легким темам, преимущественно о погоде – чтобы вскоре после десерта снова удалиться в кабинет или на веранду, где за курением и за стаканчиком крепкого вновь без помех посвятить себя деловым разговорам. Георгина чувствовала себя незваным гостем, явившимся некстати, когда хозяева только и ждут, когда же он снова уедет. Она ловила это в редких и скупых, как бы между делом брошенных замечаниях отца. В намеке на улыбку время от времени, тонкую и осторожную, чуть ли не потаенную. В том, как Пол Бигелоу предлагал ей ранним утром совершить верховую прогулку с ним и одним из саисов, как осведомлялся о ее планах на день и предлагал экскурсию по складам Финдли и Буассело в коммерческом квартале – при случае. Натужная вежливость, за которой временами вспыхивало нечто другое, но так и оставалось невысказанным.

Куда ты себя денешь – там?

Вопрос, который сердито повторяла ее тетя и от которого Георгина постоянно отделывалась пожиманием плеч. Такому человеку, как тетя Стелла, который без труда вращается в конструкции британского стиля жизни, знакомого ему с младых ногтей, она не могла бы объяснить, как сильно ее душевный покой зависит от этого возвращения.

Не для того чтобы начать с чистого листа. Не для того чтобы бесшовно прикрепиться там, где семь лет назад были обрезаны все нити ее прежней жизни, а то и раньше. А для того чтобы нити, которые привязывали ее к этому острову, снова взять в свои руки. Нити, без которых она никогда не смогла бы быть цельной. Паутину, нежную и хрупкую, но все же прочную и нерушимую, хранящую старые тайны. Вопросы, которые оставались без ответа, потому что никогда не были поставлены. Истории, которые еще предстояло рассказать.

Во что же превратится твоя жизнь?

Для тети Стеллы было непостижимо, как Георгина могла уклониться от пути, который они прокладывали для нее заботливо и не без усилий, заставляя ее учиться, внушая ей правила поведения и необходимые тонкости этикета, чтобы ее племянница в один прекрасный день смогла сделать хорошую партию и показать себя полноценным членом буржуазного общества.

Она не понимала, что Георгина сперва должна была вернуться в свое прошлое, чтобы оттуда смотреть в свое будущее.

Ее взгляд лишний раз задержался на густой листве лесочка, мокро поблескивающей и капающей остатками дождя и обильно испаряющей влагу. Каждый день она намеревалась разыскать старую тропу сквозь густые заросли. Посмотреть, что там осталось от времени ее детства, окликнуть прошлое, вызвать воспоминания. Однако во всех ее скитаниях по саду она ни разу так и не приблизилась к этому островку одичания, некогда столь любимому и надежному ее укрытию.

Как будто она повзрослела настолько, что могла теперь уверовать в духов, которые там гнездились и подстерегали жертв.

Георгина, подтянув к подбородку колени, машинально разглаживала тонкую, выгоревшую ткань саронга с коричневым узором. Пока ее отца и Пола Бигелоу не было дома, она ходила босая и по-прежнему носила платья своей матери, частично из-за тоски, частично наперекор Семпаке. Пожалуй, пора было уже обзавестись и собственными саронгами и кебайями. Из тех карманных денег, которыми снабдил ее на дорогу дядя Сайлас, кое-что еще оставалось; наверняка и отец дал бы ей денег, если бы она попросила.

Она вскочила на ноги и пошла в дом, чтобы надеть одно из своих легких летних платьев.

Воспоминания нахлынули снова, когда она тряслась в паланкине по прибрежной дороге, а мимо окон кабинки, которые раньше были ей только до кончика носа, покачивались с одной стороны дома?, с другой – волны и корабли.

Ну же, мой пти анж! Поедем, навестим твоего папу на работе!

Мама часто ездила с ней в город, на товарные склады отца – и никогда без коробки или банки со сладостями домашнего приготовления. Это были кожукаттаи, пирожки из рисовой муки и тертого кокоса. Кайю катли, масса из молотых орехов кешью, приправленная кардамоном и нарезанная ромбиками, и ладду, сладкие шарики, которые Аниш мастерил всякий раз другого цвета и сорта, с миндалем или фисташками, фруктами или кунжутом, белые, желтые, зеленые или оранжевые.

Отец всегда радовался их приходу, и пока мама и папа сидели за чашкой чая, Георгина, объевшись сладостей, играла на полу монетками из чужих стран и сооружала дворцы из сигарных коробок.

По дороге туда мама рассказывала ей о том, мимо чего они как раз проезжали, или заучивала с ней считалочки. Или они распевали песни, которые бабушка привезла в Индию со своей родины.

На мосточке в Авиньоне

Все танцуют, вставши в круг…

Улыбка скользнула по лицу Георгины, и она непроизвольным движением стиснула крепче жестянку, лежащую у нее на коленях: кхайя, сладкие кусочки из пшеничной муки с мягкой начинкой из сиропа, которые она перед поездкой льстиво выпросила у Аниша.

Громыхая, скрипя, звеня, шум города хлынул навстречу их паланкину и забурлил вокруг него неукротимым потоком. Георгина услышала, как саис впереди выругался, повозка резко затормозила.

Георгина высунулась из окна. Мимо, покачиваясь, проплыл огромный тюк белья на голове доби-валлаха. Паланкин стоял, зажатый между другими повозками, которым надо было в ту же или в противоположную сторону.

– Яти, – крикнула она саису, – что там такое?

Саис повернулся на козлах. Паланкин Финдли был одним из немногих в городе, которым управляли с козел, потому что Гордон Финдли находил бесчеловечной обычную здесь практику, чтобы саис бежал рядом с лошадью; соответственно, Яти гордился своей работой, паланкином и туаном Финдли.

Его лицо, коричневое и изборожденное рытвинами, как грецкий орех, омрачилось.

– Минта мааф, я прошу прощения, мисс Георгина! Сейчас поедем!

Георгина со вздохом откинулась на спинку сиденья. Ее коленка сама по себе начала покачиваться, пальцы отбивали быстрый такт по жестяной банке, и она снова выглянула в окошко. Теперь она увидела впереди воловью упряжку, которая стояла поперек дороги и явно не могла двинуться ни вперед, ни назад. Оба серых вола стояли неподвижно, опустив головы, глухие к крикливым приказам, манящим призывам и щелчкам кнута.

Позади воловьей упряжки уже виднелся горб моста, на котором выстроились в двух направлениях два ожерелья из телег и колясок, которые то останавливались, то мягко продвигались вперед. Георгина вспомнила: раньше саис всегда довозил их именно до этого моста, только тогда он был узкий и пешеходный. Дальше они шли пешком, мама крепко держала ее за руку, решительно шагая в своей широкой юбке, высоко подняв голову, и широкие поля ее соломенной шляпы трепетали на ветру. Георгина то и дело задирала голову, любуясь своей матерью, которая была тонкой и хрупкой, но вид имела такой гордый и бесстрашный, что все уступали им дорогу. Как будто видно было по ней, что в Индии она сопровождала своих братьев в охоте на тигров.

Георгине часто казалось, что она похожа на львицу, с карими
Страница 15 из 24

глазами в золотую и зеленую крапинку, особенно когда по утрам и вечерам ее темные волосы были распущены и стекали по плечам, тяжелые и шелковистые. Для нее в ее четыре года такое путешествие было большой нагрузкой, и на обратном пути в коляске она засыпала на коленях у мамы. Расстояние, которое теперь казалось ей чуть больше кошачьего прыжка, потому что Сингапур был маленький город, даже маловатый для такого множества людей, повозок и огромного количества товаров, и все его пространства были обозримы.

Георгина не выдержала долгой неподвижности; она распахнула дверцу и выпрыгнула из паланкина.

– Я пойду вперед, – крикнула саису. – Поезжай следом, как только освободится дорога!

Яти выпучил глаза и испуганно завопил:

– Нет, мисс Георгина! Сейчас уже поедем! Подождите! Пожалуйста, мисс Георгина!

Георгина весело помахала ему рукой и нырнула в дорожную гущу, лавируя между экипажами.

На мосточке в Авиньоне

Все танцуют, вставши в круг…

Зажав банку с печеньем под мышкой, она тихонько напевала, и в такт ее широким шагам пританцовывала у нее за спиной шляпа, завязанная спереди лентами. На душе у нее было легко и привольно; она взбежала на горб моста, навстречу разноцветным фасадам китайских складов, с черными и золотыми надписями на багряных баннерах, напоминающими журавлей и пагоды, цветущие ветки, пальмовые листья и астры. Она была здесь однажды и с Ах Тонгом, много позже; когда именно и зачем, она теперь уж не помнила. Но еще помнила маленькие лавки и киоски по другую сторону складов, наплыв чужеродных, ярких вещей и всепобеждающие, интенсивные, волнующие запахи и китайские лица, приветливо обращенные к ней.

Хотя ее только что подгоняло нетерпение, она остановилась на горке горбатого моста в странном состоянии парения между возносящейся радостью и тихим блаженством. Опершись локтями о перила, она щурилась на солнце и собирала фрагменты из красок, запахов, картин и звуков.

Плеск воды о борта лодок. Размах, с каким кули перебрасывали друг другу ящики, напрягая жилы, шнурами выпиравшие из их тонких рук. Нефритовая зелень. Лазурная синева. Маковая алость. Звучный смех где-то и бодро насвистываемая песенка. Влажный, душный запах тины, положенный – как духи – на основу ночной грязи, как здесь называли канализационные стоки города. Кислота мокрого камня, дерево и мох, прель и плесень. Шаги, которые спешили мимо у нее за спиной; цокающие копыта, громыхание колес. Быстрая, то взлетающая, то опадающая череда гундосых шипений китайской речи и более темные, более подвижные звуки малайского диалекта. Глаза, нарисованные на носу лодок, чтобы они видели все опасности на своем пути. Форма и структура облаков на небе. Аромат корицы и кардамона, угольной пыли и опилок и едкий, оглушительный запах курительниц, которые тлели на пристани для защиты от несчастья и в качестве жертвенного дара. Звон металла о металл и золотые вспышки вдали. Ветер на ее шляпу, приносивший привет от близкого моря.

Гиллингемы никак не были повинны в том, что в Лондоне она никогда не чувствовала себя дома. В ее внешности, в ее красках явно просматривались Финдли, но все равно она оставалась там чужой, в глубинах своего Я так рано сформированная тропиками, которые наложили на нее свой отпечаток. Еда ей нравилась острая и многообразно приправленная, в английских лакомствах ей постоянно недоставало сладости – так, чтобы ныли зубы, а цвета она предпочитала броские, яркие. Ее кровь, казалось, была слишком жидкой для холода Англии даже летом, а сама она слишком легко поддавалась волнению, не зная меры в чувствах, хотя внешне она часто казалась очень тихой, такой сдержанной, что это легко можно было принять за благосклонное послушание.

Под филигранно отчеканенной, сдержанной и благоустроенной поверхностью Англии ей всегда недоставало чего-то исконного, стихийного. Избытка во всем. Своего рода страсти. Чего-то магического.

Георгина привстала на цыпочки и перегнулась через перила моста. Как будто могла там внизу, в легких, сточно-коричневых волнах реки Сингапур разглядеть не только свое детство, но и предсказание будущего.

Ее спугнули короткие призывные восклицания. В одной из лодок у причала стояли два кули, они с широкими улыбками оценили ее, одобрили и теперь бросали ей слова, которых она не понимала.

Георгина покраснела; она оттолкнулась от перил и хотела резко отвернуться. Но ее остановил взгляд темных глаз, неумолимо притягивая ее к себе.

Глаза, словно насыщенные капли черного океана, спокойные и бездонные; в них прочитывались вопрос, сомнение, надежда.

Чистое любопытство заставило его посмотреть вверх, когда он поднимал парус своей лодки. Утром еще тяжелая от сокровищ моря, теперь она покачивалась на воде легко, как пробка, нетерпеливо натягивая веревку, которой была пришвартована к причалу.

Его китайский язык был не особенно хорош, его едва хватало на самое необходимое: отдельные слова и обороты, которых он со временем нахватался. На складах тауке с ним здоровались по-малайски и по-малайски же торговались. Так же и на улицах города, и здесь, на причале. Но этого как раз хватило, чтобы расслышать, что привело в такое волнение двух кули неподалеку от него. В хорошем настроении – уже в начале дня располагая всем временем мира, в том числе и для таких посторонних вещей, которые его не касались, он проследил направление взглядов этих грузчиков. Наверх, в сторону молодой женщины, почти девочки, которая перегнулась через перила моста Томсона.

Кули еще продолжали спорить между собой, была ли она белая – анг мо чар бор, – хотя ее волосы не были ни светлыми, ни рыжими, – или была смешанной крови – чап ченг киа, – а улыбка на его лице уже погасла.

Шрамы на его руке, на ноге, застарелые, давно зажившие, начали тихо пульсировать в такт участившемуся сердцебиению. Нежно и трепетно, словно крылышко бабочки, его коснулось воспоминание – еще до того, как он ее действительно узнал или смог уловить сходство.

Оба кули бросали ей наверх замечания, которые звучали как и повсюду в мире, когда мужчины хотели привлечь к себе внимание женщины, которая им понравилась: наполовину неуклюжие комплименты, наполовину непристойности. Она быстро выпрямилась, и тут воспоминание охватило его со всей силой. Как удар в солнечное сплетение, от которого у него пресеклось дыхание.

Ее волосы, причесанные на пробор и собранные на затылке, были такие же темные, какими он их запомнил – как полированная пальмовая древесина. Густые завитки обрамляли ее по-прежнему узкое лицо, в ясных контурах которого проявилась женственная мягкость, ровно такая, чтобы лицо казалось скорее интересным, чем просто миловидным.

Тонкий румянец лежал на ее высоких скулах и сгустился, когда их взгляды встретились. Ее брови, только что сердито сведенные, расслабились и поднялись в немом вопросе.

Веревка паруса выскользнула из его пальцев от удивления, что сталось с той диковинной маленькой девочкой, которая нашла его в том домике в саду, заштопала ему ногу, залечила его руку, когда он лежал в беспамятстве.

Прошло, должно быть, лет семь, он подсчитал.

Тогда было время восточного ветра, как и сейчас, время, которое в календаре оранг-путих приходится на месяцы февраль, март и апрель, а в
Страница 16 из 24

иные годы захватывает и часть мая.

Ее глаза рассеяли его последние сомнения. Эти примечательные глаза с темным обрамлением ресниц, той же глубокой синевы, почти фиолетовые, как вечернее небо незадолго перед наступлением темноты. Глаза, которые он узнал бы из тысячи других.

Никогда больше он не встречал таких глаз, хотя все время высматривал их.

Нилам.

Его губы беззвучно произнесли это имя, и он медленно поднял руку.

Искра узнавания вспыхнула в ее взгляде, и в ушах у него зашумело. И когда ее губы дрогнули и на них обозначилась робкая улыбка, его подхватило будто волной, которая тогда вынесла его на берег.

На какой-то момент время остановилось – и затем устремилось в обратную сторону.

Георгине снова было девять, почти десять лет. Под своими пальцами она чувствовала кожу мальчика-пирата, которого к ней принесло море, а потом отняло у нее. Юный морской человек, который очаровал ее и заворожил рассказами о чужом мире, из которого он явился.

Она вспомнила о приливах и отливах его дыхания, когда он спал. О том, как их лбы почти соприкасались над страницами книги, о своей маленькой ладошке, которая утопала в его большой. Ее человек из племени зельки, оставивший ее с такой тоской в сердце.

Георгина рывком вернулась в сегодняшний день, когда мужчина, у которого были глаза Рахарио, выпрыгнул из лодки на причал и бросился бегом к мосту. Сновидение и реальность, прошлое и современность потеряли равновесие, столкнулись друг с другом, сломались, и почва ушла у нее из-под ног. Вмиг оробев, она порывалась сбежать, куда-нибудь забиться, спрятаться. Но ноги ее не слушались; она прижала жестянку к себе, скрестив руки, и смотрела ему навстречу. Все в ней кипело.

Улыбка застыла на его лице, оно сияло, оттеняя коричневую кожу, как и белая рубашка, в которую он был одет. Его легкий, раскованный бег замедлился, и он остановился перед нею.

Георгина уворачивалась от его взгляда, которым он, казалось, впитывал каждую мельчайшую деталь; возможно, она даже извивалась и выгибалась под его взглядом, она не помнила себя.

– Нилам.

Как будто так и надо, он гладил ее поверх рукава светло-голубого платья, коснулся локтя – так бережно, что она ощутила это прикосновение просто как мимолетное тепло.

– Ты смотри-ка. Выглядишь как настоящая неня. Госпожа. – Его голос стал еще ниже; он звучал мягко и хрипловато, темный ковер с густым ворсом.

Рахарио. Ей пришлось поднять голову, чтобы заглянуть ему в лицо.

Тогдашнее худое мальчишеское тело, состоящее из сплошных острых углов и торчащих костей, выросло в мужское, пластичное и сильное. Как и черты его – массивные, почти жесткие – обрели мужественную гармонию и терпкую красоту.

Георгина с трудом оторвала взгляд от его губ, которые смущали ее своим чувственным очертанием, и кивнула в сторону причала:

– Твоя лодка?

– Моя, – подтвердил он. – А в море стоит на якоре мой корабль. Небольшой, но быстрый.

Улыбка просияла на лице Георгины, но тут же погасла, и давняя печаль пронзила ее.

– Почему ты так никогда и не вернулся? – прошептала она, опустив голову.

Она почувствовала на себе его взгляд.

– Я возвращался, Нилам. И не раз. Но тебя так и не увидел.

Георгина кивнула:

– Я была… – Ее язык с усилием проворачивал забытые звуки малайского языка. – Я уезжала на несколько лет. Была у… родных. Всего несколько дней, как вернулась.

Ее взгляд беспокойно блуждал, пока не остановился на Рахарио.

Он смотрел на нее, будто ища в ее глазах ту маленькую девочку, которую он видел в последний раз семь лет назад. Будто пытался вызнать, где она была, что пережила и кем стала.

– Мисс Георгина!

Она вздрогнула. В проредевшей череде повозок на мост въезжал, погромыхивая, паланкин Л’Эспуара, и Яти взволнованно махал ей с кучерского места.

– Сюда, мисс Георгина! Сюда!

Она непроизвольно полуотвернулась от Рахарио, но нерешительно замерла на месте.

– Погоди, – он удержал ее за локоть. – Завтра? На нашем старом месте?

Георгина только и смогла кивнуть – и заспешила по мосту, как по облакам. Паланкин еще не успел остановиться, как она распахнула дверцу и запрыгнула в кабинку.

Повозка снова покатилась, и Георгина высунулась из окна.

Рахарио стоял прямо, глядя ей вслед, босой, в светлых штанах и простой рубашке, черные волосы растрепаны ветром.

– Все в порядке, мисс Георгина? – послышалось спереди, когда они съезжали с моста, а Рахарио скрылся из поля зрения.

– Все хорошо, Яти!

С глубоким вздохом Георгина откинулась на спинку сиденья, слушая свое колотящееся, хмельное от счастья сердце.

Ее зельки вернулся к ней.

3

Пригнувшись и втянув голову в плечи, Георгина пробиралась сквозь заросли, изо всех пор которых пари?ло. Раздвигая ветки, она останавливалась через каждые несколько шагов, потому что подол ее саронга то и дело за что-нибудь цеплялся. Звонко дребезжала песня цикад, перекрывая шум волн. Где-то в кронах деревьев шуршало: должно быть, серая белочка, которую она спугнула.

С трепетом в сердце она поднималась по ступеням на веранду, доски пола скрипели под ее босыми ногами. Она глубоко вздохнула и нырнула в зеленые сумерки павильона. В запах мха, прелости и сладкого тления, носящий привкус детства, блаженных, самозабвенных часов и одиночества, и слезы выступили у нее на глазах.

Поскрипывание песка и засохшей соляной корочки сопровождало ее путь, дрожащими пальцами она касалась обветренной мебели, будто исследовала остов корабля на дне океана. Воздух здесь был сырой и тяжелый; если за дом Л’Эспуар море еще только боролось, павильон давно стал его добычей.

– Рахарио? – шепотом позвала она на пороге, хотя видела, что комната пуста. Давнее чувство оставленности охватило ее, и она обхватила себя руками.

Ее взгляд упал на умывальный столик, и она удивленно подошла ближе. Лицо расплылось в улыбке, когда она скользнула кончиками пальцев по предметам, что там лежали.

Овальная раковина величиной с кулак, блестящая поверхность пятнистая, как леопард, скользкая от влаги и мшистого налета, наросшего за долгое время. Филигранный гребень из панциря черепахи тигровой расцветки. Черный пористый камень, который Георгина растерянно вертела в пальцах, пока не опознала в его контурах китайскую джонку. Деревянный веер, лежащий раскрытым, сильно покоробился, бумажные перепонки на нем пошли волнами и заплесневели, раскраска в нескольких местах расплылась. Вопреки здравому смыслу она попыталась натянуть на запястье браслет из ракушек. Сделанный для детской руки, теперь он был мал ей; еще пару лет назад он пришелся бы ей впору.

– Тебе нравится? – тихо спросил Рахарио от дверей веранды.

Не поднимая головы, она кивнула, перебирая ракушки пальцами.

– Это все для меня?

– Каждый раз, когда я сюда возвращался, я что-нибудь тебе приносил. – Он подошел ближе. – Что-нибудь, что находил по дороге или добывал. В надежде, что тебе понравится.

– Зачем? – Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Он пожал плечами.

– Я могу удлинить его для тебя, – пробормотал он, подойдя к ней и поддев браслет указательным пальцем. – Или сделаю совсем новый, другой.

– Нет, – воспротивилась Георгина. – Я не хочу другой. Пусть останется этот.

То, что Рахарио не только вспоминал, но все это время думал
Страница 17 из 24

о ней, потрясло ее.

– Расскажи мне о себе, Нилам, – прошептал он.

Под паутиной москитной сетки Георгина рассказывала ему об Индии и о далеком острове в холодном море. О местах, которые лежали за морями, вне досягаемости народа оранг-лаут и их кораблей, Рахарио знал лишь понаслышке. Георгина не замечала, как в ее рассказ вплетались воспоминания, что принесла из Индии еще ее мать; истории от ее отца, сказки, сказания и легенды, на которых она выросла. Ее мечты, надежды и разочарования и былое волшебство, исходящее от Рахарио. Как она в одном месте что-то приукрашивала, в другом что-то опускала, в третьем связывала провисшие нити. Вытянувшись на затхлых простынях, она ткала этот платок в ярких красках, с причудливым узором и сверкающей каймой, простирая его пологом над собой и Рахарио.

Лицом к лицу, они тонули в глазах друг друга и перекидывали мостики между воспоминаниями и переменами, которые принесло с собой время, до тех пор пока дымчатая серость тяжелых туч не проникла к ним, заполнив комнату темнотой.

Грохот грома, шум дождя, который барабанил по крыше, скатывался с нее и шлепался оземь, заставили умолкнуть все слова. Во внезапных вспышках молний они успевали взглянуть друг на друга лишь на долю секунды.

Тонко очерченные губы Георгины. Энергичные, своевольные очертания его подбородка. Прохлада жилистой шеи Рахарио и впадинки вдоль ключиц, видные в вырезе его рубашки. Непокорные вихры волос, остриженных короче, чем когда-то. Намек на ямочку на щеке Георгины, когда она по-особенному улыбалась. Рот Рахарио, казавшийся таким мягким на фоне тяжелой линии его челюсти.

Детали, становившиеся видимыми лишь на мгновение, пока оба вновь не превращались в тени, которые незаметно тянулись друг к другу, привлеченные близостью, теплом другого.

Синий свет ворвался так ярко, что озарил комнату до последнего уголка и больно ослепил глаза; не успел он погаснуть, как грянул гром, так что земля содрогнулась, павильон тряхнуло, и он чуть не завалился в сторону моря. Распоясавшийся демон, лениво удаляющийся в реве и грохоте.

Рука Рахарио легла на ее плечи.

– Не бойся. Ничего страшного.

– Да, – прошептала она, не столько испуганная, сколько удивленная: – Ничего страшного.

Тяжесть его руки уменьшилась, будто он хотел ее убрать; но, чуть помедлив, обнял ее еще крепче. Голова Георгины упала ему на грудь, и, окутанная его ароматом – корицы и кож, моря и водорослей, – успокоенная стуком его сердца, она сомкнула веки.

Лишь впоследствии они узнали, что молния ударила совсем близко: в новую башню Сент-Андруса, уже во второй раз.

Дурной знак в глазах здешних китайцев и малайцев, усиливший и без того не умолкавшие слухи, что церковь эта проклята и что ее преследуют злые духи. И хотя здание церкви с повреждениями в стенах и в стропилах держалось стойко, удар молнии в этот день решил судьбу Сент-Андруса.

* * *

Последние клочья туч носились над тихим чернильным морем и оставляли за собой слюдяной мерцающий след из небесных светил. С новым размахом накатил на Бич-роуд прилив и запенил его, когда над садом лежала сытая, утоленная тишина. Лишь там и тут возникал в ночи дрожащий стрекот цикад, изредка квакала лягушка, и где-то шлепались с крон деревьев последние капли. Теплым и ласковым, прямо-таки бальзамическим был воздух.

Ночь как обетование. Ночь, которая была слишком хороша для того, чтобы спать.

Уже распустив волосы и босиком, но еще в наряде для ужина, Георгина вышла в этот поздний час на веранду. В темном закутке меж колонн она пила эту ночь большими глотками и упивалась мыслями о Рахарио.

Приближались шаги, праздные, но все же целеустремленные, и Георгина повернула голову. На фоне слабого освещения нижнего этажа обозначилась фигура Пола Бигелоу. Он подошел к балюстраде, поставил на нее бокал и закурил сигару. Пока Георгина раздумывала, должна ли она выдать свое присутствие, как он сам, сощурившись, посмотрел в ее сторону:

– Мисс Финдли? Извините, я не знал! Я… – Он жестикулировал зажженной сигарой.

– Оставьте, вы мне не помешали.

Тем не менее он казался смущенным, выдувая дым в сторону сада; острый, царапающий запах, приправивший сладость ночного воздуха и пробудивший воспоминания. О гостях, которые раньше иногда бывали в Л’Эспуаре, преимущественно господа в сюртуках, громкие голоса которых понижались до уютного бормотания, когда они щекотали маленькую Георгину под подбородком перед тем, как примкнуть ко всей компании за напитками и сигарами. Тогда как немногие дамы оставались с мамой, то и дело восхищаясь контрастом между темными волосами и глазами маленькой девочки – синие как фиалки!

Сравнение, которое Георгина не могла проверить, пока в одиннадцать лет не очутилась впервые на фиалковом лугу в Англии. Когда мама заболела, гости в Л’Эспуаре стали редки, а потом и вовсе иссякли, пока единственным гостем не стал сам хозяин, который показывался в своем кабинете лишь на несколько поздних часов, а дома – только чтобы переночевать.

– Какая ночь, – задумчиво сказал Пол Бигелоу между двумя глотками. – И это после такой грозы.

Георгина подала голосом знак согласия.

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к сингапурской погоде. Эта жара. Эти мощные ливни почти каждый день.

– Верно, – пробормотала Георгина; умение вежливо поддержать беседу не было ее сильной стороной, и от этого она всегда нервничала. – Разве что если вы пробудете здесь дольше.

– Это зависит от того, как будут развиваться события. – Пол Бигелоу покатал сигару пальцами и глубоко вдохнул: – Да, пару лет я здесь еще продержусь.

Не зная, что на это ответить, Георгина просто кивнула.

Он взглянул на нее искоса:

– Неужели мне так и не удастся уговорить вас на верховую прогулку, а, мисс Финдли?

Георгина улыбнулась:

– Я совсем не любитель лошадей. И боюсь, не очень хорошо умею держаться в седле.

– Я вас научу!

Она засмеялась:

– Это были бы напрасные усилия, мистер Бигелоу! Даже моей тете пришлось признать, что деньги на уроки верховой езды были выброшены на ветер.

Он оперся на балюстраду и неотрывно смотрел на нее.

– Вы должны знать, что я не приму ваше «нет» с такой легкостью. Я очень даже умею быть упорным.

В этом замечании, брошенном в шутку, крылась и самоуверенная серьезность.

– Туан Бигелоу, вам что-нибудь еще принести?

Скрестив руки на груди, на пороге стояла Семпака. Ее тонкое, птичье теневое очертание прорисовывалось на фоне мягкого света из дома, голова была на удивление покорно опущена.

– Нет, большое спасибо, – дружелюбно отказался Пол Бигелоу.

– Может, вам угодно что-нибудь еще? – Ее голос, обычно такой резкий, стелился бархатом, как ночной воздух.

– Нет, спасибо, Семпака, все превосходно.

– Тогда желаю вам спокойной ночи, туан Бигелоу. – Семпака с большой неохотой отступила на шаг назад.

– Но может быть, мисс Финдли чего-то пожелает… – В его тоне слышалось что-то настойчивое, требовательное.

Голова Семпаки поднялась как у журавля, готового клювом в качестве оружия защищать свои владения.

– Спасибо, я ничего не хочу. – Георгина от поспешности запиналась на каждом слове. – Я уже иду спать.

Семпака величественно кивнула и зашагала в дом с высоко поднятой головой, каждая ее клеточка
Страница 18 из 24

излучала строптивость.

Георгина бросила на Пола Бигелоу вопросительный взгляд и пожала плечами:

– Она меня не любит.

– Я это заметил. И не в первый раз. – Он оглянулся через плечо. – Семпака ведь уже давно в этом доме, да?

– Сколько я себя помню. – Георгина отделилась от своего темного закутка и двинулась к Полу Бигелоу. – Мою мать она до сих пор почитает сверх всякой меры, а мне как раньше, так и теперь внушает такое чувство, будто я какая-то преступница. Будто я совершила что-то ужасное, чего она никак не может мне простить.

– Вам нельзя так думать. – Он поднял руку, будто хотел погладить ее по плечу; но в последнее мгновение, казалось, одумался и просто прочесал пятерней свои коротко остриженные волосы. – Я был уже большим парнем, когда за один год лишился сначала матери, а потом и отца. И все же мне трудно даже представить, как бы я это пережил без моих братьев. – Его взгляд блуждал по саду, пока не остановился на Георгине. – Должно быть, ребенком вы чувствовали себя здесь очень одиноко.

Внезапно Георгина почувствовала себя неуютно, будто стояла перед Полом Бигелоу полураздетой, и обхватила себя руками. Он нагнулся к ней так близко, что она почувствовала на щеке его дыхание.

– Я хотел бы быть вам добрым другом, мисс Финдли, – тихо сказал он.

За спиной у них раздалось покашливание, и Пол Бигелоу быстро отступил от нее на шаг.

– Спокойной ночи, мисс Финдли. – Он взял свой стакан. – Спокойной ночи, сэр.

Гордон Финдли пробормотал ответ, когда Пол Бигелоу проходил мимо него, и встал рядом с Георгиной возле перил. Ее сердце с надеждой заколотилось. Она взглянула на отца, похожего в сумерках на корявый березовый ствол в серебристо-черных тонах.

– Было очень любезно с твоей стороны заглянуть вчера ко мне в контору, – сказал он после некоторого молчания. – Неожиданно. Но я был рад.

У Георгины остались размытые впечатления от складов фирмы Финдли и Буассело, их снова и снова накрывало волной того опьянения, в которое ее ввергла встреча с Рахарио, и в этом потопе уцелели лишь несколько островков.

На удивление мало что изменилось в этих складах – начиная от, казалось бы, беспорядочного нагромождения ящиков, мешков и бочек на нижнем этаже, источавших запах древесины и металла, перца, чая, имбиря и всех других товаров, которые были здесь временно сосредоточены. И кончая конторой наверху – с ее счетоводными книгами, стопками бумаг и географическими картами на стенах, – душный воздух которой лишь слегка шевелился от опахал пунка-валлахов.

Гордон Финдли сдержанно прокашлялся:

– Ну что… ты снова ожила?

– Немного, да. – Георгина улыбнулась чему-то своему.

Насколько беспомощным и неуверенным Гордон Финдли казался здесь, дома, в присутствии дочери, настолько же решительным и деятельным показывал себя в своей конторе, прямо как раньше. С Полом Бигелоу в своем тылу они управляли фирмой как две шестеренки в безупречно смазанном и отлаженном часовом механизме.

Его пальцы нервно поглаживали перила.

– Ты останешься здесь? Надолго?

Вопрос был как пощечина; Георгине понадобилось несколько мгновений, чтобы снова собраться.

– Естественно, я останусь. – Голос ее звучал как подраненный. – Ведь здесь все-таки мой дом!

– Да. Конечно. – Его шумное астматическое дыхание приобрело подобие вздоха: – Тогда мне, пожалуй, придется попросить мистера Бигелоу подыскать себе новое пристанище.

Сожаление, прозвучавшее в этих словах, было как еще один удар по другой щеке.

– Пока не пошли разговоры. – Он задумчиво покачал головой: – Да, пожалуй, это надо сделать.

Георгина, ослепшая от слез, смотрела в пустоту.

– Не знаю, каково тебе здесь будет, – сказал отец после некоторого молчания. – У меня уже много лет нет почти никаких контактов вне деловой жизни. Изредка общий ужин или небольшая выпивка, все чисто в мужской компании. И некому позаботиться о том, чтобы ты выходила в свет. Сейчас или через год-другой. Балы, чаепития или что там бывает сейчас у молодежи. Я не имею ни малейшего понятия, что нужно такой юной даме, как ты. И не знаю, кого бы из немногих здешних дам я мог бы попросить взять тебя под свое крыло. Тебе бы здесь понадобился кто-нибудь вроде Стеллы ну или… Жозефины.

К концу своей речи он перешел почти на шепот, подавленный тяжестью печали, которая все еще угнетала его.

– Мне не нужно все это, – вырвалось у Георгины. – Я просто хочу быть здесь!

Гордон Финдли посмотрел на дочь долгим взглядом. По его лицу, словно высеченному из камня, прошла первая трещина, потом разломы, причиняющие ему боль.

– Ты невероятно похожа на свою мать, – хрипло прошептал он.

Ты дитя тропиков, моя шу-шу. Как и я.

Слезы покатились по щекам Георгины:

– Мне ее тоже до сих пор не хватает.

– Да, – глухо сказал он. Взгляд его блуждал, словно его вспугнули, удивленно и почти виновато, и он отвернулся. – Да.

4

Киль с шипением разрезал волны.

В тени палубного тента Георгина щурилась на море цвета бирюзы и индиго и то и дело убирала ото рта пряди волос, которые ветер задувал ей в лицо.

Бунгало, теснящиеся вдоль Бич-роуд, давно остались позади. И Истана, дворец султана Джохора, великолепная двухэтажная вилла посреди обширных садов, и арабо-малайский квартал Кампонг Глам с его небольшим коммерческим портом. Кроме отдельных поселений с простыми деревянными хижинами, крытыми пальмовыми листьями и построенными на сваях наполовину в воде, к морскому берегу уже ничто не пробивалось, только джунгли. Высокий вал из зелени, бьющий через край в своей насыщенности, в своем естестве. Эта поездка была как путешествие в прошлое, назад к истокам острова.

Георгина повернула голову.

– Ты мне не откроешь наконец, куда мы плывем?

Рахарио, по-прежнему неотрывно глядя вдаль, улыбнулся:

– Только когда приплывем.

Он управлял кораблем без напряжения, но чутко. Иногда он поднимал руку, когда его путь пересекала пераху или когда они проплывали мимо флотилии мелких рыбацких лодок, и отвечал на приветствие своеобразным прищелкиванием языка местных народов.

То, как легко, чуть ли не по-кошачьи он двигался по палубе, как естественно управлялся с веревками и парусом, как он дышал – все это выдавало, насколько он был в море у себя дома. Как будто его тело и тело корабля были единым целым, оба стройные, оба ловкие; полированная древесина почти того же цвета, что и его кожа.

Корабль был меньше, чем китайская джонка, но больше, чем Георгина ожидала, с просторным трюмом и койкой, в спартанской пустоте хранивший беспорядок простой жизни: пара рубашек и штанов, железные кастрюли и миски из обожженной глины, лампа. Он был больше пераху, которые Георгина видела еще с берега; пожалуй, такой же величины, как корабли малайцев-буги, и – со своим длинным бушпритом – похожий на рыбу-меч.

– Почему у твоего корабля нет имени?

Его брови поднялись:

– А надо, чтоб было?

– Конечно, надо! Утренняя звезда… Или что-нибудь связанное с морем. Нептун, Тритон… Имя города или реки. Или женское имя! Многие корабли носят женские имена. Мэри Энн, или Эмма, или…

– …или Нилам? – Один уголок его рта приподнялся в улыбке.

Георгина покраснела и опустила взгляд на книги, лежащие у нее на коленях. Рахарио отдал их ей только что. Не те две, которых она
Страница 19 из 24

недосчиталась в то утро, когда он исчез; приходя в павильон, он всегда приносил книги, которые взял перед этим, а взамен брал другие.

Георгина нежно поглаживала трещины и заломы в переплете, расслоенный, растрепанный обрез. Она представила себе, как эти книги сопровождали Рахарио в его странствиях через островной мир Нусантары, в часы досуга здесь, на палубе, или, может быть, в свете лампы тихими ночами, когда он становился на якорь в какой-нибудь бухте.

И ей хотелось, чтобы его мысли тогда обращались к маленькой девочке, какой она была когда-то.

Он не мог на нее наглядеться в те мгновения, когда она была погружена в свои мысли и не знала, что за ней наблюдают; возможно, она не подозревала, что каждое движение ее души отражается на ее лице, как игра солнца и облаков отражается на волнах.

Он вновь и вновь скользил взглядом по ее четкому профилю и всякий раз застревал во взмахе ее густых ресниц, мечась между страхом и надеждой, что в следующий момент она поднимет взор и поймает его за тем, что он ее разглядывает. Под ее тихой повадкой, казалось, всегда тлела буря, готовая разразиться в любой момент, и, подобно тропическому острову, который на вершине зноя лакает избавительную грозу, он не мог дождаться, когда же попадет в эту бурю.

И до сих пор он так и не мог раскусить, что же это за странная девушка – Нилам.

Та, что бегала босой, в поношенном саронге и кебайе, в то время как дом неподалеку от зарослей всем своим видом говорил о богатстве и могуществе. Девочка, о которой тогда, как и сегодня, кажется, никто не вспоминал, и она убегала, чтобы дни напролет проводить в потаенном уголке сада.

Его охватывала ярость, когда он думал о ее отце, об этом господине, ни облика, ни имени которого он не знал. Этот оранг-путих, которому его дочь была настолько безразлична, что он предоставил ее самой себе – расти как дикой траве, случайно взошедшей на свободном песке, не зная ни роду, ни племени своего.

От нее исходило что-то бесконечно печальное, особенно когда она говорила о своей матери, давно умершей. Что-то болезненно сиротское, о чем он не смел ее расспрашивать, чтобы не расшевелить эту старую боль. Неудивительно, что она была окружена как будто мрачной тенью, глаза ее иногда казались глазами раненого существа, рана которого не перестала кровоточить.

Она подняла голову и поймала его взгляд, но снова опустила глаза, как будто это ее застигли, а не наоборот. Но потом взглянула снова – глаза ее вспыхнули, озарив все лицо, и от этого у него подломились колени.

Едва заметная смена ритма волн привела его в чувство.

– Мы приплыли, – сказал он тихо и с дрожью.

Он повернул корабль к берегу, бросил якорь и ослабил паруса. Георгина отложила книги и, глядя на него, встала.

– Ты всегда все делаешь один на своем корабле?

– Иногда я нанимаю двоих-троих мужчин, – сказал он, спуская на воду шлюпку. – Таких же оранг-лаут, как я. Они делают подсобную работу и охраняют корабль, когда я ухожу на сушу. – Он спустился вниз по веревочной лестнице.

– Но не сегодня, – прошептала Георгина через релинг, только сейчас сообразив, что они здесь совершенно одни. Она доверяла ему слепо.

– Нет, – он серьезно смотрел на нее, протягивая ей руку, – сегодня нет.

Корабль стоял на якоре в узком проливе; там, где побережье Сингапура вытягивалось к Малаккскому полуострову, а между ними на солнце поблескивали мелкие островки, словно осколки зеленого стекла. Дымка размывала контуры холма и могучих мангровых растений, которые забрасывали в море свою сеть из воздушных корней, создавая под свисающими ветвями тенистые гроты.

Тайное, засекреченное место. Храм водного божества. Хранилище зарытых сокровищ. Приют для пиратов.

– Пулау Серангун, – объявил Рахарио, взглянув через плечо и сильными, размеренными гребками весел проводя шлюпку по светло-бирюзовой воде. – Остров Серангун.

Название, такое же райское, как и густо поросший островок, к которому они подплывали. Оно несло в себе светящуюся синеву воды и неба и зелень джунглей.

– Серангун. – Георгина распробовала на языке эти мягкие звуки. – Лучшего имени для корабля и не придумаешь.

Рахарио молчал, но она видела по нему, что ее предложение ему понравилось. Киль заскребся по дну; Рахарио выпрыгнул из лодки, чтобы вытянуть ее на берег, и Георгина тоже выпрыгнула. Быстрым движением он стянул рубашку через голову и бросил ее в лодку.

– А теперь будешь учиться плавать!

Он схватил ее за руку и побежал так быстро, что она, смеясь, то бежала рядом с ним, то спотыкалась, едва не падая в водяные брызги.

* * *

Рахарио оказался хорошим наставником.

Поначалу Георгине казалось, что вода слишком зыбкая, чтобы удержать ее тело, оно ей представлялось твердой скалой, которая камнем пойдет на дно. Но постепенно она все-таки доверилась водной стихии. И вскоре совершенно естественно отдалась воде, двигалась в ней и плескалась, хотя и чувствовала себя неуклюжей и тяжеловесной рядом с Рахарио, который плавать умел еще до того, как научился ходить.

Элегантными толчками он скользил по воде и пластично уходил в глубину до самого дна, явно не торопясь вернуться к дыханию через легкие. Схожий с юркими выдрами, которыми они любовались, сидя рядом на песке в ожидании, когда на них обсохнет одежда: штаны Рахарио, саронг и кебайя Георгины.

В воде с него сходила задумчивость, всякая озабоченность, которая иногда овладевала им, омрачая его лоб и ожесточая взгляд. В воде он превращался в морское существо, свободное и беззаботное, достигшее своей цели.

Его стройное тело с бугорками мускулов и сужающееся к бедрам, его сильные, жилистые руки будто созданы были для жизни в океане. Временами Георгине мерещились у него зачатки жабр или плавательных перепонок, но стоило ей моргнуть, как они исчезали. Когда он выныривал, со смехом заглаживая назад мокрые волосы, а вода стекала с его кожи, коричневой, как пальмовый сахар, сливаясь в ручейки между выпуклостями мыщц, она радовалась, что может остудить свое горящее лицо в волнах.

А Рахарио видел в ней русалку, со дня рождения удаленную от ее истоков и наконец вернувшуюся к себе домой, немного беспомощную в этом новом, но все более родном для нее мире. Сирена, вид которой смущал его, когда задравшийся подол саронга обнажал ее длинные ноги. Кровь шумела у него в ушах, когда мокрая ткань, сделавшись прозрачной, облепляла пока еще робкие округлости ее тела, гибкого, как бамбук.

И когда потом она погружалась с ним на дно, в этот изумрудный свет, их пальцы сплетались, волосы ее колыхались подобно водорослям, а пузырьки воздуха жемчугом высыпались из ее улыбающегося рта – все это было так, будто она глазами раскрывала ему свою душу.

Здесь, на этих серебристых пляжах пролива Джохор, Рахарио чувствовал, как прочна нить, которой душа Нилам была привязана к острову Сингапур – насколько она была дитя Нусантары.

В точности как он.

Лодка мягко покачивалась, плывя вдоль реки Серангун.

В устье, окаймленном рыбацкими лодками, воздух был еще напоен терпкой легкостью моря и соленой свежестью ближнего рыбного рынка, но выше по течению был тяжелым от обводненной земли, гнили и сладости спелых плодов. Струйки дыма поднимались меж деревянными хижинами с ухоженными садиками, в которых
Страница 20 из 24

малайские женщины и мужчины хлопотали по хозяйству, а квохчущие куры рылись в земле.

Время, казалось, остановилось здесь задолго до того, как сэр Стэмфорд Раффлз впервые ступил на эту землю; а может быть, время здесь никогда не играло роли.

Родом из такого же малайского поселения, как это, была, должно быть, и Семпака. Георгина не так много знала о ней; только то, что она родилась и выросла здесь на острове перед тем, как попасть в Л’Эспуар во времена появления Георгины на свет. В какой-то момент после этого Ах Тонг заменил старого малайского садовника, который стал слишком слаб для этой работы, потом долго ухаживал за Семпакой и наконец женился на ней по благословению туана и мэм. Георгине смутно помнилось небольшое празднество в саду, музыка и пение из жилья для прислуги до поздней ночи; а быть может, помнила это она лишь по рассказам, ведь сама она была тогда совсем маленькой.

Горстка нагих ребятишек высыпала откуда-то из-за садиков, они с ликованием бежали по берегу вровень с лодкой и с визгом прыгали в воду.

Георгина с улыбкой посмотрела на Рахарио, тот греб веслами вверх по реке. На его губах тоже обозначилась улыбка, а в глазах вспыхнули веселые искры.

За садами простиралась мозаика из овощных грядок и заплаток полей, но потом исчезла под зарослями, и река нырнула под тенистый свод.

Деревья возносились до самого неба и склонялись навстречу друг другу, оставляя лишь узкую полосочку синевы высоко над головой Георгины. Когда мачта касалась веток, на воде начиналась пляска солнечных пятен. Нефритовая и голубоватая зелень листьев с оттенками желтого и красного, впадая иногда совсем в черный, пятнала сдавленный воздух, в котором цапли пускались в величественный полет и птицы напропалую исходили свистом и трелями.

Рахарио греб все дальше, углубляясь в этот мир по ту сторону времени, пока не сложил весла, дожидаясь, когда лодка сама остановится. Схватился за крепкую ветку, подтянул лодку и привязал ее.

Сложив локти на коленях, посидел и посмотрел вдоль изгиба реки…

– Это моя земля, – сказал наконец. – Вон оттуда. – Он указал в ту сторону, откуда они приплыли, и потом полуобернулся: – И дотуда. – Его ладонь обвела берег до левого плеча. – До Серангун-роуд, все моя земля. Со вчерашнего дня.

Как будто ему самому нужно было удостовериться в этом, он тихо повторил:

– Моя земля. Пока еще неизвестно, сколько времени пройдет, пока я соберу деньги, чтобы построить такой дом, какой мне бы хотелось.

Взгляд Георгины блуждал по заколдованному речному ландшафту; было бы великолепно жить здесь.

Впервые она догадалась, чем занимается Рахарио, когда он время от времени исчезал на несколько дней; то, что он обозначал скупым словом дела? и что делало ее время с ним еще драгоценнее. Она пыталась представить себе, какой дом Рахарио хочет построить здесь, но ей не удавалось. Для нее дом Рахарио был в море, его пристанищем был все еще безымянный корабль, напоминающий раковины раков-отшельников, копошащихся на песчаных отмелях острова.

– Ты – и дом? Дом на земле?

Губы его дрогнули – полунасмешливо, полусмешливо:

– Мы, оранг-лаут, всегда строили дома, Нилам. Есть племена, которые возводят целые деревни на сваях в воде. Но мы строим не на века. Чаще всего лишь пондоки, простые хижины из того, что дает нам прибрежный лес. На время муссона. Или когда одна из наших женщин хочет родить свое дитя под защитой хижины. Потом мы снова ломаем эти лачуги, а древесину, бамбук и листья используем для наших лодок – и странствуем дальше.

Он смотрел на реку. Мысли его отражались на его лице слабыми, едва заметными движениями, как зыбь на притихшем море. Но потом брови его нахмурились, и он уперся взглядом в свои ладони, потирая одну большим пальцем другой.

– Времена изменились, Нилам. Особенно для нас, оранг-лаут. Для малайцев мы всегда были диким народом, со странными обычаями и непонятным языком. Народом со своими законами и без настоящей веры. Людоеды и колдуны.

Его лицо озарилось улыбкой, обнажившей белые, ровные зубы, и в глазах загорелась гордость за свой народ. За то, кем был он сам.

– Они всегда недооценивали нас и вместе с тем боялись. Потому что мы сильные, неустрашимые морские воины, и ветер и море у нас в крови. Пока мы были нужны султанату Джохор и его теменгонгу, нас признавали. Мы были охранниками их царства, их солдатами в войне. Мы строили им корабли и лодки и заботились о хорошем наполнении их казны. – Уголки его рта презрительно загнулись вниз. – Но эти времена прошли. Теперь хозяева моря – оранг-путих. С их военными кораблями, их лучшим оружием. Теперь они обеспечивают власть и богатство султаната и теменгонга. Которые в благодарность делают все, чтобы ни один оранг-лаут больше не ходил в море вокруг Сингапура на разбойную добычу и не досаждал оранг-путих. Теменгонг даже получил почетный меч от губернатора оранг-путих – как знак отличия за его заслуги в борьбе против пиратов.

Георгина подтянула к себе колени, положила на них скрещенные руки и прильнула к ним лицом.

Она никогда не задумывалась, насколько торговцы – такие, как Гордон Финдли – изменили эту часть мира. Одним своим присутствием они вывели из равновесия уголок, который существовал столетиями, и переиначили его. При этом во всем, о чем говорили за столом ее отец и Пол Бигелоу, звучало что-то временное, преходящее, как будто торговый город Сингапур был пузырем, готовым в любой момент лопнуть.

Поэтому дороги были так плохи, улицы завалены мусором и полны бродячих собак, во время приливов их затопляла река Сингапур, с наступлением темноты они едва-едва освещались. Начальство в Калькутте передоверило судьбу города коммерсантам, а они уделяли внимание лишь купле-продаже и отгрузке товаров на пароходы. А вовсе не тому, чтобы сделать Сингапур городом, пригодным для удобной жизни. Потому что никто из них не знал, будет ли он здесь завтра или через год.

– Мое племя по приказу теменгонга должно было поселиться на реке Калланг. – Его голос, обычно такой бархатистый, что в него можно было укутаться, прозвучал жестко и хрипло. – А племя, которое жило на Калланге с незапамятных времен, сослали в Джохор, чтобы они вкалывали там в лесах султаната, как рабы. Пока их почти всех там не скосил мор.

Грудь Георгины переполняло то, что она хотела бы сказать Рахарио, но ничто из этого не казалось ей ни достаточно хорошим, ни утешительным. Он поймал ее взгляд и слегка покачал головой, глаза его сделались жесткими и блестящими, как полированный камень.

– Нет, Нилам. Не за что нас жалеть. Мы понимаем, что таков ход вещей. Что жизнь переменчива, как море и как небо над ним.

Георгина кивнула; да, это она понимала. Хотя ее собственная жизнь больше походила на медленное течение реки – такой, как Серангун, над которой раз в несколько лет проносились опустошительные бури, оставляющие после себя лишь обломки.

– Поэтому участок земли? – спросила она наугад. – Дом? Потому что настало время меняться?

Рахарио сверкнул глазами и пожал плечами:

– Может быть. – В глазах появился тоскливый, мечтательный блеск, – Малайцы рассказывают, что оранг-лаут скорее рыбы, чем люди. Жители моря, которые на земле погибнут. Может быть, это так и есть. Я бы точно погиб, если бы то и дело не
Страница 21 из 24

проводил какое-то время на море. Я не могу без воды. Но в доме здесь, на реке, я мог бы жить хорошо.

– Хотела бы я когда-нибудь увидеть твой дом, – прошептала Георгина.

Рахарио посмотрел на нее, серьезно и без малейшего движения в черных как ночь глазах. Глазах, которые притягивали ее глубиной. В которые она хотела бы провалиться, и буря, которая в ней поднялась, заставила ее сглотнуть.

Внезапно он вскочил, и Георгина испуганно вцепилась в борт покачнувшейся лодки.

– Я сейчас вернусь, – бросил он хрипло, выскочил на берег и скрылся в зарослях, которые сомкнулись за ним.

С колотящимся сердцем Георгина вслушивалась в многочисленные шорохи, быстро расходящиеся по подлеску: должно быть, то были мелкие грызуны, которых распугал Рахарио. В воздухе замелькали словно бы язычки красного пламени: то были стрекозы, они пролетали мимо, стрекоча крыльями, гоняясь друг за другом и с шорохом соприкасаясь, готовые подпалить друг друга своим огнем.

Она вскинула голову, когда Рахарио снова вынырнул из зарослей под шорох листвы и веток и поднялся в лодку. На сей раз осторожно, так что лодка лишь слегка покачнулась, даже тогда, когда он сел рядом с ней.

Улыбка озарила его лицо, и Георгина взяла цветок, который он ей протягивал: орхидея, какой она еще никогда не видела, темно-синяя, почти фиолетовая.

– Такие растут здесь на всех реках, – вполголоса сказал он. – Пару лет назад они еще были и на реке Сингапур. – И добавил не громче шепота ветра: – Они такого же цвета, как у тебя глаза.

Ее сердце грозило проломить ребра, и что-то в ней подалось; убежденная, что в следующее мгновение рухнет в пустоту, она наклонилась к Рахарио и прижалась губами к его губам.

Целомудренный, детский поцелуй, но ее лицо горело, когда она быстро отпрянула; взглянуть в его глаза она больше не отваживалась.

– Сегодня мой день рождения, – пролепетала она как будто оправдываясь.

Его ладонь прохладно легла на ее горячую щеку перед тем, как его рот приблизился к ее губам, прошептал ее имя, и она забыла дышать.

* * *

Положив голову на плечо Рахарио, Георгина смотрела вверх, на верхушки деревьев, на пляшущие метелки листьев, которые ловили в свои сети кусок синего неба. Ветер гнал перед собой мягкие облачные гнезда, и шепот деревьев эхом отдавался в пении птиц и плеске реки, в которой лодку мягко водило на веревке туда и сюда.

– Ты веришь в Бога?

Георгина охотно задерживалась в маленькой церкви Сент-Андруса с ее покалеченной колокольней, которая простояла всего лет десять, но уже поросла мхом. Внутри между скамьями было так тепло и влажно, что она только и ждала, когда первые орхидеи начнут виться по стенам. Однако во время церковной службы Георгина не чувствовала ничего такого, что могло бы сравниться с ее чувствами на море или здесь, на реке Серангун. Что-нибудь, что наполнило бы ее душу и заставило петь.

Она разглядывала лицо Рахарио. Его сильный профиль. Резко очерченные, тяжелые линии его нижней челюсти. Изгиб его рта, и счастливый трепет пронизывал ей живот.

– Я верю, – медленно начал он, – в могущество моря и неба. И ветра. Это те могущества, с которыми я считаюсь. Я почитаю их и поклоняюсь им.

– А в судьбу веришь?

Он повернул голову, которая покоилась на его же согнутой в локте руке.

– В предопределенность вещей?

Она кивнула, и он снова устремил взгляд в небо.

– Нет. Я верю в удачу и неудачу. – Он улыбнулся. – Прежде всего в удачу, которая не отворачивается от того, кто умеет ее учуять. Кто знает, как ее взять и удержать. – Он искоса взглянул на нее: – А ты? Ты веришь в судьбу?

– Не знаю, – пролепетала она, задумчиво поглаживая руку, которая ее обнимала, и на ее лице прорисовалась улыбка. – Все же, пожалуй, верю. Иногда верю.

– Смотри, – Рахарио указал подбородком вверх: – сит-сит.

Георгина уже видела здесь на реке нескольких зимородков в голубом и оранжевом оперении; драгоценные самоцветы, с быстротой стрелы ныряющие в воду и так же стремительно улетающие. Но еще никогда не видела она ни одного вблизи, спокойно сидящего на ветке. Он вертел головкой туда-сюда и взирал на нее черными блестящими глазками.

– Он властелин морей и рек и может отводить шторм, – прошептал Рахарио. – Поэтому он приносит счастье и богатство.

Георгина еще успела увидеть, как зимородок вспорхнул с ветки, а потом Рахарио склонился над ней, и она сомкнула веки.

Естественно, у него были женщины, где-то на островах Нусантары. В усеянные звездами ночи, когда достаточно одного взгляда, одной улыбки, чтобы соединиться. Чтобы разделить опьянение чувств, прежде чем каждый снова пойдет своей дорогой, без обещаний, без сожаления.

Но такой, как Нилам, не было.

Дело было не только в огне, с которым она отвечала на его поцелуи и с которым взыскивала поцелуи с него. Искры, что пробегали по его позвоночнику, когда она зарывалась пальцами в его волосы, и ощущение ее кожи под своими ладонями, от которого он просто слабел. Это было больше, чем приливная волна, что поднималась в нем, когда она прижималась к нему, и больше, чем гром в его ушах, когда он чувствовал контуры и изгибы ее тела сквозь тонкую ткань; было трудно не потерять голову.

Как будто все эти годы он носил ее имя, вырезанное на дне его души, и когда она смотрела на него, излучая глазами счастье, жизнь приобретала новый смысл.

Очень может быть, что он тогда выжил бы и один, в том укрытии, куда его привела тогда удача; но вероятнее все-таки, что без помощи маленькой девочки его бы сегодня не было среди живых. Без мыслей, которые поднимались из тьмы и заползали к нему в кровать в те ночи, когда он лежал без сна, потому что его раны горели и больно пульсировали. Эти мысли, которые он взял с собой в море и которые изменили курс его жизни.

Курс, который теперь снова менялся. Каждый из его выездов имел в конце лишь одну-единственную цель: Нилам.

С протяжным стоном, почти вздохом, Георгина выдохнула, прижавшись пылающим лицом к жесткой груди Рахарио.

– Я должен на некоторое время отлучиться, – пробормотал он, зарываясь в ее волосы.

Она раскрыла глаза:

– Дольше, чем на несколько дней?

Он прижался губами к ее лбу:

– На несколько месяцев.

Она села, подтянула колени к груди.

– Мне давно надо быть в море. Ветер уже задул с юга.

– Когда ты уплываешь? – У Георгины перехватило горло.

– Завтра.

Ее губы молча сложились в слово завтра.

Он выпрямился и скользнул пальцами по желобку ее позвоночника. Мурашки пробежали по ее коже.

– Я больше не могу откладывать. Люди на островах ждут, что я выкуплю у них товары. А я живу тем, что потом перепродаю их с выгодой для себя.

Георгина кивнула. Да, она знала это; даянг, малайское слово, обозначавшее торговлю, было синонимом поездки, но все равно на душе у нее было пасмурно.

– Я вернусь – самое позднее, когда ветер сменится на восточный.

Она снова кивнула и повесила голову.

Рахарио придвинулся к ней ближе и обнял за плечи, приподнял ей подбородок и повернул ее лицо к себе. Глаза его смотрели серьезно, с блеском, полным надежды.

– Ты будешь ждать меня, Нилам?

– Я буду ждать тебя вечно, – прошептала она.

5

Чистейшей лазурью светилось утреннее небо, лучась так, что краски моря по сравнению с ним поблекли до цвета нефрита и лаванды. Веселые облачные гряды
Страница 22 из 24

скучивались на горизонте, и прозрачный воздух еще не затуманился тяжелой полуденной дымкой.

– Сегодня было уже совсем хорошо, – похвалил Пол Бигелоу, еще небритый к этому раннему часу. Он упруго спрыгнул со своего гнедого мерина, чтобы помочь Георгине спуститься из седла ее буланой кобылы. Он крепко подхватил ее, крепким был и его запах, как пахнет тяжелая пашня и теплый мех животного. – Вы делаете большие успехи!

Яти проехал на своем пони чуть дальше по берегу, соскользнул с его спины и присел на корточки, от души зевая и праздно глядя в морскую даль.

Пол Бигелоу сдержал слово и не отставал от нее до тех пор, пока Георгина не сдалась и не стала раз за разом принимать его приглашения. Он был хороший наездник, держался в седле уверенно и двигался с конем слаженно, в сапогах и узких жокейских брюках, подчеркивающих его сильные бедренные мышцы, в вырезе расстегнутой рубашки проглядывало золотое руно.

Смеясь, Георгина завела за уши выбившиеся пряди и рукавом платья отерла потное лицо.

– Моей страстью это все равно не станет!

Хлопчатобумажная ткань цвета мальвы прилипла к ее коже, хотя воздух был еще приятно легким, а над побережьем дул сильный бриз; ей стоило труда сохранять в седле равновесие, и напряжение в мускулах отпустило не сразу.

– Это и не должно становиться страстью, – спокойно объяснил Пол Бигелоу. – С меня будет довольно и того, чтоб для вас это не было мукой, а когда-нибудь, глядишь, вы начнете получать от этого удовольствие.

Он занялся своим седлом.

– Я уже получаю удовольствие от наших утренних выездов. – Георгина застенчиво отвернулась.

– Может быть, куда-нибудь сходим вместе?

Георгина вскинула голову.

– С разрешения мистера Финдли, конечно, – быстро добавил Пол Бигелоу.

Георгина вспомнила чаепития у тети Стеллы, вечерние посиделки на улице Королевского Полумесяца. Игру на ловкость, правила которой ей объясняли, но играть она так и не научилась. В этой игре она более чем отчетливо поняла, что провела свое детство совсем в другом мире, который всегда запаздывал на один такт или опережал на один вдох. От нее чаще всего ускользал подтекст того, что говорилось вслух, и временами она не могла подобрать верные слова, как будто говорила с собеседниками на разных языках.

Она пожала плечами.

– Только не говорите, что выходы в свет ничего для вас не значат! – воскликнул Пол Бигелоу с наигранной строгостью и засмеялся. – Вы так молоды, вы должны танцевать ночи напролет!

– У меня нет особенного таланта к танцам. – Георгина опустила голову и зарылась цыпочками в песок. За отсутствием сапог для верховой езды она поначалу надевала более-менее удобные для этих выездов башмаки, но после того как Яти то и дело приходилось поворачивать назад и подбирать потерянный башмак, она стала садиться в седло босиком. – Боюсь, у меня вообще ни к чему нет таланта.

По сравнению с Мэйси, которая превосходно играла на фортепьяно, с воодушевлением рисовала и создавала из разноцветной пряжи маленькие произведения искусства, навыки Георгины можно было назвать очень скромными; может быть, оттого, что она приступила к ним не сызмала, а может быть, оттого, что ей недоставало увлечения этим.

– Даже если и так! – решительно воскликнул Пол Бигелоу, и это вызвало у Георгины улыбку. – Полгорода гадает, в чем дело, почему мисс Финдли уже полгода здесь, но ее еще никто ни разу не видел. Уж не страдает ли она какой-нибудь таинственной болезнью, может, она косолапая, может, у нее на лице красное родимое пятно или еще что. А некоторые полагают, что вы вообще привидение, которое блуждает по Л’Эспуару.

Взглянув на него искоса, она поняла, что он шутит, и засмеялась. В конце концов она каждое воскресенье сидит с отцом и Полом Бигелоу на одной скамье в церкви Сент-Андруса и не раз подавала руку джентльменам и тем немногим дамам, с кем после богослужения оба мужчины обменивались несколькими словами. Например, с губернатором Баттеруортом и его статной супругой или доктором Оксли и его женой Люси с их четырьмя детьми, старшая из которых – Изабелла – была всего на три года младше Георгины. Доктор всегда оглядывал ее задумчивым и меланхоличным взглядом, поскольку помнил Георгину новорожденной, а Жозефину Финдли провожал в последний путь. Мистер Гатри из Гатри и Ко или мистер Литл, который возглавлял маленький универмаг Литл, Курзетье и Ко на торговой улице и многие товары закупал у Финдли и Буассело.

– Надеюсь, вам известно, какое горькое разочарование вы готовите множеству холостяков Сингапура. Они извелись в мечтах однажды увидеть красивую юную леди лицом к лицу, а то и поухаживать за ней. При этом я упиваюсь их завистью, что обладаю привилегией жить с вами под одной крышей.

Георгина щурилась на солнце и прилагала усилия к тому, чтобы подавить внезапно вспыхнувшую улыбку. Если ее отец и попросил своего квартиранта подыскать себе другое жилье, до сих пор ничто не указывало на то, что Пол Бигелоу собирается повернуться к Л’Эспуару спиной. Он по-прежнему занимал две комнаты с отдельной ванной и ходил по дому как по своему собственному, озаряя его хорошим настроением и часто смеша Георгину шутками.

– Не подумать ли вам о том, чтобы выйти куда-нибудь хотя бы со мной?

Георгина кивнула:

– Я подумаю.

– Хорошо. Я рад, – сказал он, как будто она уже согласилась.

Его глаза, голубые, как небо над ними, сияли, когда он повернулся к своему мерину, оглаживая его бока.

– Знаете, – сказал он тихо, – я о вас много думаю, мисс Финдли. Не чувствуете ли вы себя здесь одиноко. Я спрашиваю себя, как проходят ваши дни, пока мы с мистером Финдли работаем в конторе. Каково вам дни напролет оставаться дома одной, в окружении одних только слуг. Пусть даже они для вас что-то вроде семьи, но им надо заниматься своими делами, а вы все это время предоставлены сами себе.

– Я люблю быть одна, – строптиво отбивалась она.

Он метнул в ее сторону быстрый взгляд, скривив рот в плутовской улыбке.

– Чтобы иметь возможность тайком ходить плавать?

Георгина замерла, а он пожал плечами.

– Раза два-три я возвращался домой раньше времени и случайно видел, как вы прокрадывались в дом. Мокрая с головы до ног. – В его улыбке появился некий вызов: – Что и навело меня на вопрос, что там такое скрывается в одичалом уголке сада, который оказывает на вас столь притягательное воздействие.

Лицо Георгины посуровело.

– Это касается только меня! Там мое место, – ощетинилась она, голос как острый нож, но он отскочил от него, не поранившись.

– А, женщина с тайнами. – Он прислонился виском к боку лошади и посмотрел на Георгину. – Мне это нравится. – В его голосе послышалась глубокая вибрация, пока он снова не выпрямился: – Разумеется, я не посягну на ваши тайны. И на ваше укрытие.

Георгина повернулась к нему спиной. Вскинув подбородок, она смотрела в морскую даль.

Где-то там, в далекой синеве плыл на своем корабле Рахарио. В лабиринте островов, покрытых джунглями, населенных чужими народами.

Желание забрести в волны и предаться им, ощутить воду всем телом и положиться на нее было почти непреодолимым. Когда она уходила плавать в море, в ней оживали не только воспоминания о днях с Рахарио, проведенных на пляжах Серангуна; любая волна, добегавшая до
Страница 23 из 24

ее тела, могла быть той, которую перед этим бороздил своим килем корабль Рахарио, а может быть, он и сам плавал в ней.

Ветер с запада остудил ее разгоряченное лицо, и Георгина молча попросила этот ветер скорее развернуться и принести ей назад любимого.

* * *

Георгина всегда предпочитала быть одна, даже находясь среди людей.

Она любила молчать. Наблюдать, слушать и рано или поздно дать втянуть себя в этот мир, в котором она могла бы чувствовать на вкус формы и обонять цвета. В котором она понимала бы язык животных, а деревья и реки были бы одушевлены и камни дышали. Мир, который ей открыла мать в сказках и легендах из Прованса, из Мадраса, Махараштры и Бенгалии и который после смерти матери давал ей надежную защиту. Этот мир, о берега которого бились волны океана, был родиной оранг-лаут.

Рахарио изменил ее уединение.

Не только тем, что ей теперь недоставало его близости, его голоса, его поцелуев, тепла его кожи. Он оставил ей жажду большего, все большего, и эта жажда ее перевернула. Мечту о жизни, которую она могла нарисовать себе лишь смутно. Эта мечта пугала ее, потому что была такой размытой, непостижимой, всего лишь чувство в глубине ее утробы; тоска, терзающая ее и не дающая ей покоя. Как будто море, которое снова и снова заманивало к себе Рахарио, теперь звало и ее.

– Осмелишься ли ты любить? – взывало к ней море. – Осмелишься ли жить?

Стеклянный купол неба возносился над садом. Освежающий ветер трепал кроны деревьев, позади которых обозначились серые полосы дождевых туч.

Георгина напряженно покусывала губу, глядя, как Ах Тонг обрывает увядшие звездочки из алых и ярко-розовых гроздьев живой изгороди, так называемого «пламени джунглей».

– Что-то тяжелое у тебя на сердце, Айю… мисс Георгина?

Георгина не могла припомнить, чтобы Ах Тонг когда-нибудь суетился, работая в саду. Спокойно и с торжественной самоотдачей вырывал сорняки, работал граблями, сеял, сажал рассаду, косил и пилил. Словно жрец, который в этом зеленом, роскошно убранном цветами храме осуществлял служение в честь богини красоты и плодородия. Как будто постоянно был в согласии с собой и с миром.

– Ты счастлив, Ах Тонг? – тихо спросила она.

– О да, – ни на миг не задумываясь, не отрывая взгляда от пышных шарообразных соцветий, кивнул он. – Я счастливый человек, мисс Георгина. Боги ко мне благосклонны.

Он выбросил пригоршню отсортированных цветов, выщипнул пожелтевший листок из зелени, и еще один, и приступил к следующему соцветию.

– Я родом из очень бедной местности в провинции Фукиен. Нас, детей, было слишком много для маленького рисового поля моего отца и для огородика моей матери. В неурожайные годы у нас не хватало всего, мы голодали. Двое моих братьев умерли, а трех моих сестер родителям пришлось продать. Когда я достаточно подрос, я отправился к морю, чтобы найти работу. И там был человек, который вербовал людей в Сингапур. Грузчиками, кули. Я был силен, но недостаточно резв, и за это меня часто били. Однажды это увидел туан и спросил у меня, понимаю ли я в растениях.

Ах Тонг разглядывал живую изгородь, обыскивал каждое соцветие, нет ли увядших лепестков, не пропустил ли он что-нибудь, и затем кивал сам себе.

– Так я попал сюда. – Он нагнулся взять грабли, чтобы сгрести отцветшие звездочки в траву. – И посмотри на меня сегодня, Георгина. У меня лучшая работа, о какой я только мог мечтать, и мне за нее хорошо платят. Уютное жилье, которое мне ничего не стоит. Я досыта ем и могу откладывать деньги на старость. И вдобавок ко всему небо послало мне хорошую жену.

Словно по его зову тишину сада прорезал визгливый крик Семпаки, затем послышались оправдания Картики, пусть и такой же громкости, но сравнимые разве что с жужжанием насекомого.

Георгина усмехнулась, и Ах Тонг обнажил кривые зубы в ухмылке.

– Я забыл попросить небеса, чтобы она была доброй и покладистой. – Он забулькал смехом, прежде чем взглянуть на Георгину со всей серьезностью: – Семпака мне и правда хорошая жена. И поверь мне, в ее груди бьется доброе сердце.

Георгине трудно было в это поверить – сегодня так же трудно, как в детстве.

– Посмотри, мисс Георгина… Некоторые растения могут цвести только тогда, когда выпустят шипы. Потому что эти шипы защищают растения от повреждения и гибели. Так и Семпака. Она не любит вспоминать прошлое, но я знаю, что у нее была тяжелая жизнь, полная страданий и бедности, пока она не перебралась сюда. – Тень омрачила лицо Ах Тонга: – Конечно, мое счастье было бы совершенным, если бы у нас были дети. – Но он тут же просиял: – Зато у нас была ты. Хорошая девочка да такая живая, что нам всем здесь в доме что-то от тебя перепадало.

Нахмурив брови, он вытряхнул цветы из зубьев грабель, поставил грабли на землю и оперся на их черенок.

– И нам всем было так тяжело видеть, когда мэм заболела и стала угасать с каждым днем. Как будто злой дух пожирал ее изнутри. Но тяжелее всех было туану.

Взгляд его узких глаз блуждал по саду, а брови было расслабились, но тут же снова сошлись на переносице.

– Иногда я думаю, что он винил себя в ее смерти. Потому что привез ее сюда. Потому что не мог найти ничего для ее спасения. Не помогло ни то, что давал ей доктор, ни те травы и снадобья, которые покупал в городе я.

Вздохнув, он продолжил прочесывать граблями траву.

– Он хороший туан, каким был, таким и остался. Но он похоронил свое сердце вместе с мэм. – Он взглянул на нее мягким взглядом: – Но никого мне не жаль так, как тебя, мисс Георгина.

Георгина думала об отце, таком же непроницаемом, как колючая живая изгородь. И от страха, что море в бурю может встать на дыбы и поглотить Рахарио, пресеклось ее дыхание; случись с ним что-нибудь, она бы тоже превратилась в колючую живую изгородь.

– Да как же после этого можно было жить дальше? – прошептала она.

– Надо быть благодарным за все, чем одаряют тебя боги, – сказал Ах Тонг. – Пока они не отняли у тебя самое дорогое. Надо благодарить и за малое.

Он нагнулся и подобрал цветок кембойи, занесенный в сад ветром; только что сорванный с дерева, он был еще чисто белый, с яркой желтой сердцевиной.

– Этому я учусь здесь каждый день. Быть благодарным за то, что мне досталось. Благодарным за красоту, которая меня окружает. – Он сощурился: – Может, это дар. Может, это просто испытание, и надо его пройти. Наша мэм умела это делать до своего последнего дня на земле. А Семпака не умеет. Так же, как и туан.

Он с улыбкой протянул цветок Георгине:

– И это при том, что мэм все-таки оставила ему дочь, за которую он должен был бы благодарить каждый наступающий день.

* * *

Паланкин прогромыхал мимо окруженной колоннами церкви маленькой армянской общины и стал подниматься в горку. Яти едва успел остановить повозку у подножия холма, как Георгина распахнула дверцу, подобрала подол юбки и спрыгнула.

– Я ненадолго, – крикнула она. – Скоро вернусь!

Яти буркнул что-то нечленораздельное, разрываясь на части: не броситься ли ему за мисс Георгиной, сопровождая ее в качестве охранника, или лучше остаться здесь и присматривать за лошадью и повозкой.

Он подозрительно поглядывал в сторону, на огороженную территорию, которая в это время дня была пустынной, но кто ж его знает. Ибо в длинных бараках с четырехскатными крышами
Страница 24 из 24

размещались индийские арестанты, которых каждое утро на восходе солнца выстраивали колоннами и уводили в город на принудительные работы. И тогда еще издали было слышно их заунывное пение, сопровождающее их работу, когда они спрямляли верхнее русло реки Сингапур или очищали нижнее от нанесенного песка и ила. Когда они под руководством надсмотрщиков возводили новый дом и штукатурили особым замесом «чунам», составленным из яичного белка, кокосовых волокон, грубого сахара и ракушечного известняка; этот чунам придавал сингапурским домам неповторимую белизну и блестящую полированную поверхность.

Не менее озабоченно поглядывал Яти и на небо, которое наваливалось на остров, мрачно погромыхивая и спрессовывая воздух в липкую горячую массу, которую не могли расшевелить даже порывы ветра, с шумом носящиеся по кронам деревьев и по верхушкам трав, словно призрачные существа.

Яти содрогнулся. Нет, не зря малайцы прозвали этот холм, который для британцев был Губернаторским, Букит Ларанган. Запретный холм.

– Не лучший день для посещения мертвых, – проворчал он себе под нос.

С глубоким вздохом предавшись судьбе, он сохранял на лице выражение страдания, не упуская из виду и всю окружающую местность включая стройную фигурку мисс Георгины, которая поднималась по холму вверх.

С корзиной, сплетенной из банановых листьев, Георгина прошла через арку в стене из красного кирпича. Она беспомощно огляделась в саду из гранита и мрамора, затем бесцельно принялась бродить между обелисков, статуй и могильных плит; на ходу прочитывая надписи, часть из которых уже начала растворяться.

Здесь были похоронены моряки, Джордж Коулмен, ирландский архитектор, наложивший на Сингапур свою неповторимую печать, коммерсанты и служащие администрации в Бенгалии. И их жены, многие из которых умерли, будучи ненамного старше Георгины, часто вместе со своими детьми.

Очень много было детских могил.

Маленькая Кэт, всего семи лет. Джон, десять месяцев и девятнадцать дней. Две сестры, Лаура и Лорена, одна четырех лет, другая четырех месяцев, умершие одна за другой в течение нескольких недель. Две маленькие дочки Оксли.

Каменные свидетели того, какой хрупкой была жизнь в Сингапуре. И как повезло Георгине.

Ее взгляд упал на мраморного ангела, который сидел на краешке могильного камня, скорбно глядя на надпись внизу; сердце Георгины забилось, и она ускорила шаг.

Георгина не помнила, то ли она здесь уже была когда-то, то ли знала из рассказов, то ли видела во сне; ее воспоминания о тех временах после смерти матери и о ее погребении были туманными и расплывчатыми, но ей казалось, что этого ангела она узнала. В то время как другие могильные камни покрылись мхом и желтоватым лишайником, эта фигура ангела и каменная плита сияли белизной, как кусок Сингапура. Кто-то прилагал немало времени и усилий к поддержанию могилы, скорее всего Ах Тонг.

Что-то в утонченном мраморном лице напоминало гармоничные, ясные черты ее мамы, но Георгина не была уверена что. Как бы ей хотелось, чтобы уже тогда была изобретена дагерротипия, это темно-коричневое отражение воспоминания, или хотя бы остался портрет мамы маслом или мелом. Однако кроме одной картины в доме дяди Этьена, изображавшей всю семью Буассело на фоне зеленого речного ландшафта с храмом, выполненной в те времена, когда мама и сама была еще ребенком, у Георгины не было ни одного изображения матери. Только оттиск в памяти, слишком быстро стершийся и размытый потоком времени.

Под накатившим громом Георгина упала на колени, отставила корзинку и дрожащими пальцами провела по золоченым буквам.

В блаженную память

Жозефины Аурелии ФИНДЛИ

урожденной Буассело

возлюбленной супруги

Гордона Стюарта Финдли

с болью отнятой матери

Георгины Индии Финдли

умершей 27 октября 1837 года

в возрасте 33 лет и 4 месяцев

* * *

Покойся с миром без тревоги и боли

Грудь Георгины переполнялась всем тем, что она хотела сказать матери, но она не могла произнести ни слова; она не могла собрать даже мысль для немой беседы наедине. Все в ней болело; лицо ее дрогнуло, и первые слезы покатились по щекам.

Всхлипывая, она взяла несколько цветков из принесенной с собой корзины и положила их на могилу, но ветер тут же унес их. Налетел следующий порыв, и Георгина с полными руками восковых, сладко пахнущих белых и розовых цветов кембойи поднялась. Ветер растрепал ее волосы и разметал подол юбки; молния ослепила ее, от последовавшего затем грома кожа пошла пупырышками, а пальцы разжались. Цветочный вихрь окружил ее, прежде чем разнести кембойи во все стороны, стеснив ей дыхание.

Задыхаясь, она стояла у могилы матери на холме над Сингапуром. Поле, аккуратно уставленное белыми домами под красными и коричневыми кровлями, башни католических и армянских церквей и Сент-Андрус, словно дорожный указатель на тропу сквозь это поле. Налетевшая буря зарылась плугом в густую зелень города, сотрясая огромные деревья, трепала пальмы и довела море до кипения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22026038&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.