Режим чтения
Скачать книгу

Чернокнижник. Ученик колдуна читать онлайн - Юрий Корчевский

Чернокнижник. Ученик колдуна

Юрий Григорьевич Корчевский

Героическая фантастикаЧернокнижник #1

Из наших дней – в Московское Царство. Из ледяного ада – в подмастерья к знахарю-колдуну, который учит пришельца из будущего не только науке врачевания, но и волхвованию, и магическому искусству, и превращению в зверей и птиц.

Но чернокнижники во все времена ненавистны черни – учитель убит темной толпой, а молодой знахарь вынужден скитаться по Руси, Крыму и Дикому полю: исцелять больных, драться с разбойниками, выручать братьев из татарского плена, сражаться с нечистью и нежитью…

Юрий Корчевский

Чернокнижник. Ученик колдуна

© Корчевский Ю. Г., 2016

© ООО «Издательство «Яуза», 2016

© ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Глава 1

Беда

Зима приключилась о нонешнем годе малоснежная, но морозная. В ближнем лесу от мороза деревья трещали, ломались. Деревенские в лес этот ходить побаивались, а куда деваться, если дрова для печи нужны? Если и заходили, то недалеко. Не зря лес Ведьминым называли. От опушки вглубь пройдешь сто шагов, начинают кривые деревья попадаться. Не от ветра кривые, изогнуты стволы берез и сосен причудливо, как будто великан баловался, узлом почти завязывал. Кто из смельчаков дальше в лес заходил, в страхе убегал. Сказывали после – голоса слышались, вой непонятный, леденящий душу, от которого волосы на голове встают и мурашки по телу. От деревни к лесу Козлиная падь ведет, тоже название не лучше.

Семья Первуши Фомичева в деревне самая бедная, потому как не обжились еще, переехали год как, бросив избу и налаженный быт. Перебрались в поисках лучшей доли, потому как налоги да оброки непомерные. А здесь, на границе Руси с Диким полем, землицы свободной полно, бери – сколько осилишь обработать. У отца лошаденка есть, трехлетний мерин по кличке Соп. Почему так назвали, отец и сам не знал. Ну не Васькой же, как козла вонючего.

На первых порах трудно было. Жилище себе обустроили убогое. Наполовину – землянка, наполовину – низкая изба. Детворы у отца трое, самый старший Первуша, да всего тринадцать годков ему, помощник пока слабый. Хворост для печи собрать, гусей пасти, мерина Сопа по борозде вести на пахоте – это по силам. А еще за младшими братьями присмотреть, чтобы в лес не убежали или в ручье не утонули. Ручей от жилища их недалеко, удобно воду брать. Чистый ручей, дно песчаное, неглубокий, но много ли малышне надо? Отец пахал землю, плотничал на стороне для заработка. Мать готовила, обстирывала, кормила скотину. Крестьянский труд – он тяжек, с утра до ночи, без выходных. Единственное время для послабления – это зима. Поля под снегом, пахать-убирать не надо, как и огород обихаживать. В такую пору лучше у печи сидеть, в тепле, малым братьям мастерить игрушки из дерева. Липа – дерево мягкое, режется хорошо. Отец зимой ложки из них резал, летом-то не до них. Первуша баклуши бил для заготовок, сам потом фигурки вырезал. Нравилось ему это занятие, так бы весь день и сидел. Тем более что выходить во двор особенно не в чем. Заячий треух один на троих мальчишек, зипун мать сшила, а с обувкой плохо. По зиме валенки бы хорошо, но для этого овцы нужны, шерсть. Летом ходили в лаптях с онучами, а зимой в заячьих поршнях. Из заячьих шкурок, мехом внутрь, шились короткие сапожки. Тепло в них было, но только быстро подошва снашивалась и по глубокому снегу не пойдешь. Зверье – зайцев, лис – ловили силками. За зиму, когда у зверья мех густой и теплый, удавалось поймать десятка три-четыре зайчишек и две-три лисы. Отец планировал по весне бортничать, летом мед собирать. Вокруг разнотравья полно, мед пчелы наносят душистый, сладкий. Детворе мед по вкусу, сыто делать. А взрослые сбитень делали, да нечасто, поскольку специи – перец, корица – дороги были. Лучше соли купить у проезжих торговцев или выменять, купцы за лисью шкурку фунт соли давали. А без нее никуда – и похлебка пресная, и рыбу не засолишь, не сохранишь.

В общем, жили, как все в деревне, своим трудом. Да только беда пришла, откуда не ждали.

Зимним вечером, когда все за столом сидели, ели толокнянку-затируху, снаружи крики послышались, конское ржание. Встревожились – что бы это могло быть? Отец из избы-землянки выскочил посмотреть. На улице вьюжит, через открытую дверь, что на ременных петлях висела, вмиг тепло выдуло. Зато отчетливо слышны крики. Отец сразу в жилье ворвался, схватил деревянные вилы, что у входа стояли. Лицо бледное, кричит:

– Татарва окаянная! Убегайте в лес!

И наружу выбежал. Татар боялись. Крымчаки периодически набеги делали. Но всегда летом, когда коням подножного корма избыток. А кроме того, мороз и снег не мешают коннице двигаться и еще полоняников русских к Перекопу гнать. Только раздумывать было некогда. Первуша как был в заячьих поршнях на босу ногу да в холщовой рубахе и портах, так и рванул на улицу. За ним мать и братья. А у избы отец едва сдерживает нападавшего всадника. Басурманин одолевает, конем теснит. К тому же сабля у него, отец едва успевает под удары вилы подставлять, от которых только щепки летят. Страх Первушу обуял, кинулся бежать в темноту, к лесу. За ним братья. В темноте падал не раз, слыша крики в деревне. Как и где братья и мать потерялись, не заметил в снежной круговерти и темноте. Остановился только у первых деревьев. В лес татары не заходили и не заезжали никогда. Степняки к простору привыкли, в лесу на лошади не разгонишься, к тому же ноги конские в барсучью нору угодить могут. А конь со сломанной ногой уже не помощник басурманину, а обуза, только в котел да на похлебку годится. Для татарина лошадь – и транспорт, и еда, даже печка в холодное время. Татарские кони неприхотливые, зимой копытами из-под снега прокорм добывают, сена никогда не видели. Небольшие ростом, мохнатые, выносливые и злые. Под седлом много верст пройти могут, а пахать не способны, поэтому на торгу в селах и городах вдвое дешевле наших стоят.

Первуша обернулся на деревню, да только не видно ее. Крики слышны едва-едва, звон железа. Татары при нападениях избы не жгли, ибо из соседних деревень и сел увидят, успеют жители в лесах укрыться. А еще – подмога из русских ратников с застав прийти может. Под покровом темноты, как тати, действовали. Да, по сути, разбойниками и были, грабежом жили, работорговлей.

Поперва холод не чувствовался, страх и напряжение всех сил не давали морозу проявиться. А постоял Первуша немного, замерзать стал. Далеко от опушки не уйдешь, заблудиться запросто можно. И еще – ведьм, нечистой силы боялся, не зря лес Ведьминым называли. Трясся от холода, как осиновый лист, ждал, когда утихнет все в деревне, уйдут татары. Тогда в избу вернуться можно. Брать-то у них особо нечего, бедная деревня, не должны басурмане надолго задержаться. Чтобы согреться, руками охлопывать себя стал, приседать. Да нет тепла, ветер под тонкую рубаху забирался, холодил тело. Через какое-то время носа и ушей не чувствовал, ладошками озябшими растирать стал. А потом и ноги занемели. Уселся под деревом, сжался в комок, заплакал. Себя жалко стало, братьев меньших, тятю и мамку. Крупной дрожью его било, потом вроде отпустило. Веки сами закрылись. Показалось – теплее стало. Не знал еще, что замерзает.

А в сибирской тайге замерзал такой же подросток, Петр. Только происходило это шесть
Страница 2 из 16

веков спустя. Приехал из города на зимние каникулы к дедушке и бабушке, пошел на лыжах в соседний лес. А как завьюжило, проторенную лыжню и занесло. Поплутал, пока силы были, потом уселся за елью, в затишке. Должны же его искать? Сначала холодно было, прыгал, чтобы согреться, когда устал, съежился под деревом. Показалось – угреваться начал. Не знал, что так бывает, когда замерзать насмерть начинают. Да сжалилась судьба, переместила в другое тело.

Потом скрип снега рядом. Показалось или в самом деле? А вдруг волки? Сил веки поднять уже не было. Земля качнулась, показалось – как на волнах поплыл, закачался.

Голос над ухом низкий, надтреснутый:

– Как воробышек. Еще немного – и вовсе окоченел.

Потом ветер стих, тепло стало. Кто-то по щекам похлопал:

– Не спи, парень, не проснешься. Лучше попей моего варева.

Петр почувствовал, как его губ коснулась чашка, запахло травами. Мальчик сделал глоток, другой, ощутил, как в животе разлилось приятное тепло. Мужчина приподнял его за плечи, посадил на лежанке.

– Пей до дна, сам.

Чашка едва держалась в озябших руках, варево теплое, приятное. Мелкими глотками одолел всю. А мужчина уже ботинки лыжные с него стянул, костюм спортивный, рубаху.

– Лежи, сейчас мазью разотру.

Ох и вонючая мазь оказалась! Хуже того – щипать начало: руки, ноги, спину. Но после процедуры стал чувствовать пальцы рук и ног. А мужчина не унимается:

– Полезай в печь!

Испугался Петр. Рассказывала мама сказки, где нечистая сила детей в печь сажает. Ну так то в сказках, кто в них нынче верит? Хотя избенка маленькая, потолок низкий, непонятно, как он здесь очутился.

– Не, не полезу, – отказался он. Уж лучше на мороз.

– Где я тебе баню найду? А печь погасла, однако кирпич теплый, тебе согреться, пропотеть надо. С потом и хворь-лихоманка выйдет.

Вздохнул Петр. Убежал бы, как есть, нагишом и босиком, а где выход – не знает. Темно в избе у незнакомца, одна лучина только и горит. Подошел к русской печи, потрогал рукой. Кирпичи горячие, но не обжигают. Мужчина в печь сунул кусок войлока.

– На нем сидеть будешь.

Нехотя Петр в печь забрался. Ух как тепло, жарко! Вскоре тело потом покрылось. Капли крупные, на войлочную кошму падать стали. Периодически положение тела менял, чтобы руки-ноги не затекли. Тесно в русской печи, пожалуй, взрослый не уместится. Прогрелся каждой косточкой, каждой мышцей, невмоготу уже. Взмолился Петр:

– Дядька, вылезу я, дышать нечем.

– Коли невмоготу – вылазь.

Выбрался подросток. После печи показалось – не так и жарко в избе. Мужчина дал ему полотенце льняное.

– Оботрись и рубаху надень.

– Не моя то рубаха.

– Твоя от снега намокла, я сушиться у печи с портами повесил. А ты на печь полезай, сегодня там спать будешь.

Забрался Петр на печь, сон сморил быстро. А во сне незнакомые женщина и мужчина называют Первушей, улыбаются, руки к нему тянут. Не видел он, как незнакомец длань свою над ним простер, слова шептал. А проснулся вскоре вовсе другим человеком: тело свое, а душа чужая. Память чужая и привычки тоже, но как свои уже принял.

– Дядька, а как тебя звать? – спросил он.

– Колядой кличут.

Как услышал Первуша имя незнакомца, испугался. Слышал от деревенских об отшельнике, что в лесу Ведьмином жил. Разное о нем сказывали – колдун-де, нечисть ему помогает, однако людей лечит. Кому вывих вправит, кому зубы болящие заговорит, кому грыжу вправит. Цену за пользование не назначал, брал, что давали. Репу, рыбу, муку, сало. А кто нищ был и дать ничего не мог, не возмущался, не просил. Однако побаивались его люди. Некоторые божились, что сами видели, как из печной трубы его избы черти вылазили, другие говаривали, что Коляда сам по вечерам в филина превращался, прохожих до смерти пугал.

Коляда испуг Первуши приметил:

– Наговорили люди всякое, а ты не верь. Ложись и спи спокойно. Утро вечера мудренее.

– Мне к тятьке с мамкой надо, а то…

Не договорил малец, так и уснул на полуслове. Коляда дерюжкой его прикрыл. К утру избенку выстудить может. Вздохнул, на мальчонку глядючи. Слышал и видел он, как басурмане деревню грабили. Не за полоняниками пришли, не доведешь их по зиме до стойбищ татарских, за легкой добычей явились, а уж сколько душ невинных загубили при том – не счесть. Утром-то видно будет – остался ли кто живой?

Коляда на лавке улегся, лучину задул, послушал, как ветер за крохотным оконцем завывает, бросая в него пригоршни снега. Плохо придется тому, кто сейчас в дороге, али как мальчонка – в лесу, да в неподходящей одежонке. Покрутился маленько на лавке, да и уснул.

Зимой светает поздно, встал, как и привык, – со вторыми петухами. Да не было у него петухов, как и прочей живности, время по ним просто измерялось.

Печь затопил, благо запас дров в холодных сенях был. Снега в котелок набрал, в печь поставил, пусть растопится, сыто можно сделать, а еще, отлив в чашку малую, похлебку из кореньев и толокна.

Через маленькое, в ладонь, окошко, затянутое бычьим пузырем, начал пробиваться скудный свет. Похлебка уже сварилась, булькала. Коляда взял в руки тряпку, вытащил глиняную чашку из печи. Завозился на теплой лежанке Первуша.

– Вставай, солнце встало красное. Погодка скверная будет, примета верная. Проголодался, поди.

Первуша слез с печи. Присмотрелся к Коляде. Чего в нем страшного? Зря люди пугали, добрый дядька. Его, Первушу, нашел под деревом. Обогрел, у себя пристроил. И в печи не изжарил, как он вначале боялся. Первуша помялся с ноги на ногу.

– До ветру хочешь? Одежонку свою надевай, высохла. А поверх мою меховую жилетку, вона – у двери висит. Не то продует вмиг. И за стол пора.

Ух, холодно на улице. Ветер не утихает, хотя снег почти перестал идти. А мороз за нос и уши щиплет. Все следы к избе занесло. Как к деревне выбраться? Юркнул быстрее в избу Первуша. Позавтракать, подкрепиться надо, да и честь пора знать. К отчему дому бежать, небось беспокоятся тятька с мамкой. О родных бабушке и дедушке не вспоминал, как и не было их.

За стол уселся. Деревянная ложка так и стучала о миску.

– Куда торопишься? Есть не спеша надо, не дикий же зверь.

– В деревню надо, хватились меня.

– Вот с этим погодить придется. Сам проверю, тогда решим, как лучше.

– Так тятька с мамкой…

– Цыц! Слушай, что старшие говорят.

Толокнянка с кореньями да с лепешкой ржаной больно вкусна. Первуша доел быстро. А Коляда из горшочка сыто по кружкам разливает, горячее еще. Сыто – мед в кипятке да с приправами. Каждая хозяйка по-своему его делает. Кто сушеную малину для аромата добавляет, а кто листья чабреца или иван-чая. У Коляды сыто духовитое, сладкое. Первуша выпил не спеша. Дома такой вкуснятины не пробовал отродясь. Не пожалел меду хозяин, а может – наговоры особые знал.

– Полежи на печи, полезно тебе. А я деревню проведаю. Только из избы ни шагу, заплутаешь.

– Угу.

Коляда заячий треух надел, тулупчик овчинный, валенки. Огромный, толстый и неповоротливый стал в одежке.

– Не балуй тут, травы не трогай.

По стенам висели пучки трав на деревянных гвоздиках, пахло от них запахом незнакомым. На сытый желудок Первушу в сон потянуло. Влез на печь, угрелся и уснул. Как хлопнула дверь за Колядой, уже не слышал.

Отшельник вышел на опушку. Снежок хотя и редкий, а деревню рассмотреть не удается. Да еще и ветер колючий слезу из глаз
Страница 3 из 16

давит. Обернулся Коляда – нет ли поблизости кого. Сзади деревья голые, впереди целина снежная, ослепительно-белая, до рези в глазах.

Присел, крутанулся, руки в стороны растопырив, сбив снежную пыль с елки, обернулся филином. Птица большей частью ночная, но и днем иногда увидеть можно. Большая, глаза круглые, а летает бесшумно, не то что голуби бестолковые, крыльями хлопают, внимание привлекают. Взлетел филин тяжело: с земли все-таки, не с ветки вспорхнуть. Да и к деревне полетел, набирая высоту.

Неприглядная картина открылась. Трупы – людей и домашнего скота – на дороге, возле изб. И ни одного живого, только мертвая тишина. От татар даже следа конского нет, снегом замело. Поднялся филин выше, направился к другим деревням, что по соседству. В Бродах, что на реке стояла, картина не лучше. Трупы, одна изба сгорела, еще дымком курится. Поодаль и левее Долгушиха. Название получила, потому как единственная улица вдоль речки шла, деревня длинная, долгая вышла. Избы целы, трупов нет. Стало быть – заметили пожар в соседней деревне, укрылись люди в лесу, уведя скот. Свиней с собой не брали, басурмане в пищу их не употребляли, вера магометанская не позволяла. А вот коров и лошадей вели, зачастую успевая запрячь в сани, на которых вся скудная поклажа и детвора. Тем и спасались.

Коляда даже крыльями не двигал, расправил, парил под порывами ветра. Сделал круг над лесом. Вон люди, живые все, коровы и лошади жуют сено, что в санях для подстилки лежало.

Но отшельника интересовало – где татары? Затаились в предвкушении нового нападения или ушли? Добыча-то с разоренных деревень не велика. Развернулся, набрал высоту. Зрение у филина великолепное, как у всех ночных охотников, и слух отменный. Пролетел над опустевшими деревнями, к полуденной стороне направился. Грунтовая дорога снегом занесена. Версту под собой оставил, пять, десять, а следов нет. Тревожно ему стало. Развернулся в закатную сторону. Там Рязань, город крупный, с крепкими бревенчатыми стенами, с ратниками княжескими. А в лихую годину рязанские мужики все, как один, на защиту своих земель вставали. Опять же, сомнение берет. Татарский отряд не велик, на город напасть не осмелится. Ноги оттуда можно не унести. Однако же – отрядец сей может быть частью крупного.

Опа! Кое-где следы полузаметенные конские увидел Коляда. Поторапливаться стал. А еще верст через десять, в Кабаньей балке, татар увидел. Сначала дымок узрел, а потом и самих басурман. Костры развели в низине, со стороны смотреть – и не видно. Греются у костров, в котлах походных говядину варят да кур. Для татарина мясо – главная еда, да чем жирнее, тем лучше, зимой не так мерзнешь.

Прикинул Коляда – сотни три степняков. Это уже серьезно. Предупредить рязанцев надо, благо застава порубежная недалеко. Летом-то, почитай, у каждого брода стоят, а зимой числом поменее на шляхах накатанных.

Заставу обнаружил верст через десять, пролетел мимо, опустился на дорогу в пустынном месте, обернулся из филина в прежнее обличье, к заставе направился. Приметили его, дружинник с коротким копьем-сулицей на дороге встал.

– День добрый, молодец! – поприветствовал его Коляда.

– И тебе исполать, прохожий.

– Татары числом три сотни впереди стоят, из Дикого поля пришли. Две деревни порушили, людей живота лишили. Передал бы ты своему десятнику: в Рязань скакать надо, князя известить.

– Да ну?! Сейчас все десятнику повторишь.

Дружинник на заставную избу побежал. Неуклюже, поскольку под широким тулупчиком броня латная, тяжелая. Как скрылся он, Коляда присел, крутанулся, филином обратился. Его дело – весть грозную передать, а уж дружинники сами решать должны. К князю скакать либо вылазку делать, самим убедиться. Только вылазка дорого обойдется. Не любят себя татары раньше времени обнаруживать. Дружинников стрелами калеными посекут, и вся недолга.

Первуша, пока Коляда отсутствовал, выспался. Чего в чужой избе бока отлеживать? Решил сбегать к деревне. Жилет меховой у двери висит, заместо зипуна будет. И заблудиться невозможно, по следам Коляды пойдет. Что-то долго чудной старик не возвращается. Оделся, опоясался веревкой пеньковой, что обочь двери висела, вышел из избы и попятился. В десяти шагах перед избой, прямо на следах от валенок Коляды, волк сидит. Огромный, серый, глаза зеленцой отливают. Оторопь Первушу взяла. Из избы выйти – зверь набросится. Лучше отступить. Прикрыл дверь, притих, в щелку посмотрел – нет волка. Пропал! И следов от волчьих лап нет, как будто причудилось ему. Но рисковать больше не стал. Разделся, на теплую печь залез. Случайно волк к жилью Коляды вышел или колдун такую охрану поставил? Решил спросить у дядьки, когда вернется. Не зря, наверное, люди про него разное говорят. А там – кто его знает. Лес-то Ведьминым прозывают, стало быть не Коляда главный в нем.

На крыльце ногами застучали, кто-то снег с валенок отряхивал. Первуша дерюжкой прикрылся, сделал вид, что спит. Но приглядывал через щелку.

Вошел Коляда. Усы и борода в инее, брови тоже. Отшельник тулуп снял, потер озябшие руки, к печи приложился.

– Все спать-почивать изволишь? Вставать пора.

Первуша вскочил:

– Да я не спал вовсе.

– Слушай. Был я в деревне, нерадостную весть тебе принес. Нет у тебя больше семьи.

У Первуши слезы на глаза навернулись. Как это нет? Куда тятя и мамка делись, братья его?

– Врешь поди, дядька, – насупился Первуша.

– Эх, малец, – вздохнул Коляда. – Зачем мне тебя обманывать? Вырезали-вырубили татары жителей, в живых никого не осталось.

– А как же я? – растерялся Первуша.

– Сирота ты теперь круглая, парень. Зачем из избы выходил?

Хоть и крепился Первуша, а рыданий сдержать не смог. Упал лицом на подушку, заплакал. На голову его легла тяжелая рука Коляды:

– Не стесняйся, поплачь, может, и полегчает.

Когда Первуша успокоился, Коляду спросил:

– А как ты узнал, дядька? Ну, что выходил я?

– Сам подумай.

– Волк сказал?

– Волки говорить не умеют. А ты думать учись. Дверью ты снег сдвинул с крыльца, вот я и догадался.

– Но волк же был?

– Был. Защитник он мой. Добрых людей или кто помощи моей ищет он пропустит и не покажется. А злых да с дурными намерениями отпугнет, а то и задрать может.

– Как ягненка в хлеву?

– Именно так.

Коляда уселся за стол, задумался. У Первуши на языке вертелся вопрос. Если у него теперь семьи нет, где он будет жить, что есть? Понимал – спас его от неминучей смерти на морозе в лесу Коляда. Отныне обязан Первуша спасителю, да отплатить нечем. Может хворост для печи из леса носить, дрова рубить, по хозяйству хлопотать – воды из ручья принести, посуду вымыть, другое что. Только согласится ли хозяин? Не знал – не ведал, что хозяин избушки сам ученика искал, руку приложил, чтобы отогреть да душу вложить почти в мертвое тело.

Коляда кашлянул:

– Поди сюда.

Первуша на лавку с отшельником рядом уселся.

– Предложение сделать тебе хочу, вьюнош. Ты ведь сирота и идти тебе некуда, так?

– Так, – кивнул Первуша.

– Коли не боишься меня, оставайся. Учеником к себе возьму.

– А что делать надо?

– Обучу травы да коренья знать, людей лечить будешь, пользу приносить. Человек – он заниматься по жизни чем-то должен. Кто-то пахать, сеять. Другой – бортничать или плотничать. Иные – торговать. Вот ты кем стать
Страница 4 из 16

думал?

– Как отец, пахать, сеять, жать.

– Занятие доброе, выше хлеба на столе нет ничего. Но знания за плечами не носить, спину тяжестью не согнут. Не захочешь – сам выберешь себе дорогу, как вырастешь.

– Согласен я, дядька!

Коляда приобнял мальчишку:

– Вот и славно. Стар я, знания свои да умения передать кому-то должен. Сладилось у нас.

– Сколько же тебе лет, дядька?

– До десяти считать умеешь?

– Тятька научил.

– У тебя на каждой руке пять пальцев, на обеих – десять. Мне семь раз по десять.

– У!

Раздался скрип снега, потом стук в дверь.

– Открыто, входите! – крикнул Коляда и поднялся с лавки.

Встретить гостя сидя – проявить неуважение. В избу, окутанная клубами морозного воздуха, вошла женщина, закутанная в шаль поверх длинной, до пят, телогреи.

– Ой, беда у нас, Коляда!

– Не голоси, Марфа. Что случилось?

– Басурмане хозяина моего стрелой в руку ранили. Выдернуть стрелу пытались, да только древко сломали. Как бы огневица не приключилась.

– В лесу укрывались?

– Там, там, тем и спаслись. Сейчас в избы воротились. Не можно в мороз с детьми малыми ночь да день в лесу сидеть. Замерзли все. Избы выстыли, пока нас не было.

– А то хорошо домашняя живность – тараканы да блохи – вымерзла, чище будет.

Женщина завыла, бухнулась Коляде в ноги:

– Выручай, как же мне без кормильца с тремя детьми!

– Ты из Долгушихи?

– Из нее, родимый. Третья изба с левой стороны.

– Тогда погодь, соберусь.

Коляда собрал в туесок тряпицы чистые, какие-то мази, травы, сам оделся.

– Ты, Первуша, пока в избе сиди. Нет у тебя подходящей одежонки и обувки для такой погоды. Справим еще, дай время. В печи казанок стоит с вареной репой, поешь.

Хлопнул дверью и ушел. Хорошо сказать – посиди. Первуша почти весь день один сидел. Скучно и страшно. Недобрый человек не забредет, Коляда о волке-охраннике говорил. А вдруг нечисть какая? Лес-то Ведьминым не зря прозвали. На двери никакого запора нет. Первуша вытащил ухватом из печи чугунок, открыл крышку. Запах вкусный пошел. Одну репу очистил, съел. Сладкая! За ней вторую, третью. Вкусная у Коляды еда. Чугунок крышкой прикрыл, в печь вернул, пусть томится. Возвратится Коляда, а еда теплая.

За окошком смеркаться стало. От скуки Первуша зажег лучину от уголька в печи, стал разглядывать пучки сушеных трав, висящих на стенах. Иные снимал, нюхал, вешал на место. Ну и Коляда, видно, много знает, и память у него отменная, раз столько трав да корешков знает.

Снял один пучок, понюхал. Запах приятный, даже голова слегка закружилась, поплыла. И вдруг окрик Коляды от двери:

– Брось немедля!

Первуша испугался, бросил. Как же Коляда вошел, если Первуша не слышал? Отшельник тулупчик повесил, с пола пучок подобрал.

– Не знаючи – не трогай. Это терличь, рано тебе про ее силу знать, сначала другие изучи.

– Хорошо, дядька, как скажешь.

– Травка эта, отвар ее да с наговором, позволяет в любое животное али птицу на время превратиться. Без нужды не трогай, опосля узнаешь.

Коляда присел на лавку, потер озябшие руки.

– Марфа за исцеление мужа своего добрый кусок сала дала. Пшено у меня есть, завтра кулеш знатный сварим.

Кулеш дома у Первуши делали иногда, когда было из чего. Сытное кушанье и вкусное.

– Вот что, Первуша, завтра начинаем учебу. Мне тебе рассказать и показать много чего надо. А придет весна, вместе травы собирать да сушить будем. А теперь поужинаем да спать.

Первуша засуетился. Чугунок из печи достал, на стол перед Колядой поставил. Старик хмыкнул одобрительно, всю репу съел.

– Почивать давай. Лезь на печь, а я на лавке.

– На печи двоим места с избытком, поместимся.

– Так-то оно так, только в мои годы тепло не всегда пользу приносит.

Странно Первуше такие слова слышать. По его мнению, тепло всегда хорошо, лучше, чем холод. А еще хотел спросить Коляду, почему он перед трапезой не крестится, молитву не читает и в красном углу избы икон нет. Решил – потом спросит.

Первым утром встал Коляда, следом Первуша. Чай, не в гостях, теперь это и его изба. Дармоедов нигде не любят, помогать надо. До ветру сбегал, в чугунок снега набрал. Из сеней поленьев в печь подбросил. Когда растопился снег, а вода закипела, Коляда мешочек с пшеном достал, щедро сыпанул в чугунок две полные пригоршни, помешивать деревянной ложкой с длинной ручкой стал. По избе через время запах пошел. Когда пшено разварилось, Коляда попросил:

– Ты помешивай, я сальца порежу.

Коляда ножом настрогал промерзшего сала длинными тонкими ломтями, в чугунок бросил. Дух аппетитный из чугунка пошел, у Первуши спазмы в желудке пошли.

– Горячее сырым не бывает, – изрек Коляда, вытащив чугунок из печи.

А Первуша уже ложку приготовил.

– Не торопись, отрок, немного остыть должно, настояться.

У Первуши рот слюной полон, глаз от чугунка не отводит. Коляда на лавке напротив устроился.

– А скажи, дядька, почему ты не крестишься и «Отче наш» не читаешь? – осмелился Первуша.

– Бог у каждого в душе свой. Главное, истово верить и веру свою не предавать. А ходишь ли ты в Божий дом или нет, дело второе.

Первуша не понял ничего, но подумал – попозже поймет. Тем более кулеш поспел.

– Миски давай.

Мальчик принес миски, Коляда наложил каждому полную. Было непривычно. У них дома все ели из чугунка по очереди, черпая ложками. Отправил ложку кулеша в рот. У, какая вкуснятина! Заторопился. Коляда строго заметил:

– Не поспешай, никто еду не отберет.

Стыдно Первуше стало. Начал на Коляду поглядывать. Тот ложку в рот, ждут не спеша, и Первуша повторяет. Наелись досыта.

– Теперь приступим к учебе.

Первуша полагал, что Коляда станет про травы рассказывать, а он начал о разных органах у человека. Для чего глаза человеку, уши, руки, ноги, да какие болезни приключаются, да как распознать. Первуша раньше никогда об этом не задумывался. Глаза – глядеть, ноги – ходить. По младости лет болезни его не коснулись. Так – чихал иногда да сопли пускал, когда простужался, но это редко бывало. Мать в таких случаях малиной сушеной поила да в бане парила. Только баню натопить не просто. Пока воды в котел натаскаешь, дров принесешь да протопишь баню, полдня уходит. Потому мылись всей семьей сразу, впрочем – как все в деревне. И теперь слушал Коляду, открыв рот. Не обремененный знаниями молодой мозг впитывал каждое слово, как губка.

Сколько шли занятия, неизвестно. Коляда сам прекратил:

– На первый раз хватит. Начнем одежонку тебе ладить. Я буду делать, а ты смотри.

Вытащил из угла кусок плотной ткани.

– У купца проезжего две весны назад выменял. Я ему шкурку лисы, а он мне – ткань. Полагаю – тепло в ней будет. Давай мы тебя обмеряем.

Измерял веревочкой с завязанными на ней через равные промежутки узелками. Угольком сразу писал на скобленых досках стола. Первуша в первый раз увидел, как выглядит цифира. Коляда посмотрел на мальчика:

– Ты грамотен ли?

– Не учили родители.

– Плохо.

– Так у нас в деревне только староста умел читать.

Коляда хмыкнул:

– Непаханое поле. Считать не можешь, читать не умеешь. Ладно, поправим.

Ножом на столе по меркам Коляда разрезал ткань. Не сукно, но плотная. Из деревянного ящичка достал иглу, нитки, уселся сшивать.

– Ты смотри, Первуша, как делается. Потом сам такожды шить будешь.

Со штанами не заморачивались. Сами шили, кто
Страница 5 из 16

побогаче – на торгу покупали. Штаны шили широкие, не по размеру. И худой их носил, и толстый, а не спадали чтоб, утягивали гашником – веревкой, вшитой в пояс. В повседневной носке ткани серые, черные. Для праздничной одежды – яркие, цветастые: голубые, красные, желтые. Иной раз человек выглядит как попугай – красная рубаха, синие штаны, желтый колпак на голове. Зато глаз радует.

Когда штаны были готовы, Коляда протянул их Первуше:

– Облачайся, полюбуемся. Не все тебе в портах ходить.

Такую обновку Первуша раньше не носил. Руки дрожали, когда надевал. Покрутился, повертелся.

– О! Добрым молодцем стал. Жаль, что зеркала нет.

Что такое зеркало и для чего оно нужно, Первуша не знал.

– Обувку тебе зимнюю еще надо справить, – покачал головой отшельник. – Да еще шапку, зипун или тулуп. Ноне ты для выхода из избы не годен.

За заботами вечер настал. Поужинали, спать легли. Следующим днем Первуша встал одновременно с Колядой. Сам печь затопил, принес снега в котелок, в печь поставил. Коляда смотрел с одобрением. Когда вода закипела, отшельник спросил:

– Кулеш понравился?

– Ага, так бы и ел все время.

Коляда усмехнулся:

– Каждый день, так через седмицу надоест. Ладно, вари.

А сам вышел. Первуша сначала растерялся. Потом вспомнил, что делал Коляда. Всыпал пшено, стал помешивать ложкой. Когда пшено разварилось, стало пахнуть, нарезал сало. Точно повторял все, что видел вчера. В чугунок накидал тонких пластинок розового сальца. Снова помешивал. Вроде бы готово. Отодвинул чугунок на край. Здесь не остынет и не переварится. Вошел Коляда:

– Запах хороший. Угощай.

Первуша рад стараться. Взяв тряпку, чтобы руки не обжечь, перенес чугунок на стол, миски поставил, ложки положил рядом.

– Все правильно сделал. Ну, попробуем.

Коляда ложку в чугунок запустил, перемешал, зачерпнул немного, положил в рот, закрыл глаза. Первуша следил за ним с замиранием сердца. Одобрит или поругает? Коляда кивнул:

– И я бы не сделал лучше.

Оба наложили по мискам, принялись за еду. Уже после Коляда распорядился:

– Лопату возьми в сенях, крыльцо от снега очисти.

Первуша в новые штаны облачился, натянул заячьи поршни, жилет надел. Вышел, а недалеко от крыльца волк сидит. Посмотрел на Первушу, зевнул лениво, отвернулся. Первуша осмелел. Снег убрал, даже некое подобие дорожки сделал. Раскраснелся, тепло стало. В избу зашел, а Коляда за стол приглашает:

– Учиться пора. Сытое брюхо к учению глухо. Размялся, проветрился, за дело пора.

Сначала занимались счетом. Коляда показал, как пишутся цифры, что означают, складывание и вычитание. С непривычки у Первуши голова к концу занятий кругом пошла. Коляда заметил, что Первуша устал.

– Теперь давай о травах поговорим. Да не о тех, что коровам в пищу идут, а о лечебных.

Сперва рассказывал, как собирать. Целая наука. Одни надо сорвать до восхода солнца, до сокодвижения, другие – в полдень, третьи уже в сумерках. И сушить только в тени, на ветерке.

– Для начала хватит. Одевайся, в лес идем.

Первуша обрадовался. Все лучше, чем в избе сидеть. Как только вышли, волк в лес ушел. Коляда шел по лесу:

– Это что за дерево?

– Любой знает – береза.

– У нее почки хворям помогают.

– А от чего?

– После расскажу. А это какое дерево?

– Елка.

– Ну, это очень просто. А это?

Первуша задумался. Береза – у нее ствол белый, не спутаешь ни с чем. Ель всегда зеленая, вместо листьев иголки. А как узнаешь дерево, если листьев нет?

– Дуб это, – усмехнулся Коляда.

И объяснил – по каким приметам узнать можно. Занятия шли день за днем, с утра до вечера, если не приходили просители. Кто болящий, а другие пришли снять порчу али на жениха приворот сделать. И каждый в благодарность туесок с маслом оставлял, либо узелок муки, либо кринку сметаны, даже раз куриную тушку принесли. Благо холодно, мороз, продукты не портятся. Коляда подношениям рад, ведь в избе второй едок прибавился. Первуша, когда болящие или просители приходили, взбирался на печь, лежал тихо, чтобы не мешать. Смотрел, впитывал, запоминал.

Если какой-то момент упускал, после ухода гостя переспрашивал. Коляда не ругался, объяснял подробно. Первуша уж и забыл, что когда-то, в первые дни, боялся Коляды. Люди разное говорили, а оказалось – вполне добрый дядька, болящим помогает травами да заговорами. Не далее как вчера больные зубы селянину заговорил.

Каждый день, с утра и до ночи, учился Первуша. Счет освоил. Буквицы выучил, читать мог, правда, медленно пока. А еще – травы. Как выглядят, чем пахнут, от чего помогают.

Солнце с каждым днем светило ярче, снег оседать стал, в воздухе теплом повеяло. Первуше больше на природе нравилось, чем в лесной избе Коляды. Но понимал – бесценные знания старик-отшельник ему передает.

Еще через месяц снег бурно таять начал, землю развезло, ни пройти, ни проехать. Ни купцы по шляху не ехали, ни селяне к Коляде не ходили. Ручейки в мутные, полноводные реки превратились. Однажды Первуша спросил Коляду:

– А куда волк делся? Уже седмицу его не вижу.

– Что ему сейчас здесь делать? Ни друг, ни враг по такой грязи пройти не может.

В такую распутицу в избушке жили, как на острове. Хорошо, у Коляды запасы провизии были – крупы, съедобные коренья, льняное масло, мука и соль. Месяц, пока не подсохло, продержались.

Потом заметно потеплело, подул ветерок, земля просохла, только в низинах было влажно и топко, так их обойти можно. В избу к Коляде сразу народ потянулся, страждущих скопилось много. Кто животом мается, кому грыжу Коляда вправлял, а кого от испуга заговаривал. В избе свежие продукты появились, селяне отдаривались продуктами собственного производства. Через седмицу поток посетителей иссяк.

– Пойдем по лесу пройдемся, – сказал утром Коляда.

Воздух в лесу чистый, ароматами напоен. Почки набухли, кое-где уже лопнули, нежные листики проглядывают. На возвышенных местах, где земля прогрелась, подснежники появились. Возле одного из старых, трухлявых пней Первуша змею заметил: лежала неподвижно, на солнце грелась. Отпрянул в сторону.

– Чего испугался? Выползок это. Змея из старой шкуры выползла, потому как выросла, старая шкурка мала стала. У змей зрение плохое, она твое приближение всем телом чует, как земля дрожит. Не хочешь ее беспокоить – замри на месте, она тебя чувствовать не будет, уползет.

– Боюсь я этих ползучих гадов! – наморщился Первуша.

– Когда идешь – под ноги смотри, а также на низкие ветки. Змеи иной раз на деревья заползают.

– Укусить хотят?

– Больно ты им нужен! За птичьими яйцами лазают. По весне птицы гнезда вьют, а для змей яйца самое лакомое кушанье.

– Мерзость какая!

– Не скажи! Высушенный змеиный яд, коли в пропорции нужной с жиром смешаешь, отличное средство от болей в суставах али когда поясницу скрутило. Отрубленная змеиная голова хороша как оберег двора. Чуют змею дикие звери, стороной обходят.

Много чего рассказывал Коляда об увиденных травах. Когда обратно шли, Первуша отважился задать вопрос, мучивший его давно:

– Скажи, дядька, только без обиды. Ты не колдун?

– Я? – удивился Коляда. – Нешто я похож? Видел ли ты, чтобы я зло кому творил? Людям помогаю за мзду малую, да ты сам видел. Вот Пахом-мельник, что за Долгушихой на хуторе живет, тот чернокнижник, его опасаться надо.

– А что такое
Страница 6 из 16

«чернокнижник»?

– Человек, который читает книги о колдовстве, чертей или нечистую силу себе в помощь призывает.

– Как же колдуна от обычного человека отличить можно?

– Взгляд у него особый, а еще – папоротника он боится, уходит сразу. Да много чего, не только папоротника. Еще перекати-поле или плакун-траву.

– Ты мне их не показывал.

– Время не пришло. Нет их сейчас в лесу. А как появятся, обязательно покажу. Летом будут, ближе к концу.

– Дядька, а ты сам нечистую силу видел?

– Встречался, было дело. Ты думаешь, почему в лесу нашем деревья кривые?

– Ведьминым его называют.

– Правильно, потому как Баба-яга сюда на шабаш иногда является.

– Да ну!

– Вот тебе и да ну. Да не одна.

– Как же она тебя не тронула?

– Круг ножом вокруг себя очерти да произнеси «чур меня». Рядом вертеться будут, а через черту не перейдут.

– А леших, домовых, банников или водяных встречал?

– Прячутся они от людей, не показываются. Ты к ним спокойно относись, в их владения не вторгайся, и не тронут. Вечером домовому угощение приготовь, в углу поставь, так он пакостить не станет, о недруге предупредит.

– Все же стремно с нечистой силой общаться.

– Где ты только таких слов нахватался? Не от меня, это точно. А насчет нечистой силы – не используй ее и сам чист будешь.

Некоторое время шли к избе молча.

– Первуша, вот ты о чем мечтаешь?

– Поесть, хорошо бы кулеша с салом.

– Я не об обыденном. Вот вырастешь, недолго ждать, годков пять всего. Что делать будешь?

– Как и ты – людей пользовать, добро приносить.

– Похвально.

– А еще крымчакам отомстить за семью мою.

Коляда аж крякнул:

– Эка! Что ты один можешь против орды?

– Подрасту – придумаю.

– Ну-ну, прапор тебе в руки и божья помощь.

Прапором называли знамя, стяг. У князей он черным был, с ликом Иисуса из Назарета.

– Отец как-то говорил: долг платежом красен. Вот и я должок вернуть хочу.

– Отомстить.

– Хоть бы и так.

– А Иисус велел обидчиков прощать.

– В его время татар не было.

Коляда только головой от удивления покрутил.

Это же надо, как рассудительно отрок отвечает. С того дня каждое утро в лес выходили. Понемногу вдвоем собирали почки березовые, травы, только-только появляющиеся из земли.

Как-то Коляда к болящему ушел, причем Первушу не взял. Первуша травы перебрал, что днем собрали, в небольшие пучки связал, повесил на веревочке сушиться. Потом приятное дядьке сделать решил – обед сварить. Чугунок с водой согрел, репу порезал в кипящую воду бросил, капусту потом нашинковал – и в котел, да разных трав ароматных по паре листочков. Как похлебка сготовилась, в сторону чугунок отодвинул. Не перекипит, но и не остынет. Яиц сварил, каждому по паре. Не далее как позавчера девица за наговор десяток яиц принесла. Уселся, довольный собой. Все время не зря провел.

Дверь без стука отворилась, вошла молодица лет тридцати. Лицо – кровь с молоком, телом крепка, одета не по-весеннему, в яркую поневу. Такую одежду летом носят. Почти пропела от порога:

– День добрый!

– И тебе того же, – кивнул Первуша.

Не понравилась она ему сразу. Не постучала, тем самым не проявив уважения к хозяину, да и глаза нехорошие, пронзительные, так и шарят взглядом вокруг.

– Хозяин где? – стала расспрашивать незваная гостья.

– К болящему ушел, возвернуться вот-вот должен.

– Так я подожду. Ты кто будешь?

– Ученик его.

– Чем у тебя так пахнет? – потянула носом молодица.

– Похлебкой.

– Мог бы гостью угостить.

Сказала требовательно, не попросила. Таких гостей в избе у Коляды Первуша еще не видел. С каждой минутой гостья нравилась ему все меньше и меньше.

– Хозяин придет, у него проси. Я лишь ученик, не хозяин в избе, – ответил Первуша.

– Как тебя звать, отрок?

Предупреждал Коляда – не называть имени первому встречному-поперечному. Вспомнил о том Первуша, назвался Иваном. Молодица поморщилась. Первуше на миг показалось, что не белые ровные зубы у нее показались, а желтые клыки. Нехорошо на душе стало. Ни Коляды нет, ни волка у порога. Тот бы непрошеную гостью не пустил.

Молодица прошлась вдоль стены, Первуша сразу по звуку опознал – хозяин возвращается. Коляда вошел, увидевши гостью, нахмурился:

– Зачем явилась, Кумара?

– Тебя проведать, давно не виделись.

– Я по тебе не соскучился, век бы тебя не видел.

Таких слов по отношению к гостям Коляда не говорил никогда.

– Фу, какой ты! Нет чтобы с женщиной поговорить. И отрок твой Иван такой же негостеприимный.

И тут произошло превращение. Кожа на лице молодицы стала усыхать, появились морщины. Изо рта появились два торчащих клыка, нос сгорбился, крючковатым стал. А потом вместо поневы какие-то лохмотья появились. Крутанулась Кумара на одном месте, обратилась в облако дыма да в печь, вылетела через трубу. Первуша не видел, как снаружи из трубы зола полетела, потом дым повалил. Да не струйкой вверх, а закрутился коленцами замысловато да истаял без следа.

Первуша такие превращения в первый раз видел. Честно говоря – испугался. Одна надежда на Коляду была. Отшельник посмотрел на мальчика:

– Испугался?

– Есть немного.

– Ведьма это, не молодица, Кумарой звать. В здешнем лесу обитает, оттого все деревья гнутые. Считай – знакомство свел. То, что имени настоящего не сказал, – молодец. Иначе порчу навести могла. Никогда не позволяй даже волоса со своей головы али бороды взять.

– Я и подумать не мог. Молодица вошла, думал – болящая или просить заговор явилась. А оно во как обернулось.

– Легким испугом отделался. Нож всегда при себе имей. Заподозрил только, сразу круг ножом и «чур меня».

– Да помню я. А почему волка нет? Он бы не пустил ее на порог?

– Сложно сказать. Волк-то сразу бы учуял, только он против людей способен противостоять. А она – нечистая сила, волк вреда ей не причинит. Скорее она сама его во что-нибудь превратит. Скажем – в пень трухлявый.

– Неуж так сильна?

– Против обычных людей, не сведущих в защите, да против скотины – конечно. Ночью мертвецов из могилы поднять, их руками скот передушить или иную пакость учинить способна.

– Мерзость какая!

– Осторожен всегда будь. Они любое обличье принимать могут – ребенка, мужчины, животного, даже предмета.

– Что – пуговицы даже?

– Нет, сообразно телу. Бревна или камня. И еще важная примета. Нечистая сила отражения не имеет. Вот ты купался в стоячей воде? Скажем – озере или пруду?

– Купался с мальчишками.

– Когда ветра или волн нет, можно себя видеть на воде. А нечисть ни в воде, ни в зеркале не видна. Рядом стоит, а отражения нет – как пустое место.

– Коляда, а давай зеркало купим, пусть маленькое?

– Я бы не против, но больно дорогая безделица.

– Почему безделица?

– Смотреться только в нее. Это богатые любят.

– Сколько же стоит?

– Никак купить хочешь?

– Хочу.

– Лисьих шкурок так десятка два надо отдать. Да и то зеркало бронзовое будет, полированное. А уж ежели стеклянное, так куницы десятка три, потому как заморские.

Первуша не унимался:

– Размером с ладошку если?

– Вот прилип как репей. Не знаю. Со дня на день обозы купеческие пойдут из Крыма на Москву, узнай у торговых людей.

Первуше не красоваться надо. Уж больно неприятным было первое знакомство с нечистью. Руку на сердце положа – испугался задним числом. А коли средство
Страница 7 из 16

хорошее опознать нечисть есть, почему не воспользоваться? И шкурки были. Зимой силки ставил рядом с избой. Лисицы не попадались, но десяток зайцев и енот нашли свою погибель. Коляда планировал выменять их на запасы пропитания – крупы, муку.

Как потеплело да земля просохла, Первуша на ручьях и реке сети стал ставить. Свежая рыбка – хорошее подспорье к столу, а коли улов богатый был, так потрошил, солил густо, вывешивал сушиться. О коптильне горевал. У них в семье была. Как избыток рыбы, так в коптильню. Прокоптится рыба дымком – вид золотистый, пахнет вкусно. Такую рыбу выменивали на продукты, иной раз сами ели. Собрать камни в лесу можно, только из чего раствор делать? Первуша как-то советовался с Колядой, думал глину использовать. Не одобрил отшельник. Высохнет глина от пламени и жара, потрескается. На извести и куриных яйцах надобно, а где их взять?

После того как сети ставил, на опушку леса выбегал, к дороге. Всматривался в даль – не тянутся ли купеческие обозы? Нет, не видать. То ли рано, то ли другой дорогой едут.

После постановки сетей с Колядой ходили по лугам, по лесу. Целебные травы искали, съедобные растения вроде дикого лука. А летом грибы пошли. Коляда собирал все, не брезговал мухоморами и бледными поганками. Учил Первушу, как грибы различать, что можно есть, а что нельзя. Первуша удивлялся:

– Сам говоришь – поганки есть нельзя, а собираешь. Вон у избы – целая веревка мухоморов и поганок сушится. А зачем?

– Для нечисти. Погоди немного, на Ивана Купалу ведьмы шабаш устроят, да всякие мавки и лешие соберутся. Для них такие грибы – лучшее угощение.

– Зачем их угощать – привечать? Мерзкие они.

– Враждовать с ними не надо, как и дружбу водить. А нагрянут – угостил несъедобной дрянью, они довольны, не пакостят.

Коляда старался не конфликтовать ни с кем. Однако обидчикам спуску не давал. Однажды Первуша сам видел. Через речку мост деревянный, узкий. Они вдвоем на него взошли, уже почти миновали, как с другой стороны мужик на подводе въехал. Кнутом щелкнул, заорал:

– Уступи дорогу, голь перекатная!

А как уступить, если телега во всю ширь моста? Коляда ругаться не стал – пустое дело. Вернулся назад. Мужик проехал, изгаляясь, кнутом шапку с Коляды сбил, ухмыльнулся. Отшельник вслед бросил:

– Над стариком да малым изгаляешься. У всякого дурня ума хватит, да твоя пустая голова пострадает.

Мужик услыхал те слова, обернулся, крикнул:

– Мели, Емеля, твоя неделя!

А как обратно шли, недалеко от моста этого мужика встретили. Один идет, без лошади и телеги. Вид понурый, голова опущена.

– Что не весел, голову повесил? Ай беда какая? – осведомился Коляда.

– Разбойники напали, отобрали лошадь и телегу с добром, а самого кнутом отхлестали.

Мужик в доказательство рубаху задрал, спиной повернулся. На коже рубцы красные, свежие.

– Ай-яй-яй! Нехорошо как. Ты в церкви свечку Николаю-угоднику поставь, что жив остался. А в следующий раз язык попридержи, не то вместо головной боли головушки-то вовсе лишишься.

Мужик вместо сочувствия и жалости нравоучение получил. Когда он скрылся из вида, Первуша спросил:

– Это ты ему напророчил и сбылось?

– Не, тати без меня появились. Видение было.

– Почему мужика не остановил, когда он по мосту ехал?

– Не поверил бы. А так – урок получил.

– А вдруг убили бы его?

– В видении того не было.

Первуше интересно стало. Раньше Коляда ни про какие видения не говорил. Был разговор, что после того, как съешь немного сушеных мухоморов, бывают видения. Причем видится то, чего в обычной жизни не бывает. А посему такие грибы есть нельзя, в бреду мухоморном можно совершить поступки, о которых потом жалеть долго придется, иным – всю жизнь. Тогда почему у Коляды без всяких грибов видения бывают, а у Первуши – нет? Приглядывать за отшельником отрок стал. Раз Коляда сам не говорит, стало быть, время не пришло, но интересно очень, любопытство раздирает. Причем осторожничал. Если заметит Коляда, нехорошо выйдет, вроде как выведывает то, что знать не положено. Две седмицы осторожничал, пока выведал. И получилось обыденно. Утром до ветру вышел, а после росой с трав умыться. Коляда сказывал – для здоровья полезно, особенно девкам да молодицам. Вернулся в избу, в сени вошел, а Коляда приговаривает что-то. На ногах у Первуши заячьи поршни, шаг легкий, бесшумный. Замер отрок в сенях, к щелке дверной припал. Коляда же за столом сидит, толстенную книгу открыл, смотрит на листы. Потом заклинание говорить стал. Первуша в слух обратился, дыхание затаил. Нехорошо подслушивать и подглядывать за учителем, но уж больно хотелось узнать, что за видение такое?

– Заклинаю старыми богами вещую книгу, – бормотал Коляда почти шепотом, но Первуша отчетливо слышал каждое слово. – Откройся, покажи, что день грядущий несет.

Видимо, что-то в книге было занятное, потому что Коляда впился взглядом, даже моргать перестал. От листов исходило слабое сияние, сравнимое с лучиной. Потом сияние, бледный свет померкли. Коляда вздохнул, поднялся, поднял руку вверх, приподнял доску, в образовавшуюся щель положил фолиант, предварительно завернутый в чистую тряпицу.

Первуша шумно выдохнул.

– Ты уже здесь? – вздохнул Коляда.

– Да, учитель, вернулся.

– Тогда садись, завтракать будем.

Глава 2

Ученик

Несколько дней Первуша не мог дождаться, когда Коляда уйдет. Когда отшельника пригласили в Долгушиху снять порчу со скота, Первуша вышел на крыльцо, вроде как проводить. Едва Коляда скрылся из вида, Первуша притащил из сеней чурбачок, встал на него, ибо не доставал со своим ростом до потолка. Толкнул одну доску, другую, лишь третья легко подалась. Первуша на цыпочки встал, пошарил рукой, пальцы наткнулись на сверток. Потянул на себя. Ого, тяжелый фолиант, фунтов пять-шесть. Находку на стол уложил, трясущимися руками холстину развернул. На обложке из телячьей кожи разные лики – мужчин, женщин, да незнакомые. Осторожно, бережно начал перелистывать страницы. На каждой – картинка, или, иначе, парсуна. Наткнулся на изображение татар на конях. Ошибиться он не мог, такого же – скуластого, с раскосыми глазами – он видел в своей деревне, когда тот на отца нападал. Колебался немного, понимал, что Коляда книгу не зря прячет, не хочет Первушу с ней знакомить, видно, пора не пришла. Но не удержался. На крыльцо выскочил – не возвращается ли Коляда? Не видно. Уселся на лавку. Память хорошая, не обремененная многими знаниями, быстро припомнил, что Коляда говорил.

Сам произнес заклинание. Несколько мгновений ничего не происходило, потом от страницы слабое свечение пошло, а парсуна ожила. В испуге Первуша отпрянул было. Невидаль небывалая! Неживое, а парсуна двигается. С десяток степняков на конях по снегу, по заметенной грунтовой дороге скачут. Первуша взглядом впился, так же как и Коляда. А татары к его деревне подъезжают. Деревню он сразу узнал, чай, год в ней прожил. Вот уж их полуземлянка-полуизба. Отца видно, как навстречу татарину выскочил с деревянными вилами. Первуша дышать перестал, боялся каждую деталь пропустить. Себя увидел со стороны, как убегал полуодетый в лес, братьев своих. Временами густо идущий снег, да с ветром, видение закрывал. Тогда Первуша от досады и возбуждения кулаками по столу стучал. А потом на странице увидел, как
Страница 8 из 16

конный татарин братьев его догнал. Соскочив с коня, кожаным ремешком связал обоих, перекинул через круп коня позади седла. Видение на странице к их жилью вернулось. Первуша вскрикнул, как от боли. На снегу окровавленный отец лежит, а у входа мать. Мертвая, раскинув руки, как будто вход в избу пыталась закрыть.

Первуша хоть и крепился, а слез удержать не смог. От горя захлопнул книгу, в ткань завернул. Утерев рукавом рубахи лицо, уложил книгу на прежнее место, доску прикрыл. Усевшись на лавку, зарыдал. Через время спохватился: Коляда скоро вернуться должен, чурбак увидит в избе.

Подхватился, деревянный обрубок в сени отнес. Окинул взглядом избу. Вроде все в порядке. Стало быть, не вся его семья погибла. И сам он уцелел, и братья его. Только где они сейчас, живы ли? Занятная книга, знать бы еще, как обращаться с ней. У Коляды не спросишь. За волосья оттаскает или уши надерет. Однако потом, когда учитель уйдет, можно снова попробовать узнать, где братья. Отца с матерью уже не вернешь, а братьев можно. Как он это сделает, не знал. Но надежда возродилась. Повзрослеет, заработает, за деньги рабов из плена выкупить можно. Слышал о таком, говаривали в деревне. А не случится – выкрасть. Не знал он, что выкрасть можно, а вернуться почти невозможно. По всей степи дозоры крымчаков шастают. Пропускают купеческие обозы, по Ясе еще со времен Чингиз-хана трогать и грабить торговых гостей запрещалось под страхом смерти, как и служителей церкви, юродивых. Для остальных требовалось предъявить пайцзу, своего рода разрешение на проезд. Но главное – он теперь знал, для чего жить.

А когда возвращал Вещую книгу на место, нащупал еще один сверток, но побоялся брать. По времени Коляда скоро возвратиться должен; если обнаружит, что Первуша хозяйничал, может осерчать, даже выгнать. Учителем своим Первуша дорожил. Мало того что Коляда спас его от неминуемой смерти в зимнем лесу, так еще приютил, поил-кормил, уму-разуму учил. Первуша был учителю благодарен и не хотел, чтобы учитель был на него в обиде. За добро положено отвечать добром.

Но все же хоть и открыт был Коляда и добр к ученику, а кое-какие секреты имел. Первушей же двигало любопытство. Коляда знал много, и ученик хотел перенять от него знания. Он понимал, что ни отец с матерью и никто другой окрест не смог бы дать ему и толику тех знаний, которым его обучил отшельник.

А Коляда учил – то лозоходству, умению находить с помощью лозы в руках водные источники под землей. Наука нужная. Прежде чем селянин колодец рыть начнет, зовет Коляду. Тот пройдется с ветками лозы по двору, точно место укажет. И ни разу не обманулся. Там, где копали, вода близко к поверхности подходила.

Да обмолвился как-то, что этим же способом клады искать можно.

– А чего же тогда без денег сидим? – удивился Первуша.

– Зелен ты еще и глуп.

Но рассказал. Если деньги или другие ценные вещи зарывали для сохранности в землю, то называли кладом. Для того чтобы клад случайно не нашли, клад запирали заклинанием. Такие клады охранялись кладовым духом. Кто без знания заклинания на клад случайно натыкался, того кладовик губил. Обойти заговор можно было, лишь сорвав цветок папоротника на Иванов день, иначе – 24 июня, прозываемый еще в народе Ивана Купалы, а в христианстве – Иоанна Предтечи. В эту ночь язычники приносили богу Купале жертву купанием. Праздновали этот день еще в Древнем Риме, в Европе. Причем, как заметил Коляда, все травы, собранные в эту ночь, имеют особую чудодейственную силу.

– Так что, если не хочешь себе беды нажить, не ищи чужие клады, – подвел итог беседы Коляда.

– А если нашел? – не унимался Первуша.

– Экий ты настырный. Тогда скажи: «Чур! Чур! Свято место, чур, божье да мое». Потом шапку с головы скинь. Стало быть, голову свою в залог оставляешь, что никому о кладе не поведаешь. И проговори обязательно: «Чур, рассыпься!»

Через несколько недель, когда Коляда ушел в деревню, Первуша все же не удержался, проверить решил – что там за сверток рядом с Вещей книгой лежит. Снова чурбачок из сеней притащил, доску на потолке приподнял, рукой сверток нащупал и извлек. На стол бережно уложил, тряпицу развернул. Шевеля губами, прочитал буквицы. «Библия». О! Удивительно сие! Коляда при Первуше ни разу в церковь не ходил, о Боге не говорил, а Библию на чердаке держит. Первуша осторожно полистал книгу. Листами читал. Да так увлекся, что не заметил, как время пролетело. Спохватился, когда солнце через оконце в избу заглянуло – так в полдень бывало. Книгу снова в тряпицу обернул, вернул на место.

Бросился обед готовить. Когда Коляда уходил по делам, все хозяйственные дела на Первушу ложились. Приготовил похлебку грибную. Белые грибы по сытости и пользе не хуже мяса, даже запах очень аппетитный. И еще иван-чай заварил, медку добавил. Почти сыто получилось.

А тут и Коляда пожаловал. Да не пустой, за труды свои селяне щедро одарили. Большой и душистый каравай хлеба пшеничного, большой шмат сала да крупы-гречихи фунтов пять. Неплохой прибыток.

Коляда носом потянул:

– Вкусно пахнет! Дай угадаю: грибы белые в похлебке и иван-чай с медком.

– У тебя нюх, дядька, как у зверя дикого!

– Поживи с мое, – отмахнулся Коляда. – Накрывай на стол, полдничать будем.

Пока Первуша с чугунком и мисками суетился, Коляда хлеб порезал на крупные куски. По избе хлебный дух поплыл, ноздри защекотал. Давненько Первуша свежего хлеба не вкушал. Они с Колядой иной раз пекли лепешки, но это не то совсем.

Приступили к трапезе. Вкусно. И похлебка хороша, а хлеб можно и один есть такой аппетитный. Обед сытом запили. Первуша и спроси отшельника:

– Дядька, а ты в распятого Христа веришь?

Благодушие после сытного обеда с Коляды вмиг слетело. Брови нахмурил, в глаза Первуше уставился:

– У каждого человека вера своя. Ты же веришь, что утром солнце взойдет.

– То другое. Солнце всем видать.

– Думаешь, если Бога не видно, то его нет?

– Тогда почему в церковь не ходишь? Отец и матушка перед едой молитву читали «Отче наш».

– Бог у каждого в душе. А священники всего лишь посредники между людьми и Богом. Давай договоримся: пока в лета не войдешь, о Боге ни слова.

Первуша кивнул. Что ему еще оставалось?

Чтобы спорить, надо самому знать много. Он всего лишь ученик. Только непонятно ему, кто Коляда. В деревне колдуном называют, один раз даже слышал брошенное в спину: «Чернокнижник!» А какой из Коляды чернокнижник, когда такой книги в избушке нет. Библия есть и Вещая книга, так они цвета не черного. По мнению Первуши, колдун злым должен быть, а Коляда людей лечит, скот. Какой же он колдун? Сами селяне обзывают, сами же помощи просить ходят – непонятно.

Через две седмицы дошел черед до изучения трав ядовитых. Про волчьи ягоды Первуша с юных лет знал. Соседский мальчонка отравился, мучился долго, но выжил. Коляда цикуту показывал, вех называется. Дал понюхать.

– Чем пахнет?

– Вроде сельдереем.

– Правильно. Почти все травы свой запах имеют. Смотри на цветки, на плоды, на листья, нюхай. Тогда не отравишься. Хуже, когда в пищу или питье подсыпать могут сушеные листья в виде порошка или отвара в питье. Горечь во рту появится, боли в голове и животе, холод во всем теле, потом падучая бить начнет, и смерть наступает.

Первуша не знал, что на Руси столько ядовитых растений.
Страница 9 из 16

Коляда выложил на стол пучки трав, причем брал не голыми руками, а тряпицей.

– Запоминай. Это болиголов, пахнет мышатиной. Ну, это ты знаешь – волчьи ягоды, или сонная одурь. А это – ворожея-ягода, она всегда одна на растении, иссиня-черная. Обрати внимание на черемицу. Самая быстрая смерть от нее. Через три часа от силы – остановка сердца. А самая долгая и мучительная смерть от клещевины – седмицу отравленный болеть будет: кровотечения отовсюду, потом дышать человек перестает. А это волкобой, его еще прострелом называют или голубым лютиком. Пахнет хреном. Стой! Не нюхай даже! Даже запах ядовит, потому в избе не храни, в амбаре либо в сенях. А это дурь-трава, или собачий мак, в народе беленой называют. Запах отвратительный, гнильем пахнет. А вот эту траву сам назвать можешь?

Видел нечто похожее Первуша раньше, отец показывал, когда жив был.

– Дурман-трава?

– Точно! Еще есть, но смертельно опасные только эти.

Коляда битый день рассказывал, где растут, когда собирать, как остерегаться, как настои и отвары делать, какие противоядия применять. К вечеру у Первуши голова кругом пошла. Спать лег без ужина, а утром спросил у Коляды:

– Зачем мне про злопакостные травы знать? Сам говорил – добро людям нести надо.

– Говорил, – не стал отказываться Коляда. – Только и люди разные есть. Знания могут пригодиться. Но главное – дети по незнанию травятся. Ты по признакам определить должен – воронью ягоду он съел или волчью? Позавтракаем, про ядовитые грибы расскажу.

Оказывается, травы и кустарники, несущие смерть, еще не все. Грибов тоже оказалось множество, а не только мухомор да поганка.

Третьим днем Коляда поведал о травах, применяемых для разного рода превращений, – белоголовнике, адамовой голове, плакун-траве, чертополохе, полыни, терличь, руте. Эти травы Первуше интересней. Не смерть несут, облик другой, но для превращений надо знать заговор.

После ядовитых трав пришел черед ядовитых тварей – пауков и змей.

– Первым делом при укусе змеи яд из раны отсоси. Только не глотай, сплевывай и рот полощи обязательно. До чистой крови соси. Язык и губы от яда неметь будут, не обращай внимания, отойдет. Но промедлишь чуть – умрет человек в муках.

Чем больше Первуша узнавал об окружающем мире, тем осторожнее становился. И лес, и луг, и река не всегда безопасны, смертельная неожиданность под каждой корягой или в дупле дерева прятаться может.

Прошел год. Первуша повзрослел, подрос. В природе похолодало, опали листья, зарядили дожди, а потом и мороз ударил, снег принес. Сугробы сразу по пояс навалило, ни пройти, ни проехать. Движение замерло. Санный путь еще торить надо, а реки не встали. Льдом покрылись, но тонковат еще лед. Как окрепнет, около пяди толщиной будет, тогда селяне на лошадях с санями по рекам поедут. Путь получается гладкий, не то что ухабы на дороге. Одно опасно – на промоину нарваться. Они в тех местах бывали, где со дна ключи били. Кто постарше, поопытней, поглазастее, те места гиблые примечали, на деревьях зарубки делали, чтобы со льда их видно было.

Хорошо, припасы на зиму Коляда с Первушей сделали. Муку да крупу припасли, сальца бочонок, рыбы сушеной, соленой и копченой. Это уж Первуша расстарался. А еще соль и перец в запасе, да коренья съедобные, да фрукты сушеные. Груша-дичок да яблочки, а еще орехи лесные, репы мешок да лука столько же. Самые морозные месяцы, январь да февраль, в избе переждать можно, в тепле. Знай только дрова в печь подбрасывай. Пока похлебка в печи варится, сама русская печь прогревается, избу греет. С морозами и снегом снова волк у избы объявился. Сначала Первуша следы обнаружил, а на второй день волк показался. Показалось отроку – шкура на загривке у зверя поседела. О волке Коляду спросил:

– Сколько же весен он у избы сидит?

– Полагаю – не меньше пятидесяти.

Года по веснам считали. Новый год начинали с марта. Только с 1492 года стал исчисляться с первого сентября.

– Разве волки столько живут?

– Да кто его знает? Впрочем, волк этот не простой. Оборотень, волкодлак.

– Как волкодлак?! – изумился Первуша.

– Через нож на пне перекинулся, а в человеческое обличье вернуться не может, ждет, когда срок заклинания пройдет.

– А отварами попоить – плакун-травой, терличью?

– Пробовал я. На некоторое время получается. Обратился он в человека, Харитоном звать. Поведал он мне свою историю. С кикиморой болотной схлестнулся, она ему черный наговор нашептала. Только где ту кикимору искать? Она уж о человеке забыла, а он мучается.

– Зачем тогда у избы твоей сидит?

– Для охраны, службу несет. За службу ту в полнолуние удается мне вернуть ему облик человеческий. Три дня только мой заговор действует, пока луна полная. Он к себе в деревню сходить успевает, отца-мать проведать.

– Мучается человек.

– А то! Но недолго ему осталось. Мыслю – годика два-три. Так что ты его не опасайся, даже подойти можно, не тронет.

– Если он волкодлак, человечиной питаться должен.

– Его счастье, что сразу ко мне пришел, о горе поведал. Если он хоть раз человеческой крови попробует, до конца дней волком останется. Поэтому не трогал никого.

– Постой, – подловил Коляду Первуша. – Как же он тебе поведал о беде своей, если волк говорить не может?

Закряхтел Коляда.

– Ущучил ты меня, а ведь верно подметил. Отвар надо выпить, из чертополоха и перекати-поля. В степи полно его. Да наговор особый произнести. Тогда язык зверей и птиц понимать будешь.

– Насовсем?

– Не, до захода солнца, на время.

– Здорово! Научишь меня?

– Дай только срок. Мал ты еще, хотя бы на годик подрасти. Мне тебе еще много поведать надо, научить.

У Первуши впервые сомнение закралось. А может, и вправду люди про Коляду говорят, что колдун он? Колдуну, чтобы легкой смертью умереть, науку свою ученику передать надо. Кто не смог, седмицу, а то и две мучиться будет, пока в гробу не перевернут лицом вниз да осиновый кол в крышку гроба не вобьют. Иначе, даже если похоронят, по ночам из могилы вставать будет, скот душить, людей до смерти пугать. Первуша на вопрос отважился:

– Дядька, ответь мне честно. Ты – колдун?

– В деревне всякое бают. От меня серой пахнет?

– Нет.

– А в полнолуние, будь я нечистой силой, на шабаш ухожу? Или бесы в меня в те ночи вселяются?

– Не видел.

– Вот ты сам на свой вопрос ответил.

Первуша успокоился. А то как с колдуном жить? Сам таким же станешь. Зиму на печи лежали. Коляда Первушу заговорам-наговорам, отворотам-приворотам учил. Тоже целая наука. Не те слова сказал – не получится ничего, один срам выйдет.

– Ну-ка повтори, как красную девицу к парню присушить, чтобы о другом молодце не думала?

– Учитель, а зачем? Люди сами друг друга любить должны. Вот меня никто не заговаривал, а я братьев, отца с матерью любил.

– То другое, родная кровь.

– А у тебя братья-сестры есть?

– Не помню, стар я.

– Ну да! Память – молодой позавидует!

– Да что память? Как погодки все через огненную реку по Калинову мосту перешли? Память – это когда ты да другие люди, кому добро сделал, помнить будут. И чем дольше, тем лучше.

– Живи долго, Коляда. А помнить я тебя буду всегда! – заверил отрок.

– Хитер ты стал и подлиза. В сторону от разговора ушел. Повтори наговор на присушку.

Первуша в точности повторил, как учил Коляда.

– Слово в слово,
Страница 10 из 16

но неправильно. Зачем частишь, как пономарь в церкви? Помедленнее, с чувством. Не то девка подумает – деньги кое-как отрабатываешь.

– Так деньги не платит никто!

– Чудак человек. А сало, яйца, масло, муку – дают? Чем не деньги? Одно – заработок. Ты своим трудом на жизнь зарабатываешь, кузнец своим молотком в кузне машет, плотник топором работает, селянин – пашет и сеет. Воровать нельзя. Последнее дело. А труд, он каждый почетен. И краюху хлеба каждый через пот добывать должен.

– Степняки вон саблей добывают и живут припеваючи.

– До поры до времени. Князей много, а каждый сам по себе. Объединиться надо перед врагом, бить кулаком, а не как сейчас – растопыренными пальцами, поодиночке. А кроме того, русичи нападения отражают. А надо бы пойти и уничтожить осиное гнездо. Выжечь дотла, чтобы ни у кого желания больше не было на Русь идти.

Первуша слушал, открыв рот. Правильные слова говорит Коляда.

– А кто на Руси главный князь?

– Неуж не знаешь? Иван Третий Васильевич, в Москве сидит.

– Далеко?

– С обозом если – четыре седмицы пути. Как не более.

– Далеко, – вздохнул Первуша. – Не видит он бед мирских.

– Может, и видит, сил пока нет ворога разбить.

– Коляда, а ты сражаться как воин можешь?

– Для этого нужно оружие иметь – меч, или палицу, либо лук со стрелами, копье. Кроме того, учиться сызмальства. Басурмане с малолетства учатся луком владеть, на седле сидеть.

– У-у-у, – протянул Первуша.

– Можно и без оружия противника одолеть, если один на один, даже двое-трое на одного.

– Чародейством?

– И им тоже, но попозже объясню. Любое подручное средство для обороны сойдет. Возьми палку. Представь, что меч в руках держишь.

Коляда взял в руки посох. В деревни или в дальние переходы он всегда брал его с собой.

– Нападай!

Первуша с воплем кинулся на Коляду, выставив палку вперед. И тут же получил посохом по руке, выронил палку. Посох в руках Коляды так и летал. Сразу получил посохом по коленям, упал. Причем движения отшельника быстрыми были, не всегда глаз успевал заметить.

Первуша поднялся с пола, одежду отряхнул.

– Покажи еще раз! – и поднял с пола оброненную палку.

На этот раз Коляда финт выкинул. Метнулся в сторону, Первуша повернулся, а Коляды-то и нет. И получил чувствительный тычок посохом в правый бок. Голову повернул, а Коляда на прежнем месте стоит.

– Эх, молодо-зелено! Я с места не двигался, стоял. А в сторону тень моя бросилась. Глаза я тебе отвел. Ты тень бледную мою за меня самого принял. В бою помогает. Противник купился на обманку, повернулся, как ты, и удар смертельный получил.

– Научи, как глаза отводить.

– Всему свое время. Торопишься больно.

– Дядька, посох – не оружие. Нешто им врага сразить можно?

– Еще как! Знать только надо, куда и как бить. Можно рукой без оружия ударить, и враг столбом на месте застынет, а можно насмерть сразить.

– Ух ты! Я тоже так хочу! – От возбуждения Первуша приплясывал на месте.

– Кто мастерством владеет, тому и оружие не надобно.

– Как это? На оружного врага и без оружия?

– Смотри.

Коляда сделал мгновенный выпад правой рукой, причем открытой ладонью. Первуша ощутил сильный толчок в грудь, не устоял, упал. Хотя поклясться мог – не тронул его Коляда. Да и дистанция велика между ними была – шагов пять-шесть, ни одна рука, сколь длинной она бы ни была, не дотянется.

– Это ты как, дядько? Не понял я, – поднялся Первуша. Чем больше он узнавал учителя, тем больше он удивлял.

– Это умение не сразу дается. Долго практиковаться надо.

– А ты учи.

– Настырный какой. Начнем с малого, с палок и посоха. А сейчас еще одно покажу. Нападай, можно без палки.

Первуша сделал замах рукой, пытаясь ударить кулаком. Коляда крикнул короткое слово и сделал движение пальцами, как будто щепотку соли в сторону Первуши бросил. Первуша застыл в нелепой позе. Ощущение, что воздух как густой кисель стал. Все видит он и слышит, а рука на месте застыла, как в жидкую глину попала. Силится Первуша, а рука на вершок только и сдвинулась. Коляда в бороду довольно ухмыляется.

Первуша никогда раньше с таким не сталкивался. Глазами поводит в сторону учителя, но губы и язык не слушаются.

– Отомри, – молвил Коляда.

И сразу мир привычным стал. Рука по инерции вверх пошла, замах-то он делал. А Коляды нет, отошел. Кулак по воздуху прошел, по пустому месту. Первуша не удержал равновесия, на колено свалился.

– И зачем мне оружие? Ты и без него повержен! – лыбится Коляда.

Зубы белые, ровные, не по возрасту. Значительно более молодые селяне гнилые зубы имеют, заговаривать к Коляде бегают, потому что болят. Первуша только теперь внимание обратил, потому что раньше Коляда так широко не улыбался.

– То, что я тебе показал, – высшее умение. И не столько твоего тела, силу духа надо привлечь.

– Нечистого?

– Тьфу на тебя! Силу предков. У тебя предки были?

– А как же – отец, матерь.

– Я не о том, – поморщился Коляда. – У твоего отца был отец, твой дед. А у того – свой отец, и так до двадцатого колена. Это только древо семьи. А еще и род есть, откуда родичи твои произошли. Вот сила рода, племени твоего, помогать должна.

– Дядька, я же, кроме отца, не знаю никого из рода. Как же я их силу привлеку, помощи попрошу?

– Плохо, отрок. Ладно, на себя возьму, узнаю. Если рода не знаешь, так и будешь посохом драться. Хотя для начала и посох сойдет. С завтрева обучение начинаем. Против простолюдина с кистенем, али дубиной, либо топором посох сгодится. А вот когда на тебя воин нападает оружный, тогда и магию применить не грех.

– Магию? – Первуша впервые слышал это слово.

– Знания предков. Только передаются они избранным.

– А как узнать, избран ли я?

– После узнаем. Ужинать пора и почивать. Ставь черепок в печь.

– Кулеш-то готов!

– А подогреть? Нешто холодным есть приятно? Человек от всего удовольствие получать должен. От еды, от питья, от радости, что солнце взошло и новый день настал, что вылечил кого-то от сглаза или болезни-кручинушки.

– Да какая же радость – другого вылечить?

– Мал ты еще и глуп, хотя кое в чем больше иных-других знаешь. Знания – это хорошо. Не должен человек умом с ежа или сороку быть. Но мудрость еще должна быть, а она не от знаний, а от опыта, прожитых лет, испытаний. Вот напали крымчаки, родичи твои сгинули, а ты уцелел. Первое испытание перенес. И другие будут, жизнь – не гладкий лед зимой на реке. Также колдобины и повороты будут – только держись. Но если стержень у человека есть, выдюжит, не сломается и после испытаний крепче станет. Это как железо у кузнеца. В огне греют до красна, потом молотами плющат, а затем в воду опускают, для закалки, чтобы крепче было.

– Не видел никогда.

– Батюшки твоего упущение и мое. Как снегопады утихомирятся, селяне тропинки протопчут, сходим в кузницу – поглядишь.

– Говорят, все кузнецы с нечистой силой знаются.

– Бывает. Но далеко не все, как и мельники. Те почаще.

Утром Первуша в сенях принялся дрова топором колоть, потом снег котелком зачерпнул. Волкодлак поодаль сидел, смотрел внимательно.

Первуша котелок поставил, подошел поближе:

– Что, Харитон, холодно?

Волк голову опустил, но не отошел, как всегда, в глубь леса.

– Через седмицу полнолуние.

Первуша помнил слова Коляды, что в полнолуние волкодлак в человека обращается
Страница 11 из 16

наговором. Первуша сомневался, понял ли волк его слова, ведь отвар трав он не пил. Но волк повернул и поднял голову на бледную, едва видную луну. Стало быть – понял, можно односторонне общаться. Первуша вернулся в избу, потом лучины построгал, поджег от уголька, что в глиняном горшке жар хранили. Как лучины вспыхнули, сунул пучок сушеного мха. Он вспыхнул ярко. Теперь можно щепочки покрупнее класть, а как займутся пламенем, уже большие поленья. Снял пару железных колец, котелок на огонь поставил – снег топить. Все это время Коляда за столом сидел, что-то делал. Раз занят, мешать не следует. Сам решит, что сказать Первуше, а что нет. Отрок снова в сени направился, они холодные, неотапливаемые, сухие. Съестные припасы там хранятся – рыба соленая, пряная, сало, молоко замороженное, масло. Все в целости и сохранности месяцами хранится. Первуша сначала опасался – не сожрут ли мыши или крысы? Жалко будет. Но Коляда успокоил:

– Наговор я произнес и трижды избу обошел. Через ту черту ни одна живность не пройдет, что мышь, что таракан.

– Так нечисть же прошла, меня испугала.

– То другое, не зверье. Они и сами заклинаниями и наговорами что хочешь сделать могут.

– И тебе навредить?

– Могут, но я обратное заклинание прочту, порча к ведьме вернется. Их ни посох не возьмет, ни сила духов предков. Это только против людей действует. Все, что ты видишь вокруг – природа, звери, птицы, люди, – мир видимый. А есть еще другой. Он невидим, но он есть. Иногда мы можем видеть его посланцев, слышать их голоса. Опять же – не всем дано. Только посвященным.

– А ты посвящен?

– Болтаешь много. А кто завтрак готовить будет?

– Репу потушить, да с рыбкой? Или кулеш с салом?

– Мне все едино.

Первуша начал готовить кулеш. Рыбка – оно разнообразней, но кулеш сытнее. Коляда улыбался в усы, даже что-то непонятное пытался напеть. Первуша прислушивался, пытался понять – что поет? Однако Коляде медведь на ухо наступил да еще потоптался, музыкальных способностей не было, мотив перевирал. Такое настроение у наставника бывало не часто. Всегда ровен был, благожелателен, крика от него Первуша не слышал. Но и песню Коляда при Первуше первый раз пытался напеть. Может, стеснялся раньше, пел в одиночестве? С чего бы такое? Либо благую весть получил? Так не приходил ни сегодня, ни вчера в избушку никто.

Когда пшенка полуготова была, Первуша сало с прожилками мяса нарезал, в котел ссыпал. Сало подтает, напитает пшено. Варево булькало, доходило, а когда кулеш пыхтеть начал, Коляда сказал:

– Не слышишь разве? Кулеш готов, голос подает.

Кулеш вовремя снять надо, иначе загустеет, хоть ножом режь. Однако – хлеба не хватало, а без него какая сытость? Когда после завтрака Первуша посуду вымыл, Коляда на лавку показал:

– Садись, разговор есть.

После еды всегда немного времени физической работой не занимались, но беседовали часто.

– Прознал я, из какого ты рода, Первуша. И отец твой, и ты, как деды и прадеды, из радимичей. Племя многочисленное было, однако ноне поредело. Их духов призывать будешь, силу дадут в борьбе с врагами. Полагаю, сам сообразишь – по каждой мелочи обращаться к ним не след. Только при нужде, в трудной ситуации, когда без невидимых сил не обойтись. Род твой наряду с дреговичами, кривичами, ильменскими словенами да тиверцами, древлянами – хребет русичей. А уж чудь белоглазая да водь позже присоединились, да народу маловато у них. Один язык, ноне одна вера. Считай – братья.

– Хм, так ведь у басурман свои духи есть?

– Есть, как не быть. И крымчаки, и итильские татары своего бога имеют, и духи есть. Но дух на своей земле силен. Уйдет басурманин в набег, кроме как на силу оружия, надеяться не на что. Духи рода далеко, хоть взывает, хоть нет – не помогут.

Первуше любопытно было – откуда Коляда узнал все? Но расспрашивать не стал. Захочет Коляда – сам скажет. Тем более Первуша несколько тайн Коляды знал, например про Вещую книгу и Библию.

– Передохнули, пора и делом заниматься. Сытое брюхо к учению глухо. А для начала пойди в лес, выбери себе деревце молодое, ровное, которое глянется. Сруби, отстругай гладко. Потом вместе обожжем.

Насчет «обожжем» было не совсем понятно, но Первуша расспрашивать не стал. Чего без толку языком молоть? Оделся, топор за пояс заткнул.

В лесу уже сугробы изрядные, местами по пояс. Первуша шел, куда глаза глядят, где снега поменьше. Сзади скрип снега раздался. Первуша голову повернул – волкодлак. Да пусть идет, все веселее. Зимний лес – как во сне, в оцепенении. Только ели зеленеют, мороз и снег им не помеха. Ноги сами понесли отрока к дубовой роще. Деревья мощные, старые. А между великанами – молодая поросль.

Походил Первуша, присмотрел молодой дубок за прямоту ствола. Знатный посох должен получиться. Извинился перед дубком, что рубит. В три удара топора свалил, от веток очистил. Получившуюся жердь к избе поволок. Чем дуб хорош – крепок, увесист, не гниет, а полежав в воде, только прочности добавляет. Из мореного дуба все изделия красивые выходят, текстуру с другой не спутаешь. Уже у избы ножом сучки срезал, от коры очистил, в избу занес. Коляда свой посох приложил:

– Режь здесь. Не жердью же тебе размахивать.

– А не длинно?

– Посох на долгие годы делаешь. Ты растешь быстро. Еще год-два, и со мной ростом сравняешься. А выбрал правильно, толщина самая подходящая, в руку удобно ложиться будет. Сейчас обжигать начнем, печь горячая.

– А зачем, дядька?

– После обжига шероховатостей не будет. Поры, через которые соки из земли идут, закроются. Ладонь не занозишь, в руке скользить будет. Для тебя посох – как для воина меч. Если не утратишь – на всю жизнь.

Коляда начал посох в печь совать. То одним концом, то другим. Дымком запахло. Дерево с поверхности обугливалось слегка, темнело. Тут важно не передержать было, иначе только выкинуть.

Посох темно-серым сделали, едва не черным. Коляда сделал им несколько взмахов, тычковых ударов в воображаемого противника.

– По мне, так легковат немного. Да у тебя кость тонкая, в самый раз будет.

Комлевая часть, что ближе к земле была, в диаметре потолще. В посохе она верхом стала, на ней рука удобно лежит.

– Посох отложи, возьми палку в руку. Представь – меч у тебя. Нападай.

Первуша ткнул палкой, как колющий удар нанес. Коляда, не отпуская с посоха правой, левой рукой за средину посоха схватился, палку легко отбил и, резко толкнув за торец, другим концом ударил Первушу в коленную чашечку. Не больно, щадяще, но чувствительно.

– Сначала у противника оружие отбей и тут же ударь сам. Защита и сразу нападение. Не давай врагу время для ударов. Посох завсегда длиннее любого меча, считай – как сулица, только без рожна.

– Рожон – это что?

– Сулица – короткое копьецо, а рожон – наконечник. Железный, острый, в виде листа. Нападай!

Первуша сверху палку занес, как для рубящего удара. Коляда посох подставил, палка скользнула, в сторону ушла, а учитель в лицо Первуше удар нанес. В последний миг отрок успел подумать – все, нос всмятку будет. А конец посоха только кожу задел, удар обозначив. Так только большие мастера умеют, как позже Первуша понял, значительно позже.

– Посох – как продолжение твоей руки, не подпускай противника близко. Ты фору имеешь в четыре локтя длиной.

– Дядька, а если меч посох
Страница 12 из 16

разрубит?

– Скользящий удар выдержит и даже зазубрины не будет. Дуб – дерево плотное, твердое. А переломить дурной силой можно все. Знания применять надобно. Кроме силы еще навык должен быть и ум.

Около часа бились. То Первуша нападал, то Коляда. Оба упарились, вспотели. Отдохнуть на лавку присели.

– Дядька, а кто тебя посохом научил так владеть? Не отец ли?

– Он не умел, через то сгинул. Монах один.

Откуда у монаха деньги на оружие? Да и смешно было бы – на груди крест, а на поясе – меч в ножнах.

– Разве монахи оружие в руки берут?

– В Библии что писано? Не мир я вам принес, но меч. Как крымчаки либо другой кто нападет, жители в монастырях укрываются, за стенами крепкими. Монахи воинами становятся, так и выживают.

– А если монастырь далеко?

– Лес на что? Конные в лес не суются, разбега нет, веткой глаза выколоть можно, а из кривого или слепого какой воин? Кроме того, конь ногой в барсучью нору попасть может, сломает. Без коня татарин не боец. Они ведь числом берут да нахрапом. Попробуй коня на скаку остановить! Не получится, сомнет.

– Интересно ты баешь, знаешь много.

– Поживи с мое.

– Сколько же тебе весен?

– До семидесяти помнил, потом считать перестал. Зачем? Полагаю – не меньше десяти десятков.

– Ого!

– Отдохнул – отдышался маленько? Приступим.

Еще час избушку сотрясали звуки ударов, пока не утомились оба. Первуша про себя удивлялся: он намного моложе Коляды, а выдохся.

– Устал? – спросил отшельник.

– Есть немного.

– Если знаючи посохом работаешь, трех противников легко уложишь, а сам вспотеть не успеешь.

Первуша головой покрутил в восхищении: да сколько же всего знает Коляда да умеет! У Первуши жизни не хватит всему научиться.

Занятия продолжались несколько недель подряд.

– Основное я тебе дал, дальше сам руку набивай, как я делал.

– А как?

– Ты представь, что перед тобой противник, только невидимый. С ним и дерись.

Первуша озадачен был, но учителю верил.

Стал, уходя в лес, понемногу тренироваться. Частым спутником его был волкодлак. Сядет недалеко и наблюдает. Не приближается, следит внимательно. Первуше сначала неудобно было. Вроде волк, а все равно зритель. Потом привык.

А Коляда новые знания давал:

– Тень свою создавать научись, глаза противника отводить в нужный момент. Выгадаешь немного. Враг отвлечется на тень, а ты удар нанесешь. И не только на человека действует. В лесу могут встретиться враги не лучше басурманина.

– Волки?

– Медведь-шатун. Потревожит его кто-то в берлоге, поднимется, по лесу бродить станет. Голодный, злой. Хуже зверя в лесу зимой нет. Убежать невозможно, ты не смотри, что медведь косолап и неуклюж. Лошадь, что галопом идет, догоняет. От волков, если окружили, можно на дерево забраться. А медведь и там достанет. Вот тут надо глаза ему отвести, а в это время самому обратиться.

– Обратиться? А во что?

– Об этом позже. Черед еще не пришел. Значит, так. Наговор быстро сочти: «Не зрит меня человек и зверь, а только лик мой бестелесный». И рукой в сторону махни, куда тень твоя метнуться должна. Сам невидим сделаешься, но ненадолго. Тут уж не плошай. Либо врага бей, либо обратись. Пробуем!

Первуша наговор счел, движение рукой сделал. От него в сторону тень метнулась. Обличьем ну чистый Первуша. Только исчезла почти мгновенно.

– Э нет, не пойдет. Ты всю волю, все мысли в кулак собрать должен. А ты, как на рыбалке, себя ведешь. Представь – враг перед тобой, смертью грозящий, либо зверь дикий. Страшно тебе, а ты соберись. А то сейчас как кисель овсяный. Повтори все.

Получилось немного лучше. Тень просуществовала несколько секунд, причем жила своей жизнью. Сам Первуша стоял неподвижно, а тень бежала, размахивала посохом.

– Вот так и действуй. И не в избе, здесь легче всего, а на свежем воздухе, в лесу. Врага, если попадется на пути, на дороге встретишь, в лесу, в деревне, а не в своей избе. Когда поймешь, что глаза научился отводить, к следующему финту перейдем. Умелый чародей одновременно не одну тень бросает, а две-три. У противника глаза разбегаются. А на время, пока тени существуют, ты для противника невидим.

Удивлялся Первуша. Много знает Коляда, а один живет в ветхой избушке в глухом лесу. Скучно, людей мало, поговорить не с кем. Вот сейчас в избе отшельника Первуша появился. А до того? Один куковал? Женской одежды или каких-либо следов присутствия женщин в избе не было. Да и Первуша, воспитанный в семье, не собирался оставаться бобылем. Ему уже четырнадцать, отрок, а не мальчик. Еще года два, и надо самостоятельно на хлеб зарабатывать, свое жилье иметь. В пятнадцать в дружину княжескую или боярскую уже новиком брали, обучали оружному бою. Конечно, Коляда Первушу многому научил – считать, писать, людей травами и заговорами лечить, грыжи вправлять. Но у других селян профессия в руках есть – плотник, кузнец, бортник да хлебопашец. А у него? Всего понемногу, спроси – кто, ответить нечего. Коляда сегодня обмолвился – чародей. В деревне его колдуном называют. За помощью в случае нужды бегут, а в обыденной жизни сторонятся.

Потому как странный Коляда. Вина не пьет, песни не поет, не пляшет на праздниках, улыбается редко. И все время один в избушке, хотя вдовиц в деревнях с избытком. У одной мужика бревном в лесу придавило, другой утонул, третьего татары зарубили, четвертый в бане угорел, а пятый от лихоманки за три дня помер.

Подкатывались к Коляде бабоньки, глазки строили. А Коляда внимания не обращает. Бабы между собой его Бирюком называли, наверное – поделом.

За неделю Первуша научился глаза отводить. Тень от него кидалась в сторону, кружила и уже не секунды жила своей жизнью, а минуты. А вот до того, чтобы две тени сразу создать, Первуша сам додумался, без подсказки учителя. Даже забавляться стал. Выйдет в лес за хворостом или сухостой срубить, по дороге пару раз тень пустит, то одну, то две. Сам с интересом наблюдает, как они себя ведут. На что обратил внимание – бестелесные двойники точно такие движения делают, как и он, все привычки переняли. Пока сильных морозов не было, Первуша запасы дров пополнял. И вовремя, потому как в январе морозы такие ударили, что деревья ломались со звуком сильным, а мелкие пичуги на лету замерзали. На ресницах иней у Первуши нарастал, щеки и нос щипало. Седмицы две Первуша и Коляда в избе сидели. Заняться было чем. Травы перебирали, Коляда вроде экзамена устроил. Возьмет в руки сушеный листок или цветок, покажет:

– Угадай!

У Первуши память хорошая, ошибся всего один раз. Коляда остался проверкой доволен. Каждый вечер, после ужина, когда уже лежали, готовясь ко сну отойти, Коляда Первуше про великие княжества рассказывал. Где расположены, на каких реках столицы стоят, да как прозываются, да какие привычки народы имеют и чем на пропитание промышляют. Не думал Первуша, что мир так огромен. Вообще-то не задумывался ранее. Жил и жил себе, поел, поспал, работы по избе исполнил, поручения Коляды выполнил. А с байками Коляды мир перед ним открылся.

– Дядька, ты сам все видел?

– Кое-что своими глазами, другое люди рассказали. Больше всего торговые гости знают. Они в разных краях, чужих землях бывают. Где свой товар продадут, а где чужеземный купят, в свой город привезут. Тем и живут.

– Мошну себе набивают, польза-то от них какая?

– Эх, учил тебя,
Страница 13 из 16

учил думать. А ты с плеча рубишь! Купцы – это как глаза и уши князей своих. Либо сами воеводе докладывают, что видели и слышали, либо старшине купеческому. Ежели видят, как чужое воинство в поход собирается, самим мечи вострить надо. Куда это соседи-непоседы собрались? Хорошо, если в другую сторону. Примет-то тревожных много. Вот степь взять, однако, не зимой. В холода там пусто. А когда тепло, стада пасутся, отары бродят. А как исчезли, перегнали их в другое место, стало быть, скоро конница тут пойдет. Лошадям трава для прокорма нужна, да стада мешать будут. Купцы и это примечают. Одним словом – лазутчики. А ты – мошну набивают!

– Прости, дядько, не подумавши сказал.

– А ты думай, голова тебе не для того дадена, чтобы ты ею только кушал. Смотри, думай, не торопись, выводы делай, даже из каждой мелочи, которая несущественной кажется.

Стыдно Первуше стало. А все язык его, хуже врага. Вечерние посиделки Первуше нравились, много нового узнавал, мир открывался другой стороной. А Коляда с удовлетворением отмечал, что ученик его многих сверстников в развитии обогнал, а знает не меньше иных взрослых. А кроме того, Первуша характер имел покладистый, добрый, а память – как чистый лист. Все, что ни скажешь, запоминает. Есть кому знания передать, хватило бы времени и здоровья.

Чем еще Первуша радовал – сам до иных вещей доходил. Например, научился две тени от себя пускать, глаза отводить. В его годы сам Коляда такого не умел. Учителю внимал, исполнял прилежно и точно. Судя по задаткам, Первуша может далеко пойти и обогнать Коляду. Не сейчас, конечно. Многих заговоров не знает, с серьезной нечистью еще бороться не может. Вон – Кумару испугался. Но с учением торопиться нельзя, знания постепенно впитываться должны, и практика нужна, чтобы запомнилось навсегда. Посей пшеницу, пока время не придет – не заколосится, не нальется зелеными соками зерно.

Только жаль Коляде – годы уходят. Стар уже стал, силы не те. Одно не подводило – память. Как-то пробовал в Вещей книге будущее свое и Первуши узнать, так не получилось. Прошлое книга показывала, даже далекое, скрытое пылью лет и даже веков.

Для Первуши Коляда был непререкаемым авторитетом. Каждое его слово воспринимал на веру, ни капельки не усомнившись. Не по библейским заповедям было – не сотвори себе кумира. А только иного не мыслил. Для него Коляда спасителем был, учителем, после гибели семьи и отцом, и семьей. Тем более Коляда не обижал Первушу. Родной отец иногда подзатыльники давал, бывало. Правда – за дело. А Коляда голоса никогда не повышал, не то что руку поднять.

В общем – устраивали оба друг друга. Конечно, Коляда не был обычным человеком, пусть и со странностями. Знал много, и знания не обычными были. Не зря его в деревнях окрестных колдуном звали. Без нужды селяне за помощью не обращались, а когда беда приходила в дом – бежали к отшельнику. А встретившись в деревне или на тропинке лесной, старались побыстрее мимо пройти. Уж больно у Коляды взгляд темных глаз пронизывающий, как будто насквозь встречного видит. А кому понравится?

В церковь Коляда не ходил, хоть и Библию рукописную в избе имел. Чисто православных праздников не отмечал, вроде Рождества. И праздников, пришедших в православие из язычества, не праздновал. Таких как Колядки или Ивана Купалы либо широкую Масленицу.

– Срам и грех. Нельзя поклоняться двум богам сразу, – плевался он.

Однажды вечером, когда спать улеглись, разговорились. За маленьким оконцем – в две ладони, затянутым бычьим пузырем, – бушевала пурга. Ветер пытался сорвать дверь, снег бил в оконце, шуршал на крыше. А в избе натоплено, тепло. В такие моменты на разговоры тянет.

– Первуша, а что ты знаешь о маленьком народце?

– Это кто такие? – привстал на локте на печи подросток.

– Ну – банники, овинники, кикиморы, домовые?

– Про домового отец сказывал: мал, да волосьями оброс, вроде шерстки. Дух домашний. Ежели его подкармливать – в миске молочка оставить в углу, кусок пирога, так он в домашних делах помогать будет, об опасности предупреждать. А коли обидеть его, так во сне щипать будет до синяков, а то и душить. Если злой, будет миски да горшки бить, шуметь, спать не даст. У домового женка имеется – кикимора, отец сказывал – уродливая старуха, шибко злая. Скот травит, бабам пряжу рвет.

– Знаешь, все верно батенько твой тебе сказывал. А еще?

– Вроде нечисть ведется от заложных покойников.

«Заложными» покойниками называли тех, кто окончил жизнь до срока – убитых, самоубийц, утопленников, отравленных, умерших от болезней. Обычно их лишали христианского погребения, тела бросали в болото, в овраги, реку. Неприкаянные души превращались в нечисть, обитали недалеко от места упокоения бренного тела. Однако же другие люди, зачастую воцерковленные, считали иначе. Нечисть произошла от восставших против Бога ангелов. Часть из них провалилась в ад вместе с Сатаной, меньшая часть осталась на земле. Те, кто остался в лесу, стали лешими, кто в воде – водяными. И, как водится, у нечисти помощники появились. У леших – моховики, боровики, блуды, диканьские мужики. Блуды заводили путников в трясину или глухомань. Диканьские мужики имели костяные пальцы, коими до смерти щекотали путников. Были полуденницы – девушки в полупрозрачной одежде, жившие на опушках лесов на ветках, портящие урожай на полях.

Но все это была мелочь по сравнению с вурдалаками – живыми мертвецами, поднимавшимися из могил и пившими кровь живых, или лихом одноглазым, духом зла. Лихо одноглазое, как описывали его уцелевшие, представало в виде высокой худой женщины с одним глазом. Лихо садилось человеку на шею, мешало жить. Лихо можно было обмануть или передать другому в подарок. Даже поговорка сложилась: «Не буди лихо, пока оно тихо».

В воде по ночам, опасаясь дня и гнева Ильи Пророка, могущего поразить их молнией, пряталась водяная нечисть. У водяных своя «челядь» из русалок, душ девушек-утопленниц и мавок – душ некрещеных детей или задушенных матерями. Во владениях «водяных дедушек» старались не шуметь, чтобы не гневался, задабривали подношениями в виде петухов, собак, хлеба. Водяные по ночам зачастую дрались с лешаками. Да так, что деревья валили по берегам озер или рек. Лешаки были невидимы обычному человеку, оборотнями. Кто видел – баяли, что черны, хвостаты, имели рога и копыта. При зверском обличье были заступникам сирых, убогих, проклятых, слабых и калик перехожих.

Да разве всех и упомнишь? Пожалуй, только в Книге Велеса, текст которой вырезан на тонких деревянных дощечках, все они и есть.

Даже «аука» – маленький, пузатый, с толстыми щеками. Отзывался на крик заблудившегося «ау». Но вместо помощи заводивший путников в глухую чащу и бросавший их там на голодную смерть либо на растерзание волкам. В общем – та еще публика.

– Ты, Первуша, должен отличать нечисть от нежити. Нечисть – она тела не имеет, принимает любую оболочку, твари разумные, даже боль чувствуют. Питаются людской энергией. Убить нечисть невозможно, только обмануть, тем и отвлечь. Обитают они в привычном месте. А у нежити тело есть, всегда полуразложившееся, вонючее, неприглядное, мозгов лишенное. Боли не чувствует, хоть руку ей оторви. Зато избавиться от нее можно – разруби на мелкие куски, и конец
Страница 14 из 16

ей.

– Страшно!

– Встретишь – действуй. Боишься – не делай, а делаешь – не бойся. Только если соляным столбом стоять будешь, сожрут тебя с потрохами. А оно тебе надо?

– Да как же бороться, коли невозможно?

– Нежить убить можно. И никто не осудит, вред они всему живому несут. И от нечисти, и от нежити заговоры есть. Учить их назубок надо, чтобы в нужный момент из памяти не исчезли. Страх ежели верх над тобой возьмет – беда. Каждый человек чего-то в жизни боится. Один на медведя с рогатиной ходит, смел. А как с нежитью встретится, потом от испуга покроется, поджилки трясутся. А другой и темноты боится, громкого стука. А нечисть обмануть ухитряется, потому как в нужный момент собрал волю в кулак. И еще скажу: людям до поры не верь.

– Дядька, да что такое ты речешь?

От негодования Первуша сел на печи, ударился головой о низкий потолок, улегся, потирая ушибленное место.

– До той поры, пока в деле не проверишь. Любой, с виду богатырь, весельчак, в трудную минуту предать может. Бросит тебя один на один с бедой и сбежит. А коли рядом стоял, не убоялся, помог с бедой справиться, тот друг истинный, для того последнюю рубашку сними и отдай.

Первуше такие слова прежде никто не говорил. Полежал он, подумал: а и верно Коляда говорит. Сам подросток по малолетству с предательством и трусостью не сталкивался еще.

– Заговоры расскажешь?

– Обязательно. Еще и спрошу строго, дабы не запамятовал. Ну, слушай для начала. Это заклинание для призывания духов предков.

«Духи – дивии, духи – навии,

Словом Вещего заклинаю!

Вы слетайтесь, собирайтесь,

Чистые духи земли.

Чистые духи воды.

Чистые духи огня.

Охраняйте нас, помогайте нам!

А духи беспутные – прочь изыдите.

Туда, где Солнце не светит,

Где мать-земля не родит,

Где правых слов не речут,

Пропадом пропадите!

Быть по слову сему!»

Первуша за Колядой каждое слово повторял эхом. С первого же раза заговор запомнил. Для верности повторил его целиком. Слова вроде простые, а какой-то силой от них веет. Так и уснул. Коляда окликнул отрока:

– Первуша, бдишь ли?

Да ответа не услышал.

Глава 3

Эх, Коляда!

И началась зубрежка. Велесов заговор-оберег, заговор к матери – сырой земле, от темной волшбы – разве все перечислишь? В день по заговору. Причем проверял Коляда своеобразно. Пройдет дня три, он легонько толкнет Первушу, когда тот лучины от полена строгает:

– Быстро мне заговор от нечисти!

Стоит Первуше секунду помедлить, Коляда недоволен:

– Медлишь! Время теряешь! А мавка рядом уже.

Не было никакой мавки, Коляда для образности говорил, для усиления эффекта. А раз и вовсе Первушу испугал. Морозы в тот день ослабели, а снег уже дня два как не падал. Первуша рядом с избой дрова рубил. Вдруг из-за угла скрип снега. Первуша обернулся – не из деревни ли болящий пришел? А оттуда выворачивает нечто непотребное, ужасное. В ветхих лохмотьях, изгнившая кожа костей на лице не скрывает и запах! Такой, что едва не вытошнило. Первуша застыл, а нежить на него молча надвигается. Первым желанием было – убегать. Так Коляда в избе, как бросить? Переборол себя Первуша, хоть и боязно было – страсть!

Топор-колун поднял, на нежить бросился. И вдруг голос Коляды:

– Замри!

Нежить крутанулась на месте, из вихря снежинок поднятых показался Коляда.

– Спужался?

– Есть немного.

– И чему я тебя учил? Все из головы выскочило! Сначала заговор читаешь, потом за топор хватаешься. Без заговора ты нежить рубить будешь, а куски срастаться сразу зачнут. Бесполезна борьба будет. А ежели нежить когтями кожу тебе порвет или хуже – в шею зубами вцепится? Знаешь, что будет?

– Сам в нежить обращусь!

– Пусть уроком тебе будет. Прости, что напугал немного.

Первуша же подступился к учителю:

– Как ты это делаешь?

– Ты про что?

– В нежить или другое что обращаешься?

– Понравилось?

– Не, дядько! Но пригодиться может.

– Это ты верно сказал. Вечером и займемся. Заговор на обращение, а потом другой, в свой облик вернуться. Когда твердо запомнишь оба, тогда на деле попробуем. Мне бы не хотелось, чтобы ты обратился в пень трухлявый али в лису ободранную, плешивую, да так и остался обращенным.

– А ты разве не сможешь помочь?

– Не смогу. Только ты сам.

Жутковато Первуше стало. И в самом деле. Забыл заговор и навеки какой-нибудь зверушкой остался, наживой охотников. А хуже того – нежитью. Фу! Даже желание как-то поугасло. Однако любопытство одолевало: как это – быть в чужом обличье?

До вечера все валилось из рук. Каша гречневая, которую с закрытыми глазами варить мог, пригорела. Лучины, что ножом строгал, слишком толстые вышли. В довершение едва ведро с водой, что в сенях стояло, не перевернул за малым. Коляда лишь посмеивался в усы.

Уже вечером, когда после ужина за столом сидели, Коляда начал рассказывать:

– Обратиться во что угодно можно, но только по размеру сопоставимое. В муравья или муху не получится. Знание это сокровенное мне перед смертью один колдун передал в придачу к одной книге. Но об этом как-нибудь после. Допускаю – не все он мне сказал, не успел просто. Основное изрек, продолжить хотел, да смертушка за ним пришла.

– Если он колдун сильный, что же не перемог?

– Смерть никого не спрашивает, она свыше послана. Пришел твой черед, оборвалась нить жизни. Никто из живущих на земле невмочь годы продлить. Есть старожители, знавал я одного. То ли правду баял, то ли привирал маленько, но вроде полтораста годков ему было. Да у стариков ветхих с памятью плохо.

– Дядько, мы в сторону ушли.

– Ах ты, нетерпеливый какой! Мне вот обращаться приходилось в филина, в нежить, в пса шелудивого и даже ель.

– Зачем?

– Опосля расскажу-поведаю. Время еще не пришло. Так вот. Для начала ты представить должен, в кого обратиться хочешь. Только в нечисть не смей никогда. У них свои законы. Мыслю я – назад обернуться не сможешь. Так что не помышляй даже.

– Уяснил уже.

– Заговор для обращения запоминай. Но перед словами сими ты должен пару глотков отвара выпить. Отвар заранее готовь, хранится долго. Щепотку сушеной адамовой головы, щепотку плакун-травы и столько же полыни. Залил водой, довел до кипения. Как вспенится, дунь и скажи трижды: «По моему велению силой рода стань волшбою». Склянку или горшочек с собой носи. Ты же не знаешь, когда пригодится может.

– Запомнил.

– А теперь сам заговор, понятно – для обращения. Запоминай: «Силой Вещего облик приму гада ползучего, зверя могучего, птицы парящей, твари вонючей. До заката солнца. Гой!» И крутанись на левой ноге.

– А дальше-то что?

– В зверя обратишься али в нежить, что удумал.

– Повторить слова можно?

– Хоть десять раз. Ты же отвар не пил, не будет ничего.

– А ты летал?

– Филином оборачивался.

– Почему именно им?

– Слабая птица филина убоится. Сильная, вроде сокола или орла, связываться не станет. Филин за себя постоять может. Кречет выберет жертву послабее – голубя или воробья, на худой конец зайчишку. Ты когда-нибудь филина видел?

– Не. Слышал только, как в лесу ухает, пугает.

– Глаз у филина острый. С вышины, хоть высоко не поднимается – не орел все же, ночная птица, мышь-полевку видит.

– Соколом лучше!

– Люди на них охотятся, силки ставят. Чтобы приручить. Сокол, он и волка в степи догнать может и одолеть.

– Летать, как птица,
Страница 15 из 16

учиться надо? Птенцы не сразу могут.

– Так и ты не птенец. Обратился и полетел. Все само получится. На первых порах не так ладно, но поймешь быстро.

– Хочу в филина обратиться, как ты.

– За землей в полете поглядывать надо.

– Зачем?

– Людишки разные есть. Другой от нечего делать стрелу пустит, особливо басурмане. Вроде ловкость свою да умение перед другими показать. Как увидишь их, держись немного в стороне. Бесовское племя!

– А тяжесть какую-нибудь поднять в воздух можешь?

– Ты видел когда-нибудь, чтобы птицы мешки таскали? Вот то-то и оно. Веточку для гнезда, орех, червячка. Ну, ежели филин – мышь в гнездо, птенцов накормить желторотых.

– Да, целый мир. Среди нас, смертных, и по соседству.

За учебой да бытовыми делами зима прошла. День удлинился, снег просел, ноздреватым сделался. В полдень с веток деревьев капель началась. Сначала снег на верхушках деревьев потаял, потом и нижние ветви освободились. Воздух весной запах, птицы голоса подавать стали, лес понемногу отходил от зимней спячки, просыпался к жизни. В деревни через реку по льду ходить опасно стало, на льду промоины появились, особенно там, где под водой родники били.

Купцы да хозяйственный люд из селян передвигаться на санях по ночам стали. Ночью морозы небольшие еще держались, снег подмораживало, он держал сани. Но через две седмицы все движение встало. Дороги непроходимые, грязь и вода. Ни телега, ни сани пройти не могли. На реках по льду уже давно не ездили. А лодками или небольшим корабликом вроде ушкуя – еще не срок. Льдины на реке, потом половодье пришло. Реки разлились, широченными сделались. В низинах из воды верхушки деревьев торчат. Вода мутная, грязная, несет упавшие деревья, трупы павших животных, иной раз домашний мусор.

Народ в деревнях к весне готовился. Делали запасы, чтобы выдюжить месяц-два природной осады. И людям и зверью тяжело, особенно птицам.

Но все когда-нибудь кончается – хорошее и плохое. За несколько дней снег разом везде растаял, островки его остались лишь в глубоких оврагах. Появились первые подснежники, пробилась зеленая травка, потом набухли почки. Оба, Коляда и Первуша, стали больше времени проводить на свежем воздухе. Еще ранней весной Первуша лавку у избы сделал. Сидеть удобно. Еще бы стол соорудить, да где столько досок взять? Леса вокруг полно, а попробуй доску сделать, если из инструментов лишь топор и нож.

А покупать – дорого, да и не за что.

В один из дней к избушке Коляды примчалась селянка:

– Коляда, помогай!

– Что стряслось?

– Сын с крыши упал. Полез отцу помогать и оскользнулся. Лежит, в себя не приходит.

– Тогда поторопимся.

– Мне с тобой, дядько? – спросил Первуша.

– На хозяйстве будь, обед свари.

Коляда с селянкой ушли. Первуша котелок с водой в печь поставил, дров в топку подбросил. Задумал он грибной супчик приготовить. Сушеные грибы от весенней сырости в сенях быстро в негодность придут. А трудов жалко. Белый гриб не часто в лесу встречается, его поискать надо. Зато вкусен такой суп и сытный, мясному не уступает. Суп получился знатный – с лучком, густой, с духом аппетитным. Коляда уже давно ушел. Первуша и кашу из сарацинского зерна сварил – так называли на Руси рис. Мед в горячей воде развел, да с травами душистыми: мятой, чабрецом. Где же учитель? Чугунки хоть и в печи стоят, томятся, да дрова прогорели, печь остынет вскорости, а с нею и кушанья. Первуша на крыльцо вышел. Солнечный диск на три пальца над горизонтом висит, предвещая скорый закат. Первуша волноваться стал. Случай сложный либо беда какая? Помаялся немного, посох прихватил, дверь поленом подпер – не было замка. Если и проезжали по дороге купцы из дальних земель, о существовании избушки и Коляды не подозревали. Торопился к деревне, сырые места, где земля не просохла, обходил. Уже избы деревенские видать и шум слышался. По звукам не понять, что происходит, но волнения прибавилось. Не выдержал – побежал.

Опоздал самую малость, увидел, как местные мужики Коляду бьют, вернее сказать – добивают. В руках дубины и оглобли. Коляда еще стоял, покачиваясь. Один из деревенских дубиной по голове его сзади ударил. Коляда так ничком и упал. Первуша на мгновение замер, оторопел. Как же так? Коляда сам учил его обороняться, посохом владеть научил. Глаза отводить мог, уйти. Или не хотел умения свои показывать? А скорее – напали неожиданно, гурьбой. Первуша к мужикам кинулся. За себя уже не боялся, опасался за жизнь учителя. С ходу посохом одного в лицо ударил, другого поперек шеи, что тот упал. Третьего в кадык ребром ладони рубанул. Вертелся, как бешеный, как будто в него дух медведя вселился. Рассказывал Коляда, что был северный народ – варяги, так у них совсем ненормальные воины были, прозываемые берсерками. Не то что чужие, свои боялись в бою к ним приближаться: боевой секирой всех рубили, не разбирая. Только у Первуши не секира, а посох. Потеряв трех драчунов, что на земле валялись, оставшиеся разбежались в стороны. Кричали издалека:

– Выродок! Каков учитель, таков ученик! Подожди ужо, до тебя доберемся!

Первуша остался у лежащего Коляды. Вид у него страшный. Голова в крови, волосы на затылке послипались, рот разбит, одежда порвана. Но дышит, стало быть, жив. Нет, он Коляду в избу перетащит, выходит. Опыта богатого, как у Коляды, нет, но учил же его отшельник раны врачевать. Первуша покрутил головой. Недалеко стояли две старушки.

– За что его так? – крикнул Первуша.

– Дитятку-то не спас, помер мальчонка, – прошамкала беззубым ртом одна из старушонок.

Вот же ироды! Раз не смог помочь, стало быть, травмы тяжелые были, так судьбе угодно. Деревенские наблюдали издалека. Помощи просить не дождешься, настроены враждебно. Ждут, когда Первуша уйдет. Своих побитых по избам растащить, а случится – и Коляду добить. Первуша осторожно перевернул Коляду на спину, посох в рукава просунул. С виду на чучело похоже, что на огородах ставят. Не на кого надеяться, самому Коляду к избе влачить надобно.

Ухватился за края посоха, поднапрягся, потащил. Плохо, конечно. Сейчас бы его на телегу или волокушу конную и к избе доставить. Пятился задом, периодически оборачиваясь. Путь осмотреть и поостеречься – не подбирается ли кто напасть? Но, потеряв троих самых задиристых, деревенские рисковать не хотели. Первуша не в полную силу бил, обезвредить на время, не убивать хотел. Тогда им с Колядой в избе не жить, деревня враждебной станет. День-два, и отойдут, а урок впрок пойдет. Ишь, удумали, толпой на одного! Эх, Коляда, сплоховал. Наверное, думал разговорами, миром конфликт уладить.

Чем дальше по лесу тащил, тем больше из сил выбивался. Пот со лба глаза заливал. Первуша периодически останавливался, рукавом пот отирал, дыхание переводил. Смеркаться начало. Вдруг из лесной чащи два зеленых огня – глаза волчьи. Первуша нагнулся, готовый в мгновение посох из рукавов зипуна Коляды выхватить. А волк приблизился медленно. Первуша оборотня опознал:

– Харитон! Подмогни, вишь – немочен Коляда!

Человеческим языком сказал, но волк-оборотень понял. Подошел, зубами за посох с одной стороны ухватился. Первуша за другой конец взялся. Повлачили Коляду, полегче стало. Да и то – Коляда мужик крепкий, высокий, кряжистый. Пудов восемь весу, не меньше. Первуша вдвоем с оборотнем едва ли
Страница 16 из 16

больше весят. Жалко было учителя по земле влачить, а нести сил не было. Но дотащили. С большим трудом в избу Первуша заволок. А вот на топчан никак не поднимет. Одежонку грязную с Коляды снял, подушку под голову подложил. Пусть пока на полу побудет. Главное сейчас – определить повреждения, повязку из чистых тряпиц наложить. Голову Коляде теплой водой обмыл, перевязал тряпицей. Рот осмотрел – пара зубов спереди выбита, но это не страшно.

Начал грудь ощупывать. Плохо дело: ребра сломаны, под пальцами так и ходят. Как учил Коляда, туго грудь стянул. Потом руки-ноги ощупывать стал. Левая сломана ниже локтя, а ноги целы. Ничего, Коляда крепкий мужик, должен выкарабкаться. Первуша несколько палочек к сломанной руке приложил, тряпицами обмотал. Кости неподвижно лежать должны, чтобы срастись. Котелок воды вскипятил, сварил настой из целебных трав, все как Коляда учил. Когда отвар остыл, зачерпнул половину кружки, попробовал в рот учителю влить, голову приподняв. Не получается. Коляда без сознания, не глотает, отвар по подбородку стекает. Первуша чистую тряпицу в отваре помочил, немного отжал в приоткрытый рот. Хоть немного внутрь попадет, действие окажет. Всю ночь рядом с учителем просидел. Догоревшие лучины на новые менял. Поправлял подушку. За хлопотами ночь пролетела, за маленьким оконцем, затянутым бычьим пузырем, светать начало.

Коляда захрипел, потом глаза открыл, обвел мутными глазами избу. Видимо, узнал. Взгляд проясняться начал.

– Это… ты… меня… сюда?

– А то кто же! Ты не разговаривай, силы не трать. Скажи, что надо, все исполню.

– Наклонись… поближе.

Говорил Коляда тяжело, с перерывами. Сломанные ребра не давали вдохнуть полной грудью. Первуша на колени перед учителем опустился. Жалко его, сил нет, слезы на глаза наворачиваются. Коляда спас его от смерти, у себя приютил, выучил. Родного отца Первуша потерял. Коляда вторым отцом стал.

Коляда крепился, но видно было – из последних сил.

– Запомни… наговор.

Глаза закрыл, шептать стал. Неразборчиво. Первуша совсем близко приник, чтобы слова уловить.

– Иш кидр, абха кимр…

Изо рта Коляды легкое облачко вылетело. Первуша вздохнул печально. Ощущение – как пыльное облачко. Закашлялся. Подумал еще – не душа ли отлетела? А Коляда затих. Первуша ухом к груди приник, слушал. Нет биения сердца. Он холодный и широкий нож плашмя ко рту подставил.

Ни следа влаги. Осознал – умер Коляда. Второй раз за короткую жизнь Первуша сиротой остался. Не сдержался, слезы по щекам потекли.

– Коляда, не умирай!

А разве мертвого словами оживишь? Сколько времени он так на коленях перед мертвым телом учителя просидел, не знал. А только понял – помощи ни от кого не будет, он теперь один. Коляду по-человечески упокоить надо. Вышел в сени, взял лопату. Могилу решил рядом с избой копать. Воткнул лопату в землю, а она на полштыка только и вошла. На ладонь от поверхности оттаяла, а глубже – мерзлая еще. Натаскал веток, разжег костер. Как прогорел, копать стал, отошла земля, только чавкала жидкая грязь под ногами. Углубился на свой рост, решил – хватит. Тело Коляды холстиной грубой обмотал, что возчики телеги с грузом накрывают, перевязал веревкой. Мертвое тело с трудом выволок из избы. На веревках сначала ножной конец опустил, потом верхнюю часть. В могилу спрыгнул, тело поправил. За лопату взялся, да отставил. Пошел в избу, достал с потолка Библию. А какая молитва об упокоении? Вышел к могиле, прочитал вполголоса ту, что по случаю показалась. Не священник он, и молитва, скорее всего, не та. Но лучше так, чем зарыть без последних слов. Зарыл могилу, холмик над ней выровнял, видел – деревянные кресты на деревенском погосте ставят. Но это для крещеных. А был ли крещен Коляда, Первуша не знал. Но топором и ножом сделал крест деревянный, водрузил, землю притоптал, чтобы стоял крест прямо, не покосился. Ни вчера крошки во рту не было, ни сегодня – кусок в горло не лез. Горе у него великое. Отца родного мертвым не видел, потому не убивался, не страдал так, как от смерти Коляды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21555085&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.