Режим чтения
Скачать книгу

Дочь палача и король нищих читать онлайн - Оливер Пётч

Дочь палача и король нищих

Оливер Пётч

Дочь палача #3

Якоб Куизль – грозный палач из древнего баварского городка Шонгау. Именно его руками вершится правосудие. Горожане боятся и избегают Якоба, считая палача сродни дьяволу…

Август 1662 года. Палач из Шонгау Якоб Куизль прибыл в имперский город Регенсбург проведать больную сестру. Но едва он переступил порог злополучного дома, как ужасная картина открылась взору повидавшего всякое палача. Сестра и ее муж в луже собственной крови, бесконечная пустота в глазах, зияющие раны на шее… А спустя мгновение в дом ворвались стражники и Куизля схватили как очевидного убийцу. Городской совет пытками намеревается выбить из него признание. И теперь уже Якобу предстоит на себе испытать мастерство регенсбургского коллеги… Куизль не сомневается: кто-то его подставил. Но кто – и почему?.. Возможно, только его дочь Магдалена способна докопаться до правды и спасти отца от лютой смерти…

Оливер Пётч

Дочь палача и король нищих

Oliver P?tzsch

DIE HENKERSTOCHTER UND DER K?NIG DER BETTLER

Copyright c by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin.

Published in 2010 by Ullstein Taschenbuch Verlag

© Прокуров Р.Н., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Посвящается любимой Катрин.

Поладить с Куизлем способна лишь сильная женщина.

Едва на свет появится солдат,

Из трех крестьян обоз ему вручат:

Один сготовит для него еду,

Второй отыщет бабу помилей,

И третий за него сгорит в аду.

    Стих времен Тридцатилетней войны

Действующие лица

Якоб Куизль – палач из Шонгау

Симон Фронвизер – сын городского лекаря

Магдалена Куизль – дочь палача

Анна-Мария Куизль – жена палача

Близнецы Георг и Барбара Куизль

Жители Шонгау

Марта Штехлин – знахарка

Иоганн Лехнер – судебный секретарь

Бонифаций Фронвизер – городской лекарь

Михаэль Бертхольд – пекарь и городской советник

Мария Бертхольд – его жена

Резль Кирхлехнер – служанка пекаря

Жители Регенсбурга

Элизабет Гофман – жена цирюльника и сестра Якоба Куизля

Андреас Гофман – цирюльник из Регенсбурга

Филипп Тойбер – палач Регенсбурга

Каролина Тойбер – его жена

Сильвио Контарини – венецианский посол

Натан Сирота – король нищих Регенсбурга

Паулюс Меммингер – казначей Регенсбурга

Карл Гесснер – начальник порта в Регенсбурге

Доротея Бехляйн – хозяйка борделя

Отец Губерт – пивовар при епископе

Иероним Рейнер – староста и городской советник

Йоахим Кершер – председатель налоговой службы Регенсбурга

Доминик Эльспергер – хирург

Ганс Райзер, Брат Паулюс, Безумный Йоханнес – нищие

Пролог

Ноябрь 1637 года, где-то

на просторах Тридцатилетней войны

Всадники апокалипсиса ходили в ярко-красных штанах и изодранных мундирах, а за спинами, словно знамена, развевались на ветру плащи. Ездили они на старых облезлых клячах, покрытых грязью, их клинки заржавели и зазубрились от бесчисленных убийств. Солдаты молча ждали за деревьями и не сводили глаз с деревушки, в которой собирались в ближайшие часы устроить бойню.

Их было двенадцать. Дюжина оголодавших, истощенных войной солдат. Они грабили, убивали и насиловали – раз за разом, снова и снова. Когда-то они, может, и были людьми, но теперь от них остались лишь пустые оболочки. Безумие источило их изнутри, пока не заплескалось наконец в их глазах. Предводитель, молодой и жилистый франконец в ярком мундире, пожевал расщепленную соломинку и втянул слюну сквозь щель между передними зубами. Завидев, как из труб жавшихся у опушки домов потянулся дым, он удовлетворенно кивнул.

– Судя по всему, есть еще чем поживиться.

Предводитель выплюнул соломинку и потянулся к сабле, покрытой ржавчиной и пятнами крови. До солдат донесся женский и детский смех. Вожак ощерился.

– И бабы в наличии.

Справа захихикал прыщавый юнец. Вцепившись длинными пальцами в уздечку своей тощей клячи, немного сгорбленный, он походил на хорька в человеческом обличье. Зрачки его сновали туда-сюда, точно ни на секунду не могли остановиться. Ему было не больше шестнадцати лет, но война успела состарить его.

– Кобель ты, Филипп, настоящий, – просипел он и провел языком по пересохшим губам. – Одно только на уме.

– Заткнись, Карл, – раздался голос слева. Он принадлежал неотесанному бородатому толстяку с растрепанными черными волосами, такими же, как у франконца – и у юноши с безжалостными пустыми глазами, холодными, словно осенний дождь. Все трое были братьями. – Отец наш тебя не научил разве пасть открывать, только когда слово дают? Умолкни!

– Срать на отца, – проворчал юноша. – И на тебя, Фридрих, тоже срать.

Толстяк Фридрих собрался было ответить, однако предводитель его опередил. Рука его метнулась к шее Карла и стиснула горло так, что глаза юноши выпучились, словно огромные пуговицы.

– Не смей больше оскорблять нашу семью, – прошептал Филипп Леттнер, самый старший из братьев. – Никогда больше, слышишь? Или я кожу твою на ремни порежу, пока покойную матушку звать не начнешь. Понял?

Прыщавое лицо Карла стало пунцовым, он закивал. Филипп выпустил его, и Карл зашелся в приступе кашля.

Лицо Филиппа внезапно преобразилось, теперь он смотрел на сипевшего братца едва ли не с сочувствием.

– Карл, милый мой Карл, – пробормотал он и взял в рот еще одну соломинку. – Что же мне с тобой делать? Дисциплина, понимаешь… Без нее на войне никуда. Дисциплина и уважение! – Он склонился к младшему брату и потрепал его по прыщавой щеке. – Ты мне брат, и я тебя люблю. Но если ты еще раз оскорбишь честь нашего отца, то я тебе ухо отрежу. Понятно?

Карл молчал. Он уставился в землю и грыз ноготь.

– Понятно тебе? – снова спросил Филипп.

– Я… понял, – младший брат смиренно опустил голову и стиснул кулаки.

Филипп ухмыльнулся.

– Тогда снимаемся, теперь можно наконец немного позабавиться.

Остальные всадники с интересом следили за представлением. Филипп Леттнер был их бесспорным лидером. В свои почти тридцать он прослыл самым жестоким из братьев, и ему хватало смекалки, чтобы оставаться во главе этой шайки. Еще с прошлого года, во время похода, они начали совершать собственные небольшие набеги. До сих пор Филиппу удавалось устроить все так, чтобы молодой фельдфебель ничего не узнал. И теперь на зимовке они грабили окрестные деревни и подворья, хотя фельдфебель строжайшим образом это запрещал. Добычу продавали маркитанткам, которые на телегах следовали за обозом. Таким образом у них всегда было чем подкрепиться и хватало денег на выпивку и шлюх.

Сегодня добыча обещала быть особенно щедрой. Деревня на прогалине, скрытая среди елей и буков, казалась почти не тронутой беспорядками затяжной войны. В свете заходящего солнца взору солдат открылись новенькие амбары и сараи, на поляне у опушки паслись коровы, откуда-то доносились звуки свирели. Филипп Леттнер вдавил пятки в бока лошади. Она заржала, взвилась на дыбы и пустилась в галоп среди кроваво-красных буковых стволов. Остальные последовали за вожаком. Бойня началась.

Первым их заметил сгорбленный седовласый старик, который залез в кусты, чтобы справить нужду. Вместо того чтобы спрятаться в подлеске, он побежал со спущенными
Страница 2 из 27

штанами в сторону деревни. Филипп нагнал его, на скаку замахнулся саблей и одним ударом отрубил беглецу руку. Старик задергался, и остальные солдаты с воплями пронеслись мимо него.

Между тем жители, трудившиеся перед домами, увидели ландскнехтов. Женщины с визгом побросали кувшины и свертки и бросились врассыпную к полям, а потом дальше к лесу. Юный Карл захихикал и прицелился из арбалета в мальчишку лет двенадцати, который пытался спрятаться в жнивье, оставшемся после уборки урожая. Болт угодил мальчику в лопатку, и он, не издав ни звука, повалился в грязь.

Тем временем несколько солдат во главе с Фридрихом отделились от остальных, чтобы, словно взбешенных коров, отловить бегущих к лесу женщин. Мужчины смеялись, поднимали своих жертв на седла или просто тащили за волосы. Филипп между тем занялся перепуганными крестьянами, которые высыпали из домов, чтобы защитить свои жалкие жизни и домочадцев. Они похватали цепы и косы, некоторые даже сжимали сабли, но все они были небоеспособными оборванцами, истощенными голодом и болезнями. Они, может, и могли заколоть курицу, но против солдата на коне оказались бессильны.

Прошло всего несколько минут, и резня осталась позади. Крестьяне лежали в лужах крови, в собственных домах, распластанные среди изрубленных столов, кроватей и скамеек, или на улице. Тем немногим, кто еще подавал признаки жизни, Филипп Леттнер одному за другим перерезал горло. Одного из убитых двое солдат сбросили в колодец на деревенской площади и таким образом на долгие годы сделали деревню непригодной для обитания. Остальные налетчики в это время обыскивали дома в поисках съестного и каких-нибудь ценностей. Добыча оказалась не особо богатой: горстка грязных монет, пара серебряных ложек да несколько дешевых цепочек и четок. Юный Карл Леттнер натянул на себя белое подвенечное платье, которое отыскал в сундуке, и принялся выплясывать, напевая визгливым голосом свадебную песенку. А потом под оглушительный хохот солдат свалился с головой в грязь; платье порвалось и повисло с него лохмотьями, забрызганными кровью и глиной.

Самым ценным в деревне была скотина: восемь коров, две свиньи, несколько коз и дюжина кур. Маркитантки неплохо за них заплатят.

И, разумеется, оставались еще женщины.

День уже клонился к вечеру, на поляне становилось ощутимо прохладнее. Чтобы сохранить тепло, солдаты забросили в разрушенные дома подожженные факелы. Сухой тростник и камыш на крышах вспыхнули в считаные секунды, и в скором времени языки пламени добрались до окон и дверей. Рев пожарища заглушали только женские крики и плач.

Женщин согнали на деревенской площади, всего их набралось около двадцати. Толстяк Фридрих прохаживался перед ними и отталкивал в сторону старых и безобразных. Какая-то старуха начала отбиваться. Фридрих схватил ее, словно куклу, и бросил в пылающий дом. Вскоре вопли ее стихли, и крестьянки примолкли, лишь время от времени кто-нибудь тихонько всхлипывал.

В конце концов солдаты отобрали дюжину наиболее подходящих женщин, самой младшей из которых была девочка лет десяти. Она стояла с раскрытым ртом, уставившись куда-то вдаль, и, судя по всему, уже лишилась рассудка.

– Вот так-то лучше, – проворчал Филипп Леттнер и обошел шеренгу дрожащих крестьянок. – Кто верещать не будет, доживет до утра. Женой солдата жить не так уж плохо. У нас хоть пожрать есть, ваши-то козлоногие и не кормили вас толком.

Ландскнехты засмеялись, Карл хихикал звонко и визгливо, словно какой-то сумасшедший фальшивил вторым голосом в хоре.

Внезапно Филипп замер перед пленной девушкой. Черные свои волосы она, скорее всего, собирала в пучок, но теперь они растрепались и доходили едва ли не до бедер. На вид девушке было лет семнадцать-восемнадцать. Глядя в ее сверкающие глаза под густыми бровями, Леттнер невольно подумал о маленькой разгневанной кошке. Крестьянка дрожала всем телом, но голову не опускала. Грубое коричневое платье разорвалось, так что обнажилась одна из грудей. Филипп уставился на маленький плотный сосок, затвердевший на холоде. По лицу солдата пробежала улыбка, он указал на девушку.

– Эта моя, – проговорил он. – А за остальных можете хоть бошки друг другу поотрывать.

Он собрался уже схватить молодую крестьянку, как за спиной у него раздался вдруг голос Фридриха.

– Так не пойдет, Филипп, – пробормотал он. – Это я нашел ее среди пшеницы, так что она моя.

– Вот как? – голос Филиппа прозвучал резко и холодно. – Значит, ты ее нашел. Быть может. Но она, видимо, от тебя же и убежала…

Он шагнул к брату и встал прямо перед ним. Фридрих был широк, словно бочка, и явно сильнее, но, несмотря на это, он отступил. Если Филипп впадал в ярость, сила уже не имела никакого значения. Так повелось еще с детства. Он и сейчас готов был взбеситься, веки его дрожали, и губы сжались в тонкую бескровную линию.

– Я выволок малютку из сундука в большом доме, – прошептал Филипп. – Думала, наверное, что сможет забраться туда, как мышонок. Так мы там же немного и поразвлеклись. Только вот упрямая она, надо бы ее манерам поучить. И у меня, полагаю, получится лучше…

В следующее мгновение взгляд Филиппа смягчился, и он дружески похлопал брата по плечу.

– Но ты прав. С какой стати главарю должны доставаться лучшие бабы? Мне и без того достанутся три коровы и обе свиньи, так ведь? – Филипп окинул взглядом других солдат, но возразить никто не посмел. – Знаешь что, Фридрих? – продолжил он. – Поступим как раньше, как тогда, в Лойткирхе, в трактире. Сыграем в кости на женщин.

– В… кости? – растерялся Фридрих. – Вдвоем? Сейчас?

Филипп помотал головой и нахмурил лоб, словно раздумывал над чем-то сложным.

– Нет, думаю, это будет несправедливо, – ответил он и огляделся вокруг. – Мы все сыграем в кости. Правда ведь? Каждый здесь имеет право на эту молоденькую бабенку!

Остальные засмеялись и поддержали его криками. Филипп Леттнер был главарем, о котором можно только мечтать. Сам дьявол, трижды проклятый, с душой чернее, чем у черта в заду! Юный Карл, словно шут, принялся скакать кругами и хлопать в ладоши.

– Играть! Играть! – верещал он. – Как раньше!

Филипп Леттнер кивнул и уселся на землю. Он вынул из кармана два обшарпанных костяных кубика, с которыми не расставался всю войну, подбросил их в воздух и ловко поймал.

– Ну, кто со мной сыграет? – гаркнул он. – Кто? На коров и девок. Посмотрим, что вы умеете.

Черноволосую девушку, словно скотину, выволокли на середину площади, а сами уселись вокруг. Молодая крестьянка отчаянно закричала и попыталась убежать, но Филипп дважды ударил ее в лицо.

– Умолкни, шлюха! Или мы все вместе тебя отдерем, а потом сиськи отрежем.

Девушка съежилась на земле, обхватила руками колени и, как в материнской утробе, прижала голову к груди. Сквозь пелену отчаяния и боли до нее, словно издалека, доносился стук игральных костей, звон монет и смех солдат.

Ландскнехты вдруг затянули песню. Девушка хорошо ее знала. Раньше, когда еще была жива мать, они вместе пели ее на поле. И потом, прежде чем уйти навеки, мама напевала ее на смертном одре. Песня и без того была грустной, но теперь в устах солдат, горланивших ее в вечерних сумерках, она
Страница 3 из 27

показалась до того чуждой и страшной, что у девушки все сжалось внутри. Слова, словно клубы тумана, обволакивали молодую крестьянку.

Жнецу тому прозванье – Смерть,

И власть ему Богом дана.

Сегодня он наточит косу —

Накосит колосьев сполна.

Берегись, прелестный цветок!

Солдаты смеялись, Филипп Леттнер встряхнул коробок с кубиками. Один раз, второй, третий…

Стукнувшись едва слышно, кости упали в песок.

1

Дунайский разлом, близ Вельтенбурга, 13 августа 1662 года, 25 лет спустя…

Волна захлестнула Якоба Куизля и смыла его, словно щепку, со скамьи.

Палач заскользил по склизким бревнам, принялся хвататься за все подряд, пытаясь остановиться, пока не почувствовал наконец, как ноги погрузились в бурлящий водоворот. Собственный вес под сотню килограммов медленно, но неотвратимо тянул его в холодную воду. Рядом с ним, словно через стену, послышались тревожные крики. Куизль впивался ногтями в доски и в конце концов сумел правой рукой зацепиться за гвоздь, торчавший из бревна. Он начал подтягиваться, и в это мгновение мимо него пронесся еще кто-то. Свободной рукой палач поймал за воротник мальчишку лет десяти, который принялся брыкаться и хватать воздух ртом. Якоб швырнул мальчика обратно на середину плота, и он оказался в объятиях перепуганного отца.

Палач тяжело вскарабкался на плот и снова уселся на скамью в носовой части. Льняная рубашка и кожаный жилет липли к телу, по лицу и с бороды ручьями стекала вода. Взглянув прямо по курсу, Якоб понял, что самое худшее еще только предстояло. Слева над ними высилась громадная стена в сорок шагов высотой, и плот неотвратимо несло прямо на нее. Здесь, в Вельтенбургской теснине, Дунай был таким узким, как нигде больше. Во время паводков в этом бурлящем котле смерть нашли немало плотогонов.

– Держитесь, черт возьми! Бога ради, держитесь!

Плот угодил в очередной водоворот, и рулевой на носу налег на весло. Жилы на его запястьях вздулись узловатыми канатами, но длинная жердь не двинулась ни на сантиметр. После проливных дождей река в последние дни вздулась так, что даже столь уютные обычно песчаные отмели у берегов скрылись под водой. Течение несло поломанные сучья и вырванные с корнем деревья, и широкий плот все стремительнее летел на скалы. Край плота протащило вдоль скалы, и до Куизля донесся противный скрежет. Стена каменным великаном нависла теперь над горсткой людей и накрыла их своей тенью. Острые известняковые выступы врезались во внешнее бревно и размочалили его, как связку соломы.

– Святой Непомук, не покидай нас, пресвятая Дева Мария, избавь нас от бед! Святой Николай, пощади…

Куизль угрюмо покосился на монашку рядом с собой: она вцепилась в четки и плаксивым голосом неустанно молилась в безоблачное небо. Остальные пассажиры, бледные, точно покойники, тоже бормотали все молитвы, какие знали, и крестились. Толстяк крестьянин закрыл глаза и, обливаясь потом, ждал неминуемой смерти, возле него монах-францисканец отрывисто взывал к четырнадцати святым заступникам. Маленький мальчик – несостоявшийся утопленник, которого не так давно спас палач, – прижался к отцу и плакал. Когда скала размолотит связанные бревна, было лишь вопросом времени. Из пассажиров мало кто умел плавать, но и это в бурлящих водоворотах вряд ли бы помогло.

– Чтоб тебя, вода чертова!

Куизль сплюнул и подскочил к рулевому, который все возился с веслом, закрепленным канатами к носовой части плота. Широко расставив ноги, палач встал рядом с плотогоном и всем весом навалился на брус. Руль, судя по всему, за что-то зацепился в ледяной воде. Якобу тут же вспомнились бытующие в кругу плотогонов страшилки о страшных склизких чудовищах, обитавших на дне реки. Только вчера один рыбак рассказывал ему про сома длиной в пять шагов, который поселился в пещере Дунайского разлома… Что же там, будь оно неладно, удерживает весло?

Брус в руках Куизля вдруг едва ощутимо дернулся. Тот закряхтел и надавил еще сильнее; кости его, казалось, в любую секунду могли переломиться. Что-то затрещало, и весло резко поддалось. Плот крутануло в водовороте, качнуло напоследок и, словно камень из катапульты, швырнуло прочь от скалы.

Уже в следующее мгновение плот стрелой несся на три каменистых островка возле правого берега. Некоторые из пассажиров снова закричали, но рулевой справился с управлением и выровнял судно. Плот промчался мимо скалистых выступов, вокруг которых пенились волны, нырнул напоследок носом в воду, и опасная теснина осталась позади.

– Спасибо на добром слове! – Рулевой вытер глаза от пота и воды и протянул Куизлю мозолистую руку. – Еще немного, и размололо бы нас под Высокой стеной, как на мельнице. В плотогоны-то не хочешь пойти? – Он ощерился и пощупал мускулы палача. – Силен, как бык, и ругаешься тоже по-нашенски… Ну, что скажешь?

Куизль помотал головой.

– Заманчиво, конечно. Но вам от меня никакой пользы. Еще один водоворот, и меня вывернет в воду. Мне под ногами земля нужна.

Плотогон засмеялся. Палач встряхнул мокрыми волосами, и во все стороны полетели брызги.

– Долго еще до Регенсбурга? – спросил он рулевого. – Я свихнусь на этой реке. Раз десять уже думал, что нам конец.

Якоб оглянулся: позади справа и слева над рекой высились скалистые стены. Некоторые из них напоминали ему окаменелых чудовищ или головы великанов, что наблюдали за возней крошечных смертных у себя под ногами. Незадолго до них они миновали монастырь Вельтенбург – развалины, оставленные после войны и размытые паводками. Несмотря на его плачевное состояние, некоторые путники не удержались от тихой молитвы. Следующая за развалинами теснина после проливных дождей считалась серьезным испытанием для любого плотогона, поэтому несколько слов, обращенных к Господу, были отнюдь не лишними.

– Господь свидетель, разлом – худшее место на всем Дунае, – ответил рулевой и перекрестился. – Особенно когда вода поднимается. Но теперь пойдет тишь да гладь, даю слово. Часа через два будем на месте.

– Надеюсь, ты прав, – проворчал Куизль. – А иначе я это весло чертово об твой же хребет сломаю.

Он развернулся и, осторожно ступая, пробрался по тесному проходу между скамьями к кормовой части плота, где стояли бочки и ящики с грузом. Палач терпеть не мог путешествовать на плоту, хоть это и был самый быстрый и самый надежный способ добраться до другого города. Он привык чувствовать под ногами земную твердь. Из бревен можно выстроить дом, сколотить стол, да хоть виселицу поставить – так хотя бы не соскользнешь в воду в бурном течении… Куизль рад был, что в скором времени качка наконец прекратится.

Попутчики взирали на него с благодарностью. К лицам их снова начала приливать краска, кто-то молился от облегчения, некоторые громко смеялись. Отец спасенного мальчика попытался прижать Куизля к груди, но палач вывернулся от него и ворчливо скрылся за привязанными ящиками.

Здесь, на Дунае, в четырех днях пути от родного дома, ни пассажиры, ни команда плотогонов не знали, что он был палачом из Шонгау. Рулевому на носу повезло. Если бы расползлись слухи, что выправить плот ему помог палач, бедолагу наверняка выгнали бы из гильдии. Куизль слышал, что в некоторых
Страница 4 из 27

регионах прикоснуться к палачу или даже посмотреть на него считалось зазорным.

Якоб забрался на бочку, забитую соленой сельдью, и принялся набивать трубку. После знаменитого Вельтенбургского разлома Дунай опять становился широким. Слева показался городок Кельхайм, мимо начали сновать тяжело нагруженные баржи, так близко от плота, что палач мог едва ли не дотянуться до них. В отдалении проплыл ялик, с которого доносилось пение скрипки, сопровождаемое звоном бубенчиков. Сразу за яликом тащился широченный плот, нагруженный известью, тисом и кирпичами. Он настолько осел под своим грузом, что на дощатую палубу то и дело накатывали волны. Посреди судна перед сколоченной наскоро хибаркой стоял плотогон и звонил в колокол каждый раз, когда в опасной близости от него проплывала какая-нибудь лодчонка.

Палач выпустил облачко дыма в синее, почти безоблачное летнее небо и попытался хотя бы несколько минут не думать о печальных событиях, послуживших поводом к путешествию. Шесть дней минуло с тех пор, как в Шонгау он получил письмо из далекого Регенсбурга. Послание это встревожило его гораздо сильнее, чем он хотел показать домочадцам. Его младшая сестра Элизабет, с давних лет жившая с мужем-цирюльником в имперском городе, тяжело заболела. В письме говорилось об опухоли в животе, ужасных болях и черных выделениях. В неразборчивых строках зять просил Куизля как можно скорее приехать в Регенсбург, так как не знал, долго ли еще сможет протянуть Элизабет. Тогда палач порылся в шкафу, сложил в мешок зверобой, мак и арнику и с первым же плотом отправился к устью Дуная. Как палачу, ему вообще-то запрещалось покидать город без разрешения совета, но Куизль на этот запрет наплевал. Пускай секретарь Лехнер его хоть четвертует по возвращении – жизнь сестры была для него важнее. Якоб не доверял ученым лекарям: они, скорее всего, стали бы пускать Элизабет кровь, пока та не побелеет, как утопленник. Если кто-то и может помочь его сестре, то только он сам, и никто другой.

Палач Шонгау убивал и лечил – и в том и в другом он достиг небывалых высот.

– Эй, здоровяк! Хлебнешь с нами?

Куизль встрепенулся и поднял глаза: один из плотогонов протягивал ему кружку. Якоб помотал головой и надвинул черную шляпу на лоб, чтобы не слепило солнце. Из-под широких полей виднелся лишь крючковатый нос, а под ним дымила длинная трубка. При этом Куизль незаметно наблюдал за попутчиками и плотогонами; они столпились среди ящиков, и каждый отпивал крепкой настойки, чтобы отвлечься от пережитого ужаса. Палач терзался в раздумьях; навязчивая мысль, словно назойливая мошка, кружила в его сознании. И в круговороте под скалой она лишь на некоторое время оставила его в покое.

С самого начала поездки Куизля не покидало чувство, что за ним наблюдают.

Ничего определенного палач сказать не мог. Он полагался лишь на свое чутье и многолетний опыт, который приобрел в бытность свою солдатом на Большой войне: между лопатками начинало вдруг едва ощутимо покалывать. Куизль понятия не имел, кто за ним следил и с какой целью, но зуд не проходил.

Якоб огляделся. Помимо двух монахов-францисканцев и монашки, в число пассажиров входили странствующие ремесленники и подмастерья, а также несколько небогатых купцов. Вместе с Куизлем набиралось чуть больше двадцати человек; все они разместились на пяти плотах, следовавших колонной один за другим. Отсюда по Дунаю всего за неделю можно было добраться до Вены, а за три недели – и до Черного моря. По ночам плоты привязывали у берегов, люди собирались вокруг костра, обменивались новостями или рассказывали о прошлых путешествиях и поездках. Один только Куизль никого не знал и поэтому сидел в стороне от всех, что шло ему лишь на пользу – все равно многих собравшихся он считал болтливыми дуралеями. Со своего места в отдалении от остальных палач каждый вечер наблюдал за мужчинами и женщинами, как они грелись возле костра, пили дешевое вино и поедали баранину. И каждый раз чувствовал на себе чей-то взгляд, неотрывно за ним следивший. Вот и теперь между лопаток у него чесалось так, словно под рубаху ему забрался особенно назойливый жук.

Сидя на бочке, Куизль болтал ногами и всем видом показывал, как ему скучно. Он заново набил трубку и посмотрел на берег, словно его заинтересовала стайка ребятишек, махавших с косогора.

А потом вдруг повернул голову в сторону кормы.

Он успел перехватить устремленный на себя взгляд. Взгляд рулевого, управлявшего веслом в кормовой части плота. Насколько помнил Куизль, этот человек присоединился к ним еще в Шонгау. Толстый и широкоплечий плотогон размерами ничуть не уступал палачу. Огромный живот его едва помещался в синюю куртку, подпоясанную ремнем с медной пряжкой, а штаны для удобства были заправлены в голенища высоких сапог. На поясе висел охотничий нож в локоть длиной, голову венчала столь любимая плотогонами шляпа с короткими полями. Но сильнее всего бросалось в глаза лицо незнакомца. Правая половина его представляла собой изрытое мелкими шрамами и язвами месиво – видимо, память об ужасных ожогах. Глазницу закрывала повязка, и под ней ото лба и до самого подбородка тянулся красноватый рубец, похожий на подвижного жирного червяка.

В первое мгновение у Куизля возникло чувство, что перед ним не лицо вовсе, а звериная морда.

Морда, перекошенная ненавистью.

Но мгновение миновало, и рулевой снова склонился над своим веслом. Он отвернулся от палача, словно их мимолетного зрительного контакта никогда и не было.

В памяти у Куизля мелькнул образ из прошлого, но ухватиться за него не удалось. Дунай лениво нес мимо Якоба свои воды, и вместе с ними уносилось воспоминание. Осталось лишь смутное предположение.

Где, черт возьми?..

Куизль знал этого человека. Понятия не имел откуда, но чутье забило тревогу. Будучи солдатом на войне, палач повидал немало людей. Трусов и храбрецов, героев и предателей, убийц и их жертв – многих из них война лишила рассудка. Единственное, что Куизль мог сказать с уверенностью: человек, лениво ухватившийся за весло всего в паре шагов от него, был опасен. Хитер и опасен.

Куизль украдкой поправил дубинку, висевшую на поясе. В любом случае, пока нет повода для беспокойства. Было немало людей, которые и про палача говорили то же самое.

Куизль сошел на берег в маленькой деревушке Прюфенинг, откуда до Регенсбурга было всего несколько миль. Ухмыляясь, палач закинул на плечо мешок с лекарствами и помахал на прощание плотогонам, купцам и ремесленникам. Если этот незнакомец с обожженным лицом и в самом деле за ним следил, то теперь у него возникнут некоторые сложности. Он рулевой, а значит, пока они не причалят в Регенсбурге, сойти с плота он просто не сможет. Плотогон действительно таращил на него свой здоровый глаз и, казалось, готов был уже соскочить следом на маленький причал – но потом, видимо, передумал. Он бросил на Куизля последний, исполненный ненависти взгляд, которого никто даже и не заметил, и снова принялся за работу – обмотал толстым скользким канатом столбик на пристани.

Плот простоял некоторое время, пришвартованный, принял на борт нескольких путников, державших путь в Регенсбург, после чего
Страница 5 из 27

отчалил и лениво заскользил к имперскому городу, башни которого уже показались на горизонте.

Палач в последний раз посмотрел вслед удалявшемуся плоту и, насвистывая пехотный марш, зашагал по узкой дороге на север. В скором времени деревушка осталась позади, справа и слева потянулись поля колышущейся на ветру пшеницы. Куизль миновал межевой камень и перешагнул границу, где заканчивалась территория Баварии и начинались владения имперского города Регенсбурга. До сих пор Якоб знал прославленный город лишь по рассказам. Регенсбург относился к числу самых больших городов Германии и подчинялся напрямую императору. Если верить рассказам, там собирался так называемый Рейхстаг, на который съезжались князья, герцоги и епископы – и вершили судьбу империи.

Завидев теперь вдали высоченные стены и башни, Куизль вдруг страшно затосковал по родным местам. Палач Шонгау в большом мире чувствовал себя неуютно: ему достаточно было трактира «Зонненброй» сразу за церковью, зеленоватого Леха и густых баварских лесов.

Стоял жаркий августовский полдень, солнце припекало прямо над головой, и пшеница отливала золотом под его лучами. Далеко на горизонте чернели первые грозовые тучи. Справа над полями высился висельный холм, где из стороны в сторону покачивались несколько повешенных. Поросшие окопы еще хранили память о Большой войне. Палач давно уже был не один на дороге. Мимо него громыхали повозки, проносились всадники, и волы неторопливо тянули крестьянские телеги из окрестных деревень. Плотный людской поток с шумом и криками тянулся к городу и в конце концов толпой собирался под высокими воротами у западной стены. Среди бедных крестьян в шерстяных рубахах и платках, извозчиков, паломников и нищих Куизль то и дело подмечал роскошно одетых вельмож, верхом на жеребцах прокладывавших путь сквозь толпу.

Якоб хмуро взирал на толчею. Похоже, в обозримом будущем снова намечался какой-нибудь из этих Рейхстагов. Куизль пристроился к длинной очереди, выстроившейся перед воротами, и стал дожидаться, когда его пропустят в город. Судя по крикам и ругани, дело двигалось дольше, чем обычно.

– Эй, каланча! Как там дышится наверху?

Куизль понял, что слова эти адресованы ему, и склонился над низкорослым крестьянином. Взглянув в хмурое лицо палача, коротышка невольно сглотнул, но все же продолжил.

– Можешь посмотреть, чего там впереди? – спросил он, робко улыбнувшись. – Я дважды в неделю вожу свеклу на рынок: по четвергам и по субботам. Но ни разу не видел такой толкучки.

Палач поднялся на носках: таким образом он возвышался над окружающими на добрых две головы. Перед воротами Куизль разглядел не меньше шести стражников. С каждого въезжающего в город они взимали пошлину и складывали монеты в жестяную коробку. Под громкие протесты крестьян солдаты то и дело вонзали мечи в телеги с зерном, соломой или свеклой, словно кого-то разыскивали.

– Проверяют каждую телегу, – пробормотал палач и насмешливо взглянул на крестьянина. – Неужто император в город пожаловал или у вас тут всегда такой бедлам?

Коротышка вздохнул.

– Видать, снова какой-нибудь важный посол прибыл. И это при том, что Рейхстаг соберут только на будущий год! Если и дальше так пойдет, на рынке все места займут, а я и до площади не доберусь… А, черт! – крестьянин выругался и принялся грызть одну из свекл, которые вез в тележке перед собой. – Послы, чтоб их! Бедствие почище мусульман. Одни заботы от них. Сами и пальцем не шевельнут, а нам стой тут…

– Ну, и зачем они здесь? – спросил Куизль.

Крестьянин засмеялся.

– Зачем? Чтоб объесть нас до нитки, вот зачем! Не платят никаких налогов, да еще и мастеровых с собой привозят, а те у наших работу отнимают. Хотят, мол, вместе посовещаться, как быть с проклятыми турками, чтоб на Германию не нападали. Но по мне, так пустая болтовня все это. – Он тяжело вздохнул. – Ну почему император хотя бы разочек не может провести свой Рейхстаг где-нибудь в другом городе? Так нет же, каждые несколько лет собираются по новой. Кажется уже, что послы эти и не уезжают никогда!

Куизль кивнул, хоть и не особо вникал в речь крестьянина. Какое ему дело до этого Рейхстага? Все, что он хотел, это повидать свою младшую сестру. А властители пускай воюют, сколько им влезет. Народу, готового сложить голову ради денег и славы, найдется немало. Он, во всяком случае, в их грызне участвовать больше не собирался.

– А ты? Что привело сюда? – спросил крестьянин. – Решил уже, где остановиться?

Якоб закрыл глаза. Похоже, судьба свела его с самым болтливым крестьянином в окрестностях Регенсбурга.

– Приехал навестить сестру, – проворчал он и взмолился про себя, чтобы назойливый коротышка оставил его наконец в покое.

Между тем очередь постепенно двигалась: от так называемых ворот Святого Якоба палача и его соседа отделяли всего две повозки с соломой. Стражники заглянули под днища, несколько раз ткнули в солому клинками, после чего позволили крестьянам проехать и занялись следующими приезжими. Вдали послышались первые раскаты грома – ливень не заставит себя долго ждать.

Наконец очередь дошла и до них. Крестьянина пропустили без всяких проверок, а вот Куизлю пришлось задержаться.

– Эй, ты! Да-да, ты! – стражник в шлеме и нагруднике велел подойти палачу поближе. – Откуда будешь?

– Из Шонгау, близ Аугсбурга, – проворчал палач и без всякого выражения уставился на своего собеседника.

– Из Аугсбурга, значит… – начал стражник и покрутил пышный ус.

– Не из Аугсбурга, а из Шонгау, – прорычал Куизль. – Я тебе не шваб паршивый, а баварец.

– Да какая разница, – ответил стражник и, обернувшись, подмигнул своим товарищам. Затем снова уставился на Куизля, словно сравнивал его лицо с изображением перед внутренним взором. – Ну и что тебе здесь нужно, баварец?

– Здесь живет моя сестра, – коротко ответил палач, не обращая внимания на насмешливый тон часового. – Она тяжело больна, и я хочу ее проведать, если будет позволено.

Стражник самодовольно ухмыльнулся.

– Сестра, значит. Ну, если на вид она такая же, как и ты, то долго искать тебе не придется. – Он расхохотался и снова обернулся на своих приятелей. – Такие дылды, да еще с такими рожами, к нам нечасто заглядывают, верно я говорю?

Вокруг послышались смешки. Куизль молчал, а стражник все не унимался.

– Я слышал, вас, швабов, специально отрубями кормят, пока они у вас из ушей не посыплются. По тебе и видно, как от них жиреют, а вот умишка не шибко прибавляется.

С тем же каменным лицом палач шагнул к задире, сгреб его за воротник и притянул к себе. Глаза у стражника, словно стеклянные шарики, выскочили из орбит.

– Слушай, парень! – рявкнул на него Куизль. – Если что-то нужно от меня, так и скажи. А если нет, так заткни пасть и пропусти меня.

В спину палачу внезапно ткнулось острие меча.

– Опусти его, здоровяк, – послышался голос сзади. – Или я кишки твои на меч намотаю. Слышишь ты меня?

Палач медленно кивнул, поставил перепуганного стражника на пол и обернулся. Перед ним стоял рослый начальник караула в начищенной до блеска кирасе. Как и младший коллега, он носил пышные усы, из-под сверкающего на солнце шлема выбивались светлые
Страница 6 из 27

локоны. Кончик меча застыл теперь возле горла палача. Между тем вокруг них собралась небольшая толпа зевак, нетерпеливо ждавших дальнейшего развития событий.

– Так-то лучше, – проговорил караульный и расплылся в улыбке. – Теперь ты развернешься, и мы вместе поднимемся по лестнице в башню. Там для гостей из Баварии у нас есть уютное местечко, где так приятно поразмыслить.

Начальник караула едва ли не вплотную придвинул меч к горлу палача, чтобы подкрепить свое требование. У Куизля возникло неодолимое желание отбить клинок, подскочить к часовому и врезать ему дубинкой между ног. Но потом он вспомнил об остальных стражниках: те окружили их с поднятыми пиками и алебардами и вполголоса переговаривались. И ведь надо был так распаляться! Ему казалось даже, что стражник намеренно его спровоцировал. Может, так поступали со всеми приезжими?

Куизль развернулся и зашагал к башне. Оставалось только надеяться, что его выпустят прежде, чем сестра предстанет перед Творцом.

Не успели за палачом захлопнуть дверь, как снаружи в мостовую ударились первые дождевые капли. В скором времени дождь полил с такой силой, что люди перед воротами накрылись плащами и попрятались в ближайших сараях. По крышам застучали градины величиной с голубиное яйцо, и крестьяне, не успевшие вовремя убрать урожай, бранили собственную нерасторопность. За эту неделю непогода разбушевалась уже в третий раз, люди в домах жались друг к дружке перед распятиями и молились. Жители окрестных деревень усматривали в наводнениях праведный гнев божий: так Господь карал проклятых горожан за их распутство! Роскошные одеяния, продажные женщины, гордыня и жилища до небес… Не это ли погубило Содом и Гоморру? А в январе к началу Рейхстага явятся самодовольные вельможи, погрязнут в пьянстве и разврате и вместо мессы будут распевать гимны собственной власти. Притом что судьбу империи вершить подвластно одному лишь Господу!

В башню над воротами ударила молния, и громыхнуло так, что испуганно заплакали дети в другом конце города. На краткий миг вспышка озарила сгорбленного человека. Дождь и град хлестали его по лицу, но он упрямо пробирался от ворот Святого Якоба к центру города. В такую погоду никто больше не решался выглядывать на улицу, но мужчина должен был доставить послание.

Шрам на лице нестерпимо болел, как это часто бывало, когда менялась погода. Палач едва не ускользнул от него, но мужчина знал, что враг его пройдет через ворота Святого Якоба. Других способов войти в город с запада не было. Поэтому от пристаней он опрометью бросился к воротам, чтобы предупредить стражников. Золото сделало свое дело: теперь им хватит времени, чтобы привести свой план в действие.

Месть… Сколько лет они вдвоем ждали этого!

Человек оскалился, и шрам на лице начал нервно подергиваться.

2

Шонгау, 12 августа 1662 года от Рождества Христова

Летний зной зловонным покрывалом навис над Шонгау.

Магдалена мчалась по заросшей тропинке, тянущейся от Кожевенной улицы к Леху, так что платье развевалось на бегу. Мать освободила ее на сегодня от домашних обязанностей, строгий отец был очень далеко, поэтому девушка бежала по прохладным тенистым лужайкам и радовалась, что смогла наконец вырваться из городской духоты и зловония.

Магдалене не терпелось искупаться в реке: от спутанных волос до сих пор несло запахами навоза, мочи и помоев. Все утро и до полудня они с матерью сгребали лопатами городские нечистоты и сваливали в повозку, им помогали даже девятилетние близнецы Георг и Барбара. Работа давалась тяжелее, чем обычно, так как отец Магдалены несколько дней назад уехал в Регенсбург. Палач и его семья обязаны были поддерживать чистоту на улицах Шонгау и убирать нечистоты и трупы животных. Каждую неделю в проулках и на пересечениях улиц скапливались целые горы помоев, которые жарким летом буквально запревали. По ним сновали крысы с лысыми хвостами и злобно таращили на прохожих глазки-бусинки.

По крайней мере, вечер оставался в распоряжении Магдалены.

Уже через пару минут дочь палача добралась до берега Леха. Она свернула налево и обошла стороной пристань, возле которой даже в это время стояло с полдюжины пришвартованных плотов. До Магдалены донесся смех плотогонов, которые с криками сгружали бочки, ящики и тюки и тащили их в новый склад возле причала. Девушка свернула с тропинки и стала пробираться сквозь зеленый подлесок; в разгар лета молодые побеги доставали ей до самых плеч. Земля под ногами была илистая и скользкая, и босые ступни то и дело проваливались с чавканьем по щиколотку.

Наконец Магдалена добралась до своего любимого места – небольшой бухточки, скрытой от посторонних глаз обступающими ее ивами. Она перебралась через гигантский пересохший корень и скинула с себя всю одежду. Затем тщательно выстирала юбку, передник и корсаж, оттерев их о мокрую острую гальку, и в завершение разложила все на прогретый солнцем булыжник сушиться. После чего залезла в воду, и прохладное течение приятно защекотало кожу. Ноги погрузились в илистое дно, девушка зашла поглубже и нырнула. Здесь, в промытой с незапамятных времен бухте, течение было не таким сильным. Магдалена купалась и старалась не подплывать слишком близко к водоворотам на середине реки. Вода смыла всю грязь и зловонье, и уже через несколько минут она чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Душный город казался теперь очень и очень далеким.

Дочь палача поплыла обратно к берегу – и обнаружила, что вся ее одежда пропала.

Магдалена растерянно огляделась по сторонам. Она оставила мокрые вещи там, на камне. Теперь на том месте лишь медленно испарялось мокрое пятно.

Быть может, кто-то за ней подсматривал?

Магдалена обыскала берег, но одежду нигде не нашла. Она попыталась успокоиться: наверняка это дети решили над ней подшутить, вот и всё. Девушка уселась на корень, чтобы обсохнуть под солнцем, запрокинула голову и стала ждать с закрытыми глазами, когда сорванцы выдадут себя смехом.

Внезапно за спиной послышался шорох.

Магдалена даже вскочить не успела – кто-то обхватил ее за шею жилистой волосатой рукой и накрыл ладонью рот. Девушка попыталась крикнуть, но не смогла издать ни звука.

– Даже не думай! Иначе зацелую тебя, так что шея вся в засосах будет, и отец тебе по заднице надает.

Несмотря на прижатую ко рту ладонь, Магдалена невольно прыснула.

– Симон! Господи, ну и напугал же ты меня! Я-то решила, какой-нибудь разбойник или насильник…

Симон Фронвизер мягко поцеловал ее в шею.

– Как знать, может, я и есть один из таких… – Он заговорщицки подмигнул ей.

– Ты легкомысленный коротышка-лекарь, вот и всё. Скорее я сверну тебе шею, и ты меня даже поцарапать не успеешь. Черт его знает, за что я тебя так люблю…

Она вывернулась из его хватки и набросилась на Симона. Прижавшись друг к другу, они покатились по мокрой гальке. Борьба длилась недолго, и вскоре Магдалена обхватила Симона бедрами и придавила к земле. Жилистый лекарь был узок в плечах и богатырской мускулатурой не отличался. С его ростом ровно в пять футов Магдалена относила его к числу самых низкорослых мужчин, каких только видела. Изящное лицо Симона украшала
Страница 7 из 27

аккуратно подстриженная черная бородка; в ясном взгляде подвижных глаз, казалось, ни на секунду не угасал насмешливый блеск. Чуть сальные волосы по последней моде доходили до плеч. Лекарь тщательно ухаживал за своей внешностью и тем самым привлекал внимание не только дочери палача.

– Все… сдаюсь, – просипел Симон.

– Ну уж нет! Сначала поклянись, что не завел кого-нибудь на стороне!

Лекарь устало помотал головой.

– Никого… клянусь.

Магдалена щелкнула его по носу и улеглась рядом с ним. Она до сих пор не простила ему окончательно похождения с рыжей торговкой почти два года назад, хотя Симон уже раз десять клялся ей, что между ними ничего не было. Но сегодняшний день был слишком хорош, чтобы тратить его на споры. Они вместе смотрели, как над головами тихо покачивались на ветру ветки ивы; долго молчали и вслушивались в шорох листьев. Через некоторое время Магдалена все же заговорила:

– Отец там, наверное, задержится.

Лекарь кивнул и проследил, как две утки, подняв тучи брызг, взлетели с воды. Магдалена уже рассказывала ему о том, что ее отец уехал к больной сестре.

– А что, собственно, сказал на этот счет Лехнер? – спросил наконец Симон. – Он все-таки судебный секретарь и, думаю, мог бы спокойно запретить твоему отцу уезжать из города. Тем более летом, когда помои воняют на весь Лех.

Магдалена рассмеялась.

– А что ему делать? Отец просто взял и уехал. Лехнер страшно ругался и обещал повесить отца, когда тот вернется. До него потом только дошло, что палачу самого себя вешать не с руки… – Она вздохнула. – Немалый штраф, наверное, придется заплатить. И пока отец не приехал, нам с матерью приходится вкалывать не разгибаясь.

Она вдруг мечтательно закрыла глаза.

– А этот Регенсбург, он вообще далеко отсюда?

– Очень далеко. – Симон ухмыльнулся и игриво погладил ее по животу. Магдалена до сих пор так и не оделась, и на загорелой коже поблескивали под солнечными лучами капельки воды. – Во всяком случае, достаточно далеко, чтобы твой отец какое-то время не досаждал нам своими выговорами, – добавил он и довольно зевнул.

Магдалена резко вскочила.

– Ну да, как же, а твой старик нас будто не травит. К тому же у отца были серьезные основания для поездки. Так что прекрати ухмыляться, как идиот.

Девушка вспомнила о письме из Регенсбурга, которое так огорчило отца. Она, конечно, знала, что там у него была младшая сестра, но даже предположить не могла, что они и после стольких лет были так близки. Магдалене исполнилось два года, когда тетя, спасаясь от чумы, а также от каждодневных нападок и колкостей, сбежала с каким-то цирюльником в Регенсбург. Дочь палача не переставала дивиться подобной смелости.

Она молча запустила в реку камешек, тот подскочил несколько раз, прежде чем его проглотило течение, и проговорила – больше для себя самой, нежели для Симона:

– Уж не знаю, кто в эти недели будет улицы убирать. Если совет полагает, что это буду я, то они там здорово просчитались. Я лучше до конца лета в яме просижу.

Симон хлопнул в ладоши.

– Отличная идея! Или мы просто останемся в этой бухте!

Он принялся осыпать ее поцелуями. Магдалена начала вырываться, хоть и не так решительно.

– Симон, прекрати. Если нас кто-нибудь увидит…

– Да кто нас увидит? – Лекарь провел рукой по ее черным мокрым волосам. – Разве только деревья научатся ябедничать.

Магдалена засмеялась. Из этих вот редких мгновений, проведенных возле реки или в каком-нибудь сарае, и состояла вся их любовь. Они до сих пор мечтали пожениться, но строгие законы города этого не допускали. Вот уже несколько лет молодые люди довольствовались отношениями, напоминавшими скорее бесконечные игры в прятки. Как дочери палача, Магдалене запрещалось вступать в связь с представителями более высоких сословий. Палачи, как и могильщики, цирюльники или шуты, считались неприкасаемыми. Поэтому о свадьбе с лекарем даже речи идти не могло. Хотя это Симона не останавливало, и он продолжал встречаться с ней в сараях или на полянах где-нибудь в окрестностях. Позапрошлой весной они даже совершили вместе паломничество в Альтеттинг. То был один-единственный случай, когда они могли посвятить друг другу все свое время. На рынках и в трактирах Шонгау похождения лекаря и дочери палача давно уже стали излюбленной темой для разговоров. К тому же отец Симона, старый Бонифаций Фронвизер, все более настойчиво принуждал сына жениться наконец на какой-нибудь молодой горожанке. Если Симон и впредь хотел работать городским лекарем, это было, в общем-то, неизбежно. Но юноша все отмахивался от отца и продолжал тайком встречаться с Магдаленой.

– Быть может, нам тоже следует сбежать в Регенсбург, – прошептал он между поцелуями. – Город вдохнет в нас новые силы. Там мы сможем начать новую жизнь…

– Ну тебя, Симон! – Магдалена отстранилась от лекаря. – Долго ты меня еще такими обещаниями кормить будешь? Но что со мной станет? Я неприкасаемая, не забывай этого. В итоге мне все равно придется вычищать помои все равно где.

– Но там же тебя никто не знает!

Магдалена пожала плечами.

– И что же я там буду делать? В городах и без меня полно безработных, и…

Симон прижал палец к ее губам.

– Не говори ничего. Хотя бы сейчас не будем об этом думать.

Он закрыл глаза, склонился над ней и снова начал осыпать поцелуями.

– Симон… не надо… – прошептала Магдалена, однако сопротивление ее уже было сломлено.

В это мгновение в ветках над ними что-то хрустнуло.

Магдалена взглянула наверх. Среди листьев она заметила какое-то шевеление. Внезапно что-то теплое капнуло ей на лицо, и по лбу медленно растеклась вязкая жидкость. Магдалена провела рукой по лицу и поняла, что в нее плюнули.

Послышался сдавленный смех, после чего Магдалена увидела двух мальчишек лет двенадцати, проворно спускавшихся с дерева. В одном из них она узнала младшего сына городского советника и пекаря Михаэля Бертхольда, с которым Магдалена с давних пор была не в ладах.

– Палачку лижет лекарь, палачку лижет лекарь, – пропел второй мальчишка и бросился наутек.

Магдалена с отвращением вытерла остатки слюны со лба, а Симон вскочил и погрозил кулаком ухмыляющимся сорванцам.

– Ублюдки паршивые! – крикнул он. – Я вам все кости за это переломаю!

– У палачки-то получше выйдет! – прокаркал второй мальчишка и скрылся в кустах. – Вы еще на дыбе попробуйте, свиньи!

Маленький Бертхольд между тем не двигался с места. У него дрожали коленки, и губы сомкнулись в тонкую линию, но он, странное дело, продолжал упрямо смотреть на Симона. Лекарь в расправленной рубашке и расстегнутом сюртуке несся на мальчишку, словно берсеркер.

– Это был не я! – заверещал он, когда Симон замахнулся на него. – Это все Бенедикт! Честное слово! Мы, вообще-то, просто искали вас… ну, чтобы, эм…

Рука Симона замерла над головой мальчика, он только сейчас заметил, как Бертхольд с разинутым ртом таращился на полуголую Магдалену. Она худо-бедно спряталась за булыжником и торопливо застегивала корсаж. Лекарь хлопнул мальчишку по лбу, и тот кувыркнулся в грязь.

– Тебя пастор разве не учил благочестию? – рявкнул Симон. – Будешь и дальше так пялиться, Господь тебя слепотой накажет. Ну, чего ты
Страница 8 из 27

там хотел?

– Меня отец послал, – промямлил мальчик. – Велел привести к нему дочку Куизля.

– Этот старикан? – Магдалена, уже одетая, вылезла из-за булыжника. – И что же ему понадобилось от меня? Может, он тоже прячется где-нибудь на дереве и глазенки таращит?

Пекарь Шонгау и вправду на старости лет прослыл на всю округу бабником и старым развратником. Когда-то он домогался и до Магдалены, но натолкнулся на яростный отпор и с тех пор распускал слухи, что дочь палача вступила в связь с дьяволом и заколдовала лекаря. Три года назад суеверному пекарю почти удалось отправить на костер знахарку Марту Штехлин, обвиненную в колдовстве. Но отец Магдалены сумел тогда расстроить его замыслы, и с того времени Бертхольд люто возненавидел Куизлей и при любой возможности отравлял им жизнь.

– Это из-за его служанки, Резль, – ответил мальчик, уставившись на ее глубокое декольте. – У нее живот вздулся, и она орет как резаная.

– Так она что, беременна? – спросила Магдалена.

Мальчишка принялся ковырять в носу и пожал плечами.

– Не знаю. Люди говорят, что в нее дьявол вселился. Отец сказал, что надо бы тебе на нее посмотреть.

– Ну да, для этого он обращаться ко мне не брезгует… – Дочь палача насмешливо глянула на мальчика. – И что же твой отец к Штехлин не пошел?

– Бертхольду легче самого себя кастрировать, чем знахарку о чем-то просить, – заметил Симон, застегивая сюртук. – Сама знаешь, он до сих пор считает Марту ведьмой и не прочь на костер ее отправить. К тому же многие считают тебя знахаркой не хуже ее. А может, даже и лучше.

– Не говори чепухи. – Магдалена стянула мокрые волосы в пучок. – Остается только надеяться, что у Резль ничего серьезного. Хватит болтать, идем уже!

Магдалена помчалась по узкой тропинке к Речным воротам и на бегу еще раз оглянулась на Симона.

– Быть может, там и ученый лекарь понадобится. Будет хоть кому воду таскать.

Как только они свернули в Бранный переулок, Магдалена поняла, что придется иметь дело с тяжелыми родами. Сквозь узкие зарешеченные окошки в доме пекаря разносились вопли, издаваемые скорее коровой на скотобойне, нежели девушкой. Перед домом собрались и боязливо шептались ремесленники и крестьяне. Когда к толпе приблизились Симон и Магдалена, люди пропускали их крайне неохотно.

– Вот и палачка явилась, она-то изгонит из бедняжки дьявола, – послышался шепот.

– Да что уж там, обе они с нечистым в сговоре, – прошипела какая-то старуха. – Вот увидите, вылетят сейчас вместе через дымоход.

Магдалена проталкивалась между болтливыми женщинами и старалась не принимать всерьез их слова. Будучи дочерью палача, она привыкла к тому, что многие считали ее исчадием ада. С тех пор как она пошла в учение к Марте Штехлин, доверие к ней и вовсе пропало. Особенно среди мужчин – те считали, что она мешала колдовские и любовные зелья; впрочем, ее отец и вправду изредка продавал какому-нибудь советнику подобное средство. Магдалена же, напротив, старалась не давать поводов для сплетен, чтобы не навлекать на себя лишних подозрений. Как она в очередной раз вынуждена была признать – тщетно.

Под шелест встревоженных голосов Симон и Магдалена вошли в дом. Навстречу им поднялся мертвенно-белый Михаэль Бертхольд. От низкого и тонкого пекаря, как обычно, несло перегаром, веки его покраснели и распухли, словно он провел бессонную ночь. В пальцах он вертел веточку полыни, призванную оберегать от злых духов. Его не менее тощая жена сидела на коленях перед распятием в углу комнаты и бормотала молитвы, но голос ее заглушали крики служанки.

Резль Кирхлехнер лежала на укрытой грязной соломой лавке и извивалась так, точно у нее пылали внутренности. Все ее лицо, руки и ноги были покрыты красными волдырями, а кончики пальцев и вовсе почернели. Живот вздулся в небольшой шар и казался совершенно чуждым ее тощему телу. Магдалена предположила, что служанка до сих пор крепко стягивала платье, чтобы скрыть беременность.

В этот момент девушка резко выгнулась, словно кто-то хлестнул ее прутом по спине. Глаза служанки уставились в пустоту, и пересохшие губы скривились в протяжном крике.

– Он внутри! – прохрипела она. – Господи, он мне живот прогрызет и душу разорвет на куски!

Затем хрип перешел в громкий вопль.

– Ооохх, эти его зубы! Он рвет мне живот, я слышу, как он чавкает. Вытащите его из меня!

Она издала сдавленный клекот, словно к горлу ее подступил огромный, непереваренный комок.

– Господи, что это? – спросил Симон и, скованный ужасом, замер возле дверей.

– Не видите разве, дьявол в ней сидит! – взвыла Мария Бертхольд и принялась рвать на себе волосы и елозить перед распятием. – Он вселился в бедняжку и пожирает теперь ее изнутри. Пресвятая Мария, помолись за нас, грешников…

Молитвы ее перешли в монотонные завывания, а Михаэль Бертхольд тем временем молча наблюдал, как его служанка корчилась в судорогах.

– Судя по всему, Резль что-то приняла, чтобы избавиться от ребенка, – прошептала Магдалена Симону так, чтобы другие не услышали. – Касторку или, может, руту… – Вдруг нахмурилась. – Погоди-ка. Не могла же она…

Дочь палача осторожно приблизилась к Резль и провела ладонью по ее усыпанной волдырями руке. Служанку снова заколотило, и Магдалена проворно отскочила.

– Кажется, теперь я знаю, что с ней, – пробормотала она. – У нее гангрена. Значит, она приняла спорынью, чтобы избавиться от ребенка.

Симон кивнул.

– Я об этом не особо много знаю, но, по-моему, ты права. Волдыри, черные пальцы, да еще эти галлюцинации… Все указывает на это. Господи, бедная девушка…

Магдалена стиснула его руку и выругалась вполголоса. О спорынье, плесени, растущей на пшенице или других злаках, знала любая знахарка. Временами ее и вправду использовали, чтобы прервать беременность. Правда, принимать ее можно было лишь в очень небольших количествах, иначе начинались судороги и ужасные видения, при которых отравленному мерещились ведьмы, черти и сатана. Пальцы на руках и ногах чернели и в конце концов отваливались. Так как одержимым казалось, что у них сгорали внутренности, болезнь эту прозвали антоновым огнем.

Симон развернулся к Михаэлю Бертхольду.

– Эта девушка не одержима дьяволом, – прошипел он и указал на раздутый живот служанки. – Резль приняла спорынью. И кто, интересно знать, эту спорынью ей дал?

– Я… я не понимаю, о чем вы говорите, – промямлил пекарь. – Быть может, она повязалась с каким-нибудь молодчиком, и…

– С сатаной! – вмешалась его жена. – С сатаной она сблизилась!

– Болваны! – прошептала Магдалена так тихо, чтобы Бертхольд ее не услышал.

Она склонилась над вопившей служанкой, вытерла ей лицо мокрым платком и ласково с ней заговорила. Но вдруг ее переполнила ярость, и она развернулась к пекарю. Глаза ее сверкали.

– Какой еще сатана, – прошипела она. – Любому в городе известно, что вы ей проходу не давали! Все знают!

– Что ты хочешь этим сказать? – тихо спросил Бертхольд. Лицо его вдруг заострилось. – Может, это я…

– Вы сами обрюхатили собственную служанку! – выпалила Магдалена. – А чтобы про это не узнал никто, дали ей спорыньи. Так ведь было?

Бертхольд побагровел.

– Да как ты смеешь говорить
Страница 9 из 27

обо мне такое, шавка ты мелкая! – просипел он. – Ты, видимо, забыла, что я заседаю в совете. Одно мое слово – и можете всей семьей собирать свое барахло и проваливать. Одно только слово!

– Ха, ну и кто же тогда будет готовить вашей жене снотворное? – Магдалена вскочила и указала на молившуюся Марию Бертхольд. – Сколько она уже приходила к моему отцу за зельем, чтобы ее муженек наконец угомонился и уснул дома за вином!

Пекарь изумленно уставился на жену.

– Это правда, Мария?

Та сложила руки и смущенно уставилась в пол.

– Успокойтесь! – крикнул Симон. – Сейчас не время для споров. Эта девушка, возможно, при смерти! Если мы хоть чем-то хотим ей помочь, то нужно хотя бы узнать, сколько было спорыньи и от кого она ее получила… – Он в отчаянии взглянул на Бертхольда. – Говорите же, Богом вас прошу! Это вы дали Резль спорынью?

Пекарь упрямо молчал, но его жена вдруг тихо заговорила.

– Это правда, – прошептала она. – Остальное все – вранье. Да поможет тебе Господь, Михаэль! Тебе и всем нам!

Пекарь не знал, что ответить, и в конце концов сдался. Он вздохнул, сгорбившись, и пригладил редкие, запачканные мукой волосы.

– Да, черт возьми, я… это я дал ей, – проговорил он. – Я сказал ей… сказал, что нужно принять все разом… Что так подействует вернее.

– Все разом? – в ужасе переспросила Магдалена. – И сколько же там было?

Бертхольд пожал плечами.

– Да мешочек такой вот, с кулак, наверное.

Симон со стоном схватился за голову.

– Тогда ее уже не спасти. Мы сможем только облегчить ее страдания… – Он сжал кулаки и двинулся на Бертхольда. – Кто, черт возьми, дал вам столько спорыньи? – прошипел он. – Кто, будь он проклят?! Кто эта нелюдь?

Пекарь отпрянул от него и, прижавшись спиной к двери, ответил так тихо, что в первые мгновения лекарь едва мог его расслышать.

– Это был ваш отец.

Симон застыл на месте, словно громом пораженный.

– Мой отец?

Бертхольд кивнул.

– Это удовольствие обошлось мне в два гульдена. Но ваш отец сказал, что это самое надежное средство.

– Он хотя бы сказал вам, сколько ее следует насыпать? – Симону с явным трудом дались эти слова.

– В общем-то, нет, – пекарь пожал плечами. – Сказал только, что не стоит жалеть и нужно принять побольше, чтобы лучше подействовало. Вот я и дал ей все, что было.

Симон едва не вцепился пекарю в горло, но за спиной снова раздался вопль служанки – громче и протяжнее, чем все предыдущие. Резль Кирхлехнер выгнулась, словно ей переломило хребет, раздвинула бедра, и между ними по льняному платью растеклось кровавое пятно. Потом она вдруг съежилась, и на пол со скамьи свалился мясистый комок величиной с кошку.

Это был мертвый зародыш.

Симон бросился к служанке и прижал палец к шее, чтобы прощупать пульс. Скошенные глаза ее уставились на разбросанную вокруг окровавленную солому, а на лице застыло спокойствие и умиротворение. Лекарь прикрыл девушке веки и аккуратно устроил ее на скамье.

– Она отошла в лучший мир, – проговорил он и перекрестился. – Туда, где нет места страданиям, демонам и людям, могущим причинить ей боль.

На мгновение воцарилась тишина, которую нарушали только повизгивания Марии. Первым пришел в себя Бертхольд. Он подошел к зародышу, валявшемуся на полу возле печки, поднял его кончиками пальцев и скрылся через заднюю дверь в саду. Через некоторое время пекарь вернулся и, оттирая о штанины перепачканные землей руки, попытался робко улыбнуться. Но лицо лишь скривилось в гримасе.

– Резль мертва, весьма прискорбно, – сказал он едва слышно. – Я позабочусь о том, чтобы ее подобающим образом похоронили на кладбище Святого Себастьяна, со священником, поминками и что там еще бывает. Родители ее тоже в деньгах нуждаться не будут. Что до остального… – Он смущенно осклабился. – Мы ведь не хотим, чтобы по городу разошлись слухи, будто в служанку вселился дьявол. Это может плохо закончиться. Да и наш юный лекарь наверняка согласится с предположением, что бедную Резль свалила ужасная лихорадка. От нее тоже могут быть страшные видения, так ведь?

Пекарь выжидательно взглянул на Симона.

– Вы что, всерьез думаете, будто… – начал тот, однако Бертхольд вскинул руку и перебил его:

– Знаю, ваши визиты стоят дорого. Сколько? Скажем, пять гульденов? Или десять? Какая сумма вас устроит?

Он распахнул сундук возле стола и принялся в нем копаться.

– Да подавись ты своими деньгами! – Магдалена захлопнула сундук, и пекарю прищемило пальцы тяжелой крышкой.

Бертхольд взвыл и заскрипел зубами от боли. Его жена все это время переводила взгляд с одного на другого, словно стояла в окружении призраков. Потрясение оказалось для нее слишком тяжелым, подумалось лекарю, и она решила на время замкнуться в собственном мирке.

– Всем-всем расскажу, что вы, как бык племенной, на собственную служанку влезали, а потом спорыньей ее накормили, – зашептала Магдалена. – Вечно мы, женщины, за похоть мужскую расплачиваемся. Но не в этот раз!

Хитрые глазки пекаря сверкнули холодным блеском.

– Ну да, и кто же вам поверит? – прошипел он. – Дочь палача и бестолковый сын полевого хирурга… Вот так парочка! Идите, расскажите всему городу про меня. И тогда, клянусь, я вашу жизнь в ад превращу.

– Моя жизнь и так на ад похожа. – Магдалена развернулась к выходу и потащила за собой Симона.

Лекарь в последний раз взглянул на Бертхольда и насмешливо поклонился на прощание.

– Если вас снова понос или запор скрутит, – проговорил он с подчеркнутой вежливостью, – то вы знаете, где меня искать.

Они вместе вышли на улицу; за их спинами слышались приглушенные вопли Михаэля Бертхольда, осыпавшего их отборной бранью. Перед дверью до сих пор толпились зеваки. Магдалена остановилась на мгновение и оглядела собравшихся. Лица их не выражали ничего, кроме пренебрежения и отвращения.

«Дочь палача и бестолковый сын полевого хирурга. Вот так парочка…»

Девушка тут же утратила всякую уверенность, что им хоть кто-то поверит. Крестьяне и ремесленники расступились перед ними, образовав живой коридор. Все старались встать подальше от них, словно эти двое болели чем-то заразным.

Симон с Магдаленой двинулись в сторону Речных ворот, и, пока не скрылись из виду, горожане не сводили с них цепких взглядов.

3

Шонгау, ночь с 13 на 14 августа

1662 года от Рождества Христова

Поздно ночью Симона разбудил шум перед домом. Лекарь схватился за стилет, который всегда держал на сундуке возле кровати. Затем громыхнула входная дверь, и, заслышав грязную ругань, Симон понял, что это всего-навсего вернулся отец – видимо, доплелся-таки до дома из какого-нибудь кабака за городской площадью.

Симон потер глаза и потянулся. Уже с самого вечера он собирался поговорить с отцом по поводу спорыньи. Но Бонифаций Фронвизер бесследно пропал. Повода для беспокойства, в общем-то, не было. В последнее время старик все чаще начал пропадать из дому и не появлялся целыми днями – напивался в трактирах Шонгау, Альтенштадта или Пайтинга. Когда у него наконец заканчивались деньги, он высыпался где-нибудь в сарае и с распухшим с похмелья лицом возвращался домой. Успокаивался на пару недель, а потом все начиналось сначала. Симон не сомневался, что
Страница 10 из 27

и заработанные за спорынью два гульдена отец с широкой душой спустил в ближайших кабаках.

Молодой лекарь вздохнул и взял с сундука возле кровати кружку с холодным кофе. Горький напиток поможет ему с меньшими потерями пережить причуды отца: в последнее время они жили как кошка с собакой. Бонифаций Фронвизер в прежние времена был полевым хирургом, затем подыскал себе место городского лекаря и осел в Шонгау. Мать Симона давным-давно умерла, и отец пожелал, чтобы на долю сына выпала лучшая жизнь. Поэтому он отправил Симона учиться в университет Ингольштадта, но тот вместо учебы в основном тратил деньги на модную одежду, азартные игры и красивых женщин. В конце концов он, так и не окончив университета, вернулся домой. Примерно в это же время отец и начал пить.

Бонифаций Фронвизер принялся горланить какую-то песню и вырвал Симона из раздумий. Тот отметил про себя, как отец швырнул сапоги в угол и с грохотом свалился на пол, после чего послышался звон разбитых тарелок. Симон взглянул на окно и прищурился: сквозь ставни уже пробивался тусклый утренний свет. Молодой лекарь встал и оделся. Говорить с отцом прямо сейчас, возможно, не имело никакого смысла, но в душе Симона кипела злость, и заснуть снова все равно не получилось бы.

Спустившись по крутой лестнице, Симон увидел отца уже сидящим на лавке. Старый Фронвизер осоловело уставился перед собой, разложив на столе несколько ржавых монет – видимо, все, что осталось после пьянки. Рядом стояла полупустая кружка с настойкой. Симон поднял кружку и вылил содержимое на пол. Отец, похоже, только тогда обратил внимание на сына.

– А ну оставь, – пролепетал он. – Я пока что отец тебе.

– Ты продал Бертхольду спорынью, – проговорил Симон бесстрастным голосом.

Отец устало поднял на сына маленькие глазки и, казалось, в первое мгновение решил что-нибудь соврать. Но потом просто пожал плечами.

– Ну и что. Тебе-то какое дело.

– Пекарь скормил спорынью своей служанке Резль, и вчера вечером она умерла.

Бонифаций Фронвизер явно не желал отвечать, и молчание затягивалось. В итоге снова заговорил Симон:

– Кричала так, что на весь город слышно было. Как свинья под ножом мясника. Но ты-то наверняка где-нибудь надирался и не слыхал ничего.

Старый лекарь скрестил руки на груди и задрал подбородок.

– Бертхольд выпросил у меня средство, я ему дал его, вот и все. А что он с ним собирался делать, это уже его дело и меня не касается. Коли его служанка…

– Ты советовал ему не жалеть порошка и дать побольше! – перебил его Симон. Голос его дрожал. – Ты отдал ему спорынью, словно это какой-нибудь шалфей или арника. Но это яд! Смертельный яд! Ты… коновал!

Последние слова вырвались у Симона сами по себе и для Бонифация Фронвизера оказались явно лишними.

– Коновал? – рявкнул он. – Это я-то чертов коновал? Хочешь знать, кто у нас настоящий коновал? Твой проклятый палач – вот кто! У кого еще люди покупают дьявольские зелья? В кои-то веки он уехал, я могу немного заработать – и меня тут же объявляют убийцей! И кто, собственный сын!.. – Старик вскочил и врезал по столу так, что кружки задребезжали на полках у стены. – Палач вшивый! Шарлатан проклятый! Я ему дом спалю!

Симон закатил глаза и уставился в потолок. Бонифаций Фронвизер завидовал Куизлю, и зависть эта многие годы не давала ему покоя. С любой болячкой люди, хоть и тайком, охотнее все же шли к палачу, чем к местному лекарю. Это было гораздо дешевле, к тому же палачи считались непревзойденными целителями и, как никто другой, разбирались не только в переломах и ранениях, но и в болезнях внутренних органов. Благодаря бесчисленным пыткам и казням они знали человеческое тело лучше любого ученого лекаря.

Но прежде всего старого Фронвизера злило то, что его сын водил дружбу с палачом. От Якоба Куизля Симон получил знаний больше, чем от отца и университета Ингольштадта, вместе взятых. У палача водились книги по медицине, какие найдешь не в каждой библиотеке. Он знал каждую травинку, мог распознать любой яд и сверялся с записями, которые среди ученых считались творениями дьявола. Симон почитал Куизля – и любил его дочь. Эти два обстоятельства нередко приводили Бонифация Фронвизера в бешенство.

Пока старик поносил палача и его семью, Симон подошел к очагу, над которым еще с прошлого вечера висел котелок с горячей водой. Лекарь по опыту знал: чтобы пережить такие минуты, кофе просто незаменим.

– С теми, кто делит постель с дочерью палача, я вообще разговаривать не желаю! – Неистовство отца достигло высшей своей точки. – Удивительно еще, почему ты сейчас дома, а не со своей шлюхой…

Симон едва не смял в руках нагретый котелок.

– Отец, я прошу тебя…

– Ха! Он меня просит! – передразнил его отец. – А я тебя сколько раз просил? Сколько? Чтобы ты прекратил свои позорные похождения, чтобы помог мне с работой и женился уже на дочке Вайнбергера или хоть на племяннице Харденберга, содержателя больницы… Так нет же, сыночку моему надо с палачкой обжиматься, чтобы весь город языки точил!

– Отец, прекрати! Сейчас же!

Но Бонифаций Фронвизер разошелся не на шутку.

– Знала бы только твоя мать! – не унимался он. – Да повезло, костлявая ее раньше забрала, иначе теперь померла бы со стыда. Сколько лет мы врачами за ландскнехтами таскались… Я каждый грош экономил, чтобы сыну лучше жилось и он учиться мог. А ты? Спустил в Ингольштадте все деньги и знаешься теперь с этим сбродом!

Между тем котелок в руках Симона нагрелся так, что края его обжигал ладони, но юноша все держал его над огнем, и костяшки его пальцев побелели от напряжения.

– Магдалена не сброд, – процедил он. – И отец ее тоже.

– Он чертов шарлатан и убийца, а дочь его – шлюха.

Не задумываясь, Симон сорвал котелок с очага и швырнул его в стену. Доведенная до кипения вода с шипением расплескалась по полкам, столу и стульям, по комнате заклубился пар. Бонифаций Фронвизер ошарашенно уставился на сына. Котелок едва не угодил ему в лицо.

– Да как ты смеешь… – начал он.

Однако Симон его уже не слушал, а выбежал со слезами на глазах на улицу – там уже почти рассвело. Что за бес только в него вселился? Собственного отца чуть не убил!

Он отчаянно пытался привести мысли в порядок. Нужно уезжать отсюда, подальше от этого города – здесь его задавят и окончательно превратят в лицемера. Здесь ему запрещают жениться на девушке, которую он любит, и пытаются определить каждое его действие.

По всему переулку скопились склизкие, зловонные нечистоты, сваленные в кучи. Ими провонял весь город: пометом, мочой, навозом. Симон плелся вдоль безлюдных улиц, мимо запертых дверей и ставней, а над Шонгау занимался новый, невыносимо жаркий день.

Мышь вплотную подобралась к уху Куизля. Палач почувствовал, как она проползла по его волосам и коснулась щеки крохотной мордочкой. Он старался дышать как можно тише, чтобы не спугнуть зверька. Мышь принялась обнюхивать его бороду, местами еще испачканную остатками вчерашней похлебки.

Молниеносным движением палач метнул руку к зверьку и поймал его за хвост. Мышь запищала и принялась барахтаться над лицом Куизля, пока тот задумчиво ее рассматривал.

«В ловушке, как и я. Всё брыкается,
Страница 11 из 27

а выбраться никак…»

Якоб уже целую ночь томился в этой дыре под башней Регенсбурга. Его заперли в тесной каморке в подвале, который в иное время использовали, вероятно, в качестве кладовой. Палач сидел среди ржавых пушек и разобранных аркебуз и ждал своей дальнейшей участи.

Разыгралось ли у него воображение или за ним действительно кто-то следил? Когда его арестовывали, несколько стражников перешептывались и показывали на палача, словно бы уже знали его. Куизль то и дело вспоминал перекошенное ненавистью лицо плотогона, который наблюдал за ним всю поездку. А что насчет того крестьянина перед воротами? Уж не пытался ли он что-нибудь вызнать у палача? Что, если все они сговорились против него одного?

«А что, если это я с ума сходить начинаю?»

Якоб в очередной раз попытался вспомнить, откуда знал человека с плота. Ясным было одно: встречались они очень давно. В бою? Или подрались в трактире? А может, это один из тех, кого Куизль в далеком прошлом поставил у позорного столба, высек розгами или даже пытал? Палач кивнул. Это показалось ему наиболее вероятным. Какой-нибудь пакостник получил по заслугам, а теперь снова узнал палача. Стражники схватили его, потому что он напал на одного из них. И любопытный крестьянин был всего лишь любопытным крестьянином.

Никаких заговоров – просто несколько совпадений кряду.

Куизль осторожно опустил мышь на пол и выпустил хвост. Шустро перебирая маленькими лапками, зверек шмыгнул к стене и спрятался в норке. В следующее мгновение что-то громко скрипнуло, и Якоб вздрогнул от неожиданности. Дверь в его камеру распахнулась, и палач зажмурился от яркого света.

– Можешь идти, баварец.

В дверях стоял начальник стражи с закрученными усами и в начищенной кирасе; жестом он велел палачу выходить.

– Хватит уже за городские деньги задницу отсиживать.

– Я свободен? – удивленно спросил палач и поднялся с грязного пола.

Стражник нетерпеливо кивнул и беспокойно забегал глазами. О причинах подобного поведения Куизлю оставалось только догадываться.

– Надеюсь, поостыл теперь. Будет тебе уроком, чтобы больше не связывался со стражей Регенсбурга.

С неподвижным, словно из камня высеченным, лицом Якоб протиснулся мимо стражника, поднялся по лестнице и оказался на свободе. Стояло раннее утро, но перед воротами уже выстроилась новая очередь. С корзинами и тележками в город стекались торговцы и ремесленники.

«А плотогон со шрамами среди них есть?» – подумал Куизль и оглядел мимоходом множество лиц, но ничего подозрительного не заметил.

«Хватит выдумывать, о сестре лучше позаботься».

Ни на кого больше не оглядываясь, Куизль зашагал прочь от башни и углубился в город. Из редких писем от сестры он помнил, что Элизабет с мужем жили в купальне недалеко от Дуная, прямо у городской стены. Теперь же, шагая по широкой мощеной улице, тянувшейся от ворот, палач вдруг засомневался, будет ли такого описания достаточно. В скором времени он уже не мог толком сориентироваться в непролазной толпе. Справа и слева высились четырехэтажные дома, и извилистые переулки, что через равные промежутки отходили от главной улицы, тонули в их тени. Иногда строения теснились друг к другу настолько близко, что между крышами едва проглядывало небо. Где-то вдали слышался колокольный перезвон множества церквей. Было шесть часов утра, но народу по главной улице сновало больше, чем в Шонгау в субботний полдень. Помимо богато одетых горожан, навстречу Куизлю попадалось немало бедняков, на каждом углу сидели нищие или покалеченные ветераны и тянули руки за подаяниями. Под ногами с визгом пронеслось несколько дворняг и два поросенка. Справа показалась громадная церковь, каменный портал ее, украшенный колоннами, арками и статуями, напоминал скорее вход во дворец. На широких ступенях в ожидании дня томились батраки и бездомные. Куизль решил спросить у кого-нибудь из них дорогу.

– Купальня Гофмана, говоришь? – Заслышав растянутый говор Куизля, молодой парнишка обнажил в ухмылке два единственных зуба и потряс худым мешочком. – Нездешний, видимо? Провожу тебя, не вопрос. Но придется подкинуть пару грошиков.

Палач кивнул и протянул оборванцу несколько грязных монет. Потом резко схватил нищего за запястье и стал выворачивать, пока не послышался тихий хруст.

– Если вздумал надуть меня или улизнуть, – прошептал Куизль, – если заведешь меня в тупик, кликнешь своих дружков или хотя бы подумаешь об этом – я найду тебя и хребет сломаю. Понял?

Парень испуганно закивал и от задуманного решил все-таки отказаться.

Он повел палача прочь от церкви к следующей улице, а с нее свернул налево. Куизль в очередной раз подивился тому, сколь многолюдным был Регенсбург – даже в такой ранний час. Все куда-то спешили, словно день здесь заканчивался раньше, чем в Шонгау, и палач с трудом поспевал за своим проводником по оживленным переулкам. У него то и дело пытались стащить кошелек, но каждый раз достаточно было хмурого взгляда или хорошего пинка, чтобы впредь воришка держался от него подальше.

Наконец они добрались до искомой цели. Переулок, в котором они оказались, был шире предыдущих. В мутном ручье, медленно текущем посреди улицы, плавали экскременты и дохлые крысы. Палач принюхался. В воздухе стоял столь знакомый Куизлю едкий и гнилостный запах. По лоскутьям кожи, словно знамена развешанным под окнами и балконами, он понял, что находится на улице кожевников.

Нищий показал на высокий дом в конце левого ряда, где небольшие воротца выводили к Дунаю. Дом этот, с новой штукатуркой и свежевыкрашенным каркасом, выглядел гораздо опрятнее остальных. Над входом, словно жестяное знамя, висел, поскрипывая на ветру, герб цирюльника – зеленый попугай на золотом поле.

– Дом цирюльника Гофмана, – пробурчал юноша. – Как и обещал, костолом.

Он насмешливо поклонился и показал палачу язык, после чего скрылся в ближайшем проулке.

Приблизившись к дому, Якоб явственно почувствовал на себе чей-то взгляд – видимо, кто-то наблюдал за ним из окна напротив. Он оглянулся, но в завешанных кожей дырах ничего не увидел.

«Проклятый город, чтоб его. Вконец свихнешься тут».

Куизль постучал в массивную дверь, но она оказалась незапертой и со скрипом подалась внутрь. В доме царил полумрак.

– Лизель! – крикнул палач в темноту. – Это Якоб, твой брат! Ты дома?

Вдруг он испытал странное тоскливое чувство, на него нахлынули воспоминания детства, когда он присматривал за младшей сестренкой. Как же она рада была сбежать из Шонгау, подальше от того места, где на всю жизнь осталась бы лишь жалкой дочерью палача – какой сейчас была дочь Куизля, Магдалена. Похоже, у Элизабет все получилось. А теперь она лежала, смертельно больная, вдали от дома…

Куизль стоял в дверях, и сердце у него обливалось кровью.

Он осторожно шагнул внутрь. Потребовалось некоторое время, чтоб глаза привыкли к темноте. Просторная комната, похожая на широкий коридор, тянулась до противоположной стены. По выскобленному полу был разбросан душистый тростник. Где-то в глубине комнаты капала вода, звонко и непрестанно.

Кап… кап… кап…

Куизль медленно двинулся дальше. Справа и слева через равные промежутки стояли
Страница 12 из 27

деревянные перегородки, делившие все пространство на отдельные ниши. В каждой из них, как заметил палач, стояли скамейки и большие, грубо вытесанные бадьи.

В самой дальней кадке, у левой стены, лежала его младшая сестра, вместе с мужем.

Элизабет Гофман и ее муж Андреас лежали, запрокинув головы и широко раскрыв глаза, словно следили за невидимым представлением на потолке. В первое мгновение Якоб решил, что супруги принимали утреннюю ванну. И только потом он заметил, что оба они были одеты. Рука Элизабет свесилась через край бадьи, и на пол с указательного пальца что-то капало расплавленным воском.

Кап… кап… кап…

Палач склонился над кадкой и помешал рукой чуть теплую воду.

Вода была густо-красной.

Палач отпрянул, и волосы у него на затылке встали дыбом. Его младшая сестра вместе с мужем лежали в собственной крови. Теперь Куизль различил и порез на шее Элизабет – словно скалился второй рот. Ее черные волосы спутанной сетью плавали на поверхности красной воды. У Андреаса Гофмана порез был таким глубоким, что голова едва держалась на туловище.

– Господи, Лизель! – Куизль обхватил голову сестры и погладил ее по волосам. – Что с тобой стало? Что же с тобой стало?

На глазах его выступили слезы – первые за долгие годы. Он поджал губы и заплакал.

«Почему? Ну почему я не пришел раньше?»

Лицо у Элизабет стало белым, словно мел. Якоб покачал ее и убрал волосы со лба, как он всегда делал в детстве, когда сестренка лежала с лихорадкой в кровати. И низким, срывающимся голосом принялся напевать детскую колыбельную.

Майский жук в вышине,

А твой папа на войне,

Мать осталась в…

Шум за спиной заставил его замолчать.

Куизль оглянулся и увидел, как в купальню осторожно вошли по меньшей мере пять стражников. Двое из них направили на палача заряженные арбалеты, а один медленно подбирался к нему с обнаженным клинком.

Это был сегодняшний начальник стражи.

Он поскреб бороду и, кивнув на два трупа, улыбнулся Куизлю.

– А ты, как я вижу, влип, баварец.

– Куда столько зверобоя! Господи, девочка моя! Ты где витаешь?

Вооружившись ложкой, Магдалена насыпала в котелок порошок из растертых трав и, когда над самым ее ухом раздался голос Марты Штехлин, испуганно вздрогнула. Девушка, конечно, знала, насколько важно соблюсти точное количество ингредиентов, но сейчас мысли ее заняты были совсем другим. И теперь, когда ее отчитала знахарка, она при всем желании не могла сказать, сколько зверобоя успела насыпать в медный котел. Зеленоватого цвета отвар кипел над очагом и распространял своеобразный аромат. Магдалена и так не могла толком сосредоточиться, а от душистого запаха становилась еще рассеяннее.

– Сколько раз тебе говорить: придерживайся рецептов!

Штехлин вырвала у нее ложку и сама принялась докладывать в котелок оставшиеся ингредиенты.

– С зеленым маслом, может, еще и ничего, – бормотала она. – А если так же будет с красавкой или ландышем? Мигом на костер угодим, как отравительницы. Так что давай-ка внимательнее!

– Я… мне жаль, – проговорила Магдалена. – Все из рук валится.

– Я уж заметила, – проворчала Марта. – Но и Резль ты таким образом вряд ли помогла бы. Остается только надеяться, что впредь люди будут приходить за спорыньей к нам, знахаркам. Лекари в этом ничего не смыслят.

Магдалена вздохнула и начала расставлять по полкам склянки и горшки. Она с самого утра рассказала Штехлин, в каких ужасных муках умерла вчера служанка пекаря. За последние два года между Магдаленой Мартой и сложилась настоящая дружба, хоть знахарка и была лет на двадцать старше. И ту и другую в городе недолюбливали, хотя многие тайком пользовались их услугами. Про них распускали всевозможные слухи, и мужчины обходили их стороной, так как считали, что женщины эти слишком уж часто вмешивались в божий промысел.

И все же Магдалене нравилась ее работа – будучи дочерью палача, она чуть ли не с рождения возилась с травами. Дочь палача знала, что хмель мог унять мужскую похоть, а манжетка помогала при беременности. Она знала средства, которые помогали женщинам забеременеть – или которые помогали вовремя избавить чрево от нежелательного плода. Магдалена и ходить толком не научилась, а отец уже начал показывать ей первые целебные и ядовитые травы. С тех пор она каждый год узнавала десятки новых – и теперь разбиралась в них едва ли не лучше самого палача. Ее знания уже не одну девушку уберегли от позорной участи стать матерью внебрачного ребенка. А кое-кого она, быть может, спасла даже от обвинений в детоубийстве – и от отцовского клинка.

Хотя в случае с Резль и она оказалась бессильна.

– Колбу, живее!

Голос Марты снова прервал ее мрачные мысли. Магдалена бросилась к сундуку, вынула высокую стеклянную колбу и осторожно поставила ее на стол. Знахарка сняла с очага котелок, и кипящий отвар тонким ручейком полился в сосуд.

Магдалена придерживала колбу и наблюдала, как зеленая жидкость медленно протекала через фильтр и капала на дно сосуда. И снова невольно подумала о служанке пекаря. Ведь Бертхольд до сих пор разгуливал на свободе – вопиющая несправедливость! На женщину тут же надели бы позорную маску, а высокие господа могли творить, что им вздумается! Магдалена в ярчайших подробностях представляла себе, как ее отец розгами выгонит пекаря из города, – но в действительности все было иначе. Может, обратиться к совету? Рассказать обо всем Лехнеру? Скорее всего, ее просто высмеют. К тому же Михаэль Бертхольд был опасен. И последние его слова пустой угрозой не назовешь.

«Идите, расскажите всему городу про меня. И тогда, клянусь, я вашу жизнь в ад превращу…»

В это мгновение в распахнутое окно залетел камень с кулак величиной, за ним второй, потом третий. Один из них угодил в колбу: стекло со звоном разлетелось, и горячее масло брызнуло знахарке в лицо. Штехлин прянула назад, качнулась на стуле и, прикрыв глаза грязным передником, с криком упала на пол. А камни все сыпались в окна, ударяясь в полки, и горшки с банками разбивались под нескончаемым градом.

Магдалена бросилась к окну, пригнулась и осторожно выглянула из-за подоконника. На улице посреди переулка собралась группа мальчишек: подмастерья и ученики, все они были не старше двадцати. Магдалена тут же заметила среди них трех сыновей Михаэля Бертхольда.

– Мешай свои гнусные зелья у себя дома, палачка! – исступленно кричал тот, что стоял посередине, и изобразил неприличный жест. Долговязому и прыщавому Петеру Бертхольду было не больше шестнадцати. – Отец сказал, это из-за тебя наша служанка померла! Ты ей отвар дала, чтобы в ведьму превратить, а она потом сдохла! Отравительница чертова!

Магдалена ощутила такой прилив ярости, какие прежде случались с ней крайне редко. Она выбежала на улицу, устремилась прямо на мальчишек и с размаху врезала Петеру между ног. Юный Бертхольд сложился пополам, лицо его стало пунцовым, и он со стоном рухнул на мостовую, не способный даже рта раскрыть, не то чтобы защищаться. Все произошло настолько быстро, что остальные не успели ничего предпринять. Магдалена уперла руки в бока и встала над сыном пекаря.

– Я вам скажу, кто тут отравитель, – прошипела она и, задыхаясь
Страница 13 из 27

от бешенства, повернулась к двум другим братьям, стоявшим нерешительно чуть поодаль. – Отец ваш сам скормил Резль отраву, потому что обрюхатил ее. И теперь свою вину решил на меня перевесить. Верите вы или нет, но отец ваш – подлый лгун и убийца! А теперь убирайтесь, и чтоб духу вашего здесь не было! Иначе рожи вам расцарапаю, пикнуть не успеете.

Она вскинула правую руку и показала длинные грязные ногти. Петер Бертхольд до сих пор валялся у нее под ногами. Он вдруг притих, и, как показалось Магдалене, во взгляде его на краткий миг промелькнула тень сомнения. Но потом все-таки собрался с силами, выпрямился и проковылял к своим братьям.

– Ты еще пожалеешь о своих словах, – прошипел старший из братьев. – Я все передам отцу, и уж он-то все сделает, чтобы Куизль собственную дочь высек и к позорному столбу привязал.

Он сплюнул и скрестил пальцы правой руки. Мальчишки стали расходиться, а Магдалена не унималась и кричала им вслед:

– Сначала задницу подотри, засранец! Все вы, Бертхольды, трусливые негодяи!

Она подняла взгляд: из распахнутых окон высовывались соседи и наблюдали за спорщиками.

– И вы тоже ничем не лучше! Ничем! Пошли вы все к черту!

Проклиная все на свете, Магдалена вернулась в дом к знахарке. Марта Штехлин уже сидела за столом и прикладывала к обожженному лицу мокрую тряпку. Девушка с облегчением отметила, что в скором времени на коже не останется никаких следов, кроме нескольких красных пятнышек. Глаза знахарки остались нетронутыми. И все же осколки и зеленая лужа на полу все еще напоминали о недавнем переполохе. Но дело было не только в разбитых колбах и пробирках – один из камней поразил Магдалену в самое сердце. Боль и обида терзали ей душу, но только теперь она дала волю чувствам – уткнулась лицом в плечо знахарки и заплакала. Штехлин гладила ее, словно маленького ребенка, и бормотала что-то успокаивающее.

– Они нас никогда в покое не оставят. Это как закон природы: как рост или увядание. Просто попробуй смириться с этим.

Магдалена резко вскочила. Глаза у нее были красные и заплаканные, но взгляд выражал несокрушимую волю.

– Плевать мне на законы, – прошептала она. – Никогда я с этим не смирюсь. Буду жить так, как мне нравится! Тем более теперь!

Марта отодвинулась чуть в сторону и украдкой взглянула на ученицу. Истинная дочь Якоба Куизля, никаких сомнений.

Через несколько часов злость Магдалены несколько поутихла. Вместе с матерью они укладывали близнецов спать. Занятие это каждый раз увлекало ее настолько, что на мрачные мысли времени почти не оставалось.

– Магдалена, ну еще одну сказочку, – взмолилась маленькая Барбара. – Только одну! Ту, про королеву и дом в лесу! Ты ее давно уже не рассказывала!

Магдалена засмеялась и стала подниматься по узкой лестнице к спальне, и девятилетняя сестра барахталась у нее в руках. Спину ломило от тяжести: совсем скоро она Барбару и поднять-то не сможет. За последний год близнецы очень подросли – в этом они, видимо, пошли в отца.

– Ну нет, пора уже закругляться, – проговорила Магдалена с наигранной строгостью. Она уложила сестренку в кровать, накрыла ее одеялом и задула свечу в углу комнаты. – Посмотри, брат твой давно уже спит.

Она кивнула на Георга, близнеца Барбары. Тот свернулся в своей кроватке и мирно посапывал.

– Тогда хоть спой что-нибудь, – пробормотала Барбара и с трудом подавила зевоту.

Магдалена вздохнула и затянула колыбельную. Слушая ее тихий голос, сестренка закрыла глаза, дыхание девочки выровнялось, и она задремала.

Магдалена склонилась над ней и осторожно погладила по щеке. Она любила маленьких близнецов, хоть порой они и выводили ее из себя. Для Георга и Барбары отец был ворчливым медведем, который злодеям воздавал по заслугам, а в собственных детях души не чаял. Магдалена чуть ли не с завистью отмечала, что отец с годами становился все добрее. Сама она за проступок до сих пор могла хорошенько получить от отца, а в случае с близнецами дело ограничивалось лишь крепкой руганью, которая не всегда приводила к желаемым результатам.

Магдалена попыталась представить, что сейчас делал отец в далеком Регенсбурге. За спиной послышались тихие шаги. В комнату осторожно вошла мать и улыбнулась.

У Анны-Марии были те же черные локоны, что и у дочери, те же густые брови – и тот же характер. Якоб Куизль порой ворчал, что женился на самом деле сразу на двух женщинах и обе они страдали припадками бешенства. Когда они вместе напускались на палача, он запирался в своей каморке и часами просиживал над книгами.

– Ну? – шепотом спросила Анна-Мария. – Уснули сорванцы?

Магдалена кивнула и тяжело поднялась с кровати.

– Штук десять сказок и не меньше сотни колыбельных. Как раз столько им и надо.

– Ты их слишком уж балуешь, – Анна-Мария покачала головой. – Точь-в-точь как отец. Он с младшей сестрой себя так же вел.

– С Элизабет? – спросила Магдалена. – Ты ее хорошо знала?

Анна-Мария поджала губы. Магдалена чувствовала, что мама не очень-то и хотела говорить о смертельно больной тете – не в такой замечательный вечер, как этот. И все же она упрямо молчала, и мама в конце концов начала рассказывать.

– Когда родители Якоба и Лизель умерли, она жила здесь с нами, – проговорила она. – Лизель была еще очень молодой, почти ребенком. Но потом явился этот цирюльник и забрал ее в Регенсбург. Отец твой ругался на чем свет стоит, но что ему оставалось делать? Она и слушать не желала старшего брата, такая же упрямая была. Просто собрала вещи и сбежала. Прямиком в Регенсбург…

Глаза ее уставились в пустоту, как если бы в памяти ее, словно чудище из глубины, всплыли неприятные картины прошлого, и она надолго замолчала.

– Почему? – тишину в конце концов нарушила Магдалена. – Почему она убежала?

Анна-Мария пожала плечами.

– Из-за любви, наверное. Хотя мне больше кажется, что она просто не вытерпела. Вечный шепот, косые взгляды, да еще каждый встречный крестится за спиной… – Она вздохнула. – Сама знаешь, быть дочерью палача и оставаться в том же городе – тут нужны нервы покрепче.

– Или мозгов поменьше, – едва слышно проворчала Магдалена.

– Что ты сказала?

Магдалена помотала головой.

– Ничего, мамочка.

Она села на скамейку в углу и в лунном свете, льющемся в открытые окна, стала рассматривать маму. Наконец проговорила:

– Ты мне никогда не рассказывала, как впервые встретилась с отцом. Я про тебя почти ничего не знаю. Откуда ты родом? Кем были мои бабушка с дедушкой? Чем-то ведь ты жила и до отца.

Анна-Мария и вправду почти не рассказывала о своей прошлой жизни. Отец тоже не любил вспоминать свое солдатское прошлое. Магдалена смутно припоминала, что раньше мама часто плакала, а отец качал ее на руках и пытался утешить. Но воспоминание было слишком расплывчатым. По рассказам родителей выходило, что жизнь их началась лишь с рождением Магдалены. А прошлого будто и не было вовсе.

Анна-Мария отвернулась к окну и стала смотреть на Лех. Она точно состарилась на глазах.

– Много чего случилось с тех пор, как я подросла. И вспоминать мне об этом не хочется.

– Но почему?

– Не спрашивай. Когда-нибудь я, может, расскажу тебе больше. Но не сегодня. Пусть сначала
Страница 14 из 27

отец из Регенсбурга вернется. У меня плохое предчувствие, – она покачала головой. – Он снился мне прошлой ночью. Дурной сон. Столько крови…

Анна-Мария умолкла на полуслове и засмеялась. Но смех получился искусственным.

– С ума схожу, как старая баба, – проговорила она. – А все из-за этого Регенсбурга, будь он неладен. Поверь мне, земли те прокляты. Скверные места…

– Прокляты? – Магдалена нахмурилась. – Что ты имеешь в виду?

Ее мать вздохнула.

– Ребенком я часто бывала в Регенсбурге. Мы жили недалеко от города и ходили туда на рынок с твоей бабушкой. Каждый раз, когда мы проходили мимо ратуши, мама говорила: вот, мол, кузня, где сильные мира войны куют. – Она на мгновение прикрыла глаза. – Без разницы, против турков или против шведов, мы, простой народ, всегда служили наковальней. И отцу твоему, как назло, именно в Регенсбург понадобилось!

– Но война ведь давно закончилась! – со смехом заметила Магдалена. – Тебе уже призраки мерещатся!

– Война, может, и кончилась, а шрамы остались.

Магдалена не успела спросить, что мама хотела этим сказать. Перед домом послышались громкие шаги и шепот.

А затем на улице разразился хаос.

Симон вымыл над ведром залитое потом лицо, застегнул сюртук, накинул плащ и осторожно вышел на улицу.

Молодой лекарь весь день провозился с чахоточными крестьянами, простуженными детьми и старухами в чирьях. Теперь, когда палач уже неделю как уехал из города, в дом Фронвизера в Курином переулке больные хлынули целыми толпами. В дополнение к этому отец Симона лежал в спальне наверху с жестоким похмельем и, в общем-то, сам нуждался в лечении. Поэтому у Симона дел было невпроворот, и лишь с заходом солнца он смог выкроить время, чтобы сходить к Магдалене. Ему просто необходимо было увидеться с ней – хотя бы для того, чтобы вместе обсудить угрозы Михаэля Бертхольда. Еще вчера они решили, что нужно пожаловаться на пекаря совету. Но сегодня лекарь засомневался, действительно ли это будет разумно с их стороны. Михаэль Бертхольд все-таки заседал в Большом совете, и его слово имело вес. В отличие от Симона и уж тем более Магдалены, неприкасаемой дочери палача.

На Шонгау между тем опускалась ночь, и кромешная тьма окутала переулки. Со светильником в руках лекарь крался по засыпающему городу и, останавливаясь на каждом углу, прислушивался к шагам караульных. И только в полной тишине спешил дальше, не забывая при этом следить, чтобы никто из жителей не увидел его из окна. После наступления темноты никому в Шонгау не разрешалось появляться на улицах. Тем же, кто все-таки попадался стражникам, грозил порядочный штраф: Симон за свои ночные попойки и постоянные свидания с Магдаленой потерял уже несколько гульденов. Если его поймают еще раз, то выставят, скорее всего, у позорного столба или напялят позорную маску. Лекаря бросило в жар при мысли, что не кто иной, как отец Магдалены, собственноручно будет пороть его розгами – на потеху горожанам…

Возле Речных ворот мигнул вдруг свет факела. Симон торопливо прикрыл плащом светильник, чтобы не выдать себя. В следующее мгновение он понял с некоторым облегчением, что факел принадлежал стражнику Алоизу. Старый вояка не раз уже пропускал лекаря через калитку в воротах, чтобы тот мог беспрепятственно повидаться с Магдаленой. Взятка в виде крепкого вина или разбавленной настойки в любом случае обходилась дешевле, чем штраф, грозивший ему за ночную вылазку из города. Но, шагнув теперь к стражнику, Симон сразу заметил, что что-то не так. Лицо у Йозефа было бледным, как у покойника, а губы сомкнулись в тонкую линию.

– Ку… куда собрался в т-такую темень? – промямлил он и схватился за алебарду, словно без нее боялся свалиться.

– Будет тебе, Йозеф, – Симон примирительно поднял руки. – Сам ведь знаешь, что я к Магдалене иду. Глоточек на сон грядущий?

Он вынул из-под плаща маленькую запечатанную бутылочку, но стражник нервно помотал головой.

– Не думаю, что сегодня это хорошая идея. Оставайся-ка ты лучше в городе.

– Да что с тобой?.. – начал Симон.

В тот же миг где-то вдали послышался шум. Грохот и выкрики заглушал хриплый визг расстроенной скрипки. Лекарь замолк на полуслове, оттолкнул стражника в сторону и бросился к калитке.

– Фронвизер, не надо! – закричал Йозеф ему вслед. – Только беду на себя накличешь!

Но Симон стражника уже не слушал. Он откинул ржавый засов, пролез в тесный проход и устремился по переулку в сторону пристаней. На бегу молодой лекарь разглядел на Кожевенной улице множество огоньков. Оттуда же доносился и шум, переросший теперь в размеренный бой, – так шведы били в барабаны перед поджогами. Одинокий голос что-то выкрикивал, и ему вторил многоголосый хор, после чего снова гремел барабан. В конце концов Симон различил среди огоньков отдельные факелы и светильники: яркие точки огненным змеем тянулись к единственной жертве.

К дому палача.

Симон больше скользил, а не бежал – мостовая у пристаней не успела обсохнуть после вечернего ливня. Наконец он добрался до Кожевенной улицы, спрятался за повозкой с пахучей соломой и оттуда стал следить за происходящим.

Перед ним вышагивали две или три дюжины молодчиков: подмастерья из Шонгау и крестьяне из окрестных деревень. Лица их были вымазаны сажей, некоторые натянули на головы мешки с прорезями, и только глаза сверкали в пламени факелов. Несмотря на весь маскарад, Симон узнал многих из них по голосам или по походке. В руках они держали цепы, колотушки и косы с закрепленными на них бубенчиками. Один из подмастерьев нацепил на лицо волосатую маску прислужника сатаны и метался в какой-то демонической пляске.

В центре толпы стоял мужчина с вымазанным сажей лицом, в черном плаще и шляпе с двумя белыми перьями. Лишь через некоторое время Симон признал в нем Михаэля Бертхольда. Весь в копоти и в широких одеяниях, тощий пекарь казался гораздо крупнее и опаснее, чем был на самом деле. Голоса вокруг него внезапно смолкли, и Бертхольд громким и монотонным голосом затянул нараспев:

Отродье Куизля, шлюха-палачка

Любому дает задарма, без раскачки.

И коли живот растет и круглится,

Наш лекарь даст ей отравы напиться!

– Верно я говорю?

Толпа, словно громадное ворчливое чудище, загудела хором:

– Верно!

– Так долой ее!

В толпе снова принялись голосить, забил барабан, и все слилось в единый адский гомон. В соседних домах между тем начали распахиваться ставни, и жители без всякого страха – скорее даже с любопытством – смотрели на шумное сборище. Когда еще в этом заспанном городишке доведется посмотреть на такое представление?

Сидя за повозкой, Симон в отчаянии искал выход. Он уже слышал о подобных судилищах, хоть и не в Шонгау. Жертвами так называемых самосудов зачастую становились распутные девушки или другие жители, поведение которых противоречило местным обычаям и морали: известные на весь город пьяницы, похотливые священники или проворовавшиеся мельники. Насколько знал лекарь, обвиняемых временами гоняли розгами по пшеничному полю, но в основном дело ограничивалось безвредными насмешками. В прошлом году в Кинзау, ниже по течению Леха, толпа парней собственными фекалиями измазала дом цирюльника
Страница 15 из 27

и вывалила на крышу тележку навоза. Цирюльник молча наблюдал за происходящим: он понимал, что ничего не сможет сделать против толпы, и даже после того держал язык за зубами.

Именно это и беспокоило Симона. Он при всем желании даже представить себе не мог, чтобы Магдалена молча сносила подобную травлю. Что, если она набросится на обидчиков? Расцарапает их перемазанные сажей лица? Как в таком случае отреагируют мужчины? Лекарь взглянул нерешительно на запертые окна в доме Куизля, а Бертхольд затянул очередной стишок:

И бедных служанок часом ночным

Поила зельем колдовским,

Их одевала в волчьи шкуры,

Чтоб с дьяволом крутить амуры!

– Верно я говорю?

– Верно!

– Так долой ее!

Симона охватил такой гнев, что кровь прилила к голове. Михаэль Бертхольд просто взял да переложил всю вину на Магдалену! Подстроил все так, словно это она отравила служанку Резль. Так еще и люди ему поверили! Симон понимал, что и сам мог пострадать, но кто-то должен был положить конец этому безумию.

Лекарь уже вынул свой кинжал и, готовый к бою, собрался выйти из-за повозки, как на втором этаже вдруг с грохотом распахнулись ставни. В оконном проеме стояла Магдалена в белой сорочке: волосы у нее растрепались, губы дрожали, а глаза метали молнии. Симон вздрогнул. На мгновение ему показалось, что стояла перед ним не его возлюбленная, а ветхозаветный ангел возмездия. Голосившие только что юноши изумились ее появлению не меньше лекаря, и на несколько секунд воцарилась полная тишина.

– Ложь! – крик Магдалены прорезал ночную тьму. – Грязная, трусливая ложь! Вы все знаете, как было на самом деле! Все вы! И все равно стоите здесь, как бараны, и пляшете под его дудку!

Она показала на пекаря. Тот скрестил перед собой пальцы, словно старался изгнать дьявола.

– Это ты, Бертхольд, обрюхатил свою служанку и скормил ей отраву – не я! Пойду и все расскажу секретарю Лехнеру. Когда мой отец за тебя возьмется, тебе рожу и прятать не придется. Он тебе нос отрежет и собакам скормит!

– Заткни пасть, ведьма! – Голос Бертхольда дрожал от ненависти и гнева. – Настанет день, и кто-нибудь вырвет твой поганый язык. Слишком долго ты развращала наш город! А что до твоего папочки… – Он огляделся в поисках поддержки. – Уж секретарь Лехнер устроит так, чтобы палач собственную дочь на площади выпорол. Похотливая шлюха! Верно я говорю?

– Верно!

Голоса звучали уже не так громко, как прежде, но к подмастерьям постепенно возвращалась их самоуверенность. Симон все не двигался с места. В глубине комнаты он успел заметить Анну-Марию Куизль и напуганных близнецов – их, видимо, тоже разбудил шум. Мать пыталась успокоить Магдалену и тянула ее прочь от окна, но та не унималась.

– Похотливая шлюха? – перекричала она толпу и показала на предводителя. – Кто из нас похотливый, Бертхольд? Разве не тебе мой отец еще в прошлом году продал отвар, чтобы стручок твой стоял? Лживый ублюдок! И все вы, разве каждый из вас хоть однажды не покупал у нас плющ и воробейник, перед тем как забраться с подружками в ближайший сарай? Я про любого из вас могу стишок сочинить! Вот, послушай-ка, Бертхольд…

Она задумалась на мгновение, чтобы сосредоточиться, и, словно проклятие, бросила в лицо пекарю:

Мяса не осталось в Бертхольдовой жене,

И пекарь не прочь гульнуть на стороне.

Служанок порочит, что твой лукавый,

А после за это кормит отравой!

– Ложь, ложь! Уж я-то заткну твой поганый рот, палачка!

Михаэль Бертхольд ринулся к двери, но она оказалась запертой. Тогда он обрушился на нее всем весом, однако тяжелая дубовая дверь не поддалась. В конце концов пекарь широко размахнулся и бросил свой факел на крышу дома.

– Спалим дом палача! – взвизгнул он. – Смелее, друзья! Довольно терпеть эту палачку!

Сначала нерешительно, потом все увереннее молодчики принялись забрасывать горящими факелами стены и крышу дома. Огонь в считаные секунды охватил кровлю, и в ночное небо черным костлявым пальцем потянулся столб дыма, послышался треск. Языки пламени становились все больше, и в конце концов запылала вся крыша.

– На улицу, живо! – крикнула Анна-Мария и потянула плачущих близнецов от окон. – Пока живьем не сгорели.

Она схватила детей и бросилась вниз по лестнице и прочь из дома. Едва они показались на улице, на них посыпался град камней, гнилых овощей и зловонных фекалий. Магдалена следовала за матерью. Она упрямо встала в дверях и даже не думала увернуться от летевшей на нее грязи.

Внезапно один из камней ударил ей в лоб, Магдалена покачнулась, по правому виску ее побежал тонкий ручеек крови и стал стекать на платье. Казалось, она готова была в одиночку броситься на сборище крестьян и подмастерьев; пальцы ее вцепились в дверные косяки, губы шептали беззвучные проклятия. Но это длилось всего мгновение, после чего здравый смысл все же взял верх, и Магдалена бросилась вслед за матерью, которая уже спряталась с близнецами за поленницей.

Все произошло очень быстро. До сих пор Симон как вкопанный стоял за укрытием, но потом все-таки не выдержал. Не задумываясь больше ни на секунду, он выскочил из-за повозки и ринулся прямо на толпу.

– Трусливые шавки! – прорычал он. – Поджечь дом женщины с детьми – вот все, на что вы способны.

Юноши в изумлении развернулись. Когда они узнали Симона, глаза их вспыхнули неприкрытой ненавистью. Трое тут же ринулись на лекаря. Тот попытался удержать их на расстоянии, размахивая кинжалом. Острый как бритва клинок полукругом рассекал воздух, и противники отступили на шаг.

– Только подойдите, – прошипел Симон. – Отец мой этим ножом немало пальцев и рук отрезал. Одной больше, одной меньше – роли не сыграет.

За спиной вдруг послышались быстрые шаги. Не успел Симон обернуться, как кто-то бросился на него всем весом и придавил к земле. К нему сразу же подскочили и остальные. Один из Бертхольдов замахнулся и обрушил кулак на лицо Симона, затем еще и еще, словно колотил по мешку пшеницы. Лекарь почувствовал во рту вкус крови, после четвертого удара в глазах потемнело. Шум и крики стали теперь какими-то приглушенными, взор, словно дымом, начал застилать черный туман.

«Они забьют меня до смерти. Забьют до смерти, как бешеную собаку. Вот он, конец…»

В следующее мгновение прогремел гром, и Симон, словно во сне, почувствовал, как на лицо капнуло что-то холодное. Он с некоторым запозданием понял, что это капли дождя. Плотные, тяжелые капли все кучнее ударялись о землю, и вскоре на лекаря и его противников обрушился яростный ливень, обратив землю вокруг в грязную жижу.

– Именем Его княжеского величества, прекратить сейчас же!

Голос прогремел так громко, что слышен был даже в реве дождя. Лежа в грязи, Симон повернул голову и, словно в тумане, увидел всадника. Лекарь несколько раз моргнул и сквозь кровавую пелену разглядел наконец, что верхом на лошади сидел судебный секретарь Иоганн Лехнер. Черный плащ его вымок насквозь, и волосы слиплись на лбу, но, несмотря на ужасный ливень, представитель курфюрста казался сейчас разгневанным, требующим безоговорочного поклонения божеством. Как представителя высшей власти в Шонгау, его сопровождала дюжина стражников, направивших на бунтарей заряженные мушкеты. Судя по их
Страница 16 из 27

лицам, стоять здесь посреди ночи и под проливным дождем удовольствия им явно не доставляло. Да и сам секретарь всем своим видом показывал, насколько был недоволен тем, что его вынудили покинуть герцогский замок, где он и замещал курфюрста в его отсутствие.

– Даю вам ровно минуту, чтобы убраться, – тихим голосом проговорил Лехнер. – После чего прикажу открыть огонь. Ясно вам?

Послышался шепот, затем торопливые шаги – неудавшиеся судьи скрылись во тьме. Всего через несколько секунд площадка перед домом Куизля опустела, словно там и не было никого. Лишь несколько брошенных мешков и затушенных факелов напоминали о пережитом кошмаре, и демоническая маска злобно скалилась на Симона из лужи конской мочи вперемешку с дождевой водой. На крыше еще дрожало несколько язычков пламени, но в целом мощный ливень затушил пожар.

– Господи, да залейте вы уже эту крышу, пока огонь снова не разгорелся! – крикнул секретарь на стражников. – Проклятые судилища… Чума забери это холопье!

Стражники наполнили в ближайшем колодце несколько ведер, влезли по лестнице на чердак и принялись заливать последние очаги пламени. Некоторые помогли Анне-Марии вывести из сарая коров, которые мычали, обезумев от страха, и бились о деревянные заграждения. Магдалена с безопасного расстояния смотрела на дымящуюся крышу и вполголоса утешала близнецов, те плакали и зарылись лицами в юбку старшей сестры. На лице у Магдалены застыло бесстрастное выражение.

– Они за это заплатят! – прошипела она наконец и вытерла кровь со лба. – Отец их всех перевешает. Клянусь!

Симон тем временем поднялся и проковылял к Магдалене. Он склонился над близнецами и бегло их осмотрел. Маленький Георг беспрестанно кашлял – видимо, наглотался дыма.

Тучи пролили несколько последних капель, и дождь прекратился. Лишь где-то вдали, словно армейские барабаны, еще слышались раскаты грома, то затихали, то нарастали снова.

– Фронвизер, Фронвизер…

Иоганн Лехнер сочувственно и при этом немного лукаво взглянул на Симона с высоты седла.

– Мне от вас одни заботы. Вот теперь я должен вскакивать посреди ночи, чтобы спасти вашу никчемную шкуру. – Он показал на дымящуюся крышу. – Если бы не дождь, весь город мог бы в пепел превратиться. А все из-за одной упрямой девки.

– Ваше превосходительство… – начал Симон.

Но Лехнер тут же отмахнулся.

– Я знаю, что здесь произошло. И знаю, кто за этим стоит. – Он низко наклонился в седле и взглянул на Симона, как на маленького непослушного мальчишку. – Но, поверьте мне, рано или поздно что-нибудь такое должно было произойти. Я вам разве не говорил уже несколько раз, чтобы вы прекратили свои шашни с дочерью Куизля? Иначе люди вас никогда в покое не оставят… – Лехнер вздохнул. – В этот раз я успел вас спасти, потому что на кону стояло еще и благополучие города. Но в следующий раз вы будете сами за себя. И тогда помилуй вас Господь.

Симон был слишком слаб, чтобы ответить. Губы его слиплись от набежавшей крови. Левый глаз полностью заплыл, а вся правая сторона лица в ближайшие полчаса, вероятно, расцветет всеми цветами радуги. Все тело налилось такой усталостью, словно юношу протащили под мельничным камнем. Вначале от потрясения и страха за Магдалену он даже не думал о боли, но теперь она обрушилась на него водопадом. Лекарь тщетно пытался придумать подобающий ответ.

– И это все? – Магдалена встала перед лошадью Лехнера. Лицо ее покраснело от злости. – Эти скоты нам чуть дом не сожгли, Симона избили до полусмерти, Бертхольд собственную служанку отравил, а вы нам мораль читаете?

Лехнер пожал плечами.

– Так мне их всех надо было за решетку упрятать? Скоро урожай собирать, не могу же я поля запустить. Быть может, и следовало выставить Бертхольда у позорного столба. Да, возможно. – Он задумчиво склонил голову. – Но для начала мне пришлось бы доказать его вину. А он, как и все, измазал лицо, и никто из крестьян не станет выдавать пекаря, которому год за годом продавали муку. Можете мне поверить, процесс этот затянулся бы до бесконечности и все равно ни к чему не привел бы. К тому же люди, в общем-то, правы.

Он развернул лошадь и направил ее обратно в город. Но, уже на ходу, еще раз оглянулся и едва ли не с сочувствием покачал головой.

– Лекарь и дочь палача – это ни в какие рамки не укладывается. Должны же быть хоть какие-то правила. Магдалена, поверь, твой отец со мной согласился бы.

Секретарь вместе со стражниками скрылся во мраке, и маленькая промокшая компания осталась в одиночестве. Над площадкой подул легкий ветерок и разогнал остатки дыма. Теперь, когда весь этот ад остался позади, вокруг стало тихо, как на кладбище. Анна-Мария молча качала близнецов на коленях.

– Ночь придется провести в сарае, – сказала она. – Завтра нужно будет убраться. Весь чердак в копоти.

Магдалена опешила.

– Как ты сказала? Они тебе крышу спалили, а ты тут же думаешь про уборку?

Ее мать вздохнула.

– А что мы можем сделать? Ты слышала, что сказал Лехнер. Никого из них к ответу призвать не удастся… – Она гневно ткнула Магдалену в грудь. – И даже не думай, что я впредь позволю тебе строить из себя героиню. Довольно с тебя! Сегодня нам еще повезло, а если в следующий раз огонь доберется до детских кроватей? Ты этого хочешь?

Она не сводила с дочери глаз, но та лишь упрямо поджала губы.

– Я спрашиваю, хочешь ты этого?

– Твоя мать права, – сказал Симон. – Если мы и дальше будем надоедать Бертхольду, то не исключено, что в следующий раз ваш дом сгорит уже полностью. Этот человек все-таки заседает в городском совете, и люди на его стороне.

Магдалена взглянула на затянутое тучами небо и вдохнула свежий после дождя воздух. Некоторое время никто не произносил ни слова.

– Вы же не думаете, что они оставят нас в покое, – прошептала наконец она. – Я же дичь для них. Теперь на меня напустятся пуще прежнего.

Мать наградила ее злобным взглядом.

– Потому что вы до этого и довели! Лехнер прав. Дочь палача и лекарь – это ни в какие ворота не лезет. Пора вам прекращать, иначе все это бедой закончится. Пожениться вы все равно не сможете, это против закона. А после сегодняшнего вам житья не дадут, пока вы вместе. – Анна-Мария поднялась и отряхнула пепел с юбки. – Отец твой слишком долго тебе потакал, Магдалена. Теперь все, довольно! Как только он вернется, напишем письмо палачу в Марктоберндорфе. Я слышала, у него жена при родах умерла. Будет тебе хорошей партией. У него и дом большой, и…

Магдалена гневно всплеснула руками.

– Значит, запрятать решила меня подальше, чтобы тебя не тревожила? Так это понимать?

– А если и так? – возразила Анна-Мария. – Для того только, чтобы тебя и других уберечь. Сама ты до этого вряд ли додумаешься.

Она молча взяла близнецов за руки и повела их в сарай, чтобы устроить им постель из соломы. Магдалена собралась еще что-то крикнуть ей вслед, но сзади к ней подошел Симон и обнял за плечи. Девушка задрожала и беззвучно заплакала.

– Она вовсе не это имела в виду, – пробормотал лекарь. – Идем спать. А завтра, когда солнце встанет…

Магдалена вдруг крепко обняла Симона, словно никогда больше не хотела его выпускать. Она долго и яростно целовала его в окровавленные губы
Страница 17 из 27

и прижималась к нему так сильно, что лекарь чувствовал ее крепкое тело под мокрым платьем.

– Сегодня же ночью, – прошептала дочь палача.

Симон вопросительно взглянул на нее.

– Что ты имеешь в виду?

Магдалена прижала палец к его губам.

– Мама права. Пока мы здесь, они нам житья не дадут. Слишком много всего случилось. В следующий раз пострадать можем не только мы, но и близнецы. Нельзя этого допустить. – Она заглянула Симону в глаза. – Сбежим, сегодня же ночью.

Симон даже ответить ничего не успел – Магдалена говорила не умолкая:

– Бертхольд никогда не успокоится. Если правда о Резль вскроется, то он тут же из совета вылетит. Он не хочет рисковать и все сделает, чтобы я молчала. Так или иначе.

– Хочешь, чтобы мы сбежали из Шонгау? – Симон прижал ее к себе. – Ты хоть понимаешь, что это значит? У нас ничего не останется, нас никто не будет знать, мы станем…

Магдалена его поцеловала.

– Хватит болтать, – прошептала она. – Я и сама знаю, что будет тяжело. Но и здесь мы в любом случае оставаться не можем. Ты сам слышал, что сказал Лехнер. Лекарь и дочь палача – это ни в какие ворота не лезет…

– И куда же мы отправимся?

Магдалена задумалась на мгновение.

– В Регенсбург. Там все возможно.

Прогремел гром, и на город снова обрушился ливень. Симон притянул к себе Магдалену. Они, слившись в объятиях, целовались, и ноги их утопали в грязи вперемешку с кровью и конской мочой.

Два любящих сердца под проливным дождем.

4

Регенсбург, 19 августа 1662 года от Рождества Христова

Палач врезал ногой в усиленную железом дверь, так что вся стена содрогнулась под ударом. Вот уже несколько часов он, словно загнанный зверь, кружил, сгорбившись, по тесной камере. А вместе с ним, замкнутым кругом, – его мысли.

Пять дней прошло с тех пор, как его заперли в этой дыре. Камера, целиком обшитая досками, была почти идеальной кубической формы и настолько низкая, что палач не мог даже выпрямиться во весь рост. Кроме запертого крошечного окошка, в которое Куизлю раз в день просовывали миску прокисшей похлебки и немного хлеба, никаких окон больше не было. В непроглядной тьме даже по прошествии стольких часов глаз выхватывал лишь смутные очертания. Правую щиколотку палача сковывала цепь – и звенела, когда он вышагивал из одного угла камеры в другой.

Единственным предметом мебели был выбранный изнутри деревянный чурбан, служивший отхожим местом. Этот чурбан Куизль некоторое время назад швырнул о стену. Об этом своем действии он успел уже пожалеть, ибо вонючее содержимое расплескалось на половину камеры и забрызгало плащ. Еще никогда в жизни палач Шонгау не чувствовал себя таким беспомощным. Между тем он уже не сомневался, что кто-то устроил ему ловушку – и заманил его туда, как дрессированного медведя. Кто-то зверски убил его сестру и зятя, а теперь хотел это убийство повесить на палача.

Еще в доме цирюльника Якоб пытался доказать свою невиновность, собственной жизнью клялся, что и сам только что обнаружил трупы, – но тщетно. Приговор ему был предопределен заранее. Последние сомнения на этот счет у Куизля рассеялись, когда он увидел довольную ухмылку на лице начальника стражи. Все вдруг начало сходиться: и его арест у ворот, и чувство, что за ним наблюдают, и незапертая дверь в купальню. Кто-то приготовил для Куизля наживку, а он на эту наживку клюнул.

«Вот только почему?»

С того момента, как стражники Регенсбурга заперли его в этой камере, рядом с ратушей, палач неустанно ломал голову над тем, кто же мог стоять за этим заговором. Он никого здесь не знал, и жители, скорее всего, даже предположить не могли, что Элизабет Гофман родом была из Шонгау, из семьи палача. Или же все это – лишь месть за то, что он повздорил со стражником у ворот? А встреча с перекошенным от ненависти плотогоном – простое совпадение?

По коридору к его камере загромыхали шаги и вырвали палача из раздумий. В маленьком окошке в двери появилось лицо начальника стражи. Солдат в начищенной кирасе закрутил усы и улыбнулся Куизлю.

– Ну что, баварец? – проговорил он. – Присмирел наконец? Пара дней в этой камере – и любой становится как шелковый. А если нет – так наш палач знает немало способов разговорить упрямцев.

Куизль ничего не ответил, и стражник продолжил:

– А мы вот свидетелей уже допросили и твой мешок обыскали. – Он с наигранной строгостью покачал головой. – Я в травах, конечно, не знаток, но для настоев от кашля этого многовато, не думаешь? Снотворный мак, паслен, морозник… Ты что задумал? Полгорода потравить?

Куизль забился в самый угол камеры, поэтому стражник не мог видеть его лица в темноте.

– Это целебные травы, – пробормотал он. – У меня заболела сестра, я вам уже сотню раз говорил. Она прислала мне письмо, и я приехал сюда из Шонгау, чтобы помочь ей.

Стражник нахмурился.

– На лекаря ты не очень-то и похож. Да и на цирюльника тоже. Кто же ты тогда?

– Я палач из Шонгау.

Последовала короткая пауза, затем стражник разразился хохотом. Он смеялся так громко, что едва ли не задыхался.

– Палач из Шонгау? – всхлипнул он. – Ха, здорово! Чертовски здорово! Палачей у нас на эшафоте еще не бывало.

Лишь через некоторое время стражник смог успокоиться.

– Как бы то ни было, – сказал он и вытер выступившие на глазах слезы; в ту же секунду голос его снова сделался холодным и резким, – тогда ты знаешь, палач, что тебе светит, если сразу не признаешься. Поверь мне на слово, палач Регенсбурга знает свое дело. Он еще и не таких верещать заставлял.

Куизль скрестил руки на груди и прислонился к стене.

– Да хоть все кости мне переломайте, я все равно невиновен.

– Вот как? А это тогда что? – Стражник достал кусок пергамента и поднял его перед окошком. – Это письмо мы нашли в верхних покоях у цирюльника. Последняя воля Гофмана. У него не было ни детей, ни родственников. После его смерти все должно перейти некоему Якобу Куизлю из Шонгау. Тебя ведь, кажется, Куизлем кличут?

Палач прищурился и шагнул к тусклому свету, чтобы взглянуть на записку внимательнее. На пергаменте выделялась красным печать цирюльника, а почерк был размашистым, словно писалось все в большой спешке.

– Да ты и сам в этот бред не веришь, – проворчал Куизль. – Я даже не знал этого Гофмана, а сестру не помню, когда в последний раз видел. С какой стати мне что-то наследовать? Ты сам эту мазню туда и подсунул. Дай сюда!

Он просунул руку в окошко, но стражник вовремя отдернул записку.

– Уничтожить доказательства решил? – прошипел он. – И такого от тебя можно ждать! А теперь я скажу тебе, как все было на самом деле. Ты знал, что у твоего зятя была прибыльная купальня, и про наследство тоже знал. Тебе понадобились деньги, и ты приехал в Регенсбург. Быть может, сначала попросил у сестры в долг, но она отказала – и тогда ты решил все это дело немного ускорить. Ты все-таки палач, и тебе ничего не стоит зарезать человека, как свинью.

– Что за чушь, – прошептал Куизль. – Лизель моя сестра, я бы и пальцем ее…

Но стражник даже не обратил на него внимания.

– Ты их прикончил и решил незаметно удрать, – продолжал он. – Наверное, собрался обратно в Шонгау. И там спокойненько дожидался бы посыльного, который и рассказал
Страница 18 из 27

бы тебе об ужасной смерти сестры и зятя. Зверское убийство – и вправду ужасно, но тебя-то никто не заподозрил бы. Кто бы смог предположить, что ты уже побывал в Регенсбурге? Но ты не рассчитывал, что кто-нибудь обратит на тебя внимание еще у ворот. Я сразу приметил, что с тобой что-то неладно, баварец…

– Грязная ложь! – палач врезал по обшитой досками стене. – Паршивые висельники, все вы! Скажи, сколько тебе заплатили, чтобы ты запер меня на ночь в башне? Кто тебе велел схватить меня у цирюльника? Кто? Признайся!

Испуганный стражник отвернулся на секунду. Когда он снова заглянул в окошко, губы его растянулись в тонкой улыбке.

– Ума не приложу, о чем ты, – сказал он наконец. – Как бы то ни было, расследование уже провели и бумажки все подписали. Городской совет соберется, скорее всего, уже завтра и решит, что с тобой делать. Со скотами вроде тебя у нас, в Регенсбурге, не церемонятся. – Стражник скользнул взглядом по забрызганным мочой стенам. – Надеюсь, тебе будет о чем поразмыслить в нашей милой камере. В любом случае палач уже начищает щипцы. Хотя чего я тебе рассказываю, ты это все получше моего знаешь! Хорошего дня.

Он в последний раз подмигнул Куизлю и, насвистывая себе под нос, зашагал прочь.

Якоб уныло сполз по стене и снова забился в угол. Дело складывалось для него не лучшим образом. Он по собственному опыту знал, что до пыток осталось, скорее всего, лишь несколько дней. По старинному обычаю подозреваемого могли приговорить лишь в том случае, когда от него получено признание, и признание это из Куизля любыми способами попытается вытянуть палач Регенсбурга. Сначала он только покажет ему орудия пыток. Если Куизль и тогда не признается, то палач переломает ему пальцы тисками и вырвет один за другим ногти. В конце концов он подвесит к ногам Якоба тяжеленные булыжники и, связав руки за спиной, начнет поднимать к потолку, пока плечи не затрещат и не сломаются. Палач Шонгау знал все эти подробности потому, что сам проделывал такое десятки раз. Но он знал также, что если подозреваемый, несмотря на все это, не признается, то его отпустят.

По крайней мере, то, что от него к тому времени останется.

Куизль улегся на грязный пол, закрыл глаза и стал готовиться к долгому путешествию в мир страданий. Ясно было, что если он признается, то ему светит по меньшей мере колесование. Прежде его, возможно, повесят, затем вспорют живот и вынут внутренности.

Взгляд Якоба заскользил по стенам камеры, сплошь испещренным именами множества заключенных, молитвами или проклятиями, нацарапанными на досках. Стражник неплотно закрыл окошко в двери, и тонкая полоса света падала на каракули отчаявшихся узников. В каждой надписи жила своя душа, своя история; каждая строчка свидетельствовала о жизни, оборвавшейся, вероятно, слишком рано и в нечеловеческих муках. Взгляд палача замер в одной точке, на одинокой строке. Кто-то вырезал ее глубоко в дереве – видимо, ножом.

Жнецу тому прозванье – Смерть…

Куизль нахмурился. Странно было читать эти слова именно здесь. Так начиналась всего лишь старая и глупая солдатская песня, но палачу она могла рассказать больше, чем любая книга. В ушах у Куизля приглушенно загудело. Слова эти были похоронены в глубинах памяти, почти забыты. Но теперь, когда он прочел надпись, они снова зазвучали в его сознании.

Жнецу тому прозванье – Смерть…

Вернулись образы, звуки и даже запахи. Запах пороха, спирта и разложения. Приглушенный хор мужских голосов.

Жнецу тому прозванье – Смерть,

И власть ему Богом дана.

На палача волной хлынули воспоминания.

…Над городом разносится солдатская песня, хотя понять невозможно ни единого слова. Все сливается в гулкий бас, словно жужжат сотни мух над кучей. Чем ближе Якоб подходит к рыночной площади, тем громче звучит песня. Сердце бешено колотится, перед ним толпа людей. Среди них батраки, подмастерья, сапожники, алчные искатели приключений, бедняки. Все стоят в очереди, что тянется по всему периметру площади и упирается в обшарпанный дощатый стол. За столом сидит офицер, перед ним – толстая книга, куда он записывает имена рекрутов. Позади него тесными рядами стоят барабанщики и трубачи, бутыль настойки переходит из рук в руки, и кто еще может петь, тот поет:

Жнецу тому прозванье – Смерть,

И власть ему Богом дана…

Сегодня он наточит косу —

Накосит колосьев сполна…

Медленно, очень медленно книга вбирает в себя очередь, и вот Якоб стоит перед офицером. Тот смотрит на него с ухмылкой. Он жует щепоть табака и сплевывает на мостовую бурой слюной.

– Как твое имя, мальчик мой?

– Якоб Куизль.

– И сколько тебе лет?

– Этим летом будет пятнадцать.

Офицер потирает переносицу.

– А на вид больше. И силен, как черт. Уже бывал на войне?

Якоб молча мотает головой.

– На войне немало крови. Много чести, но и смерти не меньше. Там как на бойне. Ты на смерть смотреть можешь? На изрубленные тела, раздавленные черепа? Можешь?

Якоб молчит.

– Что ж, ладно, – со вздохом говорит офицер. – Сгодишься в обозные слуги. Потом, может, в барабанщики запишем. Или…

– Я хочу в пехоту, ваше благородие.

– Чего-чего?

– Я хочу сражаться. Двуручником.

Офицер замирает. Губы его растягиваются в ухмылке. Он начинает смеяться, сначала тихо, а потом хохочет. В конце концов оборачивается к товарищам позади себя.

– Вы это слышали? – восклицает он. – Мальчонка хочет двуручник. Из башки деревня не выветрилась, а ему уже и двуручник подавай!

Толпа гогочет. Некоторые из трубачей прерывают игру и показывают пальцами на прыщавого, неотесанного мальчишку. Ни штаны, ни рубаха толком не налезают на его бесформенное тело. Он растет слишком уж быстро, как поговаривает мама, и скоро сможет плевать на макушки всем жителям Шонгау. Но Шонгау теперь далеко.

Вот мальчишка, почти мужчина, поднимает льняной сверток, длинный и тонкий. Кладет его на стол столь осторожно, словно там сокрыт императорский скипетр. Медленно разворачивает, и взору предстает меч.

С короткой гардой и без острия, он достает мальчишке до груди. Отточенное лезвие сверкает на солнце.

Толпа резко умолкает, все взоры направлены на клинок. Лишь изредка кто-то невнятно бормочет. В конце концов офицер наклоняется к мечу и проводит пальцем вдоль лезвия.

– Боже правый, настоящий меч правосудия, – шепчет он. – Где ты его достал? Стащил?

Мальчишка мотает головой.

– Это меч моего отца, моего деда и прадеда.

Якоб снова заворачивает клинок в грязную, покрытую пятнами крови тряпицу. Слова эти он произнес с необычайным благоговением, и не верится, что исходят они из уст пятнадцатилетнего деревенского сопляка, которому вздумалось повоевать.

– Отец умер, и меч теперь мой.

После чего сын палача пополняет ряды молчаливых пехотинцев, и его подводят к так называемому коромыслу – к пике, установленной на двух вонзенных в землю алебардах.

Старый солдатский обычай. Кто под ней пройдет, того прибирает к рукам война.

Куизль все так же лежал на полу и не сводил глаз с надписи на стене.

Жнецу тому прозванье – Смерть…

Потом он наконец встал, нашарил на полу камешек и принялся соскабливать слова песни.

Букву за буквой.

А Магдалена тем временем была так далеко от дома,
Страница 19 из 27

как никогда раньше.

Она с наслаждением растянулась на жестких бревнах плота и смотрела на облака, белыми драконами плывшие по небу. Впервые за долгое время девушка чувствовала себя счастливой. Она слушала, как о борт размеренно плескалась вода, и выкрики плотогонов казались до странности далекими. Рядом напевал Симон – лишь его голос существовал в реальности. Молодой лекарь сидел, прислонившись к винной бочке, и задумчиво смотрел на проплывающий мимо берег. Лицо у него до сих пор было синим после Бертхольдовых кулаков, но теперь он мог, по крайней мере, открыть глаза. Временами Симон выплевывал в воду вишневые косточки. По неосторожности он попал одной косточкой в рулевого, и тот шутя погрозил пальцем.

– Еще одна такая выходка – и я вас обоих в Дунай сброшу. Тогда до Регенсбурга можете хоть вплавь добираться. – Он покачал головой. – Детям и влюбленным не место посреди реки, люди здесь делом заняты.

Затем лицо его снова растянулось в улыбке – вероятно, он вспомнил, как сам познакомился со своей женой.

Магдалена взяла одну вишенку и раздавила языком сочную мякоть. Шонгау был так далеко! Прошла ровно неделя с тех пор, как они посреди ночи сбежали к пристаням – у обоих лишь по мешку и сумке. Большую часть груза составляли медицинские инструменты Симона и некоторые из его книг, с которыми он ни в какую не захотел расставаться. Кроме того, они взяли с собой кое-что из одежды, немного еды и два одеяла. Все прочее – вместе с насмешками, упреками, тайными встречами и вечными страхами быть обнаруженными – осталось в прошлой жизни.

Сначала они проплыли по Леху мимо Аугсбурга и к Донауверту, а уже оттуда – по Дунаю, на плоту, доставляющем к Черному морю соль и материю. Путь их пролегал мимо университетского города Ингольштадта, где в свое время обучался Симон, мимо городка Фобурга и, наконец, через знаменитую Вельтенбургскую теснину, где плот швыряло в водоворотах, словно сухой листок. Долгое плавание и постоянная смена пейзажей наполняли Магдалену чувством свободы, какого она никогда прежде не испытывала.

«Родной дом далеко позади. Наконец-то…»

Девушка подумала о матери с близнецами, и на лицо ее легла тень. Прежде чем навсегда закрыть за собой дверь, она еще раз поцеловала Барбару и Георга, а скупое письмо, оставленное матери, промокло от слез. Но еще ни разу в жизни Магдалена не была так уверена в своей правоте. Останься она, и гонения продолжились бы, а потом какой-нибудь полоумный спалил бы их дом – слишком глубоко засели в жителях Шонгау предрассудки. И пекарь Бертхольд сделает все, чтобы они никогда не рассеялись.

Магдалена надеялась лишь, что мама думала примерно так же.

Все-таки вопрос состоял не в том, исчезать ли им насовсем; они лишь раздумывали, куда им податься. В итоге решение им подсказала тетя Магдалены. Решительность, с какой Элизабет Куизль все оставила, не переставала удивлять ее. Уж она-то точно поймет Магдалену. Они только дождутся, когда уедет ее отец, и тут же постучатся к ним в дом. Тетя откроет им дверь, обнимет Магдалену… А Симон станет подмастерьем при цирюльнике Андреасе Гофмане. Он бы пускал кровь посетителям и лечил бы им незначительные болячки. Главное – начать, и, кто знает, быть может, со временем Симон дослужился бы до городского хирурга. Они бы зажили новой жизнью, и никто не узнал бы, что Магдалена была дочерью палача.

А если тети уже нет в живых? Если умерла от опухоли, перед которой даже отец оказался бессилен?..

Магдалена тряхнула головой, чтобы разогнать дурные мысли. Она хотела насладиться мгновением, а будущее ведомо одному лишь Господу.

– Добрались! Магдалена, мы добрались!

Крик Симона вырвал Магдалену из раздумий, и она поднялась на ноги. За следующим изгибом реки показался Регенсбург – его дома, мосты и церкви миражом отсвечивали под послеполуденным солнцем. Мощные городские стены вкупе с надстройками и окопами тянулись от берега реки и до самых полей с южной стороны Дуная. Далеко позади высился собор – символ города, и до путников доносился словно приветственный колокольный звон.

Под громкие крики плотогоны начали готовиться к подчаливанию. Полетели канаты, загремели приказы. Справа под городской стеной тянулась пристань, размеры которой Магдалене казались просто невероятными. Причалы и волноломы простирались, наверное, на полмили, и всюду покачивались на волнах лодки и плоты. Вокруг сновали рабочие, тащили бочки с ящиками и скрывались с ними в бесчисленных складах, примостившихся возле стены. Еще дальше над Дунаем навис громадный каменный мост, связывая свободный имперский город с герцогством Бавария. Со стороны последнего Магдалена разглядела обугленные руины, оставшиеся со времен Большой войны, да и предместья Регенсбурга, похоже, не убереглись от поджогов.

Плот легонько стукнулся об один из бесчисленных причалов и замер. Симон с Магдаленой взвалили на плечи мешки и сумки, попрощались с плотогонами и смешались с толпами батраков и путников, что тянулись к воротам в конце Каменного моста. Воздух полнился множеством запахов – приправ, тухлой воды, рыбы и топленого жира. Магдалена почувствовала, насколько была голодна, – с самого утра оба они, кроме вишен, ничего больше не ели. Она потянула Симона к открытому трактирчику за мостом, где молодые люди купили за пару крейцеров несколько дымных, пропитанных жиром колбасок и небольшую буханку хлеба. Затем уселись на одном из причалов и свесили ноги через край.

– Что теперь? – спросил Симон и вытер жир с губ. – Что ты намереваешься делать дальше?

– Что мы намереваемся делать, хотел ты сказать? – поправила его Магдалена и улыбнулась. – Не забывай, что мы сюда вместе приехали… – Она пожала плечами и откусила кусочек жирной колбаски и продолжила с набитым ртом: – Предлагаю немедленно отправиться к моей тете и посмотреть, там ли еще отец. А дальше посмотрим. Как карта ляжет!

Она вытерла руки о юбку и потянулась за своим мешком.

Мешок пропал.

В нескольких шагах от себя Магдалена увидела тощего парня, который вознамерился – с ее мешком в обнимку – смешаться с толпой. Она вскочила и бросилась вслед за ним.

– Чертов воришка!

Симон тоже пустился следом. Они сшибли нескольких путников, которые как раз высаживались с плота. Магдалена слышала позади себя крики и всплески, но оглядываться не было времени. Парень уже скрылся из поля зрения. Магдалена отчаянно пыталась его нагнать; юбка ее, словно знамя, развевалась на бегу. В украденном мешке хранилось все, что еще связывало ее с родным Шонгау. И среди прочего – небольшой выцветший портрет матери, который в свое время нарисовал заезжий мастер. Нельзя его потерять!

Вор бежал теперь по краю пристани, людей стало значительно меньше, и он прибавил ходу. Симон избрал тот же путь и не отставал от беглеца ни на шаг; следом за ними с воплями и руганью мчалась Магдалена. Перед ними вдруг вырос ряд складов, вор резко свернул и бросился к сложенным в кучу ящикам и бревнам. По другую ее сторону тянулась улица, по которой нескончаемым потоком сновали повозки, кареты и прохожие. Если воришка доберется до улицы, то уж точно сможет затеряться в толпе.

В это мгновение Симон споткнулся
Страница 20 из 27

о валявшийся под ногами канат и больно упал на колени. Магдалена пронеслась мимо него.

– Держите оборванца! – кричала она. – Держи его!

Но немногие плотогоны и ремесленники, стоявшие среди штабелей, лишь безучастно следили за погоней.

Тощий парень победно поднял мешок над головой и стал карабкаться на груду еловых бревен. Когда он добрался до самого верха, справа вдруг появился какой-то незнакомец. У него были длинные, черные как смоль волосы, собранные в хвост, а на загорелых плечах буграми перекатывались мускулы. Он ухватился обеими руками за самое нижнее бревно и резко дернул на себя. Верхние бревна тут же пришли в движение и с грохотом покатились в разные стороны.

Вор взмахнул руками, словно акробат на канате, после чего с криком полетел вниз и, постанывая, остался лежать среди бревен.

Мгновением позже из-за груды ящиков, где он укрылся от падающих бревен, вышел черноволосый. Сначала Магдалена дала бы ему на вид лет тридцать, но когда он подошел поближе, поняла, что ему было гораздо больше. В уголках рта и под голубыми глазами залегли глубокие морщины и придавали его облику некоторую внушительность и зрелость. Носил он простой кожаный жилет на голое тело, и единственным украшением служил красный платок, повязанный вокруг шеи. В руках у него, точно игрушечный, болтался мешок Магдалены.

– Ты, по-моему, кое-что обронила, – проговорил он и бросил девушке ее мешок. – А что до него… – Черноволосый схватил едва пришедшего в себя вора и поволок его к пристани. – Немного освежиться ему не помешает.

Он размахнулся – и незадачливый грабитель с криком полетел в Дунай и принялся барахтаться на поверхности, пока его не подхватило течение.

– Можешь не беспокоиться, – сказал черноволосый Магдалене. – Плавать он умеет. Я уже не первый раз его искупаться отправляю, наглец тот еще. С такими босяками даже палач возиться не хочет. Но я не потерплю, когда воруют на моей земле. Делу это точно не поможет.

Он с улыбкой подошел к Магдалене и протянул ей руку. Его мускулистые плечи украшало несколько татуировок: на одной из них из волн поднималось морское чудище.

– Мое имя Карл Гесснер, – мужчина широко ухмыльнулся и обнажил почти идеально сохранившиеся белые зубы. – Я местный портовый управляющий. Сожалею, что ваше пребывание в Регенсбурге началось так скверно. Но теперь хотя бы мешок твой в целости. – Он кивнул на Симона, который успел подняться и ковылял к ним. – Надеюсь, лицо твоему другу не у нас разукрасили. Вы, видно, первый раз в городе и наверняка работу ищете?

– Может, и так, – ответил Симон немного грубо.

Гесснер снова ухмыльнулся.

– Я таких за три мили и против ветра чую. Если хотите, можете у меня пару крейцеров заработать. Сегодня же. Здесь, на пристани, всегда есть чем заняться. Ящики таскать, лодки замазывать, плоты подвязать…

Он свистнул; к нему тут же подоспели несколько батраков и принялись заново складывать разбросанные бревна.

– Спасибо, но… – начала Магдалена, однако Симон ее перебил.

– Поверьте, вам это особой пользы не принесет, – пробормотал он и отряхнул перепачканные брюки. – Руки у меня годятся скорее чтобы перо держать или пинцет, но не тяжелые ящики. Но вот если у кого-нибудь из ваших людей нога воспалилась или живот болит, то мы смогли бы отблагодарить вас за помощь.

Гесснер щелкнул языком.

– Заезжий цирюльник, значит. Тогда смотрите, не попадитесь стражникам. Они таких знахарей на дух не переносят.

– Вовсе мой Симон не знахарь, – вмешалась Магдалена. – Он в Ингольштадте обучался.

– Ладно-ладно тебе, я и не думал обижать твоего друга, – Гесснер примирительно поднял руки. – Ученому лекарю у нас всегда рады. Быть может, я даже помочь вам смогу… – Он задумчиво склонил голову. – Есть один трактир, недалеко отсюда. Называется «У кита», и для тех, кто в городе впервые, лучшего места не найти. Там собираются все, кто ищет в Регенсбурге работу. Я и пару цирюльников там встречал. Просто скажите, что вы от портового управляющего Гесснера, пришли по его совету. – Он подмигнул. – Я ведь точно могу рассчитывать на вас?

Симон торжественно, словно клялся, поднял руку.

– Мы не знахари и вас не подведем, даю слово. – Он улыбнулся и слегка поклонился. – Спасибо вам. Хорошо, что в чужом городе еще можно кого-то встретить, кто поможет в трудную минуту.

– Может, увидимся еще в этом, хм… «Ките», – добавила Магдалена и, уверившись, что ничего не пропало, закинула мешок за спину. – Но сначала нам нужно проведать мою тетю, жену цирюльника Андреаса Гофмана. Вы случайно не знаете ее? Она, должно быть, тяжело больна.

Лицо Гесснера в ту же секунду стало пепельно-серым, и весь он вдруг оцепенел, казалось лишившись дара речи.

– Так… ты… ты?.. – наконец пролепетал он.

Магдалена встревожилась.

– Что-то не так?

Через некоторое время управляющий наконец собрался. Он выпрямился, положил Магдалене руку на плечо и нерешительно начал:

– Ты выбрала не самое лучшее время, чтобы побывать в Регенсбурге. Говорят, твоя тетя… – Он запнулся.

– Что с моей тетей? – Магдалена стряхнула руку Гесснера. – Говорите же!

Тот с грустью покачал головой.

– Подробностей я и сам не знаю. Вам лучше самим посмотреть. Йозеф! – Он подозвал одного из батраков. – Проводи этих двоих в Кожевенный ров. И поживее.

Мужчина кивнул и зашагал прочь. Магдалена попыталась еще что-нибудь вызнать у Гесснера, но тот уже отвернулся от них и принялся заколачивать бочку гвоздями.

– Идем, – Симон осторожно тронул Магдалену. – Больше мы здесь ничего не выясним.

Поджав губы, дочь палача развернулась и пошла вслед за Симоном и батраком, который уже шагал по переулку. Когда они почти скрылись из виду, до них снова долетел голос портового управляющего.

– Да поможет вам Бог! – крикнул им вслед Карл Гесснер. – И про «Кита» не забудьте! Там вам наверняка кто-нибудь поможет!

Всего через пару улиц их поджидала суровая действительность.

Когда Симон с Магдаленой спешно добрались до дома цирюльника, они сразу поняли, что что-то не так. Перед дверью, скованной тяжелой цепью, стоял угрюмый стражник с алебардой, а на улице собралась толпа зевак и вполголоса о чем-то переговаривалась. Молчаливый батрак между тем ушел, от него тоже ничего не удалось вызнать о том, что же случилось с Элизабет Гофман.

Магдалена тронула за плечо одного из зевак и показала на дом.

– Чего там такого сделалось, что вы все так глазеете? – спросила она так безразлично, как только могла, но дрожи в голосе скрыть не смогла.

Седовласый старик перед ней сверкнул глазами, и Магдалена по опыту знала, что значил этот блеск: случилось что-то недоброе, и каждый благодарил Господа за то, что их это несчастье обошло стороной.

– Купальщик и жена его, – прошептал старик. – В луже крови их нашли, зарезали обоих, как свиней. Уж неделю тому назад, а дом до сих пор стерегут. Что-то там не так.

Лицо у Магдалены стало вдруг белее снега.

– Так, значит, они мертвы? – просипела она, словно ожидала какого-то другого ответа.

Старик захихикал, как дитя.

– Мертвее и не сыщешь. Говорят, кровь до щиколоток доходила… Ну и резню там, должно быть, устроили.

Магдалена с трудом пыталась упорядочить мысли.

– И
Страница 21 из 27

как? – промямлила она. – Известно уже, кто это сделал?

Старик восторженно закивал.

– Да его уж и повязали! – заявил он. – Зять Гофмана. Огромный, как медведь, настоящий монстр. Говорят, из какого-то городка под Аугсбургом приехал. Никогда про такой не слыхал.

– Может… из Шонгау? – тихо спросил Симон.

Старик нахмурился.

– Точно, из Шонгау. Вы что, знакомы с убийцей?

Магдалена быстро замотала головой.

– Нет-нет, нам просто рассказал кто-то. И где теперь этот… монстр?

Старик взирал на них с возрастающим недоверием.

– Ну, в тюрьме у ратуши, где же еще-то. Вы, наверное, нездешние?

Не удостоив его ответом, Магдалена потянула Симона в проулок, прочь от дома. А старик уже принялся болтать с другими зеваками про чужаков, которые, видимо, были знакомы с монстром.

– Боюсь, отец твой серьезно влип, – прошептал Симон и осторожно огляделся по сторонам. – Думаешь, он и вправду мог?..

– Бред! – прошипела девушка. – С какой стати отцу это делать? Собственную сестру! Это же смешно!

– И? Что нам теперь делать?

– Ты же сам слышал, что он где-то в ратуше, – резко ответила Магдалена. – Значит, пойдем туда. Нужно его выручать.

– Выручить? Но как ты собираешься… – начал Симон, но дочь палача уже пустилась по узкому зловонному переулку.

По лицу ее бежали слезы ярости и обиды. Мечты о новой жизни развеялись прахом, не успев даже толком окрепнуть.

От сборища перед домом отделился одинокий силуэт и бесшумно скользнул вслед за двумя незнакомцами. Позднее никто из прохожих о нем и не вспомнит. Неприметный, словно заброшенная повозка или стена напротив, и неподвижный, словно вросший в землю, – на него даже внимания никто не обратил. И при этом он крался в тени соседнего дома всего в нескольких шагах от Симона и Магдалены.

Этим искусством он с давних пор овладел в совершенстве. В разрушенных городах он прятался в нишах и подворотнях и там дожидался удобного случая; притворялся мертвым на полях сражений затем лишь, чтобы аккуратно перерезать горло какому-нибудь неуклюжему мародеру. Прирожденный лицедей, он был мастером обмана. Долгие годы он выдавал себя за кого-то другого, и собственная личность уже грозилась в этом другом полностью раствориться. В ком-то, кого давно уже не было в живых.

Но затем в дверь к нему постучалось прошлое, и тогда он вспомнил, кем был на самом деле. Жгучее чувство мести вернулось и наполнило его новой жизнью.

Палач вернулся…

На то, что в Регенсбурге объявится, вероятно, и его дочь, он не рассчитывал. Но это не лишено было некоторой иронии. Он прикрыл на секунду глаза и постарался не рассмеяться. Если бы он верил в Бога, то вознес бы благодарственную молитву и поставил в соборе самую дорогую свечу.

А так он лишь сплюнул на мостовую и двинулся дальше по следу.

Площадь перед ратушей в это воскресенье была полна зевак, прихожан, выходивших из собора после мессы, и всевозможных нищих. Отыскать ее для Симона с Магдаленой не составило большого труда. Они просто примкнули к людскому потоку, и он вывел их по широкой мощеной улице прямиком к новой ратуше.

Трехэтажное строение всего год назад было перестроено, и штукатурка отсвечивала белым под полуденным солнцем. Слева разместилось здание еще более высокое, с яркими витражами и витиевато украшенными эркерами. Из-под широкого портала то и дело выходили группы увлеченных серьезными разговорами мужчин, в основном пожилых, облаченных в дорогие одеяния, иногда весьма необычные. Слух улавливал обрывки фраз, незнакомые диалекты, и Симон с Магдаленой понять могли лишь отдельные слова. Так, значит, это и есть знаменитый зал Рейхстага! Место, где во главе с императором собирались порой богачи и вельможи, чтобы вместе определить будущее Священной Римской империи или посовещаться о том, как же наконец совладать с возрастающей угрозой со стороны Турции. Плотогоны рассказывали по пути, что через несколько месяцев должен собраться очередной такой совет; приготовлениями, судя по всему, занимались уже сейчас.

Магдалена ткнула Симона в бок и показала на небольшую дверь между Новой ратушей и зданием Рейхстага: перед ней стояли два стражника с алебардами. Решетка хоть и стояла открытой, но угрюмые часовые бдительности явно не теряли. Позади них виднелся сумрачный коридор.

– Смотри! – прошептала Магдалена. – Тюрьма возле ратуши. Видимо, это про нее говорил старик.

Симон пожал плечами.

– И что теперь? Собираешься пройти мимо стражников, вышибить дверь и унести отца в мешке?

– Дурак! – прошипела Магдалена. – Я с ним поговорить хочу. Узнать, что случилось. Может, тогда мы сможем ему помочь.

– И как ты хочешь это сделать? Они никого внутрь не пропустят.

Магдалена усмехнулась. Похоже, она снова успокоилась.

– Надо, чтобы кто-нибудь их отвлекал, пока я буду внутри. Справишься?

Симон изумленно уставился на нее.

– И что мне…

Магдалена ухмыльнулась и чмокнула его в щеку.

– Придумай что-нибудь. Что-что, а зубы заговаривать ты умеешь.

И уверенным шагом направилась к воротцам. Стражники встретили ее заинтересованными взглядами.

– Хорошо вы там этого монстра заперли? – беспечно спросила Магдалена. – Там, в Кожевенном рву, жуткие истории про него рассказывают. Мужик этот, говорят, огромный, как дуб, и цирюльнику с женой головы как курицам поотрывал. Ну как, не сбежит он, а?

Взгляды стражников из бдительных сделались надменными.

– Об этом мы и сами позаботимся, девка, – проворчал один из них. – Мы сюда и не таких еще сажали.

– Правда? – Магдалена улыбнулась и захлопала ресницами. – А кого?

Стражник выпятил грудь.

– Ну, Ганса Рейхарта, про него-то ты должна знать. Ограбил и зарезал пять человек, пес паршивый. По всему городу мы за ним тогда гонялись. Но в итоге палач колесовал его и на кол посадил. А мы в награду по пальцу этого Рейхарта получили. – Стражник сплюнул через левое плечо и перекрестился. – У меня с тех пор ни гроша не украли.

Магдалена сглотнула. Она понимала, что ее отца ожидала та же участь.

– Хотела бы я посмотреть на эту погоню, – проговорила она наконец. – Крепкие вы, должно быть, парни. – Она провела указательным пальцем по нагруднику одного из стражников и подмигнула. – В плечах, конечно.

Стражник лукаво оскалился.

– Так можно и пониже посмотреть…

В это время откуда-то справа донеслись крики и хохот. Стражники нехотя прекратили заигрывать и повернулись в ту сторону: какой-то парень влез на повозку и громко расхваливал некий эликсир:

– Добрые жители Регенсбурга, подходите и попробуйте мое новое чудодейственное средство! Я сварил это зелье из сушеного мяса гадюки и отборнейших трав, которые лично собирал на кладбищах в полнолуние. Помогает при бесплодии, зубной боли и поносе. После него, я клянусь, хромые прозреют и слепые встанут на ноги!

– Постой-ка пока здесь, девка, – проворчал один из стражников и кивком позвал за собой напарника. – Посмотрим, что там стряслось. А потом я расскажу тебе, как недавно отправил на тот свет Шайдингера, что церкви обворовывал.

– О, эм… будет здорово, – Магдалена натянуто улыбнулась, и стражники решительно двинулись к повозке.

Обливаясь потом, Симон размахивал бутылочкой, которую достал из
Страница 22 из 27

своего мешка. Это был безобидный сироп от кашля из плюща, шалфея и меда, но ничего другого лекарь отыскать не успел. Увидев, как Магдалена втянула в разговор двух стражников, он не сумел придумать ничего лучшего, кроме как влезть на повозку и затеять этот спектакль. Всевозможных знахарей и костоправов, ездивших по городам, Симон встречал и в Шонгау, и во время учебы в Ингольштадте. Повозки этих самозваных целителей были до отказа забиты такими странными ингредиентами, как скорпионье масло, слоновий жир и каменная мука. Несмотря на этот экзотический арсенал, а может, и благодаря ему, эти знахари оказывались в центре внимания на каждой ярмарке.

И действительно, в скором времени на ратушной площади собралась толпа зевак, которые с криками и хохотом окружили Симона. Мимо него пролетел кочан капусты.

– Эй, знахарь! – крикнули из толпы. – Пускай твое зелье зарезанный цирюльник глотнет. Может, воскреснет!

Симон натянуто улыбнулся и покачал головой – при этом краем глаза он заметил, как в его сторону ревностно двинулись оба стражника, а Магдалена скользнула в узкую дверь.

– Никогда в жизни я не осмелюсь вмешиваться в промысел Божий! – воскликнул он хриплым голосом. – Если Отец наш призвал нас к себе, мы должны следовать на Его зов. Не в нашей власти воскрешать мертвецов, даже если бы я мог!

«Святые угодники, что я такое несу? – подумал Симон. – Остается только надеяться, что Магдалена не застрянет там на целую вечность».

– Эй, ты, там! – оба стражника подошли наконец к молодому лекарю. – А ну, слезай живо! И чего ты удумал в воскресенье, да еще перед ратушей, своим пойлом торговать? Не знаешь разве, что знахарство в Регенсбурге запрещено?

– Знахарство? – Симон в наигранном негодовании схватился за волосы. – Я ученый лекарь, с которым судьба сыграла злую шутку. Позвольте мне хотя бы продемонстрировать свое искусство.

– Вот еще, – проворчал один из стражников. – Сейчас ты спустишься и постоишь до утра у позорного столба. Может, хоть так дурь из тебя повыветрится.

Он кивнул на Рыночную башню справа от себя: возле нее стояла каменная колонна, перемазанная гнилыми овощами и фекалиями. У Симона побледнело лицо.

«Ну, Магдалена, этого я тебе никогда не прощу…»

– Дайте ему хотя бы попробовать! – выкрикнул кто-то из зрителей. – Может, он и в самом деле лекарь. Если нет, так вы же всегда можете его розгами выпороть.

Стражник задумался на мгновение и кивнул.

– Ладно, все-таки воскресенье, можно и поглазеть на что-нибудь. Ну, докторишка, показывай, что умеешь.

Второго стражника, похоже, осенила какая-то мысль. Он властно кивнул кому-то в толпе, и губы его растянулись в довольной ухмылке.

– Вот так повезло! У меня и пациент для тебя имеется.

Пригнувшись, Магдалена вбежала в приоткрытую дверь и оказалась в низком, но довольно просторном помещении с потолком черным от грязи и сажи, словно сама ночь. В углу ржавели несколько пушек, слева она увидела деревянную решетку, но никого за ней не обнаружила. Еще дальше на груде пушечных ядер скучали и перекидывались в кости несколько солдат. Магдалена попыталась проскочить мимо, но один из них поднял на нее злобный взгляд.

– Эй, девка! – крикнул он. – Ты чего здесь забыла?

Магдалена сделала книксен и смиренно опустила глаза.

– Два господина перед входом сказали, что мне можно будет посмотреть на монстра из купальни… – Она застенчиво потрепала себя за юбку. – Правда ведь, что в полнолуние он превращается в оборотня – ну, с шерстью, зубами и прочим?

– И кто это тебе рассказал?

– Два… два господина и рассказали, – словно глупая крестьянка, Магдалена надула губы и принялась что-то чертить башмаком по грязному полу. – Потому я еще и ночью сюда должна прийти, чтобы посмотреть, как он превращается.

Солдат рассмеялся и подмигнул товарищам.

– Охотно, милочка. Ступай! И если злобный оборотень завоет, мы тебя спасем. – Он показал на левый коридор с открытой дверью и снова взялся за кости. – Монстр там, в конце, только смотри, чтобы он тебя не покусал.

Магдалена поклонилась и под дружный смех караульных двинулась по темному коридору. Лихорадочно огляделась по сторонам: справа тянулись крепкие на вид двери, усиленные железными пластинами. Вот только какая из них нужна ей? Времени было совсем немного. Скоро ее, вероятно, заметят стражники и тогда пригласят на свидание в одну из камер. Что последует дальше, она даже представлять себе не желала.

– Папа! – прошептала Магдалена и постучала по деревянной стене. – Ты слышишь меня? Это я, твоя дочь!

За дверью посередине коридора послышался звон, а затем голос Якоба Куизля:

– Магдалена! Господи, что ты здесь делаешь?

Она вплотную прижалась к двери и заглянула в крошечное окошко. В полумраке показалась голова отца: лицо покрыто слоем засохшей грязи, борода растрепалась и спуталась, в глазах белый отсвет. Магдалену чуть не замутило от гнилостной вони и смрада испражнений.

– Потом расскажу, – прошептала она. – Со мной Симон. А пока расскажи лучше, что случилось и как тебе можно помочь. Стражники могут в любую минуту вернуться!

– Чтоб вас, кто вам позволил ни с того ни с сего уезжать из Шонгау? – выругался Куизль. – Мать уж, наверное, со страху померла, а Лехнер волосы на себе дерет, потому что помои убирать некому! Вот погоди, выйду отсюда и так тебе по жопе надаю, что…

– Папа, – прошипела Магдалена. – У тебя пока что есть заботы поважней. Так что говори!

– Меня подставили, – прошептал палач, немного успокоившись. – Кто-то убил Лизель и ее мужа, а всю вину решил свалить на меня.

Он в двух словах рассказал дочери, что ему довелось пережить.

– Не знаю, что за скотина это сделала, – пробормотал он под конец. – Но Богом клянусь, когда найду его, все кости ему переломаю.

– Но для начала тебе нужно отсюда выбраться, – ответила Магдалена.

Она стала лихорадочно озираться в поисках ключа, но ничего не нашла и принялась трясти дверь.

– Не валяй дурака, – проворчал отец. – Отсюда мне не выйти. Вам придется доказать, что их убил кто-то другой, пока меня не начали допрашивать. Может, тогда они немного повременят с пыткой.

Магдалена нахмурилась.

– И как нам это сделать?

Отец почти вплотную склонился над ее ухом. Магдалена почувствовала до боли знакомый запах пота и табака.

– Отправляйтесь домой к моему зятю и поищите там хорошенько, – прошептал Куизль. – Найдите хоть что-нибудь. Не думаю, что убийцы особо старались замести следы. Зачем? Подозреваемый ведь у них уже есть.

Девушка кивнула.

– А если мы ничего не найдем?

– Тогда папа твой познакомится со своим коллегой. Здешний палач, как я слышал, хлеб свой недаром ест.

Воцарилось молчание. Снаружи вдруг послышались голоса.

– Похоже, идет кто-то, – прошептала Магдалена.

Куизль просунул руку через окошко и с такой силой стиснул ладонь дочери, что та чуть не вскрикнула.

– Тогда ступай, – прошипел он. – Живо!

Магдалена в последний раз заглянула отцу в глаза, затем поспешила по коридору. Но не успела она выбежать в сводчатый зал, как дорогу ей заградил давешний стражник.

– Ну? Растет шерсть на оборотне? – Он погладил ее по корсету и втолкнул обратно в темный коридор. – А хочешь
Страница 23 из 27

посмотреть, где у меня шерсть растет?

Магдалена показала в глубь коридора.

– Он… этот… этого монстра там уже нет. И дверь нараспашку открыта.

– Что, черт возьми?..

Стражник отпихнул ее в сторону и бросился к камере. А Магдалена, не теряя ни секунды, выскочила в закоптелый тамбур. В приоткрытую дверь лился солнечный свет. Не сбавляя шага, дочь палача проскочила мимо озадаченных стражников, до сих пор игравших в кости, и устремилась к выходу. Последний рывок – и вот она на свободе.

Оказавшись снова на площади, девушка поняла, что Симон был в крайне незавидном положении.

Кончик иглы миллиметр за миллиметром приближался к выпученному глазу. Нищий дергался, но сильный стражник, словно тисками, обхватил его голову, а двое других держали за руки. Старик прекратил верещать и в ужасе следил за иглой, которая совсем скоро проткнет ему глаз. Спасения не было.

– Господи, да успокойся ты, – прошептал Симон и попытался сосредоточиться на своей дрожащей цели. – Я могу тебе помочь, но только если ты перестанешь дергаться.

Августовское солнце нещадно жгло рыночную площадь, пот ручьями струился по лицу лекаря. Громкие выкрики зрителей перешли теперь в напряженный шепот. Вместо привычных постановок, которые показывали заезжие артисты, сейчас происходило кое-что поинтереснее. Прежде всего потому, что никто не знал, чем в итоге закончится представление.

Стражник совершенно случайно увидел в толпе Ганса Райзера и выбрал его в качестве подходящего пациента. На нем самозванцу-лекарю и предстояло доказать, что он не шарлатан, каким его считали большинство собравшихся, а действительно знал свое дело. Долгие годы Райзер слонялся по площади и таращил водянистые глаза. Прежде он был превосходным стеклодувом, но почти полностью лишился зрения. И теперь превратился лишь в старого нытика, без денег и без семьи – слепой старик, который все чаще досаждал стражникам на площади.

У нищего была катаракта, глазная болезнь, при которой у больного возникало ощущение, что он смотрит на мир сквозь водяной поток – отсюда и название. Зрачки становились серыми, словно камешки. Предписанная в этом случае операция стражникам была только на руку: либо Райзер выздоровеет и перестанет их донимать, либо помрет от последствий такого вмешательства и опять же оставит их в покое. А знахаря тогда можно будет арестовать и повесить за шарлатанство.

Отличное решение, как ни посмотри.

Симон понимал, что доживет до следующей недели только в том случае, если исцелит нищего здесь и сейчас, на площади. Нашла Магдалена отца или не нашла, стало в эти мгновения вопросом второстепенным. Фронвизер попытался ни о чем не думать и сосредоточиться на предстоящем уколе. Игла находилась теперь в считаных миллиметрах от зрачка; глаз нищего, словно стеклянный, таращился на лекаря. Удаление катаракты считалось одной из сложнейших хирургических операций. Поэтому издавна за нее и брались в основном только бродячие лекари, которые в случае возможных последствий находились бы уже очень далеко. Сам Симон сумел проделать такую операцию только дважды. Иглой следовало проколоть сбоку белую часть глазного яблока и прижать мутный хрусталик к глазу. Одно неловкое движение, даже ничтожное отклонение, – и пациент оставался слепым. Или умирал от заражения.

Игла кольнула, нищий вскрикнул и дернулся. То же самое предстояло проделать и со вторым глазом. Ганс Райзер всхлипывал, но дергаться перестал – сопротивление его было сломлено. Симон еще некоторое время подержал кончик иглы на зрачке, чтобы хрусталик снова не отошел, затем вытащил иглу и отступил на шаг. По лицу градом катился пот, мокрый сюртук прилип к спине. Только теперь лекарь заметил, как притихли вокруг него зрители.

– Сейчас я еще наложу повязку, – проговорил он слабым голосом. – Поносишь ее несколько дней. И время покажет, получилось…

– Господь всемогущий! – Ганс Райзер вскинул руки к глазам и радостно завизжал. – Я снова вижу! Боже мой, я снова вижу!

Закутанный в лохмотья нищий забегал по площади и принялся хвататься за прохожих. Похоже, он и вправду излечился от слепоты, хотя его неуклюжие движения и говорили о том, что зрение вернулось к нему еще не полностью. Райзер восторженно ощупывал лица, хватал пальцами одежды и шляпы. Люди с отвращением шарахались от него, некоторые даже грубо отталкивали. Но Райзера это нисколько не смущало: старик двинулся к своему спасителю. При этом он дважды промахнулся мимо Симона, пока наконец не прижал его к груди.

– Ты… ты чудотворец! – кричал он. – Люди, взгляните же, перед вами чудотворец!

– Не… не думаю, что это слово уместно… – прошептал Симон.

Но Ганс Райзер снова принялся скакать по площади и хватать незнакомцев. При этом он то и дело показывал на лекаря.

– Этот человек – колдун! Настоящий колдун, поверьте мне!

Симон опасливо покосился на стражников: подобное заявление открывало им неожиданную возможность повесить лекаря, несмотря на удачную операцию. А может, даже и на костер отправить.

В это мгновение из тюрьмы показалась Магдалена и украдкой кивнула Симону. Лекарь метнулся в одну сторону, затем резко бросился в другую и вскоре смешался с толпой.

– Держите колдуна! – послышались за спиной крики стражников. – Именем императора, держите колдуна!

Симон опрокинул лоток с овощами, в разные стороны покатились кочаны капусты, и один из стражников растянулся на мостовой. Второй врезался в служанку и схватился с разгневанными прохожими. Симон снова метнулся в сторону и устремился в узкий переулок, что тянулся от площади к собору. Запыхавшись, лекарь прислонился к стене дома и попытался восстановить дыхание. Затем наклонился за своими пожитками и осознал со злостью, что потерял один из мешков. В нем лежала почти вся его одежда – и среди прочего новые ренгравы[1 - Ренгравы – широкие брюки, популярные в Европе во второй половине XVII века.] и сюртук французского пошива! Что ж, по крайней мере, книги и инструменты остались при нем.

Но не успел он скрыться во мраке переулка, как на плечо ему легла чья-то рука. Симон вздрогнул и развернулся – в лицо ему ухмылялась Магдалена.

– Разве я не говорила, что тебя ни на секунду одного оставлять нельзя?

Она поцеловала его в щеку и мягко потянула в сторону собора. С площади до них все еще доносились крики и ругань.

– Здесь нам в ближайшее время появляться не стоит, – пробормотала Магдалена, голос ее снова стал серьезным. – Забот у нас и так теперь хватает.

Симон кивнул, переводя дыхание.

– Предлагаю воспользоваться советом того управляющего и найти этот потешный трактир. Судя по всему, на ближайшее время нам потребуется дешевое жилье.

– «У кита»! – Магдалена закатила глаза. – Представляю, что это, наверное, за кабак! Надеюсь, хоть рыбой там не воняет.

Они свернули за угол, и следом за ними двинулась серая тень. Башмаки его почти бесшумно скользили по залитой помоями мостовой – словно плыли по воздуху.

Якоб Куизль снова расхаживал, сгорбившись, по камере: от одной стены к другой. Расстояния хватало всего на четыре шага. И все-таки ему необходимо было двигаться, чтобы подумать.

Снаружи донеслись взволнованные голоса,
Страница 24 из 27

громкие крики, топот – похоже, на площади что-то стряслось. Куизлю оставалось только надеяться, что вся эта суматоха никак не связана с Симоном и Магдаленой. И что эти двое, будь они неладны, забыли в Регенсбурге? Поехали вслед за ним, потому что в Шонгау что-то случилось? Палач покачал головой. Об этом дочь ему наверняка рассказала бы. Наглая девка, видимо, просто решила навестить больную тетю и полюбоваться на Регенсбург. Секретарь Лехнер ее наверняка уже обыскался… Ведь в отсутствие отца она обязана была вместо него собирать нечистоты по улицам. Магдалене очень повезет, если по возвращении ее не упрячут в камеру. Вместе с пижоном-лекарем… Но прежде Куизль как следует надает дочери по шее.

Якоб замер, осознав, что, скорее всего, никогда уже не сможет почитать дочери нотаций – потому что сам помрет в Регенсбурге. И вообще, Симона с Магдаленой к нему послал сам Господь. Они были его единственной надеждой все же избежать смерти на эшафоте. Кроме того, рассерженный на свою нахальную дочь, палач хотя бы отвлекся ненадолго от воспоминаний. Хоть он и стер надпись со стены – старую солдатскую песню, что возвращала его в те времена, которые он пытался забыть, – но воспоминание пустило в нем свои корни, а темнота и безделье довершили начатое, и мыслями Куизль то и дело устремлялся в прошлое.

Каждый раз, когда он поворачивался к левой стене, взгляд его замирал на том месте, где раньше стояла строка из песни. И воспоминания обрушивались на него словно гром: убийства, грабежи и насилия снова становились его частью.

Сам того не желая, Якоб затянул начало песни.

Жнецу тому прозванье – Смерть,

Сегодня он наточит косу —

Накосит колосьев сполна…

Собственный голос показался палачу чужим и незнакомым.

Он прикусил губу до крови.

5

Регенсбург, 19 августа 1662 года от Рождества Христова

Глаз таращился на нее, словно стеклянный шарик. Он не моргал, не двигался, не слезился и вообще не выказывал никаких чувств. Иногда Катарине казалось, что глаз этот принадлежал вовсе не человеку, а злобной, демонической кукле, которая наблюдала за ней, как за птичкой в клетке или жуком, что бегает по коробке из угла в угол.

Катарина давно уже позабыла, сколько просидела в этой камере. Пять дней? Или шесть? А может, еще дольше? Никаких окон, куда пробился бы дневной свет, здесь не было. Только люк в двери, через который затянутые в перчатки руки протягивали ей еду, питье и белые свечи, и в него же она передавала ведро с нечистотами. Единственное, что связывало ее с внешним миром, это небольшой, размером с ноготь, глазок. Но разглядеть в него она смогла лишь коридор, тускло освещенный факелами. Временами слух ее улавливал далекую музыку. И мелодия была не такая, которую она привыкла слышать на ярмарках и праздниках, – эта звучала торжественно: с трубами, арфами и свирелью.

Примерно такой Катарина и представляла себе музыку ангелов.

Она уже усвоила, что глаз заглядывал к ней через равные промежутки времени. Иногда его появлению предшествовала шумная возня под дверью, изредка слышались шаркающие шаги или мелодичный свист. Но чаще всего появление его не предваряло ничего. Тогда Катарина чувствовала, как между лопатками начинало вдруг покалывать и чесаться. И когда оборачивалась, глаз уже смотрел на нее, холодно и с интересом.

Женщина давно уже отчаялась дозваться помощи. В первые дни она плакала, бранилась и кричала, пока голос ее не сделался сиплым и тонким. Но осознав, наконец, что все это тщетно и она зря только охрипнет, Катарина, словно больная кошка, сворачивалась клубочком и замыкалась в себе, погружалась в собственные мысли, в которых с недавнего времени сменяли друг друга образы. То были ужасные видения, образы замученных и посаженных на кол, разбитых черепов и мертвых младенцев с выкрученными конечностями, зеленых длинношеих чудовищ, что варили в кипящем масле людские души. Но были среди них и видения сладострастные: обнаженные юноши и прекрасные девы ласкали ее во сне. Чудесные создания брали ее на руки и возносили на Блоксберг[2 - Так назывались многие горы в Германии, где, по народным поверьям, собирались ночью ведьмы на шабаш.], где она сливалась в исступлении с мужчинами и женщинами.

Временами Катарина смеялась и плакала одновременно.

Каждый раз, когда сознание ее хоть немного прояснялось, она пыталась вспомнить, что же все-таки произошло. Она встала за старым Хлебным рынком. С крашеными волосами и в вызывающем макияже, как это нравилось мужчинам, в складчатой юбке, которую достаточно было только задрать, чтобы обслужить очередного клиента. Катарина понимала, что работа ее не лишена опасностей. В отличие от большинства девушек она работала без сводницы. Ее подруги шли под покровительство Толстухи Теи или к кому-нибудь другому, и за это отдавали часть заработка, – но Катарина была сама по себе. Если ее ловили стражники, то сажали в колодки на ратушной площади, а на следующий день розгами гнали из города. Такое случалось с ней уже дважды: первый раз ей только-только исполнилось пятнадцать. Теперь ей шел четвертый десяток, она стала опытной шлюхой и знала, как не попадаться стражникам. А если все-таки попадалась, то и собственное тело служило неплохой взяткой.

Но теперь ее постигло несчастье. Ужасное несчастье, какого она даже в самых страшных снах не могла себе представить.

Человек этот был одет в черный сюртук и прятал лицо под полями шляпы. Голос его звучал чисто и казался приятным на слух. Провонявшие перегаром плотогоны обычно вколачивали ее, словно доску, в ближайшую стену. Но этот был другим. Катарина понимала, что с ним может что-нибудь да выйти. Он завел ее в укромную нишу, достал серебряную бутылочку и дал ей отпить чего-то теплого. На вкус напоминало сладкое вино и, словно мед, медленно втекло в горло. Следующее, что Катарина еще помнила: как упала на кровать в комнате. Мужчина осыпал ее сотнями поцелуев, и нельзя сказать, что ей было неприятно. Напротив, она впервые за долгие годы испытала влечение. Но позже, проснувшись, Катарина лежала в этой камере. Голова раскалывалась от боли, и горло жгло огнем.

Вне всякого сомнения, незнакомец о ней позаботился. В одном углу стояла кровать с белым покрывалом, в другом – ведро, чтобы справлять нужду. На столе Катарину ждали вино, сыр и белый хлеб; серебряные миски и красивые стеклянные кубки. Она еще ни разу не пробовала белого хлеба: вкус был восхитителен, без мякины, песка и жестких зерен. И в последующие дни ей давали белый хлеб и другие вкусности. Колбаса, ветчина, сливочное масло… Одно время у Катарины возникло ощущение, что ее откармливают здесь, как гуся. И все же она продолжала усердно есть – это был единственный способ скрасить однообразие бесконечных часов. Единственная возможность хоть на какое-то время отвлечься от мучивших ее вопросов.

«Где я? Что он хочет сделать со мной?»

По спине Катарины снова пробежали мурашки. Она обернулась и уставилась прямо в глаз.

Он смотрел на нее, и что-то скребло по двери.

Настало время для новой порции.

Симон с Магдаленой избегали широких улиц и пробирались по лабиринту тесных переулков и тенистых задних дворов, заваленных кучами отбросов
Страница 25 из 27

и фекалий. Перемазанные в грязи дети и покалеченные войной мужчины провожали их взглядами. Старые ветераны, на костылях или со шрамами и ужасными ожогами на лицах протягивали руки, когда мимо них молча проходили двое незнакомых. Отовсюду на них рычали тощие, паршивые дворняги, десятками населявшие переулки. То была обратная сторона Регенсбурга, грязная, не имевшая ничего общего с чистыми мощеными улицами, красивым Рейхстагом, собором и высокими домами. Здесь господствовали нищета, болезни и каждодневная борьба за выживание.

То и дело Симону мерещилась за углом чья-то тень, словно кто-то преследовал их, чтобы вонзить кинжал под ребра и забрать мешки. Однако нищие и инвалиды странным образом их не тревожили. Симон не сомневался, что дело здесь вовсе не в нем, а в Магдалене. По ее твердой поступи и злобному взгляду возможные воры и грабители понимали, что она – добыча не из легких. Они чувствовали, что Магдалена – одна из них.

– Если этот трактир сейчас не отыщется, я прямо на улице от жажды помру, – ругнулся Фронвизер и вытер пот со лба. Он в который раз уже проклял себя за то, что съел на пристани столько соленых и жирных колбасок.

Тесные переулки изнывали от жары. Уже несколько раз Симон спрашивал у кого-нибудь, более или менее внушавшего доверие, дорогу до «Кита», и каждый раз их направляли в другую сторону. Теперь они находились где-то за собором, и до загадочного трактира отсюда было якобы рукой подать.

– Наверняка осталось совсем недолго, – проговорила Магдалена и показала на широкую улицу впереди, над которой нависли каменные арки. – Должно быть, это и есть те самые своды, про которые нам говорили. Значит, повернем направо – и мы на месте.

По пути Магдалена вкратце рассказала, какая участь постигла ее отца. И двух слов хватило, чтобы лекарь погрузился в раздумья. Неужели кто-то и вправду устроил Куизлю ловушку? И если да, то почему? Предложение палача обшарить дом Гофмана в поисках улик Симона не особенно воодушевило. При мысли, что сегодняшней ночью им предстоит влезть в дом цирюльника, у него сосало под ложечкой. Что, если их застукают? Тогда их запрут, скорее всего, в камеры по соседству с палачом и, как соучастников, вместе с ним отправят на эшафот. Но молодой лекарь знал, что Магдалену от этой идеи уже не отговорить. Если уж она вбивала себе что-то в голову, то назад пути не было.

Наконец они выбрались из лабиринта тесных переулков и свернули направо, на широкую мощеную улицу, над которой нависли каменные арки. Вскоре перед ними выросло перекошенное двухэтажное строение, примостившееся между двумя сараями. Судя по его виду, стояло оно здесь с самого начала времен. Над входом болталась ржавая жестяная табличка с китом, из пасти которого выпрыгивал мужчина.

– Иона и кит, – проговорил Симон и кивнул. – Видимо, пришли.

Магдалена попыталась заглянуть в закоптелое окошко, но внутри было темно, как в могиле.

– Особым гостеприимством не отличается, – пробормотала она.

– Да хоть бы и так. – Симон взялся за бронзовую рыбку, служившую дверным молоточком. – Этот управляющий из порта, похоже, знает свой город. Слова его, видимо, имеют здесь вес, так воспользуемся этим. Нам и вправду нужно жилье подешевле. Моих сбережений хватит максимум на несколько дней.

Он решительно постучал в дверь. Довольно долго им никто не открывал. Симон собрался уже предложить Магдалене поискать другое прибежище, как дверь вдруг приоткрылась, и за ней показалось курносое лицо. Принадлежало оно худой женщине преклонных лет, с длинными локонами и впечатляющим запахом изо рта.

– Что хотели?

– Мы… нам бы остановиться на неделю, – ответил нерешительно Симон. – Нас отправил сюда Карл Гесснер, здешний начальник порта.

– Ну, если Гесснер отправил, то ладно, – проворчала старуха и зашаркала обратно, оставив при этом дверь открытой.

Симон осторожно заглянул в общий зал. Под низким потолком висело чучело сома и таращило на лекаря злобные глазищи. В углу, несмотря на летний зной, пылала изразцовая печь с приколоченной вдоль стенки скамьей. Стулья и столы в трактире стояли старые и обшарпанные. Кроме Симона с Магдаленой, других посетителей, судя по всему, пока не было. Но вот что молодого лекаря поразило больше всего, так это полка у противоположной стены: то, что на ней хранилось, в заведении, подобном этому, он увидеть никак не ожидал. Книги. И не две или три, а несколько десятков. Все в кожаных переплетах и превосходно сохранившиеся.

Вслед за Магдаленой Симон переступил порог и прошел к полке. И сразу понял, что это место ему по душе.

– От… откуда они у вас? – спросил он старуху.

Хозяйка уже проковыляла за стойку и теперь протирала стаканы грязной тряпкой.

– От мужа покойного. Добрый Йонас был писцом на пристани. Грамоты составлял для рабочих, пока на мне не женился. Книг собрал целую кучу, так ему все мало было… – Она подозрительно глянула на лекаря. – Да ты и сам такой же книжный червь, признайся. Мне вашего брата и одного здесь хватает.

– Не… не понял… – смутился Симон.

Хозяйка досадливо кивнула на скамью перед печкой. Только теперь Симон с Магдаленой заметили, что там кто-то спал и, как нарочно, громко всхрапнул, привлекая к себе внимание. Незнакомец одет был в широкие штаны и залитую красным вином оборчатую рубашку с кружевами, поверх которой поблескивал серебряными пуговицами пурпурный приталенный сюртук. Вытянутые над столешницей ноги обуты были в начищенные сапоги с отворотами, доходившими чуть не до самых подошв.

«Будь я проклят, эта одежда стоит целое состояние, – подумал Симон. – И сапоги те самые, о которых я всю жизнь мечтал».

– Спросите у венецианца, – проворчала хозяйка. – Он ради книг сюда и приходит. Ну, и за вином да девками, конечно.

Симон присмотрелся к человеку на лавке. На голодранца-выпивоху он явно не походил – напротив, вид у него был весьма ухоженный, даже бородка аккуратно подстрижена. Черные, длинные до плеч волосы витыми локонами разметались в стороны, ногти были ухожены, и на щеках проступил нежный румянец. Симон начал уже отворачиваться, но в то же мгновение венецианец открыл глаза: черные и немного грустные, словно успели уже прочесть немало драм.

– Ah, ma che bella signorina! Sono lietissimo! Che piacere![3 - Ах, прекрасная синьора! Какое счастье видеть вас! (итал.)] – пробормотал он чуть сонливо, выпрямился и разгладил сюртук.

Симон собрался было поклониться, но понял, что обращался венецианец не к нему, а к Магдалене. Он поднялся со скамьи и коснулся губами ее руки. Девушка невольно хихикнула. Она глазам своим не могла поверить, но человек перед ней был еще ниже, чем Симон. И тем не менее каждый дюйм в этом коротышке излучал гордость и благородство.

– Позвольте представиться, – сказал он уже по-немецки и почти без акцента. – Сильвио Контарини из прекрасной Венеции. Я, должно быть, немного задремал.

Он слегка поклонился, и Магдалена заметила с удивлением, что волосы его съехали немного на лоб. Мужчина, по всей видимости, носил парик.

– Распутничали вы и в кости до утра резались, – проворчала хозяйка из-за стойки. – Два галлона моего лучшего муската со своими дружками выдули.

– Perdonate![4 - Прошу прощения! (итал.)] Этого хватит? –
Страница 26 из 27

венецианец катнул по стойке несколько блестящих гульденов, и хозяйка жадно сгребла их в ладонь. Магдалена раскрыла рот от удивления. Мужчина заплатил за вино примерно столько, сколько они всей семьей тратили за неделю.

– Вы любите книги? – спросил он Магдалену и показал на книжную полку позади себя. – Слышали, может, про Шекспира?

– Мы больше тяготеем к работам по медицине, – вмешался Симон.

Сильвио Контарини в изумлении обернулся, словно только сейчас заметил лекаря.

– Простите?

– Ну, например, Шультет, Парэ, Парацельс. Но, полагаю, это вам мало о чем говорит… – Он взялся за свой мешок и повернулся к хозяйке. – Можно нам теперь комнату посмотреть?

Не дожидаясь Магдалену, Симон поплелся по узкой лестнице наверх. Сильвио удивленно взглянул на собеседницу.

– Ваш друг всегда такой… грубиян? О, Мадонна, эти синяки на лице… Он, видно, не прочь подраться, да?

Магдалена улыбнулась.

– Вообще-то, нет. Он любит книги, как и вы. Просто сегодня ему, видимо, многовато пришлось пережить. Мы сюда издалека приехали, должна вам сказать.

Венецианец улыбнулся в ответ.

– Полагаю, не дальше моего. Ma che ci vuoi fare?[5 - Но в том ли суть? (итал.)] Что привело вас в Регенсбург?

– Мой… отец, – нерешительно ответила Магдалена. – Мы приехали из Шонгау. Здесь живет моя тетя, вернее, жила… мы хотели навестить ее, но… – Она махнула рукой. – Слишком все сложно, чтобы в двух словах рассказать.

Сильвио кивнул.

– Тогда, может, в другой раз, за стаканом вина.

Он вдруг полез в карман, вынул маленькую книжечку и протянул ее Магдалене.

– Если вам будет угодно, вот, почитайте пока. Это стихи некоего Уильяма Шекспира, я сам перевел их на немецкий. Просто скажите, как они вам понравились.

Магдалена в изумлении приняла переплетенный в кожу томик.

– Но с чего вы взяли, что мы снова увидимся?

Сильвио снова улыбнулся.

– Увидимся, не сомневаюсь. Я здесь часто бываю. Arrivederci[6 - Всего доброго (итал.).].

Он изысканно поклонился и прошествовал к выходу.

Некоторое время Магдалена озадаченно смотрела ему вслед, затем поднялась по узкой лестнице и прошла в комнату. Симон уже улегся на одну из кишащих блохами кровать и уставился в потолок. Магдалена усмехнулась.

– Неужто приревновал меня?

Симон фыркнул.

– Приревновал? К этому гному?

– Точно. Вы с ним одного роста.

– Да он совсем карлик, – проворчал Симон. – И если ты не заметила, он накрасился, как женщина. И парик напялил!

Магдалена пожала плечами.

– Ну и что? Я слышала, при французском дворе сейчас многие мужчины так делают. Смотрится не так уж и плохо.

Симон приподнялся и взглянул на Магдалену так, словно разговаривал с маленьким и упрямым ребенком.

– Магдалена, поверь мне, я знаю подобных типов. Это все показное! Нарядные одежды, изысканные речи, но внутри пусто!

Девушка со вздохом улеглась рядом с Симоном и прижалась к нему.

– Странно, – прошептала она. – Кого-то мне это напоминает.

Поздно вечером стражник Йоханнес Бюхнер шагал по переулку и с наслаждением вдыхал мягкий прохладный воздух. Время от времени он подбрасывал в ладони кожаный мешочек с гульденами, и монеты звенели, словно бубенчики. Начальник караула приберег эти деньги до сегодняшнего воскресенья и направлялся теперь в трактир «Черный слон», где они с коллегами договорились поиграть в кости. Большие ставки, большие выигрыши – все как любил Бюхнер.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, быть ограбленным он не боялся. Он, как-никак, был начальником стражи при воротах Святого Якоба, и его знал здесь каждый ублюдок. Нищие, воры и шлюхи уже усвоили, что с Бюхнером шутки плохи. Для большинства стражников служба у ворот была лишь досадливой обязанностью, которую им как жителям города время от времени приходилось исполнять. Бюхнер, в отличие от них, был обученным солдатом на городском жалованье. К тому же тот, кто осмеливался напасть на стражника, рисковал закончить свои дни на виселице и с выпущенными кишками. Но прежде беднягу взяли бы в оборот коллеги Бюхнера. А уж после них единственным для несчастного ублюдка желанием было бы помереть поскорее.

Дорога вела от ратушной площади в сторону реки, к Винному рынку. Бюхнер не без удовольствия перебирал в уме события напряженной недели. Ловушку этому баварцу устроили выше всяких похвал! Когда человек возле ворот завел с ним разговор, Бюхнер сразу смекнул, что дело сулит немалую прибыль. Хотя поначалу он и удивился, с чего бы столь влиятельному человеку возиться с каким-то палачом. Но потом и это перестало его волновать. Денег заплатили немало, а человек тот ясно дал понять, что лишних вопросов не потерпит.

Своего имени тот человек не назвал, но Бюхнер, конечно же, знал, кто перед ним стоял. За долгие годы службы он усвоил, кто хозяйничал в этом городе. Йоханнесу пообещали целый кошель гульденов всего лишь за то, что он арестует палача из Шонгау и на следующий день выпустит в условленное время. За ним незаметно должен был следовать вооруженный отряд: в доме цирюльника их поджидал приятный сюрприз. Выяснив после, что это за сюрприз такой, Бюхнер преисполнился уважения к своему нанимателю. С таким человеком враждовать явно не стоило.

Посвистывая, Йоханнес свернул в тесный проулок и несколькими пинками разогнал стайку бродячих собак; те с визгом разбежались. За углом стояла ярко накрашенная тощая шлюха, она подмигнула стражнику. Бюхнер подумал даже, не спустить ли ему свой легкий заработок вместо вина на женщин, но потом все-таки передумал. С тех пор как несколько недель назад в Регенсбурге начали пропадать продажные девки, выходить на заработки решались одни только старые уродины.

– Проваливай, пока я тебя по тощим ляжкам не выпорол, – прорычал Бюхнер и сплюнул.

Шлюха захихикала и напоследок показала ему голый, усеянный волдырями зад. В скором времени Бюхнер снова остался один. Внезапная тишина показалась ему вдруг зловещей.

«Стареешь, Бюхнер, – подумал он. – Шлюхи какой-то испугался. Вот опрокинешь кружечку вина или даже…»

Вдруг он почувствовал движение за спиной. Развернулся, чтобы показать возможному карманнику, кого тот собрался обчистить. И тогда воришка, скорее всего, тут же забудет о своих намерениях.

– Что за смельчак решил связ…

Охотничий нож ударил его под левую руку, рядом с кирасой, и пронзил сердце. Изо рта у Бюхнера хлестнула кровь, а сам он недоуменно уставился на своего убийцу.

– Но… почему…

Ноги перестали ему повиноваться, и он повалился на мостовую – словно марионетке подрезали нити. Дернулся в последний раз и затих. Мешочек с монетами выскользнул из онемевшей ладони.

Убийца склонился над стражником и пощупал пульс, затем для уверенности перерезал еще и горло. К завтрашнему утру, а может, и раньше, сослуживцы обнаружат своего старшего товарища, павшего жертвой разгульного грабежа. Довольный собой, он вытер нож о плащ Бюхнера, забрал мешочек с деньгами и пошел, напевая, своей дорогой. Он просто не мог допустить, чтобы его замечательный план провалился из-за болтливого стражника. Тем более теперь, когда объявилась еще и эта девчонка… Никто и предположить не мог, что она станет разыскивать своего отца в Регенсбурге. И что же теперь с ней делать?

Он решил, что
Страница 27 из 27

это дело может еще подождать. Дочь палача ему пока не мешала, и для начала следовало замести еще кое-какие следы. По очереди, один за другим.

Он улыбнулся и поиграл огнивом в левом кармане. Очень скоро все его страхи и заботы рассеются вместе с дымом.

Симон с Магдаленой дождались наступления ночи, темной, как толща Дуная, и спустились в общий зал «Кита». После долгих сомнений молодой лекарь согласился с намерением Магдалены обшарить дом цирюльника и найти доказательства, которые могли спасти палача.

Спустившись по скрипучей лестнице, Симон с удивлением отметил, что пустой всего несколько часов назад общий зал теперь забит был под завязку. Всюду за столами сидели кряжистые плотогоны, дымившие трубками ремесленники, и среди них было немало зажиточных горожан в дорогих нарядах. Смех и болтовня сливались в единый гомон, по столам стучали игральные кости. Вино лилось ручьями, и тощая хозяйка едва успевала подносить подносы с полными кружками. Табачный дым густым серым облаком нависал над посетителями. Кое у кого на коленях сидели ярко накрашенные женщины, хихикали, хватали своих кавалеров между ног и слизывали с губ красные капли вина.

В дальнем углу, на прежнем своем месте сидел, прислонившись к печке, венецианец и мечтательным взором озирал хаос вокруг себя. Временами он подносил к губам стакан с вином. Стакан был из свинцового хрусталя, и во всем трактире похвастать таким мог один лишь Контарини.

– А, la bella signorina[7 - Прекрасная синьора (итал.).] и ее отважный защитник! – поприветствовал он Симона и Магдалену, когда они прошли мимо него. – Покинули любовное гнездышко, дабы предаться утехам ночи? Присаживайтесь ко мне, signorina, и поведайте, что вы успели прочесть из той маленькой книжки! Я… come si dice…[8 - Как это говорят… (итал.)] сгораю от нетерпения выслушать ваше суждение.

Симон сдержанно покачал головой.

– Сожалею, но на сегодня у нас намечено кое-что другое.

Сильвио подмигнул им обоим.

– Но ведь для этого можно было и наверху остаться, я прав?

Магдалена с улыбкой прошла мимо его стола.

– Ваша мама разве не учила вас, что совать нос в чужие дела нехорошо? Так что в следующий раз. Пейте свое вино.

– А что с моей книгой? – крикнул он ей вслед. – Стихи! Vi piacciono questi versi?[9 - Понравились вам стихи? (итал.)]

– Зад я себе подотру твоей книгой, сегодня же ночью, – вполголоса проворчал Симон и закрыл за собой двери.

В ту же секунду их окутала тишина, и только слышался сквозь окна приглушенный хохот. Теплый ветер доносил до них болотный запах с реки.

– Симон, Симон, – Магдалена с наигранной строгостью покачала головой. – Можно бы и поучтивее. Иначе я всерьез подумаю, что ты ревнуешь.

– Вот еще! – Фронвизер зашагал по переулку. – Просто я терпеть не могу, когда кто-то пытается привлечь женское внимание такими дешевыми уловками.

– Дешевыми? – Магдалена усмехнулась и догнала лекаря. – Во всяком случае, ты мне стихов пока не дарил. Но можешь не беспокоиться, этот венецианец для меня слишком уж мал.

Они обошли стороной большую Соборную площадь и поспешили по тесным зловонным улочкам к западу от трактира. В это время на город опускалась такая тьма, что без фонаря не было видно даже собственных рук, вытянутых перед собой. Из «Кита» Симон прихватил с собой небольшой светильник и теперь прятал его под плащом. Тусклый свет указывал путь на пару шагов вперед – дальше светить не решались. В столь поздний час выходить из дома давно уже было запрещено. Если они попадутся стражникам, то угодят, скорее всего, за решетку, а весь следующий день простоят у позорного столба, что на площади перед ратушей. Кроме того, свет привлекал грабителей и убийц, которые с большой долей вероятности поджидали в темных нишах и подворотнях пьяных гуляк, чтобы присвоить их кошельки, серебряные пуговицы, а при случае и начищенные ботинки.

Как и в полдень, Симону за каждым углом мерещилось по грабителю. Один раз ему послышалось, как позади них, всего в нескольких метрах, скрипнули камешки на мостовой, в следующий раз он готов был поклясться, что уловил едва различимый звук шагов. В одном из тесных закоулков, где дома едва не смыкались друг с другом, безногий нищий схватился за юбку Магдалены, но дочь палача ловко отпихнула его ногой. Временами навстречу им попадались пьяные, но, кроме них, никто больше не беспокоил.

Примерно через четверть часа – хотя для лекаря каждая минута шла за две – они добрались наконец до Кожевенного рва. Впереди высился во мраке дом цирюльника, тихо журчала вода в канале, что тянулся от Дуная. Перед дверью стоял усталый стражник, держась за алебарду; казалось, в любую минуту готов был рухнуть на землю.

– Что теперь? – прошептал Симон. – Может, попросимся у часового войти внутрь и осмотреться?

– Болван! – прошипела Магдалена. – Странно ведь, что дом до сих пор сторожат. Убийство-то случилось давным-давно… – Она ненадолго задумалась. – Посмотрим, может, через задний двор можно влезть. Там нас никто не заметит.

Симон крепко схватил ее за рукав.

– Магдалена, подумай еще раз! Если внутри нас кто-нибудь застукает, то нас четвертуют вместе с твоим отцом! Ты этого хочешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/oliver-petch/doch-palacha-i-korol-nischih-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Ренгравы – широкие брюки, популярные в Европе во второй половине XVII века.

2

Так назывались многие горы в Германии, где, по народным поверьям, собирались ночью ведьмы на шабаш.

3

Ах, прекрасная синьора! Какое счастье видеть вас! (итал.)

4

Прошу прощения! (итал.)

5

Но в том ли суть? (итал.)

6

Всего доброго (итал.).

7

Прекрасная синьора (итал.).

8

Как это говорят… (итал.)

9

Понравились вам стихи? (итал.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.