Режим чтения
Скачать книгу

Фельдмаршал должен умереть читать онлайн - Богдан Сушинский

Фельдмаршал должен умереть

Богдан Иванович Сушинский

Секретный фарватер

В основу романа положены малоизвестные факты, связанные с вынужденным самоубийством одного из участников антигитлеровского заговора, бывшего командующего Африканским корпусом вермахта фельдмаршала Эрвина Роммеля, а также с событиями, разворачивающимися вокруг поиска затопленных его солдатами у берегов Корсики контейнеров с африканскими сокровищами, и участием в них легендарного Отто Скорцени.

Богдан Сушинский

Фельдмаршал должен умереть

Часть первая

После нескольких кровавых схваток африканских легионеров Роммеля с англичанами плато вот уже вторую неделю оставалось ничейным. Мертвые были погребены, подбитую технику оттранспортировали в глубь занятой территории, а вспаханная снарядами возвышенность, с благословения самого Роммеля, получила мрачное название «Африканский жертвенник».

    Б. Сушинский. Из романа «Жребий вечности»

1

…Теперь Ливийская пустыня открывалась фон Шмидту как бы с высоты птичьего полёта. Он так и не смог потом вспомнить, куда именно забросило его в эти минуты предутреннее виденье: в «Долину кровавых дюн» под Тобруком; на пустынное, именуемое «Африканским жертвенником» плато под Эс-Саллумом, или на «воинское кдадбище» погибших в песчаной буре германских солдат под Эль-Аламейном.

Да какого-то особого значения это сейчас не имело. Главное, что его воспаленное бессонницей и почти смертельной усталостью измученное сознание вновь проплывало над полями битв Африканского экспедиционного корпуса Роммеля, словно всё ещё не упокоившаяся душа одного из погибших ливийских легионеров фельдмаршала.

Барон фон Шмидт так до конца и не понял, что же это на самом деле было – сон или предутренний бред. Зато в памяти его оставались полузасыпанные песками башни подбитых танков с молитвенно тянущимися к небесам жерлами все еще раскалённых орудий; остатки растерзанной бомбовыми ударами автоколонны; каменистый склон прибрежного холма, усеянный телами солдат, так и не сумевших добежать до спасительных кораблей, а посему брошенных здесь в панической спешке на пиршество шакалов.

– Господин оберштурмбаннфюрер, нас обстреливают! – Нет, голос адъютанта доносился не из глубины пустыни и зарождался явно не из предутреннего бреда. – Это и в самом деле обстреливают именно нас!

– Кто бы мог такое предположить?! – на удивление спокойно, не скрывая сарказма, откликнулся все ещё возлежавший на своей кровати-усыпальнице барон фон Шмидт.

Несколько мгновений назад оберштурмбаннфюрер и сам уже проснулся, и именно оттого, что пули, выпущенные длинной автоматной очередью, разнесли окно в соседней комнате, а затем, прошив стену, по-вороньи расклевали потолок прямо над его скромным солдатским ложем.

«А ведь у этого кретина автомат повело! – все с тем же безрассудным спокойствием определил тогда фон Шмидт. – Словно впервые держит его в руках!».

– Но это обстреливают не просто унтер-офицерскую школу! – вновь воскликнул адъютант. – Они явно обстреливают наше пристанище!

Как истинный фронтовик он при первых же выстрелах грохнулся с постели на пол, чтобы еще через мгновение забросить свое щуплое тельце под массивный письменный стол, под которым у него оставались кое-какие шансы уцелеть даже в том случае, если бы нападавшие умудрились швырнуть в окно гранату.

– Это уж точно. Курсанты этой вшивой школы их вряд ли интересуют, – признал его правоту фон Шмидт.

– Причем убийцы прекрасно осведомлены, где именно мы находимся, и вряд ли позволят нам выскользнуть отсюда.

– Только не эти, Вест! Эти не способны даже по-солдатски вежливо покончить жизнь самоубийством.

– По-солдатски достойно?! Разве что. На такое они действительно не способны.

– Это не убийцы, унтерштурмфюрер, это всего лишь залежалое окопное дерь-рьмо! И пусть ими занимается охрана школы.

Свое любимое выражение «окопное дерь-рьмо!» барон всегда произносил раскатисто и с какой-то особой бравадой. Причем только люди, не знакомые близко с бароном, могли опасаться, что этими словами подполковник СС выплескивал свой гнев. Если такое и случалось, то крайне редко, потому что на самом деле фон Шмидт всего лишь изощрялся таким образом в словоблудии, демонстрируя при этом свою фронтовую бесшабашность.

– Но если мы не уберемся отсюда, они попросту перестреляют нас!

– Убираться им придется, адъютант, поскольку пристанище всё-таки наше.

На сей раз автоматная очередь разнесла окно их комнаты так, что осколки стекла легли рядом с широкой, явно не солдатской кроватью фон Шмидта. Но и после этого оберштурмбаннфюрер остался лежать, лишь инстинктивно подтянул одеяло к подбородку, словно мальчишка, прячущийся от ночного приведения.

Теперь на территории унтер-офицерской артиллерийской школы разгорелась настоящая пальба. Но по тому, что ни одна пуля в их домик больше не вонзилась, Шмидт легко определил, что нападавшие отошли, и что это отрабатывает свой хлеб школьная охрана, которой он с первого часа пребывания здесь не доверял и на которую никогда не полагался. Эти разжиревшие на тыловых харчах дармоеды понятия не имели, что такое истинная охранная служба и что такое ночной бой – пусть даже он происходит на рассвете. Они палили так, словно салютовали собственной тупости, суетясь над собственной братской могилой.

– Неужели они хотели убить вас, оберштурмбаннфюрер?! – все еще скулил, сидя где-то под столом, словно щенок в будке, его адъютант.

– Не исключено. Впрочем, могли покушаться и на вас. А что целая банда местных ревнивцев… Не допускаете? И выползайте наконец из своей конуры, – прохрипел фон Шмидт.

– Вы все еще шутите, оберштурмбаннфюрер? – обиделся Вест. – Какие уж тут могли быть ревнивцы?

– Действительно шучу, но совершенно по иному поводу, зная, что все, что здесь происходит в эти минуты, – всего лишь маневры. Другое дело, что и те, кто их замышлял, и те, кто бездарно пытался осуществить, оказались законченными бездарями и залежалым окопным дерь-рьмом!

Еще несколько минут оба эсэсовца молча прислушивались к отдалявшейся от школы стрельбе – это поднятый по тревоге охранный взвод выбивал с территории школы бог весть откуда свалившегося на него противника. Но, лишь убедившись, что опасность действительно миновала, Вест неуклюже выбрался из-под стола и, метнувшись к стене, все еще несмело выглянул в разбитое окно. Он принадлежал к тем воителям, в восприятии которых любое проявление храбрости было равносильно проявлению глупости.

– Это все «африканский клад фельдмаршала», проклятое, не существующее «золото Роммеля», – прогнусавил он, с трудом пробивая слова не через рот, а через вечно забитый, хронически простуженный нос.

– С чего вы взяли, унтерштурмфюрер? – проворчал фон Шмидт, поспешно натягивая на себя сапоги.

– Потому что почти все, кто имел хоть малейшее отношение к африканским сокровищам фельдмаршала, уже погибли.

– Не все, как видите, – проворчал фон Шмидт.

– Или, в лучшем случае, сосланы на Восточный фронт, чтобы уже в ближайшие дни сложить там головы.

«Неужели это нападение действительно связано с «африканским кладом Роммеля»?! – усомнился фон Шмидт. – Странно, я об
Страница 2 из 24

этом почему-то не подумал, – проворчал он про себя, неохотно выбираясь из своего лежбища. – Не привязал ты «золото Роммеля» к нападению, хотя обязан был. Но если все высшие чины, которым что-либо известно об этом проклятом морском кладе, хоть немного заинтересованы в том, чтобы он достался рейху, тогда кто же, черт побери, заинтересован предать его небытию вместе с тобой?!»

– Хотелось бы и в самом деле знать, кого сюда принесло в такую рань? Неужели англичан? – скорее из желания продолжить разговор, нежели из стремления узнать истинное мнение адъютанта, пробормотал барон. – Очевидно, англичан. Итальянцы и русские пока что отпадают, им сейчас не до африканских сокровищ фельдмаршала.

– А что, если нападение это организовано кем-то из наших? – неожиданно предположил адъютант.

– То есть как это – «из наших»? Кого вы имеете в виду, Вест? – Ответ барону был известен, однако для него всё еще важно было услышать его из чужих уст.

– Тех, кто давно решил, что после капитуляции «сокровища фельдмаршала» рейху уже не понадобятся. Зато очень пригодились бы им лично.

– Тогда это не офицеры, не патриоты рейха, а залежалое окопное дерь-рьмо!

Достав из кобуры пистолет, фон Шмидт подошел к разбитому окну и, вдохнув полной грудью отрезвляющую рассветную прохладу, так и остался стоять у него, презирая опасность, которой подвергал себя. Оберштурмбаннфюрер уже не сомневался, что ему не дадут дожить до тех дней, когда можно будет спокойно заняться поиском сокровищ фельдмаршала, однако постоянные страхи, подозрения и неизвестность настолько утомили его, что временами барону хотелось только одного: чтобы «всё это» произошло как можно скорее. Слишком уж утомительным представлялось ему подобное ожидание.

«Просто тебе легче смириться с собственной гибелью, нежели с мыслью о том, что еще при твоей жизни сокровища фельдмаршала могут достаться кому бы то ни было другому, – заставил себя признать фон Шмидт. – Но если такая развязка действительно мучительна для тебя, позаботься хотя бы о собственной безопасности, об элементарном выживании. Соберись, сосредоточься, отыщи покровителя, заползай в любую щель, если только в ней можно будет отсидеться до конца этой «Варфоломеевской ночи Третьего рейха»… И в самом деле, чего ты ждешь? Пока один из болванов, которые только что нарвались на охрану унтер-офицерской артиллерийской школы, случайно прошьет тебя автоматной очередью?».

2

В тот день Гитлер буквально в последнюю минуту отказался ехать на аэродром, где ждал самолет, который должен был доставить его в Оберзальцбург, в ставку «Бергхоф». Правда, на сей раз в «Бергхоф» фюрера влекло не желание повидаться с Евой Браун, хотя все приближённые воспринимали его «оберзальцбургские наезды» именно этим влечением.

Адольф знал о подобных толкованиях, однако особого значения им не придавал. Что же касается Евы, то здесь всё было не так просто, как могло казаться «при дворе» фюрера. Чем труднее складывалась ситуация на фронтах, тем всё более тягостными становились и свидания с Евой. Оставаться наедине с этой женщиной, которая ещё помнила его взлёты и жила представлениями о нём как о властелине Европы, а тем более – ложиться с ней в постель немощным полустарцем с трясущимися руками и подёргивающейся щекой…

Постоянно находиться рядом с ней, в окружении скрытых внутренних врагов и фюрероненавистников, которые тягостно оплакивают своё неудавшееся покушение на фюрера. Очередное неудавшееся покушение…

О нет, к столь резкому изменению статуса вчера ещё всемогущего вождя нации он не был готов. Однако все эти страсти и переживания касались только его отношений с Евой Браун. Наведывался же он в Оберзальцбург совсем по другой причине. Приближённые – особенно Мартин Борман и Кейтель – всё упорнее подталкивали Гитлера к мысли, что основную ставку следует перенести туда, на юг Германии, поближе к огромным горным массивам, к границе с нейтральной Швейцарией, единственной страной, которая способна была хотя бы на одном участке прикрыть тылы рейха. Причем очень важно, чтобы прикрытие это оказалось в районе ставки фюрера.

Один из замыслов подобной передислокации главной полевой ставки вождя как раз и заключался в том, что переезд фюрера в «Бергхоф» наконец-то заставит его вплотную заняться созданием давно спланированной «Альпийской крепости» – особого укрепленного района, который должен был бы стать последним оплотом Третьего рейха.

«Альпийская крепость»… Адольф и сам порой вспоминал о ней, как о некоей земле обетованной, к которой еще только следует подступиться. Надежно прикрытый горными хребтами и лесом, почти недоступный для вражеских танков, гарнизон этой огромной естественной крепости сможет держаться до тех пор, пока англо-американцы не поймут, что, несмотря на кровь и вражду нынешней войны, истинный враг их – русские варвары. И вот тогда…

Что произойдет «тогда», фюрер пока что представлял себе весьма смутно, что, однако, не мешало ему на этом рубеже мечтательно закрывать глаза, хоть немного отходя от фронтовой реальности. Тем более что Гитлер видел: порой штаб верховного главнокомандования начинал откровенно паниковать, словно противник уже стоял в предместьях Берлина, и все они оказались в погибельном котле.

…И все же на этот раз от самолёта на Оберзальцбург фюрер отказался. А ещё через час отказался возвращаться в «Вольфшанце». Добираться до Восточной Пруссии становилось всё труднее. «Фюрер-поезд» его уже давно примелькался польским партизанам и вражеским диверсионным службам да и тащился он непростительно долго. В то же время русская авиация пыталась перехватить всякий самолёт, державший курс на главную ставку фюрера. Да и не хотелось ему сегодня покидать столицу, как ещё позавчера не хотелось появляться здесь, покидая обжитый бункер «Волчье логово».

В эти дни Гитлер явственно ощущал, что вновь, как и накануне путча 20 июля, опасность где-то рядом. И что избежать её можно только так – меняя свои намерения, вводя заговорщиков в заблуждение и прибегая ко всевозможным уловкам. После взрыва бомбы в «Вольфшанце», когда вскрылось, что это была далеко не первая попытка покушения, фюрер убедился, что только благодаря непредсказуемости своих решений он уже несколько раз сумел избежать верной гибели от рук террористов.

– Чего вы ждёте, Кейтель? – нервно поинтересовался Гитлер, взглянув на выжидающе уставившегося в какие-то бумаги фельдмаршала.

– Простите, мой фюрер, но мы не были извещены о вопросах, которые выносятся на совещание, – выпрямился, словно от штыкового удара в спину, Кейтель.

– Не были, да, – с вызовом подтвердил Гитлер, не встречаясь взглядом ни с кем из присутствующих.

Главнокомандующий пригласил его вместе с другими генералами в свой кабинет в рейхсканцелярии ещё минут пятнадцать назад. Но с тех пор угрюмо молчал, неосмысленно глядя в пространство перед собой и думая о чём-то своём, далёком от мыслей собравшихся у него людей, от тревог столицы рейха, всё еще приходящей в себя после очередного налёта авиации противника.

– К тому же мы готовились к возвращению в «Вольфшанце».

– Вскоре нам уже некуда будет возвращаться, Кейтель, – резко отреагировал Гитлер. –
Страница 3 из 24

Вам это должно быть известно не хуже, чем мне.

– Что совершенно справедливо, – безмятежно согласился начальник штаба Верховного главнокомандования германских вооруженных сил. – Русские подошли слишком близко к Восточной Пруссии, и вскоре мы предстанем перед необходимостью окончательно перенести ставку из «Вольфшанце» в Берлин. Или в Бергхоф». Но в любом случае в войсках должны точно знать, где в то или иное время находятся Верховный главнокомандующий и его штаб. Иначе невозможно оперативно докладывать и получать разъяснения, а следовательно, принимать верное решение.

Гитлера оскорблённо покоробило. Кейтель по-прежнему оставался верен себе. Он мог начинать свой монолог с вежливостью учителя младших классов, с каких-то совершенно безобидных второстепенных деталей, а затем незаметно, не меняя тона и манеры изложения, не ожесточаясь, переходить к совершенно откровенным упрекам. Даже если они касались фюрера.

– Ладно, поговорим о деле, – проворчал Гитлер, с трудом подавляя в себе раздражение. – Кажется, вы подготовили список новых назначений?

– Вот он, мой фюрер, – взялся фельдмаршал за лежавшую на столе коричневую папку в толстом кожаном переплете. – Здесь всего шесть генералов. Два из них только что произведены в генеральский чин, один возвращается в строй после госпиталя, остальные получают повышение в должности. Кроме того, ждут своего назначения восемь полковников.

– Да-да, нам нужны свежие генеральские силы, – не упустил случая высказывать свое мнение Мартин Борман. – Давно ощущается потребность в приливе молодой командной крови.

– Что совершенно справедливо, – едва заметно кивнул Кейтель. – Он прекрасно помнил, что новоиспеченные генералы стали таковыми по личной протекции рейхслейтера. Это были его люди. Чем опаснее и безнадёжнее становились сводки с фронтов, тем всё более яростно Борман вмешивался в кадровые перестановки, стараясь делать так, чтобы командирами частей назначались верные ему генералы, а генеральские чины получали не менее преданные ему командиры полков и всевозможные тыловые оберсты. И он, конечно же, лукавил, когда объяснял: – Может, именно они, эти молодые генералы, способны будут добиться перелома хотя бы на одном из участков фронта. Вспомните, кто становился генералами, и даже маршалами у Наполеона!

Кейтель был убежден, что на самом деле, рассаживая своих людей по командным должностям, партайгеноссе Борман готовит «ползучий» военно-кадровый переворот. Но это подноготная, а пока что фельдмаршал обратил внимание, как, услышав сказанное рейхслейтером, генерал Йодль нервно поёрзал шеей, словно оказался в терновом воротнике.

Для них обоих не было секретом, что единственной книгой о Наполеоне, которую Борман держал в руках, стала брошюрка с кратким изложением биографии императора, изданная специально для слушателей кадетского училища. Да и ту он едва одолел до середины. Зная об этом, фюрер как яростный бонапартист даже запретил ему впредь когда-либо разглагольствовать о Бонапарте. По крайней мере, в его присутствии. Это был один из немногих запретов, которые фюрер решился наложить в отношении своего заместителя по партии.

– М-да, – промычал тем временем Гитлер, внимательно изучая переданный ему фельдмаршалом список. – С этим, пожалуй, можно согласиться. Хотя я и не вижу здесь ни одного настоящего фронтового генерала. Ни одного, Кейтель, ни одного! Даже раненый генерал Шекрель, насколько мне известно, получил свой осколочек в тылу, во время налёта авиации, причем «осколком» этим оказался камешек. Разве не так?

Фельдмаршал снисходительно пожал плечами и молча осмотрел присутствующих. Гитлер сидел, однако никому из приглашённых кресло не предложил, поэтому все они нервно топтались по обе стороны от стола, кто у окна, кто у сейфа или у самой двери.

– Кому из нас неизвестно, господа, – проговорил начштаба, протирая своё старомодное пенсне, – что все фронтовые генералы то ли всё ещё находятся на фронтах, то ли уже погибли?

Фюрер уставился на Кейтеля слезящимися бесцветными глазами, и трудно было понять, что скрывается за этим взглядом.

– Я тоже просматривал ваш список, фельдмаршал, – неожиданно вмешался в их дуэль многозначительного молчания Гиммлер. – Вы правы, мой фюрер, эти назначения судьбы вермахта не решат. Единственное оправдание сему списку, – что кто-то же должен командовать армиями и дивизиями. Иное дело – что в этом списке нет генерал-фельдмаршала Роммеля.

– Роммеля? – мгновенно ожил фюрер, подозрительно глядя на вождя СС. – При чем здесь Роммель? – уперся он полусомкнутыми кулаками в краешек стола. – Разве мы собрались, чтобы вершить судьбу этого… Лиса Пустыни?

– Просто я решил, что пора бы решительнее подключать его к фронтовым делам, в том числе и на востоке. Как-никак один из самых опытных командующих.

– Мне доложили, что он ранен.

– Уже подлечился.

– А где он вообще-то обитает сейчас? – спросил Гитлер, мрачно, исподлобья посматривая то на рейхсфюрера СС, то на Кейтеля уже как на сообщников фельдмаршала.

– То-то и оно. Как ни странно, мы совершенно забыли о нашем «всеми любимом» Роммеле, – озарилось лицо Гиммлера сердобольной улыбкой инквизитора. – Причем забыли с тех пор, как накануне заговора генералов он неожиданно получил ранение.

– Накануне заговора? – механически переспросил Гитлер.

– Точнее, накануне покушения.

– А ведь и впрямь, с тех пор мы как-то совершенно упустили из вида, что фельдмаршал Роммель, ближайший сподвижник Штюльпнагеля, фон Клюге, Ольбрихта и Бека, – напропалую втискивал фюрер в список давно развенчанных заговорщиков, – всё ещё пребывает где-то в глубинах Германии, вдали от фронта и политики.

– Вроде бы, вдали от политики, – уточнил Гиммлер, и начальник генштаба понял, что тот явно подставляет фельдмаршала под карающий и не всегда праведный меч вождя нации.

– Конкретнее, – настоял фюрер.

– Официально он всё ещё находится на излечении где-то на юге Германии, в своём поместье «Герлинген».

– Почему «официально»? – почувствовал Кейтель надвигающуюся на фельдмаршала опасность. – Он действительно отлёживается там после тяжелого ранения и операции в армейском госпитале.

– Не спорю, пока что отлёживается, пережидает сезон отстрела остальных заговорщиков.

«Роммель!» – вдруг осенило Адольфа Гитлера. Как он мог забыть об одном из главных заговорщиков?!

Разве не о нём говорили следствию генерал-полковник Фромм, Штюльпнагель, Остер, полковник Мерц фон Квиринхейм и прочие предатели? Разве не на него рассчитывал трусливый фон Клюге, покончивший жизнь самоубийством, чтобы не представать перед Судом чести? А ведь действительно Лис Пустыни, Роммель!.. «Герой Африки», черт возьми! – заводился Гитлер, словно бульдог, почуявший появление где-то поблизости пса-чужака.

Роммель – вот откуда исходит сейчас опасность! Именно он, подлечившись, способен затеять новый заговор, как только почувствует, что англичане уже близко. Францию он им сдал почти без боя, ну а пять-шесть генералов, решивших спасать свои шкуры ценой предательства фюрера, в этой стране всегда найдутся.

– Так вы считаете, что Роммель уже достаточно оправился после ранения? – вдруг вполне
Страница 4 из 24

миролюбиво обратился он к Гиммлеру. Но именно это его позёрское миролюбие заставило Кейтеля ещё сильнее насторожиться. Он достаточно хорошо знал натуру Гитлера, чтобы понять, что теперь уже над «героем Африки» и в самом деле нависла реальная угроза.

– По слухам, да.

– «По слухам»!.. – проворчал фюрер. – Почему столь долгое время вы ничего не докладывали мне о Роммеле? – он перевёл взгляд на генерала пехоты Бургдорфа, который, являясь его адъютантом, исполнял к тому же обязанности начальника Управления кадров сухопутных сил.

Бургдорф молча поднялся, вытянул руки по швам и виновато, покаянно уставился на фюрера. В ставке давно заметили эту странную манеру генерала: столь же виновато и покаянно он мог глядеть на своего патрона и в том случае, когда ответ был ему ясен, и когда о его личной вине даже речи не заходило.

– Что вы молчите, Бургдорф? – покаянность адъютанта очень редко раздражала Гитлера. Мало того, он только потому и назначал-то Вильгельма Бургдорфа своим адъютантом, что ему давно приглянулась повинно склонённая голова генерала, которую можно было отсечь при первом же удобном случае.

– Считаю, что, если последует назначение, фельдмаршал Роммель подчинится ему. Любому назначению.

– И кем же вы, начальник Управления кадров сухопутных сил, посоветуете назначить его? Командующим Западным фронтом? Чтобы при первой же возможности, вместе со всем своим генералитетом он подался к англичанам? Дать ему группу армий на Восточном фронте?.. История с Паулюсом так ничему и не научила вас?

– Простите, мой фюрер, но никакого отношения к «истории с Паулюсом» я не имею, – вдруг решительно отрубил Бургдорф, очевидно, ужаснувшись этого обвинения.

– Роммель вполне может возглавить войска, находящиеся на территории Германии, – несмело подсказал Курт фон Цейтцлер, вновь подтвердив репутацию человека, совершенно не разбирающегося не только во внешней политике, но и в придворно-штабных интригах. Впрочем, удостоенный одинаково презрительных взглядов со стороны и фюрера, и Гиммлера, он тут же демонстративно пожал плечами – мол, вполне разумный совет. Однако вслух произнёс: – Тогда оставим его в резерве Верховного главнокомандования. Как в своё время фельдмаршала фон Клюге. Приглядимся к его поведению, прислушаемся к суждениям…

– Я тоже считаю, что к нему как к участнику заговора сначала следует основательно присмотреться, – процедил сквозь зубы Гиммлер, держась рукой за занавеску и исподлобья поглядывая в окно, словно они уже находились в осаде, и враги готовились к штурму их здания.

Его немало удивлял тот факт, что Роммель не только до сих пор не наказан за своё предательство, но и что он до сих пор чувствует себя владельцем несметных сокровищ, покоящихся где-то у берегов Корсики. Правда, напомнить о сокровищах рейхсфюрер СС так и не решился. Да и стоило ли распространяться о них в присутствии стольких генералов?

– К разговору о фельдмаршале Роммеле мы, Генрих, еще вернемся, – подвёл черту фюрер.– Тем более что существует один очень важный повод… и предмет для обсуждения.

– Несомненно, мой фюрер, несомненно. «Это он имеет в виду подводный корсиканский клад фельдмаршала», – понял рейхсфюрер СС.

– Что там у нас происходит сейчас на Западном фронте, Кейтель?

Услышав этот вопрос, все облегченно вздохнули и явно оживились, словно самым сложным всё еще оставался не вопрос о натиске союзных войск, а вопрос о том, как поступить с Роммелем.

– К сожалению, англо-американцы теснят нас по всей линии фронта. Хотя на отдельных участках нашим войскам всё же удается сдерживать их.

– «На отдельных участках всё же удаётся сдерживать»! – стукнул кулаком по столу Гитлер. – Вы слышали что-либо подобное, Гиммлер?! И такие доклады мне приходится выслушивать изо дня в день! Чего можно добиться с такой армией?

– Что совершенно справедливо, – остался непоколебимым Кейтель. – То, что вы только что услышали, мой фюрер, – лишь общая, вводная фраза, характеризующая положение дел на западном пространстве. В действительности же мы обладаем самыми точными данными по каждому из участков фронта, – потряс он кипой донесений.

Гитлер почти с ужасом взглянул на скомканные в волосатом кулаке фельдмаршала бумаги и нервно помахал указательным пальцем.

– Не надо подробностей, Кейтель, не надо. Всё это нам известно. – А немного поразмыслив, произнес: – Гиммлер и вы, Бургдорф, останьтесь. Все остальные свободны. Да, Кейтель, распорядитесь относительно того, что через час мы отбываем в «Вольфшанце».

– Самолётом? Поездом?

– Вы же знаете, что я терпеть не могу самолётов.

– Я подумал о времени, – пробормотал себе под нос генерал-фельдмаршал, с содроганием думая о том, сколько возможностей, сколько шансов будет упущено из-за этого переезда. Сколько их уже упущено из-за бесконечных вояжей фюрера по просторам рейха!

Сейчас он подходил к частым переездам фюрера как начальник штаба Верховного главнокомандования, поэтому считал себя вправе критически оценивать его склонность к совершенно неоправданным вояжам. Кейтель слышал, что в течение всей войны Сталин вообще ни разу не оставлял Москву без самой крайней надобности. Такой стиль жизни Верховного главнокомандующего ему импонировал больше. Будь его воля, он вообще до полного окончания войны запретил бы Гитлеру покидать пределы Берлина. О если бы он мог сказать фюреру: «В дни опасности вы должны находиться там, где обязан находиться в такие дни фюрер Великогерманского рейха!». Если бы он хоть в чем-то мог повелевать фюрером, тогда вся война складывалась бы совершенно по-иному; да что там, вся Европа выглядела бы сейчас по-иному. Вот только фюреру о подобных помыслах и приверженностях своего начальника Генштаба лучше было не знать.

«Значит, основной разговор, касающийся Роммеля, всё ещё впереди, – в свою очередь, напряжённо всматривался в лицо Гитлера рейхсфюрер СС, ожидая, когда все остальные участники совещания покинут кабинет вождя.– Как, впрочем, и разговор по поводу адмирала Канариса».

3

Тропа упорно пробивалась через каменные завалы и сосновую поросль, чтобы где-то там, на вершине холма, слиться с поднебесьем, с вечностью, и уйти в небытие.

Фельдмаршала Роммеля потому и влекло к ней, что тропа зарождалась у стен древней, позеленевшей ото мха каменной часовни, неподалеку от его родового поместья Герлинген, прямо у подножия усыпальницы знатного рыцаря-крестоносца, над которой, собственно, и была сооружена эта часовня, и уводила… в вечность, в легенды. Всей тайной сутью своей указывая тот, истинный путь, которым прошло множество поколений потомков крестоносца, являвшегося, как утверждают, одним из его, Эрвина Роммеля, предков, и которым, как следует понимать, предначертано было пройти ему самому. Не зря же этот холм называли Горой Крестоносца. Так уж сложилось, что маршальский жезл, выношенный в солдатском ранце Роммеля, вновь и вновь уводил его своей предысторией то к родине рыцарства Франции, то к болотам Мазовии, то к гробницам фараонов, на виду у которых разбивали свои бивуаки маршалы Наполеона Бонапарта.

Остановившись у первого изгиба тропы, Роммель некоторое время прислушивался к боли, которой давала знать о себе рана. Она
Страница 5 из 24

была какой-то пульсирующей, однако Эрвин воспринимал ее появление совершенно спокойно. Знал бы тот английский пилот, который нажимал на гашетку пулемета, что он расстреливает фельдмаршала Роммеля! Но еще больше он удивился бы, узнав, как признателен был ему командующий группой армий во Франции за то, что вовремя «списал» его с передовой.

И дело не в том, что фельдмаршал вдруг разуверился в своей фронтовой судьбе. Просто еще в то время, когда он находился в военном госпитале во Франции, на стол ему начали ложиться газеты с целыми списками «предателей рейха» и «личных врагов фюрера», осрамивших себя заговором против вождя, среди которых то и дело мелькали имена генерал-фельдмаршала Витцлебена, генералов Бека, Ольбрихта, Хазе, Гёппнера, Фромма…

Узнав о попытке самоубийства командующего Парижским гарнизоном генерала Штюльпнагеля, он так явственно ощутил приближение гибели, как если бы это происходило в последние секунды жизни, которые он проживал… с собственными внутренностями в руках.

Смерть представлялась ему такой, какой Роммель видел ее однажды вблизи – в образе солдата, стоящего на коленях, с окровавленными внутренностями в руках. Этим несчастным оказался водитель армейского грузовика. Когда в июле, неподалеку от его штаб-квартиры в Ла-Рош-Гюйоне, американский штурмовик спикировал на машину фельдмаршала, собственная гибель почему-то явилась ему именно в таком видении.

Преодолев небольшой овражек, пятидесятитрехлетний фельдмаршал начал медленно подниматься по склону возвышенности. Вообще-то врач всё еще запрещал ему находиться на ногах более получаса и решительно противился его желанию отправляться на прогулки за пределы парка. Однако теперь уже советы медиков Лиса Пустыни не интересовали. Он решил во что бы то ни стало выкарабкиваться. Правда, добиваться этого намерен был таким образом, чтобы в ставку фюрера попасть не раньше Рождества.

Только что командующий прочел статью Геббельса, в которой тот упоминал об акции «Гроза» – второй волне арестов, связанных с покушением на фюрера. Из неё следовало, что теперь уже на гильотину, виселицы и в концлагеря шла мелкая «офицерская труха», то есть всевозможные родственники и знакомые генералов-заговорщиков; кроме того, гестапо яростно прочесывало дипломатический корпус рейха.

Это когда-то гитлеровская Германия содрогалась при воспоминании о «ночи длинных ножей», а теперь она молчаливо содрогалась от ужасов целого «года длинных ножей». Подумать только: Штюльпнагель осужден! Фельдмаршал фон Клюге удачно распорядился своей ампулой с ядом. Многие десятки офицеров из штабов этих командующих казнены, загнаны в концлагеря или, в лучшем случае, отправлены на Восточный фронт. Но вряд ли в этой кровавой кутерьме фюрер успел забыть, что где-то там все еще обитает «герой Африки». Также невозможно предположить, чтобы его, Роммеля, имя, не всплывало в показаниях путчистов из штаба армии резерва.

Роммель понимал, что вершины холма ему не достичь, тем не менее, упорно, превозмогая боль и усталость, поднимался все выше и выше. Он помнил, что тропа обрывается на самом пике этой возвышенности, у кромки внезапно открывавшегося обрыва, поэтому её издревле называли «тропой самоубийц», хотя нездешнему человеку вообще трудно было понять, что влекло на неё людей. А ведь влекло. Поверье так и гласило: «Стоит один раз подняться на вершину и постоять на краю каменного утеса, как тебя начинает тянуть туда вновь и вновь. Пока однажды какая-то неведомая сила не сбросит тебя с обрыва».

Где-то на полпути к вершине тропу раздваивал огромный плоский валун, и фельдмаршал прикинул, что на первый случай вполне хватит того, что он доберётся до камня, на котором можно передохнуть. А решив это для себя, вернулся к мрачным воспоминаниям.

Свою фронтовую «рану чести» он выхлопотал у бога войны всего за три дня до путча. Если бы не она – он разделил бы ему участь фельдмаршала Витцлебена! Так, может, и впрямь сам Господь наводил ствол пулемета этого английского летчика? Оказавшись в госпитале, Роммель таким образом формально избежал непосредственного участия в путче, но в то же время не предал своих друзей, генералов-заговорщиков. А потому остался «чист» перед армией, Германией, перед самой историей.

Иное дело, что ему давно следовало действовать решительнее. Были минуты, когда Роммель упорно твердил себе: «Ну, все, все, решись! Ты прошелся по Франции, прославился в Африке. Твои солдаты истоптали половину Польши. Какие еще знамения нужны, чтобы ты поверил в свою «звезду Бонапарта?» Так решись же! Отправляйся в Берлин. Врывайся в штаб армии резерва, принимай на себя командование всеми верными заговорщикам частями. В то же время преданные тебе офицеры будут поднимать части группы армий «В». И тогда Германия увидит, что против фюрера выступил сам Роммель… За тобой потянется лучшая часть генералитета и высшего офицерства…»

Устремляясь со своей дивизией к французскому побережью Ла-Манша, Роммель надеялся, что фюрер назначит его своим наместником в этой стране. Оказавшись в Африке, он даже начал переговоры с вождями некоторых племен, недвусмысленно намекавших ему, что, когда он пойдет на Каир, их люди помогут не только овладеть столицей, но и взойти на египетский престол. Он множество раз просчитывал свои шансы на успех и всякий раз склонялся к тому, что стоит рискнуть, что другого такого случая не представится, что появилась реальная возможность то ли возродить, то ли просто сотворить могучую египетскую империю.

Однако и там «Роммель-Бонапарт» не состоялся. В конечном итоге так и не состоялся! Затем он вновь во Франции. Уже не во главе дивизии, а в качестве командующего группой армий…

Почему он так и не смог решиться? Не хватило воли? Не воли – идеи. Одержимости этой идеей. Той одержимости, которая вдохновляла и морально поддерживала Цезаря, Тамерлана, Македонского, Наполеона, Сталина; Гитлера, наконец…

– Господин фельдмаршал! Вы слышите меня, господин фельдмаршал?!

Роммель вздрогнул от неожиданности и медленно, словно уже оказался на краю пропасти, оглянулся.

У подножия стоял унтер-офицер Штофф. Он жил по соседству и до войны работал в его усадьбе. Теперь же, вернувшись на месячную побывку после тяжелого ранения и контузии, все дни проводил в доме фельдмаршала, добровольно взвалив на себя обязанности адъютанта и денщика.

«Неужели в Берлине действительно вспомнили?! – ледяной лавиной взорвалось давно накапливавшееся предчувствие. – Вспомнили и решили, что пора».

– К вам прибыл полковник Крон!

– Кто?!

– Господин Крон.

– Ах, Крон! – облегченно и в то же время с лёгким разочарованием выдохнул фельдмаршал. Разволновавшись, он не сразу вспомнил, что у него связано с человеком, носящим эту фамилию.

– Так зовите же его!

Вдали, на дороге, пролегавшей мимо усадьбы и холма, замаячила едва различимая в предвечернем мареве одинокая фигура. Еще неделю назад Роммель послал депешу фельдмаршалу фон Рунштедту с просьбой срочно направить к нему полковника Крона. И уже потерял надежду на то, что получит хоть какой-то ответ. Фельдмаршал расценивал молчание штаба как циничное, предательское неуважение. Формально он все еще оставался командующим группой
Страница 6 из 24

армий. Приказа о его смещении, насколько он помнит, не поступало.

«Ну вот он, “дантист”, появился! – как-то сразу просветлело на душе у Роммеля. – Когда эта чертова война кончится и каким-то чудом нам с ним удастся уцелеть, этот полковник может оказаться единственным человеком, которого мне захочется видеть у себя в Герлингене».

– Постойте, унтер-офицер! Полковник прибыл один? С ним никого?

– Один, господин фельдмаршал. Остальные воюют.

– Вы правы, унтер, они все еще воюют, – мстительно улыбнулся Роммель. Мысленно он уже находился далеко от этих мест, от войны. Слишком далеко – во времени и пространстве – он находился сейчас, этот опальный герой рейха, фельдмаршал старой, «наполеоновской», гвардии фюрера. – Или, может, я несправедлив?

– Сама праведность, господин фельдмаршал.

4

– Догадываетесь, почему вы здесь, полковник?

– Д-догад-дываюсь, – произнёс Крон, заметно заикаясь. Когда он волновался, сказывались последствия контузии.

Они сидели в домашнем кабинете фельдмаршала, окна которого выходили на поросшую сосняком холмистую гряду, уже разукрашенную осенним багрецом. Однако оба чувствовали себя так, словно все еще находились в шатре командующего Африканским корпусом, где-то в пустыне под Бенгази, Тобруком или Эль-Аламейном. Но уже после сражения – того, единственного, решающего, в котором потерпели сокрушительное поражение.

– Все мы очень волновались, как бы вас не сочли связанным с заговорщиками. Особенно нервничала наша гвардия – африканские легионеры.

– Вас все еще называют именно так: «африканскими легионерами»?

– Чаще всего – «легионерами Роммеля». И мы не позволим предать этот титул забвению. Поражение под Эль-Аламейном – когда мы были истощены, остались без прикрытия с воздуха, с двумя десятками издырявленных танков – еще ни о чем не говорит. И в Германии это понимают, что бы там ни твердили о нас по ту сторону Ла-Манша и Атлантики.

– Титул как титул.

Полковник страшно заикался. Каждое слово давалось ему с трудом. Однако нелюбивший многословия фельдмаршал все же терпеливо выслушивал его. Ведь Крон был первым гонцом с фронта, из его штаба. Остальные, даже оказываясь неподалеку, не решались навещать его. Слишком многие, если не знали наверняка, то уж, во всяком случае, догадывались, что Лис Пустыни являлся единомышленником Штюльпнагеля и фельдмаршала фон Клюге.

– Когда меня вызвали в штаб, я решил, что что-то случилось и нужна моя помощь.

– Но я вызвал вас не в связи с заговором, – упредил Роммель дальнейшие расспросы полковника.

– Мне бы хотелось надеяться, что не в связи…

– Африка часто вспоминается? – И Крон заметил, что фельдмаршал с неприкрытой надеждой всматривается в его глаза.

– Почти всегда. Особенно Тобрук. И еще – плато неподалеку Эс-Саллума.

– «Африканский Жертвенник» – так мы его, кажется, называли? Забыть такое просто невозможно, – проскрипел зубами бывший командующий Германским африканским корпусом[1 - Официальное название корпуса было именно таким: Германский африканский корпус. – Примеч. авт.], словно воспоминания бередили не только его душу, но и старые раны. – Даже там, во Франции, я все еще жил жизнью африканского легионера, подобно тому, как странник-монах – вечными воспоминаниями о своем паломничестве к Гробу Христову.

Роммель взглянул в окно. Чуть откинувшись на спинку кресла, он мог видеть краешек Горы Крестоносца и тусклый, все еще отливающий позолотой шпиль часовни. В Ливии он боялся не гибели, а того, что его вынуждены будут похоронить в песках. Ему же хотелось, чтобы могила располагалась у подножия Горы Крестоносца, напротив часовни. Что было бы естественно и справедливо и перед ним, и перед его славными предками.

– Это и есть наше фронтовое паломничество, – с трудом совладал со своим заиканием Крон.

– И все же в последнее время я слишком часто обращаюсь мыслями не к Ливии, а к Корсике.

– Почему к Корсике? – поморщился Крон.

– Точнее, к судьбе линкора «Барбаросса».

– Вот оно что… – удлиненное, как у крота, лицо полковника, стало еще более крысоподобным. Постоянно выступающий из-под верхней губы частокол длинных узких зубов теперь хищно оголился и замер, будто перед схваткой.

– Значит, Корсика, «Барбаросса»… Там, на Западном фронте, я все время опасался, что меня тоже арестуют. Еще раньше, чем вас. Уже хотя бы потому, что мы с вами в довольно близких отношениях. Вы уж извините, господин фельдмаршал, – нервно передернул плечами полковник, – но после двадцатого июля страх перед крючьями тюрьмы Плетцензее не покидает меня ни на минуту.

– Сейчас он не покидает многих, – сурово заметил Роммель. И массивные челюсти его замерли, словно застыли в бронзе.

– Извините, но я был среди тех, кому пришлось видеть кинохронику казни фельдмаршала Витцлебена. Это не в оправдание, просто к слову…

– Казнь – она и есть казнь, – проговорил Роммель, почти не шевеля желваками. – Такое же солдатское дело, как и все прочее, что связано со смертью.

– Это пострашнее гибели в песках, – отчаянно покачал головой полковник. – П-пос-страшн-нее.

– Так что… неужели среди офицеров действительно ходят слухи о моей причастности к заговору против фюрера? – не удержался Роммель от вопроса, который намеревался задать лишь в самом конце встречи.

– Причём упорные, господин фельдмаршал. Иногда создается впечатление, будто есть люди, которым очень хочется, чтобы ни на Западном фронте, ни в «Вольфшанце» никто ни на минуту не забыл, что вы все еще на свободе, всё ещё живы.

«Вот оно как оборачивается! – проскрипел зубами Роммель. – Полковник прав. Опасности фронта – ничто в сравнении со страхом, который преследует тебя в виде висельничной петли «на крючьях Плетцензее».

– Но, очевидно, это всего лишь маневры. Гитлер не решится. Мы, африканские легионеры, уверены в этом, – несколько запоздало попытался успокоить командующего полковник. Однако фельдмаршал воспринял его слова с мрачной улыбкой обреченного, давно сумевшего презреть и собственный страх, и собственную обреченность.

– Верю в вашу преданность, полковник.

– Преданность всех африканских легионеров. И если вы прикажете…

– В том-то и дело, что не прикажу. Не хватит силы воли.

Крон встревоженно взглянул на фельдмаршала и как-то униженно опустил голову. Он был разочарован. В поместье Роммеля полковник направлялся, как в лагерь заговорщиков, не только на союз, но и на само общение с которыми еще только следовало решиться. Это было непросто, но он решился, а вот Лис Пустыни…

– И все же вернемся на борт линкора «Барбаросса», полковник. Существует нечто такое, что претит вам возвращаться в своих воспоминаниях на борт этого корабля?

– Там я чуть было не погиб. Но это не повод.

– Не повод, полковник. Где мы только «чуть было не погибли». Весь фокус в том, что на борту «Барбароссы» находилось наше будущее. Как в плане «Барбаросса» – будущее рейха. Вы не забыли, где покоятся контейнеры с драгоценностями? Хорошо запомнили эти места?

Роммель мельком взглянул на дверь. Когда речь шла о сокровищах, он не доверял никому. Даже африканским маскам на стенах своего кабинета. Ибо кто знает, какие духи вселились в них.

– Единственная карта находится у
Страница 7 из 24

оберштурмбаннфюрера фон Шмидта. У меня есть копия. Но без указания примет. А по системе координат район получается довольно обширным.

– Оберштурмбаннфюрер Шмидт предал меня.

– Мне это понятно было еще на линкоре. Тем не менее, вы – фельдмаршал и можете приказать.

– Не могу. Карту он отдаст только Гиммлеру.

– А ведь был офицером вашего Африканского корпуса… – угрюмо осудил его Крон.

– Этот человек никогда не был африканским легионером. Никогда! Я могу заявить об этом под присягой на Библии. Предатель не достоин именоваться «легионером Роммеля». Поэтому все надежды мои связаны с вами, полковник Крон.

– Во мне можете не сомневаться. Просто раньше, до моего доклада, вы никогда не говорили со мной на эту тему.

– Не до того было. Кроме того, честно признаюсь, я еще рассчитывал на Шмидта. В какой-то степени… рассчитывал. Но сейчас самое время вспомнить о сокровищах. Как только кончится война, о них вдруг вспомнят сотни людей, которые хоть когда-либо, хоть что-либо слышали о таковых. Сознаете это, полковник?

– Начнутся кровавые кладоискательские маневры, – в этом можно не сомневаться. Но кроме меня, Шмидта, капитана корабля и еще лейтенанта Кремпке, вряд ли кто-нибудь сумеет привести водолазов к этой отмели.

– А штурман?

– Наутро, после захоронения сокровищ, нас вновь обстреляли, и он погиб. И если учесть, что оберштурмбаннфюрер и Кремпке – люди Гиммлера…

– Кремпке – нет. Но и нам он тоже понадобится лишь в крайнем случае.

– Боюсь, что, когда закончится война, Гиммлеру будет не до сокровищ. Мы-то с вами солдаты. А Гиммлер со своими эсэсовцами из «Мертвой головы» – военный преступник, на совести которого концлагеря и газовые камеры. Впрочем, «Лондонского радио» вы наслушались и без меня. А между тем до окончания войны осталось три-четыре месяца – не больше…

– Не будем сейчас об этом.

– Что от меня требуется, господин фельдмаршал? – поднялся со своего кресла полковник, однако Роммель жестом усадил его обратно.

Служанке было за пятьдесят, и она явно выглядела ровесницей фельдмаршала, но по тому, как она игриво поводила еще нерасполневшими бедрами и выпячивала не утратившую своей былой задиристости грудь, полковник мог определить, что возраст в их отношениях с хозяином поместья никакой роли не играет. Или, во всяком случае, они стараются не придавать ему никакого значения. Их чувства и связи освящены самой жизнью и, вполне возможно, зарождались еще в сладких мечтаниях детства.

На подносе покоилась бутылка французского коньяка, а в чашках дымился ароматный кофе, оставшийся, очевидно, еще от египетских припасов Роммеля. Чудная домашняя идиллия, которой Крон по-доброму позавидовал: ему бы познать такую, хотя бы на склоне лет.

Когда женщина уходила, Эрвин не удержался и провел ладонью по ее бедру. Причем постарался сделать это так, чтобы полковник не заметил.

– За ваше выздоровление, – молвил Крон, мгновенно овладев бутылкой и лично, вместо служанки и хозяина, наполнив рюмки.

– За Корсику. Я несправедлив?

Они выпили, закусили бутербродами с ветчиной, и полковник вновь задал вопрос, на который так и не получил ответа.

– Так все же, что от меня требуется, господин фельдмаршал? Вы так и не ответили на мой вопрос.

– Уцелеть.

– И все?

– Пока что этого достаточно.

– Ну, если германский бог войны решит, что я все еще недостоин Валгаллы…

– Прекратить, полковник, – в голосе Роммеля зазвучали полководческие нотки, так хорошо знакомые в их Африканском корпусе всякому офицеру, вплоть до взводных. – Я требую уцелеть. Любой ценой.

– Но, видите ли…

– Это приказ, полковник.

– Есть, господин фельдмаршал.

– Не мне нужны эти сокровища. Они пойдут на создание новой армии, создание основ Четвертого рейха. И создавать эту армию выпадет нам с вами.

Роммель сам наполнил рюмки и помутневшим взглядом обвел стены комнаты. Как солдат, оставшийся без патронов, стены своего окруженного, а потому обреченного дота.

– Если вы окажетесь в плену у англичан раньше, нежели там окажется весь ваш штаб, – лично я, ваш командующий, сумею простить вам это.

– Для «легионера Роммеля» это важно, – без какого-либо заискивания молвил полковник.

Это было правдой. Легионеры из Африканского корпуса любили своего командующего той странной солдатской любовью, которую невозможно было разрушить, даже когда они видели, что фельдмаршал посылает их на верную гибель. Потому что знали: сам он много раз оказывался точно в таких же ситуациях и на таких участках фронта, на каких командующий не должен был оказываться.

– Куда бы ни забросила вас судьба, ровно через полгода после окончания войны вы сделаете все мыслимое, чтобы при первой же возможности оказаться рядом со мной. Я буду ждать, я буду рассчитывать на вас.

– Я всегда придерживался девиза Генриха Саксонского: «Приказ должен быть выполнен!».

– Сами извлечь наши сокровища вы не сумеете. Я без вас тоже окажусь нищим. Но лучше пусть они останутся на дне морском, нежели достанутся «мертвоголовым» из окружения Гиммлера. Этого попросту нельзя допустить. Всё, их время уходит вместе с ним. Можно даже сказать, что оно уже ушло.

Крон натужно повертел шеей, ощущая, как ворот кителя сдавливает её, словно петля виселицы. Он еще никогда не слышал, чтобы кто-либо осмеливался так противопоставлять себя Гиммлеру и вообще эсэсовцам в его присутствии.

– Вы столь решительны, господин фельдмаршал?

– Лучше пусть эти сокровища навечно останутся на дне, полковник. Вы не ослышались. Это наше золото. Наше, наше! В нем кровь моих солдат. Это я, рискуя своей и вашими жизнями, добывал его, извлекая из сундуков арабских шейхов и богатых еврейских торговцев, из музеев и тайных подземелий. Разве я несправедлив?

– В ваших словах, фельдмаршал, всегда таилась высшая солдатская справедливость.

– Однако так будут думать не все.

– Не все. Но это всего лишь маневры.

– Так станут думать далеко не все, полковник, – заводился Роммель, как сотни раз заводился в своих полевых ставках-шатрах, решаясь на совершенно безумные операции, одинаково поражавшие затем и англичан, и штабистов из «Вольфшанце». – Тогда, докладывая мне, вы утверждали, что контейнеры покоятся относительно глубоко.

– Что является святой правдой.

– Хотя можно было подыскать места, менее глубокие.

– Что тоже недалеко от истины.

– Значит, этот паук-навозник Шмидт получил приказ Гиммлера опустить их на такую глубину, чтобы никто не смог найти и извлечь их без помощи профессиональных водолазов и целой эскадры поисковых судов.

Крон был убежден, что никаких указаний на этот счет Шмидт не получал. Тем более – от Гиммлера. Не получал уже хотя бы потому, что рация была выведена из строя. Но даже если бы радист сумел выйти в эфир, то кто и каким образом способен за какие-то считанные минуты разыскать в нем Гиммлера? А ведь никто иной не имел права знать о том, что произошло с африканскими сокровищами.

Однако возражать фельдмаршалу Крон не решился. Что ж, все может быть. Вдруг такая ситуация была заранее оговорена?

– После войны вы обязаны разыскать меня, полковник. А если я окажусь в плену, сделайте все возможное, чтобы освободить. Найдите наших легионеров, найдите деньги и способы. Нет, я
Страница 8 из 24

что, несправедлив?!

Никто в штабе Роммеля так и не смог привыкнуть к этому его «Я несправедлив?» И не только потому, что произносилось оно чаще всего именно тогда, когда командующий был откровенно несправедлив. Просто в устах Роммеля, именно в устах фельдмаршала Роммеля, оно воспринималось как нечто совершенно неестественное.

– Отныне я всегда буду там, где находитесь вы. Пусть даже мысленно, – с трудом подыскал Крон приличествующий случаю ответ.

– И помните: кроме вас, о местонахождении сокровищ знают лишь оберштурмбаннфюрер СС Шмидт, командор, лейтенант, то есть теперь уже обер-лейтенант Кремпке и, вполне очевидно, Гиммлер. Только они. Но из этого не следует, что все эти люди обязательно должны дожить до дней, когда смогут прогуливаться вдоль северного побережья Корсики в панамках туристов.

– Совершенно не следует.

– Так что, может быть, я несправедлив?

– Они нам попросту не нужны.

– Я не желаю, чтобы наше золото шло на послевоенную кормежку какого-то повыползавшего сброда из всевозможных тыловых бункеров.

– Понял вас, господин фельдмаршал.

– Это вовсе не обязательно, полковник, чтобы вы понимали всю глубину моих замыслов. Достаточно, чтобы вы прониклись идеей создания Четвертого рейха.

– Который обязательно должен явиться человечеству, но уже без фюрера.

– Рейх не может явиться миру без фюрера, – задумчиво возразил фельдмаршал Роммель.

– Он не может явиться без Гитлера?! – разочарованно уточнил Крон.

– Разве речь шла о Гитлере?

Крон на секунду замялся. Как и всякому германцу, ему трудно было представить себе расчленение этих двух понятий: фюрер и Гитлер.

– Фамилии Гитлера мы не упоминали.

– Новый рейх и в самом деле не может явиться без фюрера. Вопрос лишь в том, кто именно и каким будет этот новый фюрер.

Они встретились взглядами и вновь почувствовали, что являются единомышленниками.

– Вы правы, господин фельдмаршал: рейх без фюрера невозможен. И никто из африканских легионеров не усомнится в том, что этим фюрером должен стать «герой Африки», фельдмаршал Роммель.

– А вот этого вслух не произносить! – налилось суровостью худощавое, аристократически бледное лицо Лиса Пустыни. – Пока… не произносить.

5

Особая разведывательно-диверсионная школа «Гладиатор» располагалась в мрачном старинном особняке, на одном из склонов поросшей кустарником котловины. Внешне она напоминала затерянный в горах монастырь, отрекающийся от мира с такой же фанатичностью, как и мир – от него. Это сравнение вполне могло бы соответствовать действительности, если бы только согласиться с тем, что безбожную науку диверсий и террора здесь постигают последние из монахов-крестоносцев, готовые в обмен на Гроб Господний, подарить тому же Господу миллион новых гробов.

Скорцени удалось провести в «Гладиаторе» всего двое суток, но их оказалось вполне достаточно, чтобы познакомиться почти с каждым из тридцати «гладиаторов», на которых Муссолини рассчитывал как на будущий костяк разведки и службы безопасности Итальянской фашистской республики.

– Понимаю, что «Гладиатор» вряд ли способен конкурировать с нашими Фридентальскими курсами… – молвил начальник школы – гауптштурмфюрер Зонбах, явно смущенный слишком пристальным вниманием к своему заведению самого обер-диверсанта рейха.

– Вот именно: с «нашими» Фридентальскими, гауптштурмфюрер, – подчеркнул Скорцени то единственно существенное, что могло представлять хоть какой-то интерес в их дальнейшей беседе. – И дело не только в том, что мне хотелось бы пересадить в «Гладиатор» кое-какие традиции и методы обучения. Я не самолюбив, методы могут быть иными, а местные традиции интересуют меня так же мало, как и тонкости местного фольклора. Но принципиально важно, чтобы здесь витал тот же дух, а перед курсантами ставились те же цели, что и перед курсантами Фриденталя.

– В этом, господин Скорцени, можете не сомневаться. В чем угодно, только не в этом.

Начальник школы Питер Зонбах происходил из тех же итальянских германцев, из которых происходили остальные семь преподавателей и большинство курсантов «Гладиатора». Пусть даже некоторые из них приобрели такие же италоподобные фамилии, как у самого Скорцени. В столь изощренном подборе претендентов обер-диверсант рейха склонен был видеть главную заслугу Зонбаха, который и сам в недалёком прошлом числился курсантом Фриденталя.

В дни пребывания в «Гладиаторе» начальника отдела диверсий РСХА гауптштурмфюрер Зонбах держался довольно напряжённо. В общем-то, в этом не было ничего удивительного, если учесть, что Скорцени явился первым «высоким чином из Берлина», посетившим его «Институт девственниц-кармелиток», как порой называли свою школу сами курсанты. Тем более что этим чином оказался прославленный похититель Муссолини. Вот почему шеф «Гладиатора» воспринял появление обер-диверсанта как основательную инспекцию, хотя штурмбаннфюрер сразу же заверил, что визит частный, ознакомительный, и Зонбах вполне может считать его, «личного гостя Муссолини», еще и своим личным гостем.

– Муссолини и его людей не смущает, что в школе оказалось слишком мало итальянцев?

– Германцам он доверяет куда больше. Особенно это стало заметно после взятия нами «Кампо Императоре» на Абруццо[2 - Название горнолыжного отеля на вершине горы Абруццо, в котором Муссолини содержался под стражей, и откуда в ходе операции «Дуб» Скорцени похитил его. – Примеч. авт.]. Да, коль уж речь зашла о сомнениях… У вас возникли какие-то принципиальные замечания по поводу обучения в школе? Всех инструкторов удивило, что вы так и не высказали ни одного серьезного замечания.

Скорцени многозначительно улыбнулся. Он давно догадался, что именно не даёт покоя Зонбаху.

– Какие могут быть принципиальные замечания у личного гостя Муссолини, прибывшего в «Гладиатор» как на экскурсию?!

– У профессионала такого класса – и нет замечаний? В такое невозможно поверить.

– … Кроме, разве что, двух, – не дал ему договорить Скорцени. – Первое: вы слишком уж рьяно нацеливаете своих диверсантов на борьбу с англо-американцами. Создается впечатление, что собираетесь использовать их ещё в нынешней войне.

Розовощёкий, коренастый Зонбах по-горильи дотопал до изгиба тропы, ведущей от здания школы к небольшому полигону, и непонимающе уставился на штурмбаннфюрера.

– Но мы исходим из того, что на нашем театре военных действий русские уже вряд ли появятся, поэтому наш естественный противник – войска союзников.

– Бросьте, Зонбах: «на театре»!.. На этом «театре» уже давно пора опускать занавес. За кулисами его готовятся к выходу новые актеры. Нетрудно предположить, что те страны – Венгрия, Румыния, Словакия, которые еще недавно числились в надёжных союзниках, очень скоро станут врагами. Присоедините к ним Японию, некоторые страны Африки и Латинской Америки, на диверсионно-театральных подмостках которых тоже немало толковых исполнителей.

– Простите, штурмбаннфюрер, но что-то мне трудновато понять вас. Нет никаких оснований считать, что даже в случае нашего поражения англо-американцы позволят русским укорениться в названных вами странах и регионах. К тому же война все еще продолжается.

– Неоспоримый
Страница 9 из 24

факт. Но мы с вами уже должны готовиться к миру. Запомните, Зонбах, настоящая работа для диверсанта появляется не тогда, когда гремят орудия, ибо, когда они уже гремят, мы с вами оказываемся на вторых ролях. Всё внимание приковывает к себе стадная окопная массовка.

– «Стадная окопная массовка». Прекрасно сказано. Но тогда возникает вопрос: кто хозяин? Кто платит, и кому служим? Вечный гамлетовский вопрос всякой спецслужбы.

– Была бы идея и соответственно подготовленные носители её, а хозяин всегда найдётся. Сейчас нужны люди, которые бы стали носителями нашего опыта и наших идей.

– То есть я так понимаю, что наши «послевоенные идеи» предполагают некие нюансы, исповедовать которые следует уже сейчас?

– Вы тонко уловили суть, Зонбах. Не сунемся же мы в послевоенную Европу с газовыми камерами, концлагерями и маниакальной идеей поголовного истребления всех евреев, где бы они ни обитали? То есть со всем тем, что и сейчас уже в Европе попросту отказываются воспринимать. Даже если это касается всеми нелюбимых цыган, хотя я вполне согласен с фюрером, что – словом, вы помните…

– Фюрер убежден, что истребление цыган – это не преступление, а санитарная чистка общества. Уверен: так считает не только он.

В ответ Зонбах прокряхтел нечто невнятное, однако сделал это с таким воинственным видом, словно при упоминании о цыганах задели его самые сокровенные чувства.

На одном из изгибов тропы образовалась небольшая поляна, на которой стояли будка охранника и шлагбаум. Пост этот был тренировочным, на нём курсантов обучали снимать часовых, подкрадываться то по устланной листьями тропе, то по осыпи склона, или же перебегая от дерева к дереву.

Любой из этих подходов к часовому был не из простых. Как непросто снять часового и в реальной жизни. Однако удручало Скорцени не то, что курсанты шли на демонстративно зевающего часового, как слоны на водопой, а что само обучение их было поставлено слишком уж традиционно и состояло из азбучных приёмов, на которых обычно стряпали всякого полкового разведчика.

– Что-то не так? – уловил его настроение гауптштурмфюрер, останавливаясь неподалеку от шлагбаума.

– У вас почти отсутствует психологическая обработка «гладиаторов», Зонбах. В лучшем случае вы натаскиваете их для выполнения каких-то конкретных заданий, морально подготавливая к тому, что в случае неудачи им придётся вкусить райского зелья, именуемого ампулой, наполненной цианистым калием. И дело даже не в том, что желающих прислушаться к подобному совету найдется слишком мало. Пришло время готовить супердиверсантов, способных сражаться против всех, выживать при любых обстоятельствах, разить врага всеми доступными средствами даже после того, когда они окажутся без какой-либо связи с центром и резидентом, в полной изоляции, предоставленные самим себе.

– Не возражаю, что такие диверсанты нам очень нужны, как согласен и с тем, что для сотворения подобных воинов нужна особая подготовка.

– Они должны уметь создавать национально-освободительные повстанческие армии, организовывать политические провокации и забастовки, подкупать лидеров националистических движений, спаивать дипломатов, соблазнять их жен и дискредитировать парламентариев.

– Ну, соблазнять жен они умеют, в этом им не откажешь…

– Я сказал: «жён дипломатов». Что не одно и то же.

– Признаю. А в целом, я так понимаю, что программа «Гладиатора» должна быть приближенной к программе «Особых фридентальских курсов»?

– Наконец-то вас осенило, Зонбах. А то казалось, что придется читать вам лекцию до самого взлета моего связного «Хейнкеля».

– Но, во-первых, никто не ставил передо мной такой задачи. А главное, у нас нет соответствующих инструкторов. Из всего состава преподавателей только мне пришлось побывать во Фридентале, да и то…

– …Да и то вы оказались среди первых его выпускников по ускоренной программе, – не отказал себе в удовольствии напомнить ему Скорцени. – И происходило это во времена, когда названные мною идеи еще не овладели нашими умами. Прозрение «фридентальцев» пришло чуть позже, вместе с прозренческими поражениями большинства наших генералов.

* * *

Отсюда, с высоты горного склона, котловина напоминала ладью викингов, окаменевшую вместе с отмелью, на которую её выбросило десять веков назад. Стоя на ней, на здание школы «Гладиатор» можно было смотреть как на вознесенный к поднебесью замок волшебника. Сама эта местность порождала дух отшельничества, и Скорцени хотелось поскорее вырваться отсюда. Для его собственного отшельничества время ещё не пришло. Видеть себя забытым и заброшенным – явно не для него.

– Говорят, в ваших краях появилось немало русских казаков, – нарушил молчание Скорцени.

– Целый «Казачий стан» – так у них, у русских казаков, это называется. – Они перебазировались из Белоруссии. Но люди Муссолини не стремятся к тому, чтобы превращать «Гладиатор» в международный учебно-диверсионный центр. Для них главное – готовить кадры для Итальянской фашистской республики.

– Успокойте их: наши цели полностью совпадают. Тем более что у белоказаков уже давно действует своя точно такая же школа. Но одного русского я вам всё же пришлю – полковника, князя Курбатова.

– Опытный, проверенный фронтом диверсант?

– Талантливый.

– Странно, бытует мнение, что вы крайне скупы на похвалу.

– При чём здесь похвала? Пределов рейха Курбатов достиг, пройдя диверсионным рейдом от маньчжуро-советской границы до передовой нашего Восточного фронта. И шёл он без какой-либо поддержки: без явок, без заранее подготовленных складов продовольствия и вооружения, без поддельных документов. Широко шёл, с размахом, оставляя после себя просеки из выкошенных врагов. Так увлёкся, что чуть было не прошёлся – причем с тем же размахом – по нашим тылам.

– Не о нём ли это было сообщение во «Фёлькишер беобахтер»[3 - «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель») – газета, орган Национал-социалистической рабочей партии Германии. Кстати, члены этой партии, и вообще немцы времен Гитлера, никогда «фашистами» себя, в отличие от сторонников дуче Муссолини, не называли, это название им приклеила советская пропаганда. Сами же они вполне справедливо считали себя национальными социалистами. – Примеч. авт.]?

– И огромная, взахлёб, статья в журнале «Дас Шварце Кор», которую советую прочесть самым внимательным образом. Этот парень, – а он всё ещё непростительно молод, – явление в нашем диверсионном мире уникальное. Сейчас он стажируется у меня во Фридентале, но очень скоро появится у вас в качестве инструктора, специалиста по России. Живая легенда вам не повредит.

– Как знать? – вдруг позволил себе усомниться Скорцени.

– О чем это вы?

– Всё-таки он русский, а всякий русский…

– Это рассуждение домохозяйки, Зонбах. Диверсанты экстра-класса национальности не имеют. Они давно отреклись от этого устаревшего атрибута. Это особая каста. Так что пусть ваши «гладиаторы» перенимают опыт его длительного рейда по вражеской территории.

– Но, видите ли, в пропагандистском плане…

– И еще, – повысил голос Скорцени, не желая выслушивать доводы гауптштурмфюрера, – не скрою, что как полковник белой русской армии он вскоре
Страница 10 из 24

пригодится нам и в качестве «своего человека» в русской белоказачьей среде. А затем – и в качестве резидента в России, уже послевоенной России, гауптштурмфюрер Зонбах. Кажется, вы порываетесь возражать против появления здесь князя Курбатова?

– Возражать против инструктора, прибывающего в школу по рекомендации самого Скорцени?! – вдруг искренне удивился этому предположению Зонбах. – Чтобы прослыть самоубийцей? Другое дело – что сам полковник, учитывая его чин и опыт, вряд ли сможет с достоинством подчиняться строгому распорядку нашего «монастыря».

– Он и не будет подчиняться ему настолько, насколько это предписывается остальным вашим инструкторам. Мало того, довольно часто ему придется отсутствовать, поскольку в любую минуту может понадобиться мне для выполнения особо важных заданий. Замечу, что теперь он входит в возглавляемую мною группу личных агентов фюрера по выполнению особо важных заданий. А дабы вас, Зонбах, не смущал его высокий чин, я позабочусь, чтобы сорок пятый год вы встретили штурмбаннфюрером – в чине, который отныне для германских диверсантов будет считаться фельдмаршальским, – мрачновато пошутил Скорцени. Сам-то он хорошо помнил о том, сколько раз его майорский чин[4 - Чин оберштурмбанфюрера, то есть подполковника войск СС, Скорцени присвоили только в октябре 1944 года, после того как он сумел похитить венгерского диктатора Хорти и в результате государственного переворота организовать приход к власти в Венгрии (15 октября 1944 года) фашистской партии «Скрещённые стрелы», возглавляемой Ференцем Салаши. Это повышение в чине Скорцени получил вместе с «Золотым рыцарским крестом». – Примеч. авт.], при столь высокой должности, становился не только основанием для скрытого подтрунивания недоброжелателей, но и причиной всяческих недоразумений.

– Во всяком случае, будем надеяться, что мы с вами всё же умудримся встретить этот самый роковой сорок пятый год, – в тон ему ответил Зонбах. – А то ведь посчастливится это далеко не каждому.

– Кстати, прежде чем отправиться в ваше заведение, Курбатов проинспектирует одну унтер-офицерскую школу в Баварии. Среди прочего во время знакомства с этой школой он будет присматриваться к будущим артиллерийским унтер-офицерам, а вдруг среди них найдется несколько людей, которые подошли бы нам с вами, Зонбах?

Начальник школы намеревался что-то ответить, но в это время из-за поворота тропинки появился мотоциклист.

– Если я не ошибаюсь, штурмбаннфюрер Скорцени – это вы?! – неокрепшим голоском прокричал совершенно юный унтершарфюрер СС, чинно восседавший за рулём.

– Похоже на то.

– Мне приказано передать, что позвонили из штаба дуче. Господин Муссолини готов принять вас в течение ближайшего часа. Если у вас нет машины, можете сесть в коляску…

– У штурмбаннфюрера есть машина, – буквально прорычал Зонбах, поражённый беспардонностью этого унтер-офицера СС. – Кстати, Муссолини мог бы прислать одну из своих машин.

– Так и передам ему, – ничуть не смутился гонец.

– Как-никак речь идет о приезде его спасителя. Который когда-то вырвал его из висельничной петли, – не унимался Зонбах, будто и в самом деле рассчитывал на то, что сейчас шарфюрер всыплет этому зазнавшемуся итальяшке.

– О, так это вы, господин штурмбаннфюрер, похитили тогда этого макаронного дуче из горного отеля «Кампо Императоре»? – без какого-либо восторга в глазах «признал» Скорцени юный мотоциклист.

– Плохо же вы знаете героев нации! – тотчас же пристыдил его Зонбах, однако мотоциклист попросту не обращал на него внимания.

– Так это действительно вы?

– Вам придется смириться с этим, унтершарфюрер.

– Лучше бы он, конечно, там и остался, – поражал гонец Зонбаха своей наивной беспечностью, – но следует признать, что провернули вы эту операцию довольно лихо.

– До чего же беспардонной стала нынешняя СС? молодежь! – незло возмутился Скорцени. – Не находите, гауптштурмфюрер СС?

6

– Господин оберштурмбаннфюрер, нападение группы диверсантов отбито, – появился за спиной фон Шмидта начальник школы гауптман Сольнис. – Нападавшие оттеснены и развеяны.

– Это куда же они «оттеснены» и по каким таким полям сражений «развеяны»?! – язвительно поинтересовался фон Шмидт, благоразумно отступая от окна.

Именно успокоительный доклад гауптмана заставил его предположить, что первая атака могла быть всего лишь разведкой боем. А что, обычное фронтовое дело: выяснить численность охраны, определить огневые точки, телами разведчиков «вспахать» подходы к школе и мертвые зоны.

– Туда… оттеснены, – неопределенно махнул рукой Сольнис, не воспринимая сарказма фон Шмидта. – Выбиты с Артиллерийского холма и оттеснены за ограду, на юго-восток от школы.

– Ах, на юго-восток?! Так вот что я вам скажу, господин начальник унтер-офицерской артиллерийской школы: ваша охрана – дерь-рь-мо! Меня поместили в ваше богоугодное заведение, исходя из высших интересов рейха, исключительно в целях моей безопасности. И в третью же ночь здесь, в глубочайшем тылу, почти в центре Германии, на меня нападают какие-то диверсанты. Вам не кажется это странноватым, гауптман?

– Странно только то, что никогда раньше в нашей школе… – пожал плечами Сольнис, – ничего подобного…

– Тем хуже для вас. Значит, приходили не по мою душу, поэтому вряд ли это нападение вам простится.

– Нападение есть нападение, оберштурмбаннфюрер. Нашей вины в этом нет. Откуда нам было знать, что оно произойдет?..

– Обязаны были знать. Все окрестности школы давно должны быть взяты под контроль.

– Такой задачи передо мной никто не ставил, – ожесточился гауптман. – И вообще в мои обязанности подобные действия не входят. Для прочёсывания школьных окрестностей существуют СД, гестапо, местная полиция, полевая жандармерия и еще бог знает кто. Поэтому пока что докладываю: противник отбит, однако принадлежность его не установлена. Завтра же этим займется контрразведка…

– Контрразведка – дерь-рьмо! Где ваши пленные? Покажите мне хотя бы один труп.

– Ни трупов, ни пленных, – на удивление спокойно парировал капитан. – Их попросту не оказалось, все ушли.

– Безумные вещи вы сообщаете, гауптман. Что значит: «Все ушли»?! Кстати, почему территория школы не охвачена вышками?

– Только потому, что и пулеметные вышки нашей тыловой школе не положены были, – довольно храбро держал оборону Сольнис. – По крайней мере, до нынешнего нападения парашютистов-диверсантов.

– Что тогда вам «положено»? – уже откровенно язвил фон Шмидт. – И никакие это не парашютисты-диверсанты. Если бы на эту вашу богадельню бросили отряд диверсантов, уже к вечеру половина школы покоилась бы в братской могиле. В том-то и дело, что нападали люди, имеющие смутное представление о том, как это следует делать. Но даже они если завтра разнесут всю вашу школу, то охрана вновь позволит им благополучно уйти.

– Разнести её они могут еще сегодня, до утра, – невозмутимо заверил его гауптман. – Может, тогда и появится хотя бы один труп. А пока что… мы не смогли заставить их увязнуть в стычке. Мой взвод охраны…

– Да не было у вас никакого «взвода охраны», гауптман, – безнадежно, с явной брезгливостью отмахнулся от него фон Шмидт,
Страница 11 из 24

усаживаясь на кровати. – Это всего лишь сброд! Залежалое окопное дерь-рьмо, которое завтра же отправят на Восточный фронт вместе с вами. Но это последует завтра, а пока что убирайтесь вон!

Как бы гауптман ни храбрился, в его восприятии этот непонятно кем и с какой стати «подсаженный» в их артиллерийскую школу подполковник СС представал немыслимо большим чином. К тому же Сольнис помнил, что по поводу Шмидта ему звонил адъютант самого Скорцени, и прекрасно понимал: если бы сегодня на теле барона осталась хотя бы одна царапина, Восточный фронт показался бы ему спасением. Именно так, спасением.

В своё время Сольнису уже приходилось иметь дело с «фридентальскими коршунами» Скорцени. Эти церемониться не стали бы, так что в руки им лучше не попадать.

– Погодите, погодите! – остановил его фон Шмидт уже у двери. – Понятно: нет пленных, нет трупов, но что-то же установить всё же удалось: форма, речь, тип оружия… Кто они, черт возьми?!

– Кое-что, конечно, удалось. Ясно, что нападали германцы.

Услышав это, Шмидт про себя выругался и вновь поднялся с кровати, поправляя наброшенный на плечи китель.

– Германцы, значит? Но только что вы разглагольствовали о каких-то там парашютистах-десантниках.

– Разве в тыл к нам мало забрасывают бывших германцев?

– Вот именно, бывших. Хотя, действительно, время от времени забрасывают… Значит, нападали, как вы полагаете, германцы? – нервно прошелся фон Шмидт по битому стеклу, усеявшему пол. – Как раз этого-то я больше всего боялся.

– Но даже не удивились моему сообщению. Неоспоримо поверили.

– Скорее, «неоспоримо» выругался по этому поводу. В самом деле, Сольнис, почему вы решили, что нападавшие были германцами? Только потому, что они облачены в вермахтовские мундиры?

– И мундиры тоже смущали. Но главное – в другом: часовой, первым обнаруживший десантников, утверждает, что слышал германскую речь.

– Это не довод. Если бы нападавшие не владели германским языком, они не смогли бы действовать в глубоком тылу.

– Вы не поняли меня, оберштурмбаннфюрер: он слышал правильную, то есть настоящую германскую речь. И поскольку нападавших было трое или четверо, то, по крайней мере, две произнесенные ими фразы часовой расслышал очень четко.

– Какую?

– Один сказал: «Они находятся вон в том домике, что чуть правее штаба». Второй ответил: «Огонь по окнам, и сразу же отходим!». Причем произнесены они были не иностранцами.

– Да черт с ним, с языком! – сдался наконец фон Шмидт. – Хотите убедить, что речь все же шла обо мне?!

– Следует предполагать.

– Какого же дьявола молчали?

– Не знал, как бы поделикатнее изложить.

Сраженный его идиотской наивностью, фон Шмидт поперхнулся.

– «Поделикатнее», говорите? – коротко, едко хохотнул он. – Считайте, гауптман, что вам это удалось. Но в таком случае меня интересует: если это германцы, да к тому же диверсанты, почему они не изберут иной способ избавиться от меня? Что им мешает? У меня ведь нет ни личной охраны, ни двойников-телохранителей. Какого черта они тянут, какую комедию разыгрывают?! – вдруг истерично взвился барон.

– С вашего позволения, я не буду пытаться отвечать на все эти вопросы. Уже хотя бы потому, что они тоже стреляют.

– Кто… стреляет?! – не понял фон Шмидт.

– Вопросы, которыми вы только что стали задаваться.

– Вот оно что! Вы уже и вопросов моих страшитесь.

– Вы тоже… должны страшиться их, барон, – мой вам совет.

Фон Шмидт вновь приблизился к окну и на какое-то время замер там, всматриваясь в лесистые вершины гор, одна из которых, освещенная лучами пока что не видимого для него солнца, напоминала медленно разгоравшийся костер. Барона всегда тянуло в места, которые казались далекими, недоступными и подвластными только неисправимым отшельникам. Именно в образе отшельника Шмидт и представал перед самим собой. Сейчас он видел себя восседавшим на склоне этой вершины, – оторванным от мира, всеми забытым, а потому спасенным.

– Поздно мне страшиться, гауптман, после всего прожитого и пережитого. И потом, это ведь уже не первая имитация покушения на меня.

– Имитация?! – изумленно переспросил начальник школы.

– Вы не ослышались, гауптман.

Сольнис недоверчиво ухмыльнулся и решительно покачал головой:

– Я бы не считал нынешний налет имитацией, господин оберштурмбаннфюрер. Стреляли, как видите, боевыми, и на поражение, подвергая при этом риску вас и себя.

– Вот именно: риску. Что вполне допустимо, но не более того. Весь тот сумбур, в который вылилась данная акция, позволяет усомниться в её боевом характере. Слишком много примитивной театральщины.

– И все же на имитацию нападения это не похоже, – с солдафонским упрямством возразил Сольнис.

С трудом оторвав взгляд от костра отшельника, Шмидт искоса взглянул на начальника унтер-офицерской школы. Хотел бы он знать, какое развитие событий подсказывает гауптману это яростное отрицание «имитации», и почему он так настойчив в своём убеждении? Набычившись, фон Шмидт решительно прошелся взад-вперед по осколкам битого стекла и остановился напротив Сольниса.

– Хорошо, будем считать, что нападение было, хоть и неудачным, но настоящим, без имитаций и театральщины. Мало ли неудачных нападений знала история этой войны? Остановимся только на определении тех, кто нападал. Это были диверсанты?

– Вполне мог бы предположить.

– Причем группу сформировали из германцев?

– После Сталинграда в России германцев не меньше, чем в Германии – русских. Можно создавать целые дивизии диверсантов. Впрочем, скорее всего десант забросили англичане.

Барон фон Шмидт пристально всмотрелся в зрачки гауптмана. В какое-то мгновение тому показалось, что эсэсовец вот-вот выхватит пистолет и пристрелит его.

– Среди ваших солдат, вступивших в схватку с этими диверсантами, есть убитые?

– Нет.

– Много раненых?

– Ни одного.

Фон Шмидт долго, задумчиво кивал головой, подтверждая какие-то свои собственные мысли и догадки, чтобы в итоге прорычать:

– В таком случае я прав: никакие это не диверсанты! Это обычное окопное дерь-рьмо! Как, впрочем, и ваши солдаты.

– Я тоже не поверил бы в версию о диверсантах, если бы не знал, что именно вы являлись начальником особого секретного африканского конвоя фельдмаршала Роммеля.

– А вы и не знаете об этом, Сольнис! – мгновенно побагровел Шмидт, понимая, какой опасности он может подвергаться в этой школе, пока её начальник является носителем такой тайны.

– Я не уведомлен, что это является особой тайной рейха, – пролепетал начальник школы, понимая, что становится заложником чужих секретов и чужих судеб.

– Нет, вы не поняли меня, гауптштурмфюрер. Я сказал, что вы никогда в жизни не слышали о существования подобного конвоя фельдмаршала.

– Если последует подобный приказ…

– Вы даже предположить ничего такого не могли, поскольку вам не позволяла этого ваша фантазия! – всё более резко и агрессивно убеждал его оберштурмбаннфюрер СС, возглавлявший теперь, как объяснено было Сольнису, некую особую охранно-диверсионную команду СД. И подчинялась эта команда лично Скорцени, который по-прежнему оставался личным агентом фюрера по особым поручениям и похоже, никого, кроме самого фюрера, не признавал.

Правда, по утверждению
Страница 12 из 24

храбрых, но злых языков, фюрер тоже якобы опасался своего обер-диверсанта. Хотя гауптману всё ещё с трудом верилось в такое.

– Заставить замолчать самого себя мне нетрудно, – заверил его Сольнис. – Вопрос в том, как заставить забыть о конвое фельдмаршала всех остальных?

– Не волнуйтесь, заставим. Забудут. Все, кто что-либо помнил, обязательно забудут. А теперь всё, гауптман, всё! Вы свободны!

7

Когда в кабинете остались только Гиммлер и Бургдорф, фюрер вновь усадил их за стол и несколько минут молча вышагивал за спинами.

«Роммель! – всё убийственнее осеняла его догадка. – Вот откуда исходит опасность! Англичане, очевидно, немало подивились тому, что один из наиболее прославленных заговорщиков до сих пор ожидает окончания войны в своём поместье. Живя спокойно, без каких-либо ограничений, без слежки, он принимает у себя давнишних друзей, обсуждает – и, конечно же, осуждает, – карательные операции гестапо и СД против путчистов и выжидает, выжидает…».

– Так что вы скажете по этому поводу, Гиммлер? – наконец остановился вождь нации напротив сидевших рядом, через стул, рейхсфюрера и генерала.

Гиммлер мельком взглянул на Бургдорфа, словно ожидал подсказки, но тот слишком дорожил своим отсутствующим видом.

– Вы правы, мой фюрер, – Генрих понял, что вождь задал вопрос, вытекающий из его размышлений. А о том, что в последнее время Гитлер всё чаще теряет грань между своими мысленными экзальтациями и реальностью – в рейхсканцелярии знал уже каждый, кому приходилось с ним общаться. – Пора принимать решение. Нельзя оставлять без последствий то, что оставлять без последствий попросту невозможно.

– У вас есть доказательства того, что Роммель действительно принимал самое непосредственное участие в заговоре?

– Их более чем достаточно.

«Он что, решил подстраховаться? – почти с презрением спросил себя Гиммлер. – Или же захотелось подставить меня в образе злодея-губителя “любимца армии?”».

– Я имею в виду не поддакивание «народного фельдмаршала»[5 - «Народным фельдмаршалом» Роммеля нарёк обер-пропагандист рейха – Геббельс; именно так его чаще всего называли в газетных публикациях и по радио. Он был единственным в рейхе, кто удостоился такого звания. – Примеч. авт.] чьему-то мнению за рюмкой коньяку. Не вольномыслие на подпитии… Чтобы обвинить в измене Лиса Пустыни, героя Африки, понадобятся очень серьезные аргументы. Надеюсь, вы понимаете меня.

– Германцы уже смирились с тем, что в числе заговорщиков оказались высокопоставленные военные рейха. Поэтому их не очень удивит, что среди них оказался и Роммель. – Фюрер недовольно покряхтел: аргумент показался ему слишком сомнительным, и потом этот намёк на то, что против фюрера восстала вся военная элита… – Тем не менее, я и начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер отдаём себе отчёт в том, что речь идёт о «герое Африки», командире Африканского корпуса, командующем группой армий и всё такое прочее. Да, мой фюрер, я готов официально заявить: имперская служба безопасности располагает достаточным материалом, чтобы дать добро на арест фельдмаршала Роммеля. Если же вы позволите провести хотя бы беглое расследование с правом допроса фельдмаршала…

– Никаких допросов, – болезненно поморщился Гитлер.– Только никаких официальных арестов и допросов. Хватит с нас Штюльпнагеля. Но тот хоть сам стрелялся. Этот же ранен в бою. Да и славу Штюльпнагеля не сравнить со славой «героя Африки» Роммеля.

– Понимаю, мой фюрер.

– Нет-нет, Генрих, – вспыльчиво отреагировал на его согласие Гитлер. – Я решительно протестую против каких-либо санкций. Арест, пытки, казнь… Этого заслуживает любой предатель и заговорщик. Но когда подобные действия коснутся Роммеля, мы лишь деморализуем значительную часть нашего генералитета и офицерского корпуса.

– …Которая и так уже деморализована, – цинично напомнил ему рейхсфюрер СС.

– Однако оставлять Роммеля не у дел тоже крайне опасно, – заметил Бургдорф.

– Генерал прав, – поддержал его Гиммлер.– Очень скоро англо-американцы найдут его слишком удобной фигурой для переговоров с внутренними врагами рейха, для организации переворота и планов послевоенного переустройства Германии. Пусть даже планов несбыточных, но в наше время крайне нежелательных.

Фюрер наконец-то перестал вышагивать, уселся, но не в своё кресло во главе стола, а чуть сбоку, на которое во время заседаний обычно усаживался Мартин Борман. Этим Гитлер как бы подчеркивал, что не намерен диктовать свою волю, а всего лишь хочет посоветоваться, как бы лучше выйти из создавшейся ситуации.

– Посудите сами, мой фюрер: фельдмаршал почти не сражался на Западном фронте. Он принимал участие в боях во Франции, но по существу сдал англичанам всё французское побережье. Увешан всеми наградами, а потому, попадая в среду солдат, чувствует себя эдаким Бонапартом. К тому же не следует забывать, что из Африки Роммель вывез несметные сокровища.

– Вот именно, и сокровища… – пробормотал себе под нос Гитлер.

– …Большая часть из которых покоится на дне Средиземного моря, часть – в хранилищах в Южной Германии… Но не исключено, что какую-то часть драгоценностей фельдмаршал припрятал где-то неподалеку от своего поместья.

– Припрятал?! – спросил Гитлер с таким искренним удивлением, словно и мысли не допускал о подобной возможности.

– Не исключено. Скорее всего, припрятал. И в нужное время они могут быть использованы во вред рейху.

– То есть, точных сведений у вас всё ещё нет?

– Однако их можно получить. Судя по всему, Роммель уже сейчас откровенно рассчитывает на благосклонность к нему если не англичан, то хотя бы американцев. Не говоря уже о русских. К тому же известно, что он давний приятель Паулюса. А уж «герой Сталинграда», конечно же, замолвит словечко перед Сталиным по поводу «героя Африки», ничем не насолившего русским.

– …И даже сражавшегося против их естественного врага – Великобритании, – с видом первооткрывателя подхватил его мысль Гитлер, хлопнув при этом ладонью по столу.

– И что странно: над этим мы как-то совершенно не задумывались, – по-холуйски признал вселенскую мудрость хозяина командующий войсками СС. – Чтобы так, всерьез…

Гиммлер умолк, рассчитывая, что фюрер вновь поддержит его и четко сформулирует приговор. Однако Гитлер задумчиво молчал. Причем рейхсфюрер СС не был уверен, что вождь осмысливает ситуацию или хотя бы ощущает себя присутствующим здесь.

«Чего он ждет? – возмутился он наконец. – Что я предложу убить фельдмаршала из-за угла? Взорвать вместе с его деревенским особняком?!».

– Что же будем делать? – вернулся из своих душевных блужданий Гитлер. Он спросил это, ни на кого не глядя, отведя взгляд куда-то в сторону.

– Можно лишь сожалеть, что у Роммеля не хватило мужества последовать примеру фельдмаршала фон Клюге или того же Штюльпнагеля, – вновь дождался своего часа Бургдорф.

Адъютант прекрасно понимал, что фюрер не случайно оставил его здесь. Такие вопросы, как убийство фельдмаршала, в присутствии адъютанта – пусть даже это адъютант фюрера – как правило, не обсуждают. Но если уж их посвящают в подобные тайны, то рассматривают при этом только в одной
Страница 13 из 24

роли – исполнителей. А потом предпочитают убрать, чтобы не оставлять в качестве свидетелей.

Подумав об этом, генерал-майор поежился и передёрнул плечами: «…Только не в убийцы Роммеля!» – мысленно взмолился он.

– Роммель на самоубийство не пойдет, – резко, нервно возразил Гиммлер.

– Почему? Если с ним настойчиво поговорить на эту тему, он, возможно…

– Роммель только что оправился от боевого ранения, которое оказалось весьма кстати. Он только-только вернулся из госпиталя, и весь нацелен на то, чтобы выжить. К тому же это опытный солдат, привыкший выкручиваться из любых, казалось бы, самых сложных, безысходных ситуаций. А ситуация, в которой он теперь оказался, не вызывает у фельдмаршала даже чувства досады, поскольку непосредственного участия в покушении не принимал…

– Но ведь… – попытался возразить Бургдорф, однако Гиммлер не дал ему договорить:

– Я имею в виду – самого непосредственного участия, кем-то засвидетельствованного. – А ранение к тому же списывает все его мелкие грешки и прегрешения. Госпиталь дарует ему алиби, а слава и награды – индульгенцию на бессмертие. Вот и сидит Роммель в своем Герлингене, как в бункере, и с высоты своей славы взирает на агонию, – как он наверняка считает, – вермахта, агонию Третьего рейха, агонию национал-социализма.

– Значит, вы утверждаете, что на добровольный уход из жизни фельдмаршал Роммель не согласится? – постучал костяшками пальцев по столу Гитлер.

– Уверен в этом, мой фюрер. Понимаю, что один-единственный выстрел помог бы нам решить множество проблем, но, судя по всему, добровольно за пистолет Лис Пустыни не возьмётся.

– А вы что скажете, Бургдорф? – поинтересовался Гитлер, отводя при этом взгляд куда-то в сторону.

– Считаете, что его следует убить? Что нужно подослать убийцу?

Гитлер и Гиммлер разом повернули головы в сторону Бургдорфа. Тот мог поклясться, что только что они подумали именно о таком исходе «дела Роммеля», однако, услышав его вопросы, дружно возмутились:

– Разве речь шла о том, чтобы убить его? – напрягся Гиммлер.

– Кто вам сказал, что Роммеля должен убрать наёмный убийца? – меланхолично как-то возмутился Гитлер, хотя обычно всякое своё возмущение он «играл» довольно артистично, даже в тех случаях, когда внутренне оставался невозмутимым.

– В таком случае, – не стал оправдываться Бургдорф, прекрасно зная, как болезненно реагирует фюрер на подобные попытки, – следует убедить его, что его «уход» – лучший выход для всех нас, для рейха.

– На Роммеля это не подействует, – стоял на своём Гиммлер.

– Значит, следует поставить его перед выбором: смерть во славе, со всеми надлежащими фельдмаршалу почестями, или же гибель в облике предателя рейха и подлого заговорщика, сообщника полковника фон Штауффенберга. И если уж он решительно откажется от почётного ухода, тогда следует принять все меры, чтобы он не стал вождём ещё одного путча.

– В первой части вашей «речи перед сенатом», генерал, – озарил своё лицо ироничной улыбкой рейхсфюрер СС, – в самом деле, содержится некое зерно благоразумия.

«Всё-таки они вынудили тебя стать инициатором «дела о самоубийстве Роммеля»! – трезво оценил ситуацию Вильгельм Бургдорф. – Теперь потребуют, чтобы ты же довёл это дело до смертного конца».

Внутренне съежившись, Бургдорф настороженно смотрел на фюрера. Однако тот нервно барабанил пальцами по столу и молчал. «А ведь он боится Роммеля, – сказал себе Бургдорф. – Они оба опасаются его. Единственный, кто не опасается его, это ты. Так, может, стоит самому предложить фюреру свои услуги? Нет, только не это! Пусть сначала эти фюреры понервничают, пусть попробуют убедить тебя. Или прямо прикажут».

– Так вы уверены, что сумеете уговорить Роммеля? – вдруг прямо спросил Гиммлер, явно приходя на помощь своему фюреру.

– Я? Простите, рейхсфюрер, но я имел в виду не себя. Даже разница в чине… И потом, в своё время мы были сослуживцами, многие это знают…

– Кого же тогда вы имели в виду? – грубо прервал его Гиммлер. – Может, мне прикажете уговаривать Роммеля?

– Такое мне и в голову не приходило, – поспешно заверил его Бургдорф, обращая умоляющий взор на фюрера. Черты худощавого, с запавшими щеками лица генерала еще больше обострились, очерчивая некий налёт измождённости. – Насколько я понимаю, этот вопрос еще только следует решить. Очевидно, к Роммелю будет направлен кто-то из генералов штаба вермахта.

– Уже всё решено, Бургдорф, – вдруг постучал тыльным концом карандаша по столу Гитлер, вернувшись к тому времени в своё кресло. – Вы, лично вы, займётесь определением судьбы фельдмаршала. Причём приступите к этому немедленно. Не забудьте прихватить с собой кого-либо из генералов, являющихся членами «Суда чести». Чтобы «герой Африки» понимал, что в случае отказа ему не миновать ни «Суда чести», ни Народного суда.

Побледневшее лицо генерала напоминало мертвеца. Бургдорф вёл себя так, словно ему самому только что предложили покончить жизнь самоубийством. Прошло мучительно много времени, прежде чем адъютант сумел выдавить из себя: «Будет выполнено, мой фюрер».

Из-за стола генерал поднимался так вяло и неуверенно, что в какое-то мгновение Гиммлеру вдруг показалось, что он вот-вот рухнет на пол.

– Вы отправитесь туда в сопровождении нескольких бронемашин СС, – напутствовал его теперь уже Гиммлер. – Они окружат поместье и предотвратят попытку бегства или сопротивления. А главное, произведут нужное впечатление на фельдмаршала.

– Надеюсь, личной охраны у него нет? – встревоженно проговорил адъютант фюрера.

– Откуда ей взяться, генерал?

– Всегда найдутся офицеры, которые готовы постоять за своего командующего, пусть даже бывшего.

– Всё это – ваши фантазии, генерал.

– Вредные фантазии, – окончательно добил его Гитлер. – Вы свободны, Бургдорф. И не советую являться ко мне с докладом о том, что операция по каким-либо причинам сорвалась. Пусть даже в это вмешались бы высшие силы.

Бургдорф глубоко вздохнул, несколько секунд постоял, уткнувшись подбородком в грудь и пытаясь проникнуться мужеством и решительностью, которые, конечно же, понадобятся ему для проведения операции.

– Они не вмешаются, – как можно твёрже заявил генерал.– Операция не сорвётся.

– Будем надеяться, – молвил Гиммлер, – что высшие силы отреклись от Роммеля ещё основательнее, чем от нас с вами.

Генерал уже направился было к двери, но вдруг остановился и, медленно поворачиваясь лицом к вождям нации, спросил:

– Как именно он должен «уйти»?

– Что? – дуэтом переспросили вожди.

– Я спрашиваю, как он должен умереть? Очевидно, по-солдатски, застрелиться?

Вопрос Бургдорфа оказался настолько неожиданным, что Гиммлер и Гитлер растерянно переглянулись. Они попросту не задумывались над этим.

– Стреляться он не станет, не пожелает, это мы уже, вроде бы, выяснили, – первым пришел в себя Гиммлер. – А если и застрелится, то многим это покажется очень подозрительным: стреляться после ранения, после удачного излечения в госпитале… Не логично как-то.

– Но если он будет настаивать, – пожал плечами Гитлер, – то ради бога, предоставьте ему такую возможность.

– Есть более подходящий способ, – заверил их обоих Гиммлер.

– Какой
Страница 14 из 24

еще «более подходящий»? – проворчал фюрер.

– «Алхимики» из секретной химической лаборатории гестапо изобрели прекрасный, быстродействующий, не вызывающий мучений, с малиново-жасминным, как мне сказали, привкусом, яд.

– С каким, с каким привкусом?! – подался к нему через стол Гитлер.

– С малиново-жасминным, – растерянно пожал плечами рейхсфюрер СС. – А что? Во всяком случае, так мне было сказано.

– Понятно, что убедиться в этом вы не решились.

– Об этом успели сообщить пленники-испытуемые, получавшие яд в небольших, мучительных дозах.

– Яд с малиново-жасминным привкусом! По-моему, алхимики Мюллера явно перестарались. Кстати, не забудьте, генерал, сообщить об этом фельдмаршалу, – как-то странно, не разъединяя губ и всем туловищем содрогаясь, рассмеялся Гитлер. – Убедите его, что яд приятен на вкус. По-моему, Роммель должен быть счастлив.

– Кстати, называется этот яд «гестапином», – молвил Гиммлер.

– Так, может, испытать его стоит на самом Мюллере?

Гиммлер исподлобья взглянул на Гитлера, затем – на генерала и благоразумно промолчал. «Неужели “гестаповского мельника” опасается даже он, рейхсфюрер СС?!» – удивился Бургдорф. А вслух спросил:

– Значит, все-таки будем травить фельдмаршала? – причем в его устах это прозвучало так, словно речь шла о каком-то животном.

– Я прикажу, чтобы вас снабдили ампулой этого «гестапина», как его и в самом деле называют в ведомстве Мюллера. Именно её вы и предложите фельдмаршалу.

– Если такова будет воля фюрера,– ответил генерал пехоты Бургдорф, однако дожидаться реакции вождя Гиммлер не стал.

– Даже при вскрытии следы действия этого яда обнаружить трудно, поэтому врачи склонны списывать смерть на болезнь сердца, на мгновенную остановку его. Тем не менее, до вскрытия дело лучше не доводить, мало ли какой умник в белом халате там выищется! «Смерть в результате внезапной остановки сердца» – это самое благородное, что способно украсить смерть нашего незабвенного «героя Африки» и в то же время пощадить самолюбие всех тех фронтовиков, которые сражались под его командованием. После подобного сообщения всем нам останется лишь скорбеть по поводу безвременной кончины лучшего из германских полководцев ХХ столетия.

– Гиммлер прав. Яд, генерал Бургдорф, только яд. Ну а затем последуют медицинское заключение, некролог и пышные, достойные фельдмаршала Роммеля, похороны. Кстати, всё это будет происходить под вашим общим руководством, рейхсфюрер СС.

– Я прослежу, мой фюрер, – кротко согласился Гиммлер. – Кстати, могу посоветовать вам, генерал, одного из членов офицерского Суда чести. Это генерал-майор Эрнст Майзель. Человек он нерешительный, но сведущий в юридических тонкостях, что в данном случае немаловажно. Если вам понадобится еще кто-либо из членов Суда чести, обратитесь в штаб вермахта, там подскажут, кого лучше всего прихватить с собой. Но понятно, что в штабе не должны знать, для чего вам понадобился этот член Суда чести. В данном случае можете сослаться на мой приказ.

– Последую вашему совету, господин рейхсфюрер СС.

8

С очередного восхождения на Гору Крестоносца фельдмаршал вернулся как раз в те минуты, когда в его домашнем кабинете прозвучал телефонный звонок.

– Сейчас я свяжу вас с полковником Румке, – безинтонационно молвил чей-то безразличный голос, не поинтересовавшись, действительно ли у аппарата фельдмаршал Роммель и желает ли он выслушивать неизвестного ему полковника.

– Это еще кто такой? – горделиво возмутился «герой Африки», как именовали фельдмаршала местные газеты.

Однако адъютанту, или кем он там, в самом деле, являлся, похоже, некогда было вступать с ним в какие бы то ни было объяснения.

– Господин фельдмаршал? – послышался уже другой голос, менее уверенный и подчеркнуто вежливый.

– Что произошло? Кто вы такой? – вернулась к Роммелю та, каждому офицеру Африканского корпуса известная, манера общения, при которой всяк объяснявшийся с ним с первых же слов начинал ощущать себя виновным и бессловесным.

– Полковник Румке, – объявил собеседник тоном чиновника по делам сиротских приютов. – Начальник штаба Четвертой армии группы армий «В».

– Ах, это вы Румке?! Хотите сказать, что вас уже назначили начальником штаба армии?

– Вы не знали об этом? Странно. Моё назначение последовало сразу же после ареста генерал-майора фон Летцена, – всё с той же обескураживающей вежливостью объяснил Румке.

Фельдмаршал помнил его еще по тем временам, когда в чине подполковника он командовал одним из батальонов, входящих в состав парижского гарнизона. Судя по отзывам, офицером он был исполнительным, но слишком уж безынициативным. Как при такой аттестации он сумел столь решительно продвинуться по служебной лестнице, оставалось загадкой.

– Значит, и фон Летцен тоже арестован? – едва сумел выдержать привычный командный тон Роммель. – Это выходит за всякие рамки приличия.

– Как и генерал-майор Гофман, – добавил Румке, – полковники Зендирген и фон Нейзекер, а также многие другие.

– В ваших устах, полковник, этот перечень звучит так, словно эти люди пали в бою.

– Если бы в бою, мы с вами могли бы вздохнуть с облегчением. Все-таки по-солдатски.

– Что же у вас там происходит, черт бы вас всех побрал? – неожиданно для самого себя сник бравый командующий.

– То же самое, что и в вашем штабе, господин фельдмаршал, – беспристрастно как-то напомнил ему Румке.

– Вы так считаете?

– Если бы вы сумели связаться с новым начальником штаба, то не удивлялись бы.

– Так вы позвонили только для того, чтобы сообщить, что происходит в моем бывшем штабе?

– Собственно, я по ещё более скорбному поводу, господин фельдмаршал. Мой земляк, известный вам подполковник Крон, просил в случае непредвиденных обстоятельств обязательно связаться с вами и сообщить о том, что с ним произошло.

– Вы не могли бы выражаться яснее и лаконичнее, полковник? Что с ним произошло?

– Вчера вечером подполковник Крон погиб – если уж так, предельно лаконично…

– Что, и подполковник Крон – тоже?!

– Не могу знать, какие имена скрываются за этим вашим «тоже», но произошло это, как я уже сказал, вчера вечером, в пятидесяти километрах от линии фронта. В совершенно бессмысленной автомобильной катастрофе. А ведь, согласитесь, чем катастрофа бессмысленнее, тем она подозрительнее.

В ответ полковник услышал в трубке нечто похожее на сдавленный стон, после которого последовала тягостная пауза, нарушать которую сам Румке не решался.

– Как именно это произошло? – наконец нашел в себе силы спросить Роммель.

– «Опель», в котором он добирался до места службы, был раздавлен танкеткой. Прямо на шоссе.

– Нашей, германской танкеткой? – мрачно поинтересовался фельдмаршал.

– Иначе это называлось бы «смертью в бою». Однако бедняге Крону не позволили предаться даже такой роскоши, как гибель на поле боя. Пусть даже условного… поля боя.

Роммель угрюмо молчал. Он вспоминал своё сомнамбулическое восхождение на Гору Крестоносца. Фельдмаршал и сейчас чувствовал себя так, словно застыл на краю пропасти, занеся ногу, чтобы шагнуть в вечность. А какая-то сила уже подталкивала его к этому шагу, уже вытесняла с Тропы Самоубийц.

– Как я уже сказал,
Страница 15 из 24

странно во всей этой истории то, – молвил Румке, – что еще неделю назад подполковник Крон попросил в случае его гибели позвонить вам и сообщить о ней, – донесся до фельдмаршала откуда-то из бездны погребально-вежливый голос начальника штаба Четвертой армии. – Причем сделать это просил немедленно.

– Это было правильное решение.

– Как вы понимаете, я не мог не исполнить его просьбу.

– Понятно, понятно, – рассеянно подтвердил Роммель. – Послушайте, полковник, если только это в ваших силах… Сделайте все возможное, чтобы близкие Крона узнали, что он погиб… на передовой. Смертью солдата. Никто не должен заподозрить, что он пал жертвой заговора, что смерть его была умышленным убийством.

– Но я считал, что, наоборот, с вашей помощью смогу организовать надлежащее расследование…

– Да, у вас возникла такая мысль?

– Она не могла не возникнуть. Должна же существовать справедливость, и вообще…

– Ах, справедливость? Послушайте вы, праведник, – вдруг рассвирепел Роммель, – вы ведь не хотите, чтобы ваш «опель» оказался под неудачно приземлившимся «мессершмиттом»?! Или, может быть, не терпится присоединиться к господину Крону?! Откровенно, откровенно, не стесняйтесь!

Понадобилось несколько мгновений напряженного молчания, чтобы у Румке появилось достаточно благоразумия, вложенного им в весьма лаконичный ответ:

– Честно говоря, не хотелось бы.

– А в ста пятидесяти километрах от линии фронта иногда случается и такое. Или, может, я не справедлив?!

– Простите? – не понял начальник штаба относительно «несправедливости», но Роммель совершенно справедливо решил, что в данном случае какие бы то ни были объяснения излишни.

«А ведь гибель Крона вряд ли связана с заговором против фюрера, – подумал он, положив трубку на рычаг. – Кто-то там, в «Вольфшанце», упорно расчищает путь к моим африканским сокровищам. В таких случаях всегда идут по головам. Может, это и к лучшему, что посвященных в тайну сокровищ остается всё меньше и меньше. Вот только погибнуть должен был не Крон. И если он всё же погиб, следовательно, ставку делают на оберштурмбаннфюрера фон Шмидта, этого несостоявшегося аристократа-боксёришку…».

Роммель вспомнил, как в своё время Крон упорно подталкивал его к идее – послать группу диверсантов в Каир, где, по его сведениям, в сейфе одного из местных шейхов оказался знаменитый бриллиант «Котун-эль-Куфра», название которого переводилось как «Фонтан любви».

Возможно, фельдмаршал и поддался бы этому авантюрному соблазну, да только первый же араб-банкир, с которым он осторожно посоветовался относительно «покупки» бриллианта, сообщил ему, что каждый, кто до сих пор владел этим средоточием красоты и богатство, неминуемо погибал. Причем случилось так, что один из первых владельцев «Котун-эль-Куфра» вынужден был скрываться с ним где-то в глубине пустыни, где в конце концов и погиб… от жажды.

«Похоже, что и мне, владельцу огромных сокровищ, придется умирать от жажды, не имея ни марки, чтобы оплатить спасительный глоток воды, – подумал фельдмаршал, посматривая на телефонный аппарат, словно на мину с часовым механизмом. – Интересно, как будет объяснена моя гибель, когда мой «опель» вдруг окажется под днищем случайно выбросившегося на сушу фрегата? Причем произойдет это в ста пятидесяти милях от моря!».

9

Пока наряд курсантов и школьный плотник приводили в порядок обитель оберштурмбаннфюрера Шмидта, сам он поднялся на возвышавшийся на краю стрельбища артиллерийский холм и осмотрел окрестности. О недавнем присутствии здесь диверсантов уже ничего не говорило, разве что можно было бы поискать свежие патронные гильзы, да только гильз здесь валялось несметное множество.

Однако место сосредоточения выбрано было удачно и вполне профессионально, признал оберштурмбаннфюрер, осматривая с высоты холма территорию школы. Во-первых, отель-казарма, в которой ютились они с адъютантом, просматривалась отсюда почти как с высоты птичьего полёта, во-вторых, выбивать их с высотки, испещренной выбоинами и заваленной останками танка, можно было, только прибегая к штурму. Но самое важное заключалось в том, что отходить с этих позиций можно было под прикрытием холма, по глубокому, извилистому оврагу, пролезая по нему под небольшой каменной оградой.

«То, что разрабатывали эту операцию не дилетанты, – сказал себе барон, – это ясно. Не ясно пока другое: почему она завершилась такими вот полигонно-тренировочными стрельбами в направлении моей обители? Обычно в подобных диверсионных операциях могут быть только две реальные цели: убить или похитить. Какую бы из них ни ставили перед собою эти диверсанты, они выполнили лишь самую легкую часть нападения: проникли на территорию и оседлали господствующую местность. Но какой смысл открывать пальбу по окнам, поднимать на ноги всю охрану и две сотни курсантов, если понятно, что ни одну из задач решить таким способом невозможно?»

Для барона уже не столь важно было узнать, кто этих диверсантов направлял сюда и кто ими командовал во время рейда; куда важнее представлялась ему сейчас загадочность цели этого организатора: запугать, предупредить, потребовать идти на сотрудничество или, наоборот, затаиться и ни под каким предлогом не засвечиваться?

Так и не найдя сколько-нибудь приемлемого ответа на эти вопросы, барон попытался забыть о предрассветном рейде и сосредоточиться на красоте окружающего мира. Дело в том, что эта изрытая взрывами снарядов каменистая высотка, которую как вражескую, курсанты-выпускники по традиции обстреливали малокалиберными снарядами, подавляя огневые точки противника, приглянулась фон Шмидту с первого дня появления в школе. Отсюда открывался прекрасный вид на невысокий, поросший сосновым лесом хребет, в распадке между двумя грядами которого, сразу же за школьной оградой, синело окаймленное гранитными валунами озеро, подступавшее к небольшому охотничьему замку.

Было что-то магическое в этом распадке и в этом озере, восточная часть которого озарялась сейчас лучами рассветного солнца, а западная все еще отражала в своих глубинах силуэты остроконечных прибрежных скал.

Здесь, стоя на уцелевшем гранитном пятачке, у останков искорёженного прямой наводкой русского танка, барон мог позволить себе забыть о войне и превратностях солдатской судьбы; здесь он вспоминал о том, что является невольным хранителем покоящихся где-то там, в морских глубинах, неподалеку от корсиканского мыса Сенетоса, шести контейнеров с сокровищами фельдмаршала.

Содержимого любого из этих златохранилищ вполне хватило бы ему, чтобы всю оставшуюся жизнь прожить в лучших отелях самых фешенебельных курортов мира, или же, наоборот, блаженствовать в тиши одного из таких вот уединенных горных замков, под надежной охраной бывших диверсантов Отто Скорцени.

Вспомнив о Скорцени, барон лишь грустновато улыбнулся. Первый шанс к осуществлению этих грез судьба ему уже подарила, погубив корабли конвоя и предельно сузив число лиц, причастных к великой тайне фельдмаршала, к которой сам Роммель, собственно, не причастен, поскольку ни картой затопления контейнеров не владеет, ни на местности сориентироваться не способен. Так что теперь осталось дождаться,
Страница 16 из 24

когда самого фельдмаршала то ли казнят, то ли вынудят пустить себе пулю в лоб, и тогда действовать, самым решительным образом действовать! Тем более что и число «посвященных» к тому времени основательно уменьшится.

«Правда, при этом тебе самому еще надо бы уцелеть на войне, да надежно замести следы после её окончания, – подумал фон Шмидт. – И задача эта будет не из лёгких. В одиночку ты с ней не справишься, понадобится группа захвата, понадобятся люди, способные работать с водолазным снаряжением, наконец, понадобится надежное, кем-то основательно прикрытое судно.

И дай-то бог, чтобы в эту драчку за сокровища Лиса Пустыни не успели ввязаться сицилийская мафия, корсиканские сепаратисты, «Организация бывших членов СС», зародыши которой уже сейчас закладываются в шести-семи странах, не говоря уже о Ватикане, который никогда не позволит себе оставаться в стороне от подобных поисков. Благо, что там неминуемо отыщется немало храмовых произведений.

Так что работать придется на опережение, чтобы справиться с этой задачей то ли еще до завершения войны, то ли в то время, пока уцелевшие в мировом побоище германцы будут посыпать голову пеплом обиды и скорби, а враги их – упиваться победой.

Но, похоже, что сезон охоты на «посвященных» уже начался, и право на их отстрел получено не только в Лондоне и Риме, но и в Берлине – тоже. Именно об этом свидетельствовала сегодняшняя странная предрассветная атака неизвестных на его временное пристанище, о котором знали очень и очень немногие. Как очень немногие знали и том, какую ценность для диверсантов может представлять захват или убийство некоего оберштурмбаннфюрера фон Шмидта.

А ведь после войны такую же «чёрную метку» на отстрел получат группы, которые станут базироваться в Париже, Москве, Вашингтоне и еще черт знает где.

Однако к подробностям операции «Сокровища Роммеля» он еще вернется, а пока что, засмотревшись в овальную чашу озера, барон фон Шмидт, бывший начальник «конвоя Африканского корпуса» вновь вернулся в те часы, когда суда оставляли африканский берег…[6 - Для полноты воспроизведения ситуации в этом романе использованы, в виде воспоминаний и реминисценций, некоторые эпизоды, связанные с рейдом «Африканского конвоя», которые были описаны в романе «Жребий вечности». – Примеч. авт.]

10

…Распрощавшись с Муссолини, первый диверсант рейха вернулся в отведенный ему двухэтажный коттедж, в котором обычно останавливались иностранные гости дуче, и поднялся к себе, на второй этаж. Шёл всего лишь десятый час вечера, и Скорцени, не привыкший ложиться в такую рань, вышел на балкон.

Воздух здесь, на вилле «Фельтринелли», был изумительной чистоты, и время от времени штурмбаннфюрер принимался жадно вдыхать, буквально заглатывать эту горную свежесть, словно раненый кит, с трудом сумевший всплыть на поверхность океана.

Небо всё ещё оставалось по-осеннему ясным и высоким. Таким, каким, по его представлениям, и должно выглядеть небо Италии. Восходящая луна освещала вершину горы, похожую на полуразрушенную кибитку, охватывая частью своего сияния залив озера, перечерченный широкой лунной дорожкой, и двор виллы – с небольшим порталом, статуями и фонтаном, взвивающимся ввысь в виде то ли огромной змеи, то ли морского дракона…

После трех дней, проведенных в резиденции дуче – «временной северной резиденции», как называл виллу «Фельтринелли» сам Муссолини – начальник диверсионного отдела Главного управления имперской безопасности (РСХА) постепенно стал забывать о том, что где-то, словно в августовском лесу, полыхает война. Что под гул авиационных армад по президентским дворцам и министерским офисам то вспыхивают, то угасают остервенелые дипломатические баталии; а под шелест правительственных меморандумов на фронт уходят всё новые и новые дивизии – германцев, англичан, русских, итальянцев…

Резиденция дуче и в самом деле представала в образе тихого райского уголка, отсиживаясь в котором легко можно переноситься в своих фантазиях то на холмы Древнего Рима, то на поля проигранных сражений в Абиссинии, или в египетскую пустыню, по каменистым взгорьям которой Муссолини когда-то мечталось въехать в Каир на белом рысаке. О том, что Муссолини, привыкший к тому, чтобы все его бредни сбывались, специально для такого случая приготовил рысака, Отто Скорцени знал. И сейчас, вспомнив об этом, саркастически рассмеялся.

«А вот местность для своей Северной резиденции, – подумал Скорцени, – этот правящий полуидиот выбрал почти идеальную. На его месте я бы никогда и ни за что не возвращался в Рим, превратив в свой Северный Рим никому не ведомое раньше селение Рока деле Каминате. Холмов здесь, правда, маловато, зато какие великолепные горы! Какие Богом сотворённые для очередного «Вечного города» берега озера! Да и неплохую армию можно было бы создать из местных итальянцев, пробудив в них дух гордых римлян».

Почти весь вечер Муссолини плакался Скорцени в жилет по поводу того, что верных присяге воинских частей остается все меньше; что пехотинцы и карабинёры демонстрируют прямо-таки невероятную трусость, а последняя его надежда – части чернорубашечников – до того распоясались, что с ними почти невозможно сладить.

– Но ведь пока что вы находитесь за спинами германских солдат, – попытался усовестить его Скорцени. – Так используйте это время. Проведите несколько войсковых учений, расформируйте небоеспособные части, создайте элитные бригады егерей и парашютистов. Не хватает преданных офицеров? Превратите в них вчерашних сержантов, имеющих фронтовой опыт и умеющих показать пример личной храбрости. А кто мешает создать итальянские войска СС?

– Нет, Скорцени, нет, вы не представляете себе, что это за нация такая гнусная! – взбешенно вертел головой Муссолини, мечась по кабинету. – Даже невозможно вообразить себе, чтобы потомки древних римлян дошли до такой гнусной трусости, такого предательства. Думаете, я не знаю, каким посмешищем считали мои дивизии и ваши солдаты, и русские? «Макаронники», «бабники», «драп-гвардейцы»…

– Не стану отрицать, оценки порой давались нелестные, – признал Скорцени.– Но мало ли что можно выудить из обычного солдатского фольклора.

– Это уже не фольклор, Скорцени, это констатация. А ведь в Россию я посылал всё то лучшее, что способна была обмундировать моя несчастная Италия. Так что вы правы: я всё ещё удерживаюсь на плаву только благодаря мужеству германских солдат. Не будь их, моё трусливое воинство разбежалось бы по домам или же целыми полками прорывало бы швейцарскую границу, предпочитая своему воинскому долгу альпийские лагеря для интернированных.

– Но вам не суждено быть вождём другой нации. Великим дуче вас провозгласил именно этот народ, ваши итальянцы.

– «Великим дуче» я провозгласил себя сам, – огрызнулся Муссолини. – Что вы смотрите на меня с таким удивлением, обер-диверсант рейха?

– Сражён вашей откровенностью, дуче.

– А я и не считаю необходимым скрывать это обстоятельство. – Муссолини наконец прервал свои метания и опустился в глубокое кожаное кресло, буквально утонув в нём. – Да, я провозгласил себя сам, поскольку мои макаронники до такого не додумались бы. Приходится сожалеть, что
Страница 17 из 24

провозгласил себя всего лишь дуче, а не королём, падишахом, императором Италии, Сардинии, Абиссинии и всех прочих заморских территорий. И тогда не существовало бы короля, который осмеливался бы арестовывать меня, лишать поста премьера. – Муссолини хотел добавить ещё что-то, но запнулся на полуслове, словно только что очнулся, и понял, что в порыве ярости успел наговорить слишком много глупостей. – Словом, стоит ли продолжать? – обессиленно опустился он в кресло.

Скорцени не торопил его, дал время для того, чтобы морально отдышаться.

– И всё же не теряйте времени, – молвил он уже тогда, когда решил, что тот успокоился. – Займитесь реорганизацией своей армии. Создайте сильную службу безопасности, привлекая для этого как можно больше итальянских германцев.

– «Итальянских германцев»? – удивленно переспросил Муссолини и, углубившись затылком в спинку кресла, воинственно выпятил широкий, небрежно выбритый подбородок. – Вы правы. Почему я не подумал об этом раньше? Странно. Будучи союзниками Германии, мы обязаны были рациональнее использовать твердость и воинственность итальянских германцев.

– Поскольку результаты этой войны ничего хорошего для нас не таят, то уже сейчас создавайте в горах свои опорные пункты и тайные базы, предназначенные для партизанской борьбы.

– Создать можно, – мрачно проворчал дуче, – однако мои макаронники все эти базы сразу же выдадут. А то и сами же разграбят.

– Опасность провала существует всегда, – признал Скорцени, чувствуя, что само общение с этим разуверившимся, совершенно бездарным в военном отношении человеком становится для него тягостным. – Но ведь в течение всей войны в Италии действовало мощное партизанское движение. Значит, в принципе оно возможно. Поэтому ничто не должно останавливать вас. Создавайте такие отряды, которые уже сейчас переходили бы на полулегальное положение и постепенно обживали свои горные партизанские базы, налаживали связи с местным населением и сеть подпольного сопротивления в окрестных городках.

Слушая его, Муссолини изо всей силы сжимал руками голову, словно хотел расколоть свой череп, как спелый арбуз. По его поведению Скорцени понял, что дальнейшие рассуждения на эту тему бесполезны, дуче слишком устал. Не от сегодняшней беседы и тех немногих государственных бумаг, которые удосужился подписать. Нет, он устал в принципе; выдохся, разуверился в самом себе как в вожде, в личности.

«Можно ли, – спрашивал себя обер-диверсант рейха, – оставаться вождём нации и главнокомандующим войсками, когда ты не веришь ни своему народу, ни своей армии, ни личной охране, а главное, когда ты уже не веришь собственному призванию, собственной судьбе?»

Только сейчас, побывав здесь, на вилле «Фельтринелли», и увидев всё собственными глазами, Скорцени понял, какую ошибку совершил Гитлер, освободив дуче из-под ареста и вернув ему власть. «Нет, возможно, из соображений международного престижа Муссолини и следовало освободить, и даже вернуть в Италию, но затем тихонько убрать, назначив на его место того же князя Боргезе или кого-то из еще более властолюбивых и напористых военных. Неужели фюрер не понимает, что, делая ставку на Муссолини, он обрекает остатки фашистского движения в Италии не на возрождение, а на гибель?»

Скорцени вдруг вспомнилась его короткая встреча с фельдмаршалом Роммелем, которая произошла сразу же после прибытия в Берлин вместе с великим дуче. Лис Пустыни встретил штурмбаннфюрера в коридоре рейхсканцелярии, окинул таким оценивающим взглядом, словно решал, можно ли ему доверить командование парадом остатков своего Африканского корпуса и сдержанно похвалил:

– Неплохая выдалась операция, Скорцени, неплохая. Теперь я понимаю, как много потерял, не добившись того, чтобы именно вы возглавили разведку и контрразведку моего Африканского корпуса.

– …Который и без меня прославился знаменитыми армейскими операциями в Ливийской пустыни, – благодарно напомнил фельдмаршалу о его собственных заслугах.

– В том-то и дело, что масштабным общеармейским операциям не хватало неких ювелирных диверсионных изысков, – азартно пощелкал пальцами Лис Пустыни.

– Например, похищения штаба английского экспедиционного корпуса в полном составе, вплоть до телефонисток? – иронично улыбнулся штурмбаннфюрер.

– Согласитесь, что пользы было бы больше, нежели от доставки в Берлин некоего политического трупа, всё ещё мнящего себя в образе дуче.

– Вы слишком суровы, фельдмаршал, – исключительно из вежливости возразил ему Скорцени.

– Но коль уж это похищение произошло, – ничуть не смутился Роммель, – то теперь фюреру надлежит совершить еще один, не менее важный ход: превратить Муссолини в своего вечного почетного гостя, а на должность великого дуче Италии назначить вас.

– Простите, не понял.

– А что тут не понимать? Взять и поменять Муссолини на Скорцени! «Великий дуче Скорцени»! Разве не звучит? Многие итальяшки даже не сразу поймут, что произошло.

– Шутить изволите, господин фельдмаршал?

– На мой взгляд, обмен вполне полноценный. Причем уверен, что итальянцы – настоящие итальянцы, истинные римляне – будут счастливы. Заполучив столь храброго и мужественного вождя, итальяшки наконец-то вновь почувствуют себя гордым народом, наследниками Священной Римской империи.

11

Вернувшись в Берлин, генерал Бургдорф не стал обращаться в штаб вермахта, чтобы связаться с кем-то из представителей офицерского Суда чести, а закрылся в своей холостяцкой квартире, которую временно снимал в трех кварталах от Александрплаца.

Оставшись наедине с собой, он почти сутки провел за столом, то погружаясь в полупьяную дрёму, то вновь впадая в полутрезвые размышления. Но в обоих этих состояниях чувствовал себя препаскудно. Особенно в те минуты, когда генерал пехоты вдруг вспоминал, что ему следует отправляться куда-то туда, к австро-швейцарской границе, в роли палача.

С того часа, когда Бургдорф получил особое задание фюрера, действительно пошли уже вторые сутки. Однако его никто не торопил, не инструктировал, не вручал ампулы с ядом «гестапином», не подчинял ему бронемашины с солдатами ваффен-СС. Внемля совету Гиммлера, Он уже трижды связывался с квартирой члена Суда чести – генерала Майзеля, но этот праведник вдруг куда-то исчез. И Бургдорф с уверенностью впадающего в манию величия алкоголика начал подозревать, что вокруг него зреет заговор всеобщего презрения.

Подсунув жребий «убийцы фельдмаршала Роммеля», эта свора тотчас же отвернулась от него, оплела сетью молчания и теперь предавала генерала-изгоя придворной – пока еще только придворной! – анафеме. Уж чему-чему, а этому в «Вольфшанце» научились.

Бургдорф, конечно же, завидовал славе Роммеля, вместе с которым когда-то начинал свою военную карьеру. Стиснув зубы от ярости, он следил за тем, как Роммеля осыпают чинами, должностями и наградами. Он готов был молиться на ту пулю или осколок, которые прервали бы восхождение «ливийского наполеончика». А сам терпеливо, с душевным трепетом, ждал, когда фюрер наконец заметит, что рядом с ним находится генерал, которому тоже можно доверить любую армию или даже группу армий; который достоин фельдмаршальского жезла не
Страница 18 из 24

меньше, чем все эти Пуалюсы, Клюге, Роммели и Витцлебены. С той только разницей, что он, Бургдорф, никогда – даже в мыслях – не позволит себе предать фюрера, предать идею Третьего рейха. Но так уж случилось, что вспоминали о нём только тогда, когда в очередной раз нужен был широколампасный денщик.

Отсиживаясь в адъютантах Гитлера, Бургдорф, ясное дело, тоже бредил своим «Африканским корпусом», своим Дюнкерком, своим «штурмом Ленинграда». «На жизнь любого генерала, любого полководца выпадает одна-единственная битва, – исповедовался Бургдорф кристальной чистоте бокала, которая становится его звездном часом. – Судьба преподнесла тебе такое сражение. Она вознесла тебя на гребень власти, окутав мутной придворной пеной; дала тебе шанс добыть собственный маршальский жезл. Однако ты так ничего и не предпринял, чтобы дотянуться до него. А что теперь? Какова твоя должность: палач по особым поручениям? И это ты, генерал Бургдорф?!»

Мысленно произнеся свое определение: «Палач по особым поручениям», Бургдорф вздрогнул и испуганно оглянулся, словно опасался, что в комнате окажется кто-то, кто сумеет прочесть его мысли, а значит, навсегда закрепить за ним это прозвище, это клеймо – «Убийца по особым поручениям».

Телефонную трубку он снимал с твёрдым намерением приказать Майзелю отправляться в Герлинген, в имение Роммеля, и добиться «почетного ухода» фельдмаршала из жизни. Причём сделать это любой ценой. Повелеть от имени фюрера, насильственно затолкать эту ампулу в рот Лиса Пустыни, пристрелить его, в конце концов, выдавая это убийство за самозащиту при попытке фельдмаршала выстрелить первым…

Бургдорф намерен был нажать на Майзеля, ссылаясь на волю Гиммлера и самого фюрера, а там уж будь что будет… Вот только телефон ангела из Суда офицерской чести опять предательски молчал. Предательски… молчал!

«Нет, – продолжил свою исповедь адъютант фюрера, – кем бы и каким образом ты ни вошёл в историю этой войны, ты ни в коем случае не должен остаться в ней «убийцей Роммеля». Пусть «несостоявшийся генерал пехоты», как назвал Бургдорфа один из завистников, пусть «самый обласканный фюрером неудачник», как позволил себе однажды выразиться «гестаповский Мюллер», но только не убийца Роммеля.»

– Что-то произошло, наш генерал? – появилась в проёме двери двадцативосьмилетняя хозяйка квартиры.

На тридцатом году жизни ее муж умудрился дослужиться до генерал-майора артиллерии, а через две недели после получения этого чина, переброшенный из Франции под Ленинград, скончался от прободения самого банального аппендицита. Вильгельму достаточно было вспомнить о дичайшей несправедливости судьбы по отношению к этому генералу, чтобы все его собственные неудачи и огорчения показались всего лишь мелким недоразумением. А забывать о смерти этого генерала не позволяла сама Альбина Крайдер, иронически называвшая себя не иначе как «Двухнедельной Генеральшей».

– Произошло, фрау Крайдер, только очень давно.

– И всё же вы чем-то расстроены, наш генерал Бургдорф, – не унималась Двухнедельная Генеральша. Вот уже почти год генерал квартирует у этой миловидной женщины, и всё это время она обращается только так: «наш генерал», а чаще – «наш генерал Бургдорф», как ей когда-то представил будущего квартиранта посыльный из штаба Главного квартирмейстера вермахта.

– Не расстроен, а растроган. Вашей заботой, Альбина.

Состояние, оставленное родителями, пенсия мужа, о котором она никогда не скорбела, и, наконец, служба в каком-то министерстве, куда её лишь недавно пристроили и где она обычно проводила не более трёх часов… Всё это позволяло не очень-то красивой, но, несомненно, удачливой, как считал Бургдорф, женщине даже сейчас, в трудное военное время, жить безбедно и почти беззаботно да еще с определенным налётом салонной великосветскости.

Она поставила на стол чашку с настоящим бразильским кофе, который добывала через подругу, работавшую в каком-то посольстве, и остановилась у самых колен Бургдорфа. По опыту генерал уже знал, что под легким японским халатиком у неё, скорее всего, уже ничего из одежды нет. И что стоит ему притронуться к талии – как Альбина тотчас же оседлает его колено и, выпятив ещё по-девичьи упругие, не знавшие губ младенца груди, будет настойчиво вымаливать его поцелуй.

Постельную близость с мужчиной как таковую Альбина почему-то презирала. Брать её генералу всегда приходилось так, словно решился насиловать старую, в молитвах и мнимом безгрешии закоренелую монахиню. Зато наслаждаться её вызывающе упругой грудью мог сколько угодно. Сжимая ногами колено мужчины и прижимая к груди его голову, хозяйка квартиры способна была доводить себя до такого экстаза, которого никогда, ни с одним мужчиной не познавала в постели.

Альбина и в этот раз потёрлась пухлыми коленками о его колени, наклонилась так, чтобы полы халатика распахнулись, и взору мужчины явилась её грудь… Но в ту самую минуту, когда Вильгельм хотел было дотянуться губами до одной из них, сознание его вдруг пронзило невесть откуда зарождавшееся определение: «Вдова! Генеральская вдова!».

– Ну же, наш генерал, ну!.. – настойчиво подбадривала Альбина, жеманно изгибаясь и пытаясь пробиться коленкой между его колен. – Что вы медлите? – соблазнительно поигрывала она персами с розовато-пепельными сосками.

«Вдова! Завтра одной генерал-фельдмаршальской вдовой – фрау Роммель – в Германии станет больше! – Бургдорф повертел головой, пытаясь развеять нахлынувшее наваждение и вспомнить, что перед ним отдающая себя женщина. Она рядом. Как рядышком и её все ещё не одрябшая шея, торчащие в разные стороны груди, похотливо оголённые и раздвинутые ноги, которыми он бредил всю прошлую ночь… – Вдова!» – подумал он с тем же отвращением, какое обычно ощущал, сидя за столом во время поминального обеда.

Брезгливость его не знала предела. Не существовало такой еды и такого ощущения голода, которые могли бы заставить его на поминках отважиться хотя бы на один глоток.

– Да сегодня вы сам не свой. Вы что – не в седле, наш генерал Бургдорф?

– Вы правы, Альбина, не в седле, скорее на лафете, – вспомнил он, что муж её был артиллеристом.

– На лафете обычно хоронят, генерал Бургдорф, – с неоправданно игривой улыбкой напомнила ему Альбина.

– Именно этот ритуал я и имел в виду.

– На лафете уже хоронят, наш генерал Бургдорф. А я всё ещё полна нежности. Причём такой нежности, что, кажется, вот-вот готова родить, прямо сейчас, стоя перед вами, а ещё лучше – прямо в ваших объятиях.

– Только не это, – брезгливо поморщился Вильгельм. – Мысль по поводу лафета мне куда ближе и доступнее, – вновь прибег он к своему ритуальному юмору.

– А ведь ради вас я отпросилась сегодня у своего прямого шефа – заместителя министра, наш генерал Бургдорф, – с укором проговорила Крайдер, то напористо наплывая на него всем своим налитым телом, то сладострастно отдаляясь.

Когда она входила в эротический азарт, оттолкнуть её словом или рукой уже было невозможно. Генерал не сомневался, что вдова и в самом деле отпросилась у своего начальника, чтобы примчаться сюда на его же машине. И прибегла к этому грубейшему нарушению служебной дисциплины ради него, ради них обоих. Но
Страница 19 из 24

что-то у него сегодня не складывалось в отношениях с этой женщиной.

Правда, под всё то же просительно-мяукающее «наш генерал Бургдорф, наш генерал Бургдорф…» рука Вильгельма всё же начала блуждать по теплому бедру женщины, но в это время громом небесным разразился дверной колокольчик.

– Наверное, прибыл вестовой, с работы! – испуганно отпрянула от генерала Альбина и, уже не виляя бедрами и даже не шевеля плечами, словно кадет на смотровом плацу, двинулась к двери.

«Идиот! – наградил себя за многотерпимое упрямство Бургдорф. – Ради чего?! Всю эту ночь опять будешь грезить её грудью и пухленькими ножками!».

Кто бы мог поверить, что за всё время своего квартирантства, постоянно оставаясь один на один со столь молодой женщиной, он так и не сумел провести с ней в постели ни одной ночи. Любовью они занимались только здесь, в его кресле или на диване, в какой-то странной спешке и нервозности, словно бы опасаясь, что из соседней комнаты вот-вот ворвется кто-то посторонний. По вечерам же Альбина закрывала дверь своей спальни и отстаивала её неприкосновенность как последний защитник – ворота осаждённой цитадели. Уходя на работу, она тоже закрывала спальню на ключ, так ни разу и не позволив Бургдорфу переступить её порог.

– Прощаясь с мужем в последний раз, я поклялась, что ни один мужчина в спальню нашу не ступит, – жёстко объяснила она, отбивая первый, самый бурный натиск генерал-квартиранта.

– Что, вообще никогда?! – не поверил её исповеди Бургдорф.

– Когда-нибудь, возможно, я позволю себе нарушить этот обет.

– Тогда в чём дело? Самое время.

– О нет! Не менее чем через три года после смерти, и только с человеком, который со мной венчается.

– Могу себе представить, с какой лёгкой душой умирал ваш непоколебимый генерал.

К счастью, строгость её клятвы дальше спальни не распространялась, поэтому они с успехом предавались греховным утехам в его комнате, на кухне, в гостиной, в ванной, а однажды ночью умудрились познать их даже на балконе, рискуя перевалиться через перила.

«… И всё же, вдова! – с тоской обречённого подумал генерал, глядя ей вслед и прислушиваясь ко вновь ожившему голосу колокольчика. – Всего лишь вдова. Пусть даже и Двухнедельная Генеральша…».

12

Запрокинув голову, Скорцени погрузил взор в космическую глубину Вселенной, пытаясь вырваться из потока земной суеты и заземлённых мыслей. В эти минуты он чувствовал себя моряком, стоящим на носу корабля, уходящего в мрачную черноту тайфуна. Он мечтательно погружался в погибельную вечность, так и не осмыслив до конца свой земной путь и не отмолив греха перед путем, ведущим в иные миры.

– Скорцени! – Штурмбаннфюрер мгновенно вернулся на землю и, инстинктивно рванув кобуру, оглянулся. – Где вы, Скорцени?

«Лилия Фройнштаг?! – вспыхнула свеча надежды в его сознании. – Не может такого быть! Откуда ей взяться?!»

И всё же этот едва слышимый вкрадчивый голос принадлежал женщине и, чуть повернув голову, Отто увидел, что она стоит у двери, не решаясь ни войти, ни удалиться.

– Вы, синьора Петаччи?! – вернулся он в комнату.

– Можете считать, что не я. Настоящая Петаччи не решилась бы войти к вам в столь поздний час.

– Не будем загадывать. Тем более что вы, синьора Петаччи, все же решились. Вино, коньяк, шнапс?

– Что вы?! Ничего, абсолютно ничего, – почти испуганно проговорила наложница великого дуче.

– Почему столь безнадёжно?

– Хотите, чтобы Бенито догадался, что я побывала у вас? Ночью. И мы распивали вино.

– Если ему донесут об этом, скажу, что у него неверная информация: вместо вина мы пили коньяк. – В подтверждение столь глубокомысленной шутки, штурмбаннфюрер и в самом деле достал еще одну рюмочку и обе наполнил коньяком. – Кстати, коньяк греческий, однако не волнуйтесь, Бенито об этом не узнает, – уже откровенно подтрунивал первый диверсант рейха над своей поздней гостьей. – Иначе не простит нам измены. С Грецией, насколько я понял, у дуче особенно натянутые отношения.

– Вы правы, в Греции он потерпел сокрушительнейшее поражение. Хотя Бенито очень хотелось, чтобы Эллада наконец-то была покорена нами, римлянами. Раз и навсегда.

– Какая возвышенная мечта: покончить с Элладой! С самой Элладой! Навсегда. Помнится, в своё время об этом мечтал ещё Александр Македонский. – Повелительным движением руки Скорцени предложил Кларете место за столом, напротив себя, и тоже сел.– Но кончилось-то всё тем, что сам объявил себя эллином и чувствовал себя при этом на седьмом небе.

– Не советовала бы вам расточать поучительность этой притчи в присутствии самого Бенито, – с мольбой в глазах проговорила любовница вождя итальянцев. – Стоит ли смазывать раны горчицей и посыпать молотым перцем?

– Она рассказана исключительно для вас, – в коридоре послышались чьи-то шаги; Кларета и Скорцени тотчас же умолкли и прислушались».

«Ситуация и в самом деле странная, – сказал себе Скорцени. – Между нами еще абсолютно ничего не было, а мы уже начинаем вести себя, как любовники. Семейным скандалом здесь явно не обойдётся, политическим – тоже. Муссолини может прийти в ярость.»

* * *

К счастью, шаги стали удаляться. Очевидно, это прошел кто-то из обслуживающего персонала, не слишком обременявший себя слежкой за дученаложницей. Судя по всему, Еве Браун не повезло: в Бергхофе этот процесс был налажен строже.

Убедившись, что опасность миновала, Кларета храбро опустошила свою рюмку и, пробормотав: «Лучше бы позаботились о чашке кофе», подняла глаза, чтобы встретиться взглядом со Скорцени.

Меньше всего Отто хотелось сейчас, чтобы её визит завершился любовной сценой или хотя бы интимными намёками на будущую дружбу. При всей несомненной очаровательности Клареты, никаких особых чувств она не вызывала. Во всяком случае, таких, ради которых можно было бы терять голову вместе с портупеей.

– Вы, очевидно, догадываетесь, почему я решилась прийти к вам, господин Скорцени?

– Понятия не имею, – ответил тот, наивно глядя прямо в её бирюзовые глазки. – Но ведь вы объясните, не правда ли?

– Хочу, чтобы как можно скорее уехали отсюда.

Скорцени снисходительно рассмеялся.

– Вас это очень удивит, досточтимая синьора, но я стремлюсь к тому же.

– Причем уехали навсегда.

– Это произойдет завтра же. Или, может быть, настаиваете на немедленном выезде?

– Вы отлично понимаете, что я имею в виду, – молвила Кларета, несколько обиженная тем, что Скорцени даже не пытается установить истинную причину её атаки. – Мы, то есть я и те, кто разделяет мои взгляды, не желаем, чтобы вы когда-либо возвращались сюда.

– За что такая несправедливая жестокость? – рассмеялся обер-диверсант рейха. – Вам не кажется, что это уже похоже на политическое изгнание?

– Впредь вы не должны появляться здесь ни для того, чтобы возглавить службу безопасности Итальянской Фашистской республики, ни для того, чтобы стать командующим карабинёров.

– А что, кто-то решился предположить, что я появлялся только для того, чтобы возглавить одну из названных служб? Кого именно вы имели в виду, когда говорили о людях, разделяющих ваши взгляды? Что это за взгляды такие и кто эти люди? – уточнил Скорцени в откровенно издевательском тоне.

– Да, те, кто разделяет… – глаза Клареты
Страница 20 из 24

сузились, и в них появился азартный блеск игрока, идущего ва-банк.

«А ведь это не пустая угроза, – понял Скорцени. – Судя по всему, Кларета явилась сюда не только из-за собственных предчувствий». Но вместо того, чтобы тотчас же развеять все подозрения синьоры Петаччи, он решил продолжить этот странный диалог в прежнем духе. Но вовсе не для того, чтобы поиграть ей на нервах. Скорцени стремился понять, кто реально стоит за наложницей дуче: придворные вождя или же обергруппенфюрер Карл Вольф – наместник фюрера в Италии, бывший адъютант Гиммлера?

А что, всё может быть. Столь радушно принимавший его в своей ставке в прошлый раз, когда Скорцени занимался освобождением дуче, генерал-полковник СС Вольф воспринимал теперь его появление в Италии как личную угрозу своему авторитету. Обергруппенфюрер понимал: если Скорцени придётся дуче по душе, он может потребовать у фюрера убрать его, Вольфа, чтобы назначить на пост «высшего фюрера СС и полиции в Италии»[7 - Высший фюрер СС и полиции в Италии – именно таковой была официальная должность наместника фюрера в Италии обергруппенфюрера СС Карла Вольфа. – Примеч. авт.] своего спасителя. С повышением в чине, ясное дело. А такое восхождение «героя нации» на вершины власти в Италии Карл Вольф допустить не мог. Он и сам уже мнил себя чуть ли не великим дуче Италии.

– Так чем же все-таки вызвано ваше, ну, скажем так… предложение?

– Понимаю, вам неприятно выслушивать его.

– Не скрою, неприятно, дьявол меня расстреляй. В конце концов, я уже умудрился кое-что сделать для того, чтобы вы и ваш дуче наслаждались в эти дни красотами пейзажа в окрестностях виллы «Фельтринелли», а не томились в римской тюрьме в ожидании приговора и казни.

– Не обозляйтесь, Скорцени, не обозляйтесь, – вдруг миролюбиво протянула она ему свою рюмку, которую мужчина должен был наполнить. О том, что Кларета любила и умела выпить, он знал давно. Теперь ему, очевидно, предстояло убедиться в этом. – Я вовсе не собираюсь шантажировать вас.

– Напрасно. Не откажите себе в таком удовольствии, дьявол меня расстреляй.

– Мы с дуче ценим всё то, что вы сделали для его освобождения.

– Все мыслимые виды благодарности я уже выслушал от самого Муссолини и его супруги, – «не отказал себе в удовольствии» теперь уже сам Скорцени.

– Вы жестокий человек, – потупила взор Кларета. Однако в этот раз залпом опустошать рюмку не решилась. – Крайне жестокий. Впрочем, я к этому привыкла.

– Как и я – к шантажу. Кстати, не вздумает ли сеньор Муссолини отправиться на поиски вас, синьора?

– Вполне возможно. Сейчас это уже не имеет значения.

«А ведь еще две минуты назад она опасалась этого. Когда же прозвучала ложь? И вообще странно. Не допустить ли, что Кларета явилась по просьбе самого Муссолини, который вдруг передумал восторгаться моим появлением здесь? Правда, я не давал ему никаких обещаний, тем не менее…»

– Буду предельно краткой. Если вы окажетесь достаточно внимательным, то очень скоро поймете, что я имею в виду.

– Начинайте свои псалмопения, Кларета, начинайте, – грубовато согласился Скорцени. Он не любил, когда в его присутствии затевали подобные разговоры. Да к тому же не сами правители, а их любовницы.

– «Псалмопения»? – мягко возмутилась Петаччи.– Впрочем, может, и псалмопения. Хотя никому другому я бы этого выражения не простила. – Ни один мускул на лице Скорцени не дрогнул. Он был весь внимание. – Мы ценим ваши заслуги, Скорцени; вы талантливый диверсант…

– Обойдемся без комплиментов.

– Не мешайте мне! – по-детски обиделась Кларета. – Дайте высказать то и так, как я себе это представляю.

Скорцени демонстративно сжал губы и столь же демонстративно кивнул в знак согласия и покорности.

– Никто не сомневается, что вы будете служить дуче так же преданно, как служите фюреру Германии. – «Никто, кроме меня самого!», – хотелось выпалить Скорцени. – Но моя просьба связана вот с чем. Если вы останетесь здесь, синьор Муссолини как бы окажется в тени вашей славы. Да, к вам потянутся офицеры, генералитет, наши местные германцы. Вас будет обхаживать местная пресса. Но подумайте, каково при этом самому Бенито, вашему вечному должнику, которого вы спасли, похитив с вершины Абруццо? В состоянии ли он в вашем присутствии чувствовать себя фюрером Италии?

– Не в состоянии, – с убийственной решительностью заверил Скорцени. – Можете в этом не сомневаться.

И опять Кларете понадобилась целая вечность, чтобы как-то прийти в себя.

– В таком случае мы, кажется, начинаем понимать друг друга, – растерянно проговорила она.

– Это вовсе не так сложно, как вам кажется, синьора Петаччи. – Итальянка непонимающе взглянула на штурмбаннфюрера. – Вам, очевидно, доложили, что я дал согласие остаться в Италии, чтобы возглавить службу безопасности?

– Получив при этом чин генерала.

– Вы знаете об этом со слов самого дуче?

– Нет, что вы!

– В таком случае немедленно смените своих информаторов, дьявол меня расстреляй! Сегодня же смените их! Это не информаторы, а крысоловы. Зная об этом моем мнимом согласии, вы и пришли сюда. Вы не ослышались, я сказал: «Мнимом». Поскольку на самом деле я решительно отверг предложение дуче остаться в Северной Италии. Вы что, даже не догадывались об этом?

– Если говорить честно, то, как я теперь понимаю, меня грубо ввели в заблуждение, – едва слышно и почти невнятно пролепетала Кларета.

– А ведь заместитель министра внутренних дел Италии Гуиди Буффарини возлагал на вас большие надежды, считая при этом, что у вас идеальная сеть личных информаторов.

– Не понимаю, о чем вы говорите, штурмбаннфюрер.

– О том, что для меня не составляет секрета тот факт, что в течение нескольких лет вы шпионили за Муссолини. Не сомневаюсь, что и сейчас продолжаете заниматься этим же. Только раньше вы делали это по настоянию заместителя министра внутренних дел Италии синьора Буффарини.

– Причем здесь Буффарини?! – пыталась остановить его дученаложница.

– Чье задание вы сейчас выполняете, пока не знаю. Но узнаю не позже, чем через двое суток. Мои люди уже заняты этим.

Скорцени заметил, как побледнело и исказилось в гримасе лицо Клареты. Такого удара она явно не ожидала.

– Кажется, только что вы упомянули имя заместителя министра.

– Станете доказывать, что упомянул всуе?

– Как вам стало известно о наших… ну, скажем так, связях?

– Другая на вашем месте всё же стала бы упорно отрицать, – поиграл желваками Скорцени. – Вы мужественная женщина. Другое дело, что вопрос ваш слишком уж наивен. Я ведь не просто обвинил вас в шпионаже[8 - Исторический факт. По некоторым сведениям, Кларета Петаччи действительно шпионила за своим любовником, донося заместителю министра внутренних дел Италии о каждом его намерении, каждом решении, каждом государственно-политическом шаге. Кстати, это предательство вовсе не мешало Кларете искренне любить Муссолини, который, судя по всему, так и ушёл из жизни, не узнав о её двурушничестве. – Примеч. авт.]. Но и назвал того, по чьему приказу вы действовали. Какие еще разъяснения здесь нужны?

– Но Буффарини, надеюсь, не работал на английскую разведку или разведку американцев?

– Прямых доказательств такого сотрудничества у меня пока что
Страница 21 из 24

нет.

– Значит, не сотрудничал, – поспешила облегчённо вздохнуть Кларета. – Вы правы: я действительно время от времени информировала заместителя министра внутренних дел. Но поверьте, делала это исключительно в интересах самого Муссолини.

– В каких таких интересах дуче вы действовали, донося обо всех его действиях министерскому чиновнику?! – изумился Скорцени.

– В интересах его безопасности. Зная о тех или иных планах и намерениях Бенито, в министерстве могли вовремя принимать нужные меры для обеспечения его безопасности.

– И вас сумели убедить в этом? – расхохотался Скорцени, да так, что люстра в комнате замузицировала, как расстроенный орган.

– Так мне было сказано.

– Вам что – действительно сумели внушить, что шпионаж за дуче – в интересах его безопасности?!

– Разве это не так? – по тому, насколько простодушно Кларета спросила об этом, Скорцени определил, что она не притворяется. Всё так и произошло – сумели убедить.

– Ладно, синьора Петаччи, не стану разочаровывать вас. А что касается ваших доносов, то пусть синьор Муссолини сам разбирается с вами.

– Надеюсь, пока что вы не говорили с ним на эту тему?

– Разве что меня сумели бы убедить, что убийственный донос на вас послужит вашей же безопасности, – саркастически осклабился Скорцени.

– Безжалостный вы человек, штурмбаннфюрер.

– Завтра же этот безжалостный человек покидает ставку дуче и отправляется в Германию. У меня и в мыслях не было оставаться в вашей благословенной Богом и великим дуче республике. Даже если бы мне присвоили здесь чин фельдмаршала и предложили прокатиться по Риму в коляске триумфатора. Я достаточно убедительно развеиваю ваши подозрения?

– А как же Корсика? – вдруг решительно сменила тему Кларета, заставив Скорцени замереть с приоткрытым ртом.

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу, как при игре «Кто моргнет первым?».

«Неужели ей стало известно об операции «Бристольская дева»[9 - Такое кодовое название получила операция по переброске африканских сокровищ Роммеля из Северной Африки в Европу в романе «Жребий вечности». – Примеч. авт.]? – не поверил этому намёку дученаложницы Отто Скорцени. – Откуда ей знать об организации поисков сокровищ Роммеля?!»

13

– Как оказалось, это пришли к вам, наш генерал Бургдорф.

– Я никого не ждал, – проворчал адъютант фюрера, недовольный тем, что кто-то осмелился прервать его любовные игры с «Двухнедельной Генеральшей».

– Увы, гости бывают и незваными. – За спиной Альбины Крайдер стоял мужчина лет пятидесяти, в черном, небрежно обвисающем костюме, необыкновенно высокий и тощий. И с таким же – сверхскорбным лицом агента похоронного бюро.

– Незваных нужно расстреливать прямо на пороге. Однако вас это пока что не касается, поэтому проходите, кто бы вы ни были.

Он ожидал, что вошедший представится, но тот спокойно отстранил вдову, прошёл в комнату Бургдорфа и закрыл за собой дверь перед самым носом Альбины.

– Что, собственно, происходит? – откинулся в кресле генерал, так и не поднявшись навстречу гостю.

– На людях я появляюсь редко, но там, где я всё же появляюсь, обычно уже ничего не происходит.

– Это кому же удалось вас в этом убедить? – язвительно поинтересовался адъютант фюрера.

– Напротив, это я сумел убедить в этом всех остальных.

– Тогда кто вы?

– Важно не то, как меня зовут, а то, откуда я. Как вы уже могли догадаться, из гестапо. По личному приказу… Впрочем, это уже не имеет значения. Я специалист, – пришелец оглянулся на дверь и, слегка приглушив голос, уточнил: – специалист по ампулам.

– Специалист по чему?

– По ампулам. – «Черный человек», как назвал его про себя генерал, полез во внутренний карман пиджака, достал кожаный мешочек, прикреплённый к подкладке золотистой цепочкой, и извлёк из него небольшую, продолговатую, похожую на леденец, ампулку.

– Это для меня? – спазматически сжалось горло генерала.

– Разве не вы генерал Бургдорф?

– Что неоспоримо.

– Адъютант фюрера?

– Что еще более неоспоримо.

– Тогда это вам. Как приказано. Совершенно новый состав. – Черный человек приподнял ампулу на уровень глаз и зажал её между большим и указательным пальцем, словно ювелир – бриллиант на сорок каратов. – То есть в основе яда всё тот же веками испытанный цианистый калий, однако с некоторыми примесями, дарящими малиновый привкус.

– Какой-какой привкус?!

– Ну, такой, специфический, как бы малиновый… – неуверенно принялся объяснять гестаповец.

– Почему… малиновый, – пробормотал Бургдорф, – если он должен быть малиново-жасминным?

– Чем вас не устраивает малиновый, господин генерал?! – искренне возмутился специалист по ампулам. – Что за странная привередливость? И потом, яд, как известно, изобретают не для гурманов.

– Не знаю, не знаю. Но сказано было, что основным признаком нового яда является малиново-жасминный привкус.

– Да плевать мне на такие тонкости! Тоже мне придумали: «малиново-жасминный»! Дегустаторы чёртовы! Какая разница? По-моему, вполне деликатный вкус.

– Даже де-ли-кат-ный?

– И мгновенная, почти без мучений, смерть. Плюс весьма проблематичный диагноз при вскрытии. Особенно в провинциальной больнице, где нет соответствующей лаборатории. «Да ведь это же не для тебя, а для Роммеля, – только сейчас пришёл в себя Бургдорф. – Пока что – для Роммеля. Тебе же подсунут первую попавшуюся, безо всякого там малиново-жасминного привкуса».

– Кстати, вы знаете, для кого именно предназначается эта ваша ампула?

Черный Человек замялся, и впервые на его лице появилось нечто такое, что свидетельствовало о попытке осмыслить происходящее.

– До этой минуты я считал, что для вас, господин генерал.

– Что?! Вы всё же принесли эту ампулу для меня?

– Я так считал. Но теперь понял, что ошибался. Впрочем, у нас в лаборатории не принято интересоваться именем потребителя. Вам как адъютанту фюрера могу сказать только, что приказано изготовить две таких ампулы.

– И кто же этот второй «счастливчик»?

– Я ведь и первого пока что не знаю.

– Вам его лучше не знать.

Брови Чёрного Человека медленно поползли вверх. По движению его губ Бургдорф уловил, что тот порывается произнести имя предполагаемого «потребителя», но так и не решается. Бургдорфу показалось, что гестаповец хотел назвать имя рейхсфюрера СС, однако вымолвить его так и не сумел.

В их разговор вклинился гул авиационных моторов и пальба расположенной неподалеку зенитной батареи. Однако прислушивались к ним генерал и гестаповец без страха и даже без любопытства, слишком уж привычными стали налёты вражеской авиации. Тем более что на сей раз самолёты прошли стороной, обходя этот неплохо прикрытый с земли пригород Берлина.

– Однако вернемся к ампуле, – решил алхимик из гестапо завершить свой инструктаж, как только бомбардировщики стали удаляться. – Раскусывается она легко, с первого раза, а парализует почти мгновенно, – расхваливал он свой замогильный товар. – Оболочка здесь из особого стекла, которое прорывается, точнее, прокусывается, а не рассыпается на мелкие осколки. Такую ампулу легко обнаружить, чтобы удалить, не оставляя никаких следов отравления. С мелкими осколками, как вы понимаете, всё намного
Страница 22 из 24

сложнее.

– И никаких других ощущений, кроме малинового привкуса? – спросил генерал с любопытством висельника, интересующегося у своего палача надёжностью верёвки.

– Никаких. Кстати, вы правы, один из подопытных самоубийц действительно определил этот привкус как малиново-жасминный. Как я потом выяснил, до войны он был дегустатором французских духов.

– Теперь понятно: возражая против «жасминности» привкуса, вам хотелось уйти от воспоминаний об этом французе, дегустаторе духов?

Гестаповец слегка замялся и, пожав плечами, ответил:

– Человек, раскусывающий ампулу, начинённую цианистым калием, вряд ли станет вдаваться в подобные вкусовые изыски. Но если нашим потребителем решитесь стать лично вы…

– …То уж для меня вы по-дружески постараетесь.

– По особому заказу. Хотя торопиться не советую…

– Нетрудно предположить, – резко прервал его Бургдорф, не желая прислушиваться к его советам, – что самоубийце будет не до вкуса и запахов яда.

Почувствовав, что генерал так и не решится взять с его ладони ампулу, гестаповец из «Особой химической лаборатории Мюллера» осторожно, словно крупицу золота, положил своё детище на стол и, щелкнув каблуками, молча вышел из комнаты. Не забыв при этом вновь закрыть за собой дверь.

14

– Так почему вдруг вы упомянули Корсику, синьора Петаччи? – как бы игриво, ненавязчиво поинтересовался Скорцени. – Разве с этим островом у вас связаны некие романтические воспоминания?

Опять несколько мгновений выжидающего молчания.

– Связаны, да только не мои. И не столько воспоминания, сколько блистательные грёзы. Мне стало известно, что Муссолини намерен еще раз встретиться с вами. С глазу на глаз. И собирается уже более решительно предложить вам остаться здесь. Пусть даже, для начала, при штабе генерала Вольфа. Кстати, генерал СС Вольф не возражает.

– Исключено, – буквально прорычал Скорцени своим камнедробильным басом.

– Тем не менее, сегодня он говорил по этому поводу с «Вольфшанце».

– Муссолини или Вольф?

– Муссолини, естественно. Подробностей не знаю, но ясно, что речь шла о вас.

«Об операции «Бристольская дева» обергруппенфюреру ничего не известно, – лихорадочно соображал Скорцени. – Во всяком случае, на первом этапе, на этапе самих поисков, он не должен был знать о ней. Тогда откуда утечка информации?».

Еще раз прислушайтесь к доброму совету, синьора Петаччи, смените своих информаторов. Что же касается упомянутого вами разговора Муссолини, только не с Вольфшанце», а с Берлином, то по моей просьбе он договорился с Кальтенбруннером о том, что мне будет предоставлено еще несколько суток для небольшой развлекательной поездки.

– На Корсику, – игриво повела бедрами итальянка. – Обожаю этот остров, ведь это родина Бонапарта.

– Правда, звонить должен был не сам дуче, а кто-то из адъютантов или секретарей.

– Якобы для того, чтобы оставить вас при ставке дуче. Но это так, для дезинформации противника. На самом же деле вас, как никогда раньше, тянет на Корсику, обер-диверсант рейха, туда, поближе… Впрочем, чувствую, что к серьезному разговору на эту тему вы пока что не готовы, – сжалилась над ним Кларета. – Поэтому вернёмся к дуче. Вы согласны со мной? – потянулась через стол Кларета, примирительно прикасаясь пальцами к его руке. Это был жест мольбы.

– В чём?

– В том, что у Италии должен быть один «герой нации». Только один. И этим героем навсегда должен остаться дуче Муссолини.

– А почему вас вдруг так заклинило на его героизме, Кларета? Что происходит?!

– Видите ли, сейчас, когда мы оказались вне стен Рима, приходится учитывать буквально всё, любое обстоятельство, на которое в былые времена, возможно, никто и не обратил бы внимания. Теперь же мы, по существу, являемся изгнанниками Рима. – Женщина вновь притронулась кончиками пальцев к руке штурмбаннфюрера, в которой он держал рюмку с коньяком, и грустно, с извиняющимся видом, улыбнулась.

– Но и в Риме кое-кто тоже чувствует себя изгнанником.

– Уже нет, – решительно и жестко возразила Кларета. —Ситуация изменилась. Теперь те, в Риме, чувствуют себя в седле, так что мы свое время упустили. Хотя поначалу, когда дуче только вернулся в Италию после побега из горнолыжного отеля «Кампо Императоре», при дворе короля царило полное смятение. Время настолько упущено, штурмбаннфюрер, что теперь уже мы вынуждены говорить самим себе правду.

Кларета поднялась, и Скорцени направился вслед за ней, чтобы проводить. Однако у двери, ведущей в гостиную, женщина так резко и неожиданно остановилась, что чуть было не уткнулась в грудь Отто.

– Только ради бога, не увлекайтесь, Скорцени! – страх, с которым она взмолилась об этом, не мог быть поддельным. – Вы же понимаете, что здесь это ни к чему не приведет, – почти шепотом доверилась она гостю. Здесь – ни к чему. Конечно, можно было бы рискнуть…

– Можно было бы?

– А что – нет? У наших офицеров это называется: «Походный вариант»… Когда они предаются ласкам с женщинами при любых возможных условиях. У вас это называется по-иному? – Не ожидая ответа, женщина вновь сдержанно улыбнулась и едва заметным движением провела пальцами по его руке.

– Походная любовь везде называется походной.

«Кажется, она у меня доиграется! – мелькнуло в возбужденном сознании Скорцени. – Это будет один из самых походных, прямо таки маршевых вариантов…».

– К тому же опасность исходит не только от Муссолини. Мне известно, какие чувства испытывает к вам княгиня Сардони.

Скорцени наткнулся на её слова, как на копье телохранителя, и замер. Кларета заметила это, реакция мужчины явно импонировала ей.

– Княгиня Сардони?

– Мария-Виктория, – с кокетливым ехидством подтвердила наложница несостоявшегося властелина мира. Но при этом игриво скосила глазки, давая понять, что с её стороны тайна сия разглашению не подлежит.

– А что, собственно, вам известно о княгине Сардони? – насторожился штурмбаннфюрер.

– Всё, – победно развела руками Кларета, с озорным триумфом взирая на поверженного диверсанта. – Абсолютно всё! Даже то, что княгиня, с которой вы сдружились еще во время операции по похищению Муссолини и с которой вместе готовили похищение папы римского, уже знает о вашем появлении здесь и очень надеется, что я сумею уговорить вас навестить виллу «Орнезия».

– Так это вы должны уговорить меня встретиться с княгиней Сардони?! – интрига, которая по всем канонам подобных встреч уже, казалось, давно исчерпала себя, теперь вдруг приобретала новый виток и совершенно иной сюжет.

– О том, каким несносным грубияном вы способны представать перед женщинами, княгиня мне уже поведала. Не пытайтесь выглядеть еще ужаснее.

– Она никогда не говорила, что дружна с вами. Хотя любая другая не удержалась бы, чтобы не похвастаться таким знакомством.

– Любая другая – да. Но не княгиня… – повертела головой Кларета. – Эта способна молчать.

– Уж не она ли исполняла роль связной между вами и заместителем министра внутренних дел?

– Наконец-то!

– О чем вы?

– Просто я давно ждала этого вопроса. Вы ведь спросили искренне?

– А как еще можно спрашивать о таком?

– Теперь я уверена, что это не княгиня Сардони выдала мою тайну.

– Какую еще тайну? – рассеянно
Страница 23 из 24

спросил обер-диверсант рейха.

– Относительно информации, связанной с Муссолини.

– Не она, конечно. Да и виделись мы с ней давно. У меня появились более надёжные источники. Остальное вам известно.

– А вот мне она рассказала всё. Ну, почти всё, – тотчас же исправила свою оплошность Кларета. – Кое-что я, правда, узнала не по её воле.

– Что и заставило затем княгиню разоткровенничаться с вами. То есть вы сумели принудить её к этому.

– Вот видите, а вы ни с того ни с сего напали на меня: «Замените своих информаторов! Замените информаторов!». Оказывается, они тоже кое-чего стоят.

– Наше величие в непобедимости наших врагов. В непобедимости… побеждаемых нами врагов.

– Фюрер любит такие высказывания.

– Ничего подобного. «Наше величие – в непобедимости наших врагов!» – отныне это мой родовой девиз.

* * *

– Кто это приходил к вам, наш генерал? – возникла в проёме двери Альбина, как только провела гостя.

– Бывший сослуживец. Решил проведать.

– «Бывший сослуживец» из гестапо, решивший проведать, чтобы любезно вручить вам ампулу с ядом, – почти злорадно прокомментировала «Двухнедельная Генеральша».

– О чем это вы, фрау Крайдер?!

– Я была в коморке, что за стеной, с которой начинается чёрный ход. За этой хилой стенкой слышимость лучше, чем если бы я была рядом с вами, в комнате.

– Вот оно что, – вяло отреагировал Бургдорф, прекрасно понимая, что это уже не первый случай подслушивания. – Зря вы так рисковали. Представляете, что было бы, если бы гестаповец заподозрил вас в подслушивании? Если бы он изобличил вас?

– Он, естественно, негодовал бы, но вы-то за меня вступились бы, наш генерал Бургдорф.

– Вот оно, коварство женщины.

– Оказывается, вы уже дослужились до того, что к вам на дом доставляют ампулы с ядом, – не стала Альбина обсуждать с ним извечную легенду о непостижимом коварстве женщины.

– Ни о какой ампуле вы только что не слышали, фрау Крайдер, – смертельно побледнел адъютант фюрера. – А если случайно услышали, то сразу же забыли о ней.

– Не раньше, чем сумею убедиться, что она предназначена не для вас.

– Не для меня, естественно. А почему вы спрашиваете? Только что вы утверждали, что прекрасно слышали весь разговор.

– Преувеличивала. К тому же помешал налёт авиации, которой я всё ещё панически боюсь.

– Но теперь вы знаете, что смерть от яда меня не прельщает, – нервно заверил её Бургдорф. Еще несколько минут назад ему не хотелось выпускать из своих рук талию этой женщины, а теперь не мог дождаться, когда она исчезнет с глаз.

– Я действительно могу верить вам? – взволнованно, едва слышно, спросила Альбина.

– Кто заставляет вас верить или не верить? И вообще, причем здесь вы?

– Странный вопрос, наш генерал Бургдорф.

– Опасаетесь, что труп придётся выносить из вашего дома, со всеми неминуемыми хлопотами по поводу похорон? Успокойтесь, всё равно я раскусил бы эту ампулу вне вашей усадьбы.

– Я опасаюсь вовсе не этого, наш генерал, – вдова всё еще держалась довольно воинственно, и генерала это настораживало. – И не советую разговаривать со мной, как с деревенской домработницей. Кстати, в своём министерстве я ведаю секретной частью.

– Вот уж не смел бы предположить…

– Потому и ведаю, что не смеете даже предположить нечто подобное. И ещё должна предупредить: вы не знали о моей должности до сих пор, не должны знать и впредь.

Бургдорф конвульсивно глотнул воздух, словно только что вырвался из удавки, и, взяв ампулу, осторожно опустил её в нагрудный карман своего кителя.

«Малиново-жасминный привкус, видите ли! Вот, оказывается, каковым будет привкус почётной смерти героя Африки, народного маршала, а также кавалера Рыцарского креста и всех прочих высших наград рейха! Пусть попробует после этого не воспользоваться трудами специалистов из «Особой химической лаборатории Мюллера»! И ничего, что для облагораживания привкуса понадобилось испытывать примесь к цианистому калию на дегустаторе французских духов! Специалист может погибнуть, главное, чтобы зря не погиб его талант».

– Значит, вы не знаете в точности, кому предназначается эта ампула, наш генерал Бургдорф?

– Не смотрите на меня такими испуганными глазами, фрау Крайдер. Когда ампулу вручают тому, кто на неё обречён, его заставляют раскусить, так сказать, в присутствии вестника смерти…

– Скажите уж «палача».

– Не ожесточайтесь, Альбина. Не забывайте, что все мы находимся на войне. Присутствие же вестника смерти необходимо для того, чтобы он мог окончательно удостовериться и со спокойной совестью доложить командованию о выполнении задания.

– Так объяснил этот гестаповец? Очевидно, этот момент я тоже прослушала.

– Ему ничего и не нужно было объяснять. Такова традиция.

– Я не слышала о таковой, – простодушно призналась вдова «двухнедельного». – Кто же тогда удостоен такой чести?

– Для меня важно знать, что вам, Альбина, очень не хочется, чтобы ампула предназначалась для меня.

Крайдер широким мужским шагом прошлась по комнате. Остановившись у столика, налила себе в рюмку коньяку и, лишь сделав пару небольших глотков, стоя спиной к Вильгельму, произнесла:

– Вы не совсем верно поняли меня, генерал Бургдорф. Я пока ещё в точности не знаю, кому предназначается эта порция яда, но, если говорить честно, теперь уже предпочла бы, чтобы предназначалась именно вам.

Только теперь генерал оторвался от своего кресла и удивленно уставился в затылок Альбины. Вот этого услышать от «Двухнедельной Генеральши» он не ожидал.

– Что-то я не пойму вас, фрау Крайдер. До сих пор мне казалось, что вы так же небезразличны ко мне, как и я – к вам.

– Только поэтому предпочла бы, чтобы вы ушли из жизни армейским генералом, а не имперским палачом. Лучше уж самому достойно уйти от пули или яда, чем представать перед германским народом каким-то там «вестником смерти». Что вы так смотрите на меня, генерал Бургдорф? Не смейте называть это жестокостью.

– В мыслях ничего подобного не было, фрау Крайдер. Это уже не жестокость, это мудрость.

15

Они вышли из здания и ступили на аллею, ведущую к курсантской казарме Фридентальских диверсионных курсов, чуть в стороне от которой, за холмистой частью парка, начинался небольшой учебный полигон. Две шеренги могучих клёнов выстроились по обе стороны её, как молчаливые воины охраны. В зеркале небольшого озерца скупо отражалась синяя туча, очертаниями своими напоминавшая обрубленный с носа парусник, с рухнувшей на корму мачтой. А чуть дальше – учебные вышки охраны, учебные блиндажи, к которым следовало подкрадываться, чтобы затем, без единого выстрела, уничтожать всех их обитателей; учебный «железнодорожный переезд» и шлагбаум на «шоссейной дороге»…

Словом, весь тот набор реальной фронтовой жизни, который всем курсантам, уже имевшим за спиной годы горького окопного опыта, приходилось осваивать заново с помощью ножа, мины, удавки, а главное, звериного оскала сражающегося не на жизнь, а насмерть диверсанта.

На полигоне Скорцени и полковнику Курбатову представили только вчера сформированный отряд коммандос-славян, состоявший в основном из успевших зарекомендовать себя в зондеркомандах и карательных полицейских ротах: русских, украинцев, поляков и
Страница 24 из 24

белорусов, а также из хорватов и сербов, в своё время сражавшихся в рядах четников и усташей. Кроме того, среди курсантов нетрудно было обнаружить проходивших здесь специальную подготовку словенцев, болгар, чехов, словаков, боснийцев, македонцев и черногорцев, причём для многих из них это уже была вторая, а то и третья диверсионная школа.

Курбатов молча обходил их строй, внимательно всматриваясь в лицо каждого из новоиспеченных «фридентальцев», словно пытался признать в них хотя бы одного из бойцов своей группы «Маньчжурских легионеров». Что толкнуло их всех на диверсионную тропу? И есть ли среди них хотя бы один диверсант не по воле случая, а по призванию?

– Кто из вас уже успел понять, что оказался в этой школе случайно? – не удержался он, завершив осмотр и встав рядом со Скорцени. – Есть среди вас такие? – повторил он свой вопрос по-немецки.

– В этом строю стоят воины, готовые сражаться за свою Родину, – ответил офицер из хорватского отделения. – Каждый – за свою Родину. Независимо от того, будут они подготовлены в этой школе или вообще нигде не подготовлены.

Услышав этот ответ, Скорцени едва заметно улыбнулся и приказал командиру роты оберштурмфюреру СС увести курсантов на полигон, чтобы начать тренировки.

– Хотя нужно учесть: эти люди решились на подготовку во Фридентале, уже понимая, что война вот-вот закончится, – как бы излил вслух свои сомнения полковник Курбатов.

– Поэтому-то зря вы и смотрели на них с такой сочувственной обречённостью, – ответил Скорцени, провожая взглядом уходящую роту. – Знаете, чем отличается этот славянский легион коммандос от всех остальных, проходивших здесь подготовку со дня открытия этих «Курсов особого назначения»?

– Интересно будет узнать.

– Это уже не те, надёрганные по лагерным баракам уголовники, которым одинаково нечего терять, что по ту, что по эту сторону фронта. Не те растерявшиеся, струсившие, поддавшиеся на агитацию вербовщиков – с одной-единственной мыслью: «Главное —вырваться из лагеря военнопленных или из концлагеря, а там видно будет!..».

– Уверены, что таковых здесь нет?

– Во всяком случае, крайне мало. И не они определяют характер легиона.

– Тогда кто они, эти люди?

– Только что вы видели перед собой будущую элиту славянских народов. Здесь все как один – из аристократических или, по крайней мере, интеллигентных семей. Это проверено. Кроме диверсионных азов они будут изучать светские манеры, умение вальсировать, со светской непринуждённостью вести беседу с иностранными дипломатами и женами отечественных министров.

Курбатов невольно оглянулся на отдаляющийся строй коммандос. Будущая славянская элита шла, не держа ни шага, ни строя, переговариваясь и даже не пытаясь сохранять аристократическую осанку.

– Вы правы, полковник, – прочёл его мысли Скорцени.– Пока что эти «коршуны Фриденталя» мало напоминают офицеров-аристократов. Но при желании инструкторов и самих курсантов всё это: и осанку, и умение сохранять строй, как и умение держать слово офицера, – можно привить, воспитать, возродить. Среди прочего каждый день они будут просматривать специальные фильмы, которые способны настраивать на восприятие воинской выправки у офицеров русской, имеется в виду царской и белогвардейской, армий, а также у офицеров прусской и других воинских школ, которые помогают усваивать и манеры лондонских аристократов, и жертвенность служения Родине и сюзерену, характерную для японских самураев.

– Сам с удовольствием просмотрю эти фильмы, поскольку во время диверсионного рейда по тылам красных, признаться, основательно одичал.

– Вам тоже будет предоставлена такая возможность. Кстати, здесь, в стенах Фриденталя, я запретил какую-либо пропаганду расовой и национальной исключительности.

– Несмотря на то, что все они по убеждениям своим – закоренелые националисты?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/bogdan-sushinskiy/feldmarshal-dolzhen-umeret/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Официальное название корпуса было именно таким: Германский африканский корпус. – Примеч. авт.

2

Название горнолыжного отеля на вершине горы Абруццо, в котором Муссолини содержался под стражей, и откуда в ходе операции «Дуб» Скорцени похитил его. – Примеч. авт.

3

«Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель») – газета, орган Национал-социалистической рабочей партии Германии. Кстати, члены этой партии, и вообще немцы времен Гитлера, никогда «фашистами» себя, в отличие от сторонников дуче Муссолини, не называли, это название им приклеила советская пропаганда. Сами же они вполне справедливо считали себя национальными социалистами. – Примеч. авт.

4

Чин оберштурмбанфюрера, то есть подполковника войск СС, Скорцени присвоили только в октябре 1944 года, после того как он сумел похитить венгерского диктатора Хорти и в результате государственного переворота организовать приход к власти в Венгрии (15 октября 1944 года) фашистской партии «Скрещённые стрелы», возглавляемой Ференцем Салаши. Это повышение в чине Скорцени получил вместе с «Золотым рыцарским крестом». – Примеч. авт.

5

«Народным фельдмаршалом» Роммеля нарёк обер-пропагандист рейха – Геббельс; именно так его чаще всего называли в газетных публикациях и по радио. Он был единственным в рейхе, кто удостоился такого звания. – Примеч. авт.

6

Для полноты воспроизведения ситуации в этом романе использованы, в виде воспоминаний и реминисценций, некоторые эпизоды, связанные с рейдом «Африканского конвоя», которые были описаны в романе «Жребий вечности». – Примеч. авт.

7

Высший фюрер СС и полиции в Италии – именно таковой была официальная должность наместника фюрера в Италии обергруппенфюрера СС Карла Вольфа. – Примеч. авт.

8

Исторический факт. По некоторым сведениям, Кларета Петаччи действительно шпионила за своим любовником, донося заместителю министра внутренних дел Италии о каждом его намерении, каждом решении, каждом государственно-политическом шаге. Кстати, это предательство вовсе не мешало Кларете искренне любить Муссолини, который, судя по всему, так и ушёл из жизни, не узнав о её двурушничестве. – Примеч. авт.

9

Такое кодовое название получила операция по переброске африканских сокровищ Роммеля из Северной Африки в Европу в романе «Жребий вечности». – Примеч. авт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.