Режим чтения
Скачать книгу

Ганнибал. Кровавые поля читать онлайн - Бен Кейн

Ганнибал. Кровавые поля

Бен Кейн

Ганнибал #2

III век до нашей эры. В самом разгаре война между Карфагеном и Римом. Войска блистательного Ганнибала выиграли несколько крупных сражений и продвинулись глубоко на юг Италийского полуострова. Все это время римляне, сжав зубы и отдавая врагу новые и новые территории, избегали генерального сражения и копили силы. Постепенно свежие легионы окружили карфагенян и принудили их остановиться на поле у местечка Канны. В рядах римлян служит молодой воин Квинт из благородной семьи, который, нарушив волю своего отца, не остался дома, а пошел воевать простым пехотинцем. А под началом Ганнибала командует манипулой копейщиков его сверстник Ганнон. В недавнем прошлом их связывала крепкая дружба. Что станет с нею на кровавом поле под Каннами?..

Бен Кейн

Ганнибал. Кровавые поля

© Гольдич В.А., Оганесова И.А., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Артуру, Кэролл, Джоуи, Киллиан и Тому: одноклассникам-ветеринарам из далекого прошлого, которые до сих пор остаются моими верными друзьями

Глава 1

Цизальпийская Галлия, зима

Земля здесь, по большей части плоская и возделанная, обеспечивала зерном соседний городок. Зеленые побеги пшеницы высотою с ладонь были единственным ярким пятном на фоне замерзших полей. Все остальное сильные морозы окрасили в серебристо-белые тона. Дополняли картину низкие черные тучи и стены Викту?мулы, которые высились вдалеке, серые и внушительные. Вдоль дороги, которая заканчивалась у ворот, тянулась маленькая, скучная роща.

За деревьями прятался высокий худой мужчина с бледным лицом, крючковатым носом и поразительными зелеными глазами. Из-под шерстяного капюшона выбилось несколько прядей черных вьющихся волос. Ганнон с беспокойством оглядывал местность, но не видел ничего особенного. Прошло некоторое время с тех пор, как он отправил солдат на поиски провизии. Ганнон стоял здесь совсем недолго, но у него уже онемели ноги, и он тихонько выругался.

Холода не собирались отступать, и снег не таял несколько дней. На Ганнона накатила волна тоски по дому. Этот мир был совсем не похож на его родину на северном побережье Африки, которую он покинул несколько лет назад. Однако юноша по-прежнему мог легко представить массивные стены Карфагена, построенные из песчаника, покрашенного известью, и отражавшиеся от них ослепительные лучи солнца. А еще – великолепную Агору и чуть дальше – изысканные гавани-близнецы. Ганнон вздохнул. Даже зимой в городе, где он родился, было достаточно тепло, и почти каждый день светило солнце, но здесь ему лишь один раз за много недель удалось увидеть бледный желтый диск, появившийся и тут же пропавший в рваной прорехе между серыми тучами.

Пи-и-и-эй. Пи-и-и-эй. Характерный крик заставил Ганнона поднять голову. На фоне серо-белых туч пронеслась пара галок, преследовавших голодного и злобного сарыча[1 - С а р ы ч (канюк) – хищная птица средних размеров, обитающая на территории всей Евразии.]. Знакомая картина, когда маленькие птицы атаковали большую, показалась ему исполненной иронии. «Наша задача гораздо труднее, чем у них», – мрачно подумал он. Чтобы осознать, что Карфаген стал его господином, Рим должен истечь кровью, как никогда прежде. Было время, когда Ганнон думал, что это невозможно. Республика одержала решительную и не вызывавшую сомнений победу над его народом в жестокой и долгой войне, закончившейся целое поколение назад. Поражение наполнило сердца карфагенян ненавистью к Риму, но в конце концов у них появилась надежда расплатиться с врагом за унижение. Однако за последний месяц мир, казалось, перевернулся с ног на голову.

Только безумец мог поверить, что, когда начнется зима, армия сможет, совершив переход через Альпы, пройти несколько сотен миль от Иберии до Цизальпийской Галлии. Однако движимый желанием победить Рим, Ганнибал Барка это сделал. Заключив союз с местными племенами, полководец разгромил значительные силы римлян, отправленные ему навстречу. В результате вся Северная Италия оказалась уязвимой, и Ганнон, который попал в рабство около Капуи, сумел бежать и присоединиться к войску Ганнибала, где встретился с отцом и братьями, считавшими, что он давно погиб.

Теперь все казалось возможным.

В животе у Ганнона заурчало, напоминая, что он получил приказ найти провизию и произвести разведку, а не разглядывать птиц и размышлять о будущем. Его фаланга, состоящая из ливийцев-копейщиков, пряталась у него за спиной, там, где растительность позволяла укрыться от посторонних глаз, и нуждалась в еде не меньше его самого. Однако Ганнону предстояло выполнить еще одно задание, и он посмотрел на пустынную, грязную тропу, которая проходила мимо того места, где он стоял, и вела между хрупкими ростками пшеницы к воротам в город. Ему рассказали о ней часовые. В затянутых льдом лужах тут и там виднелись ямки, говорившие о том, что к Виктумуле рано утром кто-то быстро проскакал на лошади. Ганнон не сомневался, что это был посыльный с сообщением о приближении армии карфагенян.

Легкая улыбка промелькнула на его губах, когда он представил, какая в городе поднялась тревога.

После победы Ганнибала у реки Требии все римляне на расстоянии сотни миль[2 - Древнеримская миля (миллиатрий) равна 1482 м.] от нее жили в постоянном страхе за свою жизнь. Люди бросали фермы, бежали из деревень и даже маленьких городов; охваченные ужасом горожане спешили укрыться там, где имелись толстые стены и гарнизон, который их защитит. Разразившаяся паника сыграла карфагенянам на руку. Измученные тяжелым переходом через Альпы, а затем яростным сражением с объединенной консульской армией, они отчаянно нуждались в отдыхе и возможности залечить раны. Сотни воинов, раненых и тех, кто не пострадал в бою, погибли, став жертвой жестоких холодов, начавшихся после битвы. Из тридцати с лишним слонов в живых остались всего семь.

Отличавшийся благоразумием и осторожностью Ганнибал приказал своему ослабленному войску отдыхать. Все незначительные обязанности были отменены на неделю. Брошенные местными жителями фермы и дома оказались настоящим благословением, поскольку для того, чтобы забрать оттуда провизию и все, в чем нуждалась армия, требовались всего несколько человек и пара мулов.

Однако довольно скоро провизия закончилась, а следом и все, чем их снабдили новые союзники – галлы. Тридцать тысяч мужчин ежедневно поглощали огромное количество зерна, и именно по этой причине карфагеняне неделю назад разбили здесь свой лагерь и сейчас шли маршем на Виктумулу. Им стало известно, что запасов, имеющихся в городе, армии Ганнибала хватит на несколько недель. Полководец выслал патрули, среди которых была и фаланга Ганнона, чтобы перед боем разведать обстановку и изучить местность. Ганнон получил приказ вернуться, только если он обнаружит признаки вражеской засады; в противном случае он должен был держаться рядом с городом до тех пор, пока основные силы до него не доберутся, – примерно день или два.

Он остался доволен, не обнаружив нигде признаков людей. Если не считать одной схватки с неприятелем, из которой они вышли победителями, и ночи, проведенной в
Страница 2 из 31

галльской деревне, где к ним отнеслись очень дружелюбно, казалось, будто они попали в страну, населенную призраками. Кавалерия Ганнибала, проводившая разведку далеко впереди, принесла гораздо более интересные новости. Большая часть тех, кто остался в живых после недавнего сражения, нашли убежище в Плацентии, находившейся в пятидесяти милях к юго-востоку. Другие бежали на юг, туда, где их не могли достать карфагеняне, остальные – никто не знал, сколько – попрятались в городках вроде Виктумулы. Несмотря на уверенность, что город падет под натиском армии Ганнибала, Ганнон решил рискнуть и подобраться к нему немного ближе, чем кавалеристы. Он хотел выяснить, с каким количеством защитников им придется иметь дело; возможно, ему даже удастся нанести удар по вражескому патрулю. И тогда он сможет снова завоевать расположение своего полководца.

Ганнон с печалью размышлял о том, что пока дела обстояли не слишком благополучно. С того самого момента, как Ганнибал собрал большую армию и захватил Сагунт, снова вступив в противостояние с Римом, Ганнон мечтал только об одном – присоединиться к полководцу в его борьбе. Да и какой карфагенянин, в жилах которого течет горячая кровь, не хотел отомстить римлянам за то, что те сделали с их народом? Сначала, после того, как Ганнон снова встретился со своими родными, все шло хорошо. Ганнибал оказал ему честь и назначил командиром фаланги. Однако довольно скоро все изменилось.

Сердце быстрее забилось в груди молодого человека, когда он вспомнил, как докладывал Ганнибалу о том, что сделал во время засады на римский патруль за несколько дней до битвы при Требии. Услышав его рассказ, военачальник пришел в неописуемую ярость и каким-то чудом не приказал распять Ганнона, а вместе с ним и его братьев Бостара и Сафона за то, что те не вмешались. С тех пор только слепец не заметил бы, как изменилось к нему отношение Ганнибала.

Во время той засады он отпустил двух римских кавалеристов – Квинта, своего бывшего друга, и Фабриция, отца Квинта. «Возможно, я поступил глупо», – подумал Ганнон. Если бы он их убил, жизнь была бы намного проще. А теперь, чтобы восстановить доброе имя и репутацию, он вызывался добровольцем во все патрули и самые опасные вылазки. Но пока все оставалось по-прежнему. Ганнибал даже виду не показывал, что замечает его…

Охваченный раздражением, Ганнон пошевелил внутри кожаных сапог пальцами ног, пытаясь вернуть им чувствительность, – ничего не вышло, и он разозлился еще больше. Вот он стоит тут, на жутком холоде, и уже, наверное, отморозил не только конечности, но и все интимные части тела, исполняя приказ, который обречен на поражение. Какие у него шансы оценить силы противника, засевшего за стенами Виктумулы? А устроить засаду на вражеский патруль? Армия Ганнибала приближается, и вероятность того, что какого-нибудь легионера пошлют в разведку за стены города, ничтожно мала.

Ганнон задумался о событиях, ставших причиной немилости военачальника. Несмотря на то, что Квинт был сыном его хозяина, они подружились, и карфагенянин считал, что убивать его неправильно – ведь, среди прочего, Квинт дважды спас ему жизнь. Долг есть долг, так считал Ганнон. И, когда наступает подходящий момент, его следует вернуть, даже под угрозой наказания. Он пережил гнев Ганнибала, а потом и сражение. И это само по себе доказывало, что он поступил правильно – и боги пока на его стороне.

Когда все закончилось, Ганнон принес щедрые подношения Танит, Мелькарту, Баал Сафону и Баал Хаммону, главным богам Карфагена, в благодарность за то, что они его защитили. Он невольно вскинул голову, надеясь, что, если повезет, они и дальше будут его оберегать. И в конце концов он сумеет собрать столь необходимые Ганнибалу сведения.

Ганнон внимательно, с вновь вспыхнувшим интересом посмотрел на Виктумулу. Из труб в небо поднимались тонкие пальцы дыма – единственное доказательство того, что город не брошен. Оборонные сооружения производили сильное впечатление: за глубоким рвом высились каменные стены с круглыми башнями. И карфагенянин не сомневался, что на бастионах установлены катапульты. Так что ни ему, ни его людям в город не пробраться. Восточную границу Виктумулы защищал извилистый Падус, могучая река, благодаря которой земли здесь были такими плодородными. На западе раскинулись еще поля; а вдалеке Ганнон разглядел очертания большой виллы с множеством построек, и сердце затрепетало у него в груди от внезапно появившейся надежды. Может быть, там кто-то есть? Очень даже возможно. Владения располагались так близко от городских стен, что упрямый хозяин вполне мог чувствовать себя в безопасности. Что, если он вывез все ценное, а сам остался в доме до тех пор, пока не появится враг? Ганнон не раздумывая принял решение. По крайней мере, попытаться стоило. Они подберутся к вилле в темноте и, если там никого не окажется, возможно, найдут какую-нибудь еду. Если же нет, больше шансов отыскать провизию у них не будет, поскольку они использовали все возможности.

Впрочем, он колебался, прежде чем принять окончательное решение. Его план означал, что он может раскрыть свое присутствие защитникам города. А когда враги поймут, что здесь всего одна фаланга, они могут их атаковать. И тогда все погибнут – он и его солдаты. Ганнон сказал себе, что этого не случится. С другой стороны, удастся ли им найти что-нибудь полезное? Он изо всех сил сражался с нежеланием идти на риск и сомнениями. У него будут еще возможности вновь завоевать расположение Ганнибала. Например, он покроет себя славой во время битвы за город. Или в следующем бою. И полководец поймет, что он, Ганнон, достоин доверия.

Время до наступления темноты тянулось бесконечно долго. Солдат Ганнона, которых было чуть меньше двух сотен, постепенно охватывало беспокойство, становившееся все сильнее. Они уже много дней мерзли и устали от тягот походной жизни, но, по крайней мере, могли каждый вечер разводить костры. Сегодня Ганнон запретил им это, и его людям пришлось использовать одеяла вместо дополнительных плащей и ходить взад-вперед по роще, чтобы хоть как-то согреться.

Надеясь, что они найдут провизию на вилле, в качестве утешения Ганнон позволил им доесть остатки пайков. Конец дня и вечер он провел, переходя от одной группы к другой, как учил Малх, его отец; шутил, делился вяленым мясом и обращался к ним по именам, которые постарался запомнить, когда получил командование.

Копейщики – в красных туниках и бронзовых конических шлемах, точно таких же, какие Ганнон с раннего детства видел в Карфагене, – почти все были ветеранами, годившимися ему в отцы, и принимали участие в стольких кампаниях, что и не сосчитать. Они последовали за Ганнибалом из Иберии и пересекли Альпы, оказавшись в самом сердце вражеских земель и потеряв по пути примерно половину своих товарищей. Всего несколько недель назад Ганнона пугала бы необходимость командовать такими солдатами. В Карфагене он прошел военную подготовку, но ни разу не вел за собой людей. Впрочем, ему пришлось срочно этому научиться, когда Ганнибал назначил его командиром фаланги. Это произошло после бегства Ганнона из рабства – что было похоже на чудо – и путешествия с Квинтом на север. Возглавив фалангу ливийцев, он
Страница 3 из 31

организовал засаду, а затем вместе с ними пережил жестокое сражение при Требии. Кое-кто из ливийцев все еще бросал на него презрительные взгляды, когда думали, что он не смотрит, но большинство приняли командира и даже стали уважать – так ему казалось. Судьба улыбнулась Ганнону, позволив спасти жизнь Муттумбаала, своего заместителя, во время недавней схватки с врагом, и теперь тот относился к нему с уважением, что очень помогло Ганнону занять свое место в фаланге. Когда небо начало темнеть, он подумал, что скорее всего именно по этой причине ворчание солдат не переросло в нечто более угрожающее.

Убедившись, что с трудом различает во мраке даже свои руки, Ганнон отдал приказ выступать. Большинство людей укладывалось спать почти сразу после наступления темноты, и карфагенянин решил, что, если на вилле кто-то есть, они наверняка поступили так же. С довольным ворчанием и стонами солдаты вышли из-за деревьев, поднимая и опуская массивные щиты и делая выпады копьями, чтобы размять мышцы, скованные холодом. Кольчуги, которые многие сняли с тех, кто пал в сражении у Требии, тихонько позвякивали, хрустела замерзшая земля под сандалиями, тут и там слышался приглушенный кашель. Офицеры отдавали короткие приказы, и солдаты выстроились в боевой строй – двадцать человек в ширину и десять в глубину. Прошло совсем немного времени, прежде чем они были готовы к бою. Воздух, густой от дыхания, казалось, гудел от напряжения.

Вдалеке Ганнон видел крошечные красные точки, медленно передвигающиеся по бастионам: легионеров, которым не повезло нести ночную стражу. Он ухмыльнулся. Римляне на стене понятия не имели о том, что он и его фаланга прячутся в темноте и наблюдают за ними. И что их факелы дают достаточно света, чтобы он смог найти дорогу до виллы.

– Готовы? – шепотом спросил Ганнон.

– Все, как один, командир, – ответил Муттумбаал, худой, с вечно печальным лицом, чье длинное имя, естественно, сократили, в результате чего получился Мутт.

– Пойдем шагом. Старайтесь производить как можно меньше шума. И никаких разговоров!

Ганнон подождал, когда его приказ услышат все, затем, перехватив понадежнее собственный щит и выставив перед собой копье, сделал шаг вперед, в темноту.

Наверняка определить было невозможно, но примерно в трехстах шагах от городской стены Ганнон остановился и показал Мутту, что остальные должны последовать его примеру. Подняв голову, он принялся изучать бастионы и прислушался. Они во мраке, за пределами видимости, да и катапульты не могли их достать. Когда он услышал голоса часовых, надежда, что им удастся незаметно мимо них пробраться, превратилась в уверенность. И, тем не менее, внутри у Ганнона все сжималось от напряжения по мере того, как они приближались к темной вилле. Он вздрогнул, когда закричала сова, но постарался прогнать беспокойство. Карфагеняне не считали сову вестником несчастья, и Ганнон узнал о том, что римляне боятся ее крика, когда жил в доме Квинта. И все же он порадовался, что его солдатам не известно о предрассудках римлян.

Карфагенянин медленно и осторожно пробирался дальше, и вскоре впереди выросла вилла, безмолвная и мрачная, точно гробница. Ганнон почувствовал, как сердце сжимается еще сильнее, но продолжал идти вперед. «Сейчас все дома в Италии выглядят именно так, – сказал он себе. – А собаки не лают, потому что хозяева забрали их в дом». Тогда, вопил его внутренний демон, ты ничего не найдешь. И ты наивный дурак, если думаешь, что обитатели дома не забрали провизию, потому что она нужна Виктумуле не меньше, чем вам.

Вспомнив помпезные лекции, которыми потчевал его старший брат Сафон, Ганнон сжал зубы. С точки зрения разведки то, что он делал, было разумно. Да и отступить он уже не мог, поэтому сказал себе, что они быстро проверят виллу и вернутся назад.

Командир решил оставить Мутта и его людей снаружи на посту, чтобы они следили за появлением солдат со стороны города. Если это произойдет, Мутт должен свистнуть, предупреждая Ганнона, дабы они могли, не привлекая внимания, отойти. Пока Мутт будет стоять на страже, четыре отряда по десять человек войдут на территорию виллы. Один, под командованием самого Ганнона, проберется в дом, в то время как остальные с надежными копейщиками во главе будут искать в других постройках провизию.

Ганнон осторожно подошел к маленькому окошку в южной стене виллы и заглянул в узкую щель в деревянных ставнях. Внутри царил непроглядный мрак. Тогда он приложил ухо к холодному дереву и некоторое время прислушивался, но не уловил ни единого звука. Успокоившись немного, юноша выбрал тех, кто пойдет с ним.

– Будь осторожен, командир, – прошептал Мутт.

– Обязательно. И помни: если поймешь, что приближаются римляне, ты должен сразу отступить. Я не хочу потерять людей в бессмысленной схватке.

– А ты, командир?

– Мы вас догоним. – Ганнон наградил его уверенной улыбкой. – Займи свою позицию.

Мутт отсалютовал и скрылся из виду, а за ним – и остальная фаланга. После этого Ганнон повел за собой свой отряд. Три группы с копейщиками во главе шагали рядом с колонной командира. Они прошли вдоль восточной стены и остановились около угла дома, за которым начинался двор. Прежде чем выйти из тени, Ганнон быстро осмотрелся. В темноте он не смог увидеть многого, но различил очертания мощеных тропинок и ухоженных растений и деревьев: значит, это сад, решил он. Чуть дальше, в сторону города, были сараи, конюшни и большой амбар. Никакого движения или признаков, что на вилле есть люди, он не заметил. Еще больше успокоившись, Ганнон повернулся к трем командирам-копейщикам.

– Обыщите все строения. Берите только провизию. Будьте настороже. Если столкнетесь с серьезным сопротивлением, отступайте. Мне не нужно, чтобы вы геройствовали в темноте. Все ясно?

– Да, командир, – прошептали все трое одновременно.

Ганнон завернул за угол и почувствовал, что солдаты последовали за ним. В тишине прозвучал металлический звон, когда чье-то копье задело шлем идущего впереди, и командир бросил сердитый взгляд через плечо, но не остановился. Если им повезет, этот звук не разбудит тех, кто, возможно, спит в доме. Ганнон вел своих людей вдоль стены, пытаясь отыскать главный вход. И вскоре обнаружил его в двадцати шагах дальше: самую обычную деревянную дверь, мощную, укрепленную металлическими пластинами, запертую на ключ. Ганнон прижал пальцы к ее поверхности и толкнул. Ничего не произошло. Тогда он надавил сильнее. И снова ничего. Сердце отчаянно колотилось у него в груди.

Неужели внутри кто-то есть, или хозяева виллы заперли дверь, когда ушли в город?

Ганнон спиной чувствовал взгляды своих солдат, но изо всех сил старался не обращать на них внимания. Перед ним стояла дилемма: если он попытается силой открыть дверь – обязательно разбудит тех, кто в доме, если они там есть; с другой стороны, он не хотел уходить с пустыми руками. Вдруг там никого нет, а он даже не попытается войти?

Карфагенянин отошел от двери и поднял голову, пытаясь понять, высока ли крыша. Отложив в одну сторону щит и копье, он подозвал трех ближайших солдат.

– Богу, ты со мной. – Когда самый низкий из троицы поспешил к нему, Ганнон ткнул пальцем в двоих оставшихся. – Вы нас подсадите.

Они уставились на него, не
Страница 4 из 31

понимая, что он задумал.

– Мы с Богу заберемся наверх, спрыгнем на другой стороне и откроем ворота изнутри.

– Может быть, мне пойти вместо тебя, командир? – спросил тот из солдат, что был старше.

Ганнон даже не стал рассматривать его предложение – кровь бушевала в жилах, и он не хотел останавливаться.

– Нет, нам потребуется всего пара минут.

Они послушно подошли ближе и сделали замок из рук.

Ганнон поставил одну ногу на их переплетенные пальцы, и они тут же подбросили его вверх. Он вскинул руки для равновесия, перебросил другую ногу через край и выбрался на крышу. Нижняя часть его панциря громко звякнула о черепицу. Проклятье! Скорчившись на месте, Ганнон замер. Несколько мгновений он прислушивался к тишине, и тут в саду появился мужчина, который закашлялся и проворчал:

– Проклятые коты, вечно шляются по крыше, – произнес он на латыни.

Ганнон ждал, чувствуя, как грохочет в груди сердце, когда мужчина вернулся на свой пост, прямо под ним. Получалось, что хозяин скорее всего в доме. Что делать? Ему потребовалось всего мгновение, чтобы принять решение. Если он сейчас уйдет и не проверит, что внутри, будет всю жизнь жалеть о том, что мог обнаружить там что-нибудь полезное для Ганнибала. Да и чем он рискует? Они с Богу легко справятся со старым, слабым рабом. Этот идиот наверняка снова уснул.

Карфагенянин наклонился через край и поманил Богу, шепотом предупредив, чтобы тот проследил за своей кольчугой, и тот бесшумно взобрался на крышу.

– Внизу один человек, – прошептал Ганнон. – Я пойду первым. Ты за мной.

Осторожно, стараясь не касаться панцирем и концом ножен глиняной черепицы, Ганнон на согнутых коленях начал медленно двигаться вперед. Добравшись до конька, он посмотрел вниз и увидел обычный двор, похожий на тот, что был в доме Квинта: прямоугольник, выложенный плитками, по краям декоративные кусты и статуи. Почти все остальное пространство занимали фруктовые деревья и виноградник, посередине – фонтан, сейчас замерзший. И ни одного живого человека.

Успокоившись, Ганнон сполз на внутреннюю часть крыши и сразу понял, что, если он хочет спуститься вниз без проблем, ему придется сесть. А это означало, что панцирь снова ударится о черепицу и привлечет внимание стража. Значит, есть только один выход: встать, пройти вперед, набрать скорость и спрыгнуть вниз. Ганнон поделился с Богу своим планом и велел ему сразу следовать за ним. Он предположил, что упадет примерно с высоты своего роста, приземлится на мозаичный пол, перекатится, вскочит на ноги, вытащит меч и убьет стража, а потом откроет дверь, чтобы впустить внутрь своих людей.

Ганнон не ожидал, что приземлится прямо на слугу, охраняющего вход, который снова вышел наружу.

Оказалось, что это вовсе не слуга, а ветеран-легионер, триарий, в полном боевом снаряжении.

Ганнон понял, что его план провалился, когда они оба упали, размахивая руками и ногами. К несчастью, из них двоих именно карфагенянин ударился головой о землю. Шлем немного смягчил удар, но Ганнон все равно на мгновение потерял ориентировку в пространстве. Чувствуя сильную боль, он попытался оценить обстановку, но получил мощный удар от разъяренного триария и снова приложился шлемом о землю. Каким-то непостижимым образом ему удалось высвободиться из державших его рук и встать на ноги. Триарий тут же последовал за ним. В мерцающем свете лампы, висевшей в алькове в стене, они принялись изучать друг друга, не в силах скрыть потрясения от того, что увидели.

«Что, во имя Баал Хаммона, здесь делает легионер?» – подумал Ганнон, сражаясь с паникой и понимая, что он тут явно не один.

– Богу! Спускайся, быстро!

– Властители небесные, ты из армии Ганнибала! Просыпайтесь! Подъем! На нас напали! – выкрикнул римлянин.

Ганнон быстро оглянулся на дверь в воротах, и сердце замерло у него в груди. Она была не просто закрыта на засов, на ней висел огромный замок. Он снова перевел глаза на триария и увидел, что на позолоченном ремне у него висит связка ключей. Громко выругавшись, Ганнон выхватил меч, понимая, что должен как можно скорее прикончить римлянина и впустить внутрь своих людей.

Громко призывая товарищей, триарий вытащил гладиус и завопил:

– Ах ты, вонючий гугга!

Ганнона и прежде называли «крысенышем», но оскорбление по-прежнему причиняло боль. Вместо ответа он направил свой меч в живот врага и рассмеялся, когда триарий дернулся в сторону, не сумев отбить удар.

– Это я вонючий крысеныш? Да от тебя разит хуже, чем от свиньи.

С крыши послышался грохот. В следующее мгновение появился Богу, которому хватило здравого смысла приземлиться с дальней стороны от триария, и тот громко выругался, потому что не мог сражаться сразу с двумя противниками. Однако вместо того, чтобы броситься бежать, он отважно отступил в арку, обрамлявшую вход, перекрыв обоим карфагенянам подступы к двери.

Ганнон услышал громкие голоса во дворе и понял, что им нужно спешить.

– Богу, атакуй его! – крикнул он.

Когда копейщик начал наступать, Ганнон сделал вид, что собирается нанести удар по левой ноге римлянина. Тот попытался отступить, чтобы оказаться вне пределов досягаемости, а Ганнон вскинул вверх правую руку и врезал рукоятью меча врагу в лицо. Раздался громкий треск сломанного носа, потом крик боли, из ноздрей триария хлынула кровь, и он сделал шаг назад. Ганнон, точно змея, атакующая мышь, метнулся к нему и изо всех сил вонзил клинок в плоть римлянина в том месте, где заканчивалась верхняя часть кольчуги. Миновав позвоночник, меч погрузился в тело врага почти до самой рукояти. Глаза триария вылезли из орбит, на губах появилась кровавая пена, и он умер.

Застонав от усилия, Ганнон вытащил меч из его тела и закрыл глаза, чтобы хоть как-то защитить их от хлынувшей крови. Затем он наклонился к упавшему на землю триарию, быстро сорвал с ремня связку ключей, оглянулся и тут же пожалел, что сделал это. В их сторону через двор бежали по меньшей мере дюжина полуодетых триариев.

– Останови их! – крикнул он Богу и быстро повернулся к двери, по которой с внешней стороны колотили сразу несколько кулаков.

– Командир? Ты в порядке? Командир? – выкрикивали его люди.

Ганнон не стал тратить время и отвечать. Первым делом он снял засов, затем выбрал на связке ключ, вставил в замок и повернул влево. Ничего. Повернул вправо – с тем же результатом.

Сражаясь с паникой, Ганнон взял другой ключ. Он услышал, как по мозаичной плитке стучат сандалии, потом сердитые крики, когда римлянине обнаружили тело своего товарища. Богу издал боевой клич, и всего в дюжине шагов от Ганнона зазвенело оружие. Близко, как же они близко! Он возился с большим ключом, ему никак не удавалось вставить его в замок; он изо всех сил боролся с воплем отчаяния, готовым сорваться с губ, но заставил себя не торопиться. В конце концов, ключ вошел в замок, легче, чем предыдущие, и у Ганнона появилась надежда, что все получится. Он повернул ключ влево… ничего не произошло. Однако он не потерял самообладания, повернул ключ вправо и в этот момент услышал у себя за спиной стон.

– Я ранен, командир! – крикнул Богу.

И тут Ганнон совершил фатальную ошибку: он обернулся, чтобы посмотреть. В этот момент сразу два триария бросились в атаку. Богу сделал выпад копьем в того, что
Страница 5 из 31

был без щита, но второй получил возможность к нему подобраться, с силой ударил Богу щитом и прижал его к стене, и тут Ганнон понял, что триарий не собирался убивать копейщика – он давал возможность своим товарищам промчаться мимо и добраться до него.

Ганнон повернулся назад к замку – но слишком поздно. Слишком поздно попытался повернуть ключ. В следующее мгновение что-то ударило его в затылок, перед глазами рассыпался целый каскад искр, и его мир превратился в узкий туннель впереди. Он видел только свою руку: пальцы медленно разжались, и он выронил ключ, который повернулся в замке недостаточно для того, чтобы открыть дверь в стене. Будто издалека, Ганнон слышал крики своих солдат, мешавшиеся с голосами римлян. Ему отчаянно хотелось им ответить:

– Я иду!

Но голос не слушался. Силы тоже его оставили, колени подкосились, и он никак не мог этому помешать. Ганнон упал и погрузился в черный мрак.

Он пришел в себя, мгновенно захлебнулся и принялся откашливаться, когда ему на голову вылили ведро ледяной воды. Охваченный страхом и яростью, Ганнон попытался понять, где находится, и обнаружил, что лежит на спине, на холодном каменном полу – но где, он не имел ни малейшего представления. Юноша попробовал встать, но обнаружил, что у него связаны руки и ноги. Стараясь не обращать внимания на жуткую головную боль, какой до сих пор ему испытывать не доводилось, Ганнон заморгал, чтобы избавиться от воды, заливавшей глаза. Двое мужчин – судя по тому, как они выглядели, триарии – смотрели на него и ухмылялись. Они почти касались головами низкого потолка, Ганнон понял, что он в темнице, и его сердце наполнил ужас. Проклятье, где он?

– Хорошо выспался? – спросил тот из триариев, что стоял слева, неприятного вида тип с косящими глазами.

– Ты неплохо отдохнул, – сказал его напарник с фальшивой заботой в голосе. – Пришла пора немного поболтать.

Ганнон не сомневался, что разговор с ними не принесет ему ничего, кроме боли и страданий; он изо всех сил прислушивался, но снаружи не доносилось шума сражения, не звенело оружие, и внутри у него все похолодело. Мутт и его люди ушли, если он все еще на вилле.

Первый триарий понял, о чем он думает, и презрительно рассмеялся.

– Здесь тебе неоткуда ждать помощи. Мы в полной безопасности, за стенами Виктумулы.

Ганнон услышал стон, посмотрел налево и увидел, что в нескольких шагах от него лежит Богу, на тунике которого в области живота расползлось большое кровавое пятно; рана на левой ноге тоже выглядела серьезной.

Только я и Богу. Ганнон громко выругался на своем родном языке и снова услышал смех.

– Пытаешься понять, почему твои люди не смогли взломать дверь?

Да, Ганнон именно об этом сейчас думал, но постарался придать своему лицу невозмутимое выражение. Его враги не знали, что он говорит на латыни.

– Они сбежали, как только услышали сигнал тревоги, – сказал второй солдат своему товарищу. – Мы не могли поверить такому везению. Они, наверное, подумали, что к нам на помощь из города пришлют подкрепление. Тупые ублюдки.

Ганнон вдруг почувствовал, что страшно устал. «Они выполнили мой приказ», – подумал он.

– Знали бы они, что сигнал трубы был пустым звуком и мы не ждали никакой помощи…

Ганнона затошнило от одной мысли об этом, и он закрыл глаза, но пинок под ребра заставил его снова их открыть. Он попытался откатиться в сторону, чтобы хоть как-то защититься от следующего удара, и получил пинок в спину. Понимая, что сопротивляться бесполезно, юноша приготовился к новой вспышке боли.

– Хватит, – послышался другой голос. – Мне решать, когда эти червяки будут наказаны.

Ганнон услышал, как триарии встали по стойке «смирно».

– Да, командир. Извини, командир.

– Поднимите его.

Ганнон почувствовал, как чьи-то руки схватили его под мышки и резко поставили на ноги. Он огляделся по сторонам и увидел, что находится в мрачном квадратном помещении из камня и без окон. Свет маленьких ламп выхватывал из темноты сырость на стенах и падал на стоявший у стены стол с набором пугающих на вид инструментов – каждый с острым лезвием или колючками. Присутствие горящей жаровни означало, что им с Богу уготованы страшные мучения. Пришедший офицер молча и равнодушно наблюдал, как триарии подняли Ганнону руки и прикрепили веревку, которой были стянуты его запястья, к крюку на потолке. Когда под весом тела затрещали плечевые суставы, Ганнон испытал новую, невыразимую боль. В отчаянии он попытался достать ногами до пола, но сумел только коснуться его краем сандалии. Пол был совсем близко, но ему удалось лишь на несколько мгновений перенести на ноги весь свой вес. Задыхаясь от отчаяния и боли, он поднял голову.

И был потрясен, узнав стоявшего перед ним приземистого офицера – квадратный подбородок, гладко выбритая кожа, лет тридцать пять. Именно ему он сохранил жизнь во время стычки с римским патрулем около недели назад, чтобы спасти Мутта. Он был бы сейчас пленником, которым занимался бы другой палач.

Ганнон понял, что офицер его не узнал, но у молодого человека появился крошечный шанс, что это ему поможет, и Ганнон ухватился за разгоревшуюся искру надежды.

Офицер мрачно рассмеялся.

– Очень больно, да? Считай, тебе повезло, потому что я мог приказать связать твои руки за спиной. Тогда в тот момент, как тебя подняли бы в воздух, плечевые суставы не выдержали бы нагрузки. – Он нахмурился, когда Ганнон ничего не ответил. – Не понимаешь ни одного слова?

Ганнон промолчал.

– Подвесьте второго, – приказал офицер.

С бессильной яростью юноша смотрел, как триарии притащили стонущего Богу и тоже подвесили его на крюк. Через некоторое время в его глазах появилось осмысленное выражение, и он попытался улыбнуться, но получилась лишь гримаса боли.

– С нами все будет хорошо, – прошептал ему Ганнон.

– Все в порядке, командир. Тебе не нужно меня обманывать.

Ганнон собрался ему ответить, но слова так и не сорвались с его губ, потому что он увидел свежую кровь, которой насквозь пропиталась туника Богу. Они оба знали, что умрут здесь, и делать вид, что это не так, не имело смысла.

– Да облегчат боги наш путь.

– Молчать! – рявкнул офицер и щелкнул пальцами. – Найдите идиота-раба, о котором мы говорили.

– Слушаюсь, командир. – Косоглазый солдат направился к двери.

– Нет нужды звать раба, я достаточно хорошо говорю на латыни, – сказал Ганнон.

Офицер сумел скрыть свое удивление и громко рявкнул:

– Откуда ты знаешь мой язык?

– У меня был учитель-грек в детстве.

Офицер приподнял бровь.

– Значит, нам попался цивилизованный гугга?

– Многие из нас прекрасно образованы, – сдержанно проговорил Ганнон и получил в ответ удивленный взгляд.

– А твой человек говорит на латыни?

– Богу? Нет.

– Значит, у вас тоже существуют различия между классами, – задумчиво произнес офицер, бросив презрительный взгляд на своих солдат. – Однако у тебя не греческий акцент. Твой латинский звучит так, будто ты из Кампании.

Теперь пришла очередь Ганнона удивляться. Впрочем, ничего странного в том, что он говорил на латыни, как Квинт и его родные, не было.

– Я жил в Южной Италии, – признался он.

Римлянин подошел ближе и толкнул Ганнона в спину, тот качнулся вперед, и его ноги перестали касаться пола, а руки
Страница 6 из 31

вывернулись в суставах назад. Юноша взвыл от боли.

– Не лги мне! – выкрикнул офицер.

Охваченный отчаянием карфагенянин попытался уменьшить давление на плечи, изо всех потянулся вниз, и ему удалось совсем чуть-чуть замедлить движение, но тут его снова пронзила острая боль.

– Я сказал правду. Моего друга и меня захватили на море между Карфагеном и Сицилией. Меня купила семья из Кампании. Я жил недалеко от Капуи около года.

– Как звали твоего хозяина? – быстро и требовательно спросил офицер.

– У меня нет хозяина, – гордо вскинув голову, ответил Ганнон.

И тут же задохнулся от удара в солнечное сплетение; его окатила новая волна боли, когда плечи приняли на себя вес его тела. Его затошнило, и он сплюнул на пол.

Офицер подождал немного, а потом приблизил лицо к покрасневшему, кашляющему Ганнону.

– Я очень сомневаюсь, что твой хозяин подарил тебе свободу, чтобы ты мог присоединиться к армии Ганнибала. А значит, ты все еще его раб. Тебе понятно?

Спорить было бесполезно, но Ганнона охватила ярость.

– То, что меня захватили пираты, не сделало меня проклятым рабом. Я свободный человек и карфагенянин!

За свою вспышку он получил очередной сильный удар, и его снова вырвало остатками жидкости, которая еще была в желудке. Ганнон пожалел, что не попал на ноги своего мучителя, но тот успел отступить на пару шагов назад. Он стоял и терпеливо ждал, когда пленника перестанет рвать, а потом прошептал ему на ухо:

– Если тебя продали римскому гражданину, ты раб, и не важно, нравится тебе это или нет. Я не собираюсь с тобой препираться, и, надеюсь, у тебя тоже хватит здравого смысла со мной не спорить. Как звали твоего хозяина?

– Гай Фабриций.

– Никогда о нем не слышал.

Ганнон ожидал нового удара, но его не последовало.

– Его жену зовут Атия. У них двое детей, Квинт и Аврелия. Их ферма находится примерно в половине дня пути от Капуи.

– Продолжай.

Ганнон рассказал о своей жизни в доме Квинта, о том, что он подружился с Квинтом и Аврелией, и о визите в их дом Гая Минуция Флакка – аристократа, занимавшего исключительно высокое положение. Он не стал упоминать Агесандра, надсмотрщика, который превратил его жизнь в кошмар, и не рассказал, что пытался разыскать своего друга Суниатона.

– Ладно, достаточно. Может быть, ты действительно был рабом в Капуе. – В глазах офицера появилось задумчивое выражение. – Значит, ты сбежал, когда узнал, что Ганнибал вошел в Цизальпийскую Галлию?

Ганнон решил, что скорее умрет, нежели признается в том, что прятался в ночи, точно дикий волк.

– Нет. Меня отпустил Квинт, сын моего хозяина.

На лице офицера появилось недоверие.

– И ты рассчитываешь, что я в это поверю?

– Это правда.

Офицер недоверчиво фыркнул.

– А где был его отец, когда он тебя отпустил? И мать, кстати?

– Фабриций ушел с армией. Атия же не имела ни малейшего представления о том, что задумал ее сын.

– Маленький гаденыш! Не хотел бы я иметь такого сына… – Офицер покачал головой. – Впрочем, все это не имеет значения. Гораздо важнее другое: что ты и твои люди делали ночью около виллы?

Ганнон решил, что правда ничего не изменит, а потому ответил:

– Я надеялся найти кого-нибудь, кто знает, сколько в городе защитников.

– И ты нашел такого человека! Меня! – прохрипел офицер. – Но я тебе не скажу.

Дерьмо!

– Значит, ты производил разведку для Ганнибала?

Ганнон кивнул.

– Говорят, его армия направляется сюда, это так?

– Да.

Офицер секунду молчал, а потом спросил:

– Сколько?

– Около пятидесяти тысяч, – соврал Ганнон.

Лицо офицера потемнело, и карфагенянин испытал мрачную радость.

– Каждый день к его армии присоединяются все новые и новые жители Галлии.

Произнеся эти правдивые слова, Ганнон понял, что погорячился. Следующий удар был самым сильным из всех, а боль – такой невыносимой, что он потерял сознание, но пришел в себя, когда офицер влепил ему пощечину.

– Думаешь, это боль? Ты даже не представляешь, какие страдания тебя ждут. Ты превратишься в пустую оболочку, когда мои люди с тобой закончат.

Ганнон проследил за взглядом офицера, который посмотрел на инструменты, лежавшие на столе, и почувствовал, что его сейчас снова вырвет. Сколько пройдет времени, прежде чем он начнет молить о пощаде? Или до того, как обделается? Может быть, ему даруют быструю смерть, если он напомнит офицеру, что пощадил его в той стычке… Но уже в следующее мгновение его наполнил жгучий стыд. Имей гордость!

– Римское дерьмо, – прохрипел Богу на отвратительном латинском. – Подожди… ты узнаешь, что… такое боль… армия… Ганнибала… тебе покажет… Ганнибал… самый лучший… полководец. Вам… такого никогда не… видать.

Ганнон бросил на Богу предостерегающий взгляд, но опоздал.

– Нагрей железо, – выкрикнул офицер, подошел к Богу и, сжав руку в кулак, ударил его в самый центр кровавого пятна на тунике.

Богу взвыл от боли, и офицер рассмеялся.

– Оставьте его. Он же ранен! – крикнул Ганнон.

– Значит, он быстрее заговорит. Когда этот пес сдохнет, у меня останешься ты.

Молодой человек на мгновение испытал облегчение, которое тут же сменило чувство вины за то, что Богу выпало страдать первым.

– Приведи вонючего раба! Я хочу понимать, что скажет этот раненый кусок дерьма, и не собираюсь доверять переводу его напарника.

Косоглазый солдат бросился к выходу.

Офицер стоял около жаровни, нетерпеливо постукивая ногой о пол, пока второй солдат не объявил, что железо достаточно раскалилось. Взяв кусок толстого одеяла, римлянин ухватился за холодную часть прута и поднял его вверх. По спине Ганнона пробежал холодок, когда он увидел оранжево-алый конец. Юноша попытался высвободить запястья, но только причинил себе еще большую боль.

– Это может остановить кровотечение, – задумчиво произнес офицер.

Глаза Богу вылезли из орбит от ужаса, когда римлянин медленно направился в его сторону, но он не издал ни звука.

Послышалось шипение, офицер напрягся от усилия, вонзил раскаленный прут в живот копейщика и повернул его несколько раз.

Богу издал долгий, душераздирающий вопль.

– Ты жестокий ублюдок! – прорычал Ганнон, забыв о собственной боли.

Офицер резко повернулся и поднес все еще ярко-красный конец прута к лицу Ганнона, который в ужасе отшатнулся, опираясь о пол кончиками пальцев ног, а римлянин, ухмыляясь, остановил прут на расстоянии пальца от правого глаза Ганнона.

– Тоже хочешь попробовать?

Ганнон молчал, он слышал крики Богу, но все его силы уходили на то, чтобы не шевелиться. Он уже чувствовал, как протестуют мышцы ног, как начали затекать пальцы, и представлял, что в следующее мгновение его глаза коснется раскаленный прут. «Великий Баал Сафон, – взмолился он. – Помоги мне!»

В этот момент открылась дверь, вошел косоглазый солдат, за ним по пятам следовал смуглый мужчина с вьющимися черными волосами, в почти прозрачной от времени тунике, который вполне мог быть одним из земляков Ганнона. Офицер обернулся и опустил железный прут.

– Наконец-то. – Он наградил раба суровым взглядом. – Ты говоришь на латыни?

– Да, господин.

Раб взглянул на Ганнона и Богу, и в его карих глазах промелькнуло сострадание, но он мгновенно его спрятал.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты переводил мне каждое слово, которое будет
Страница 7 из 31

произносить эта тварь. – Он показал на Богу прутом, положил его в жаровню и взял другой. – Какова численность армии Ганнибала?

Раб перевел.

Богу что-то пробормотал.

Офицер посмотрел на Ганнона, который пожал бы плечами, если бы мог.

– Я же говорил.

Он решил, что римлянин проглотил наживку, но тот нахмурился, и Ганнон понял, что ошибся.

Офицер принялся изучать инструменты на столе, потом радостно вскрикнул, и Ганнон увидел у него в руке длинный железный прут, конец которого имел форму буквы «Б». Офицер победоносно помахал им перед носом Ганнона.

– Видишь? «Б» означает «беглый». Тебе не суждено пережить нашего милого свидания, но с этим клеймом ты до конца жизни – сколько бы тебе ни осталось – не забудешь, кто ты такой.

Ганнон с нарастающей тревогой смотрел, как его мучитель засунул конец прута в жаровню. Он уже видел беглого раба с таким клеймом. Сморщенная на лбу кожа наполняла его отвращением. И вот теперь ему уготована такая же судьба. Он принялся извиваться в своих путах, пытаясь высвободить запястья, но добился лишь того, что его окатила новая волна страшной боли.

Офицер выхватил из жаровни раскаленный прут и снова подошел к Богу.

– Кто эти люди, господин? – осмелился спросить раб.

Офицер замер на месте.

– Солдаты Ганнибала. Мы схватили их за стенами города.

– Ганнибала? – медленно повторил раб.

– Совершенно верно, идиот! – Офицер поднял прут, и раб отступил на шаг назад.

«Бьюсь об заклад, что твое сердце наполнилось радостью, когда ты услышал про армию Ганнибала, – подумал Ганнон. – Как и мое. И пусть боги приведут его солдат к воротам города как можно скорее. Я хочу, чтобы это чудовище и его подручные умирали долго и мучительно». Но он знал, что его семья и товарищи придут слишком поздно и не успеют спасти их.

Пришла пора приготовиться к смерти.

Глава 2

За стенами Плацентии

В разразившемся после поражения у Требии хаосе Квинт и его отец оказались в одном из двух отрядов, бежавших за стены города, рассчитывая, что там они будут в безопасности. Семпроний Лонг, консул, который командовал римской армией во время сражения и которому удалось вывести из боя около десяти тысяч легионеров, прибыл почти сразу вслед за ними. А с ним и второй консул, Публий Корнелий Сципион, лишившийся способности руководить схваткой после того, как был ранен во время предыдущего столкновения с врагом при Тицине.

Плацентия быстро заполнилась людьми, которых было так много, что, казалось, стены не выдержат. Через два дня, наполненных невероятным страхом, Лонг приказал открыть ворота. Консул сумел сохранить самообладание в столь сложной обстановке и вывел почти всех своих людей за стены города. Под его личным командованием половина солдат стояла на страже, в то время как остальные строили большой походный лагерь. Поскольку Квинт оказался одним из кавалеристов, сумевших спастись, его тут же отправили патрулировать окрестности с приказом сообщать о появлении любых отрядов карфагенян.

Первый день оказался самым тяжелым. Он, его отец Фабриций и примерно два десятка всадников – принадлежавших прежде к разным соединениям – провели разведку больше чем на пяти милях к западу от Плацентии, иными словами, на территории, захваченной врагом. Перед мысленным взором Квинта то и дело вставали картины бойни, устроенной армией Ганнибала, и он едва справлялся с волнением и тревогой; некоторые всадники патруля паниковали. Однако Фабриций стал исключением: он был спокоен и сдержан, постоянно настороже. Его пример вдохновил Квинта, а через некоторое время и остальных. То, что они не встретили неприятельские разъезды, тоже помогло.

Известие об отряде под командованием Фабриция быстро разнеслось по окрестностям, и в последующие дни каждый всадник, которому удавалось добраться до Плацентии, сразу вставал под его командование. Жесткий командир, Фабриций отправлял людей на разведку дважды в день, а почти все остальное время посвящал тренировкам. Он не делал никаких поблажек Квинту, скорее наоборот, обращался с ним суровее, чем с другими, и дополнительные наряды стали для Квинта нормой. Он полагал, что причина заключалась в том, что тот отпустил Ганнона, а сам, не испросив разрешения отца, отправился на север, чтобы присоединиться к армии; поэтому, сжав зубы, юноша молча делал все, что ему приказывал отец.

Сегодня утром Фабриция неожиданно вызвали на совещание к консулам, и Квинт с товарищами получили возможность немного отдохнуть от ежедневной рутины. Патрулировать окрестности им предстояло только ближе к вечеру, и Квинт решил использовать свободное время с толком.

Вместе с Калатином, приземистым, мускулистым воином, единственным из его друзей, оставшихся в живых в сражении при Требии, он отправился в Плацентию. Впрочем, довольно скоро настроение и жажда приключений их покинули. Несмотря на то, что большая часть армии сейчас жила за воротами, улицы по-прежнему были забиты людьми, начиная от обычных горожан и заканчивая офицерами и солдатами, пробиравшимися сквозь толпы. И все, кого они видели, выглядели несчастными, голодными или озлобленными. Зазывные крики лавочников звучали мрачно и одновременно требовательно и резали ухо. А также жалобный плач голодных младенцев. Число попрошаек, казалось, удвоилось со времени последнего визита Квинта в город. Даже полуодетые шлюхи, торчавшие на ступеньках разваливающихся лестниц и пытавшиеся заманить их в свои жалкие комнаты, просили в два раза больше за свои услуги.

Несмотря на холод, город окутывала вонь мочи и дерьма, преобладавшая над всеми другими запахами. Продовольствие заканчивалось, а то, что еще осталось, стоило запредельных денег. Вино теперь могли позволить себе только богатые. Ходили слухи, что провизия скоро прибудет с побережья по реке Падус, но пока о ней не было ни слуху ни духу.

Замерзшие, голодные и раздраженные, друзья покинули город и, обойдя по большому кругу свои палатки на случай, если Фабриций уже вернулся, направились к южной границе лагеря, где разместилась потрепанная армия Лонга. Они решили, что по крайней мере немного пройдутся и разомнут ноги.

Юноши выбрали самый короткий путь по главной дороге, делившей лагерь на две части, но им то и дело приходилось отскакивать в сторону, чтобы пропустить центурии легионеров, покинувших свои палатки и направлявшихся на юг. Калатин все время ворчал, а Квинт искоса бросал восхищенные взгляды на солдат-пехотинцев. Прежде он смотрел на них свысока, но теперь все изменилось. Юноша больше не считал их идиотами, копающимися в земле, топтунами, как называли пехоту кавалеристы. Легионеры оказались единственными, кто сумел с честью противостоять армии Ганнибала, в то время как кавалерия изо всех сил старалась вернуть себе доброе имя, которого лишилась в сражении при Требии.

Центральная часть лагеря, где находился штаб консулов, выходила на главную дорогу и была отмечена шестом с красным флагом. На маленькой площади перед большими палатками жизнь била ключом. Кроме обычных стражников, Квинту с Калатином встречались верховые посыльные, которые доставляли в лагерь новости и покидали его с очередными приказами; невдалеке стояла группа что-то напряженно обсуждавших центурионов и
Страница 8 из 31

трубачи, дожидавшиеся распоряжений. Пара находчивых торговцев умудрилась расставить здесь прилавки со свежим хлебом и жареной колбасой. Судя по всему, они попали сюда, щедро заплатив офицеру, отвечавшему за охрану главных ворот.

– Твоего отца не видно, – сказал Калатин и радостно подмигнул. – Он наверняка погрузился в обсуждения с Лонгом и другими старшими офицерами. Наверное, решают, как нам лучше действовать дальше.

– Возможно. – У Квинта еще больше испортилось настроение. – И я об этом узнаю, только когда придет время претворить их решение в жизнь.

– Как и все мы. – Калатин успокаивающе хлопнул друга по плечу. – Могло быть и хуже. Ганнибал вот уже несколько недель нас не трогает. Здесь отличные позиции, а скоро по реке Падус начнут прибывать корабли с провиантом. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как мы получим еще и подкрепление.

Квинт попытался улыбнуться.

– Что такое? – Калатин склонил голову набок. – Продолжаешь переживать из-за того, что отец может отправить тебя домой?

Стоявший рядом солдат с любопытством на них посмотрел.

– Не так громко! – пробормотал Квинт и пошел быстрее. – Да, переживаю.

Когда он встретился с Калатином после Требии, их дружба обрела новую глубину. Они много разговаривали, и Квинт рассказал Калатину про Ганнона и гнев Фабриция, когда сын неожиданно появился в армии незадолго до первой схватки при Тицине.

– Он ничего такого не сделает. Просто не может. У нас ведь не хватает людей! – Калатин заметил, как покраснел его друг. – Ты же знаешь, что я имел в виду. Ты прошел кавалерийскую подготовку, а всадников у нас можно по пальцам одной руки пересчитать. Сейчас не имеет ни малейшего значения, какое в глазах твоего отца ты совершил преступление. – Калатин выгнул колесом грудь. – Мы с тобой представляем огромную ценность.

– Надеюсь.

Квинту очень хотелось чувствовать такую же уверенность. И под действием отличного настроения Калатина он сумел заставить себя прогнать сомнения.

Добравшись до южной границы лагеря, они поднялись по лестнице на верхнюю часть восточного бастиона, который был десяти шагов высотой и шести в ширину. Внешнюю часть стены утыкали острыми ветками, дальше находился глубокий ров. Укрепления производили впечатление, но Квинту совсем не хотелось узнать на деле, насколько они надежны. Воспоминания о поражении, понесенном от армии Ганнибала, все еще причиняли боль, и боевой дух оставлял желать лучшего – по крайней мере, его боевой дух. Квинт снова погрузился в мрачные мысли и принялся вглядываться в горизонт.

Вражеских солдат никто не видел вот уже несколько дней, но это не означало, что сегодня они не появятся. Квинт испытал облегчение, когда не заметил никаких признаков жизни на холмистой местности от ворот города до серебристой полоски Падуса. По дороге, уходившей к Генуе, несколько мальчишек вели овец и коз на пастбище; старик с запряженной мулом телегой, доверху нагруженной дровами, прихрамывая, ковылял к главным воротам. На более плоском участке земли слева тренировались легионеры, офицеры громко выкрикивали приказы, свистели в свистки и размахивали палками, вырезанными из виноградной лозы. Квинт хотел бы стоять и смотреть на пехотинцев, но, с другой стороны, мечтал забыть о войне и сражениях хотя бы на несколько часов. Он взглянул на друга.

– Видишь что-нибудь?

Калатин пожал широкими плечами.

– Рад ответить тебе, что не вижу.

Все было как обычно, как и должно быть. Квинт принялся разглядывать пугающие нагромождения черных туч, которые собирались у них над головами. Ледяной ветер с Альп гнал их на юг, но вслед за одними тут же появлялись другие.

– К вечеру пойдет снег.

– Тут ты прав, – раздраженно проговорил Калатин. – И если снегопад будет таким же сильным, как позавчера, нам придется несколько дней спать в мокрых палатках.

Неожиданно на Квинта снизошел дух озорства.

– Тогда давай поохотимся, пока есть возможность.

– Ты что, окончательно спятил?

Квинт весело ткнул друга кулаком в бок.

– Я не имел в виду только нас с тобой. Соберем человек десять, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– В безопасности? – недоверчиво переспросил Калатин, но ткнул в ответ Квинта в живот. – Сомневаюсь, что такое понятие, как «безопасность», еще существует в природе… но человек не может жить в вечном страхе. Как ты думаешь, может, нам удастся подстрелить оленя?

– Если нам поможет Диана. Кто знает… А вдруг мы выследим кабана?

– Вот это серьезный разговор. – Калатин уже бросился к лестнице, по которой они поднялись на бастион, и начал спускаться. – Если у нас будет достаточно мяса, мы сможем обменять его на вино.

Квинт поспешил за ним, чувствуя, как у него поднимается настроение.

Через некоторое время юноша уже спрашивал себя, а такой ли удачной была его идея. Он и его спутники, всего десять человек, проскакали несколько миль через лес к востоку от Плацентии. Оказалось, что отыскать свежий след дикого животного гораздо труднее, чем он думал. Несмотря на то что здесь рос смешанный лес из берез и дубов, деревья не смогли достаточно укрыть землю листьями, и она превратилась в один сплошной кусок льда. Старых следов было множество, но увидеть свежие на такой земле было невозможно. Один раз они заметили пару оленей, но испуганные животные бросились бежать еще до того, как кто-то из них успел выстрелить из лука.

– Нам придется скоро повернуть назад, – пробормотал Квинт.

– Это точно, – согласился с ним Калатин. – Твой отец сервирует наши головы на серебряном блюде, если мы не вернемся к тому времени, когда нужно будет выступать в патрулирование.

Квинт поморщился и натянул поводья.

– Думаю, можно возвращаться прямо сейчас. Диана сегодня не в самом лучшем настроении, и вряд ли оно изменится.

Те, кто находились рядом, согласно закивали. Они прокричали остальным, что пришла пора возвращаться, и никто не стал спорить с решением Квинта. Все промерзли до костей и не хотели пропустить горячий ужин перед патрулированием.

Тропинки в лесу были узкими, и они ехали по одному, друг за другом; впереди – Квинт, за ним – Калатин. Веселые разговоры и шутки, которыми все обменивались вначале, смолкли; на их место пришли жалобы на холод и голод и грустные рассуждения о том, как кто-то хотел бы провести вечер на постоялом дворе около камина, где пил бы до самого утра. А если там окажется симпатичная шлюха, которая согласится подняться с ним наверх, – еще лучше.

Квинт слышал подобные разговоры сотни раз, так что они влетали в одно ухо и вылетали из другого. Казалось, его конь знает дорогу домой, и поэтому Квинт погрузился в неспешные размышления. Он подумал о письме, написанном Фабрицием, и своей приписке, сделанной в самом конце, надеясь, что оно дошло до его матери. Его сестра Аврелия, конечно, станет горевать о смерти своего жениха, Гая Минуция Флакка, но, по крайней мере, будет знать, что ее отец и брат живы и вернутся домой.

Немного успокоившись, Квинт погрузился в приятные грезы о родном доме недалеко от Капуи. В них присутствовали он сам, его отец и Атия, его мать; и, конечно же, Аврелия. Они сидели на мягких диванах вокруг стола, заставленного роскошными блюдами: жареная свинина, кефаль, запеченная с травами, и лещ, приготовленный в
Страница 9 из 31

печи, колбаса, оливки, свежий хлеб, огромное количество зелени… Он так ясно все это представил, что, казалось, еду можно потрогать рукой, и рот у него наполнился слюной. Потом перед его мысленным взором появился Ганнон, входящий в комнату с большим блюдом в руках: дичь в великолепном ореховом соусе… Квинт заморгал. Что это с ним? С благословения богов он снова будет обедать со своей семьей, только Ганнона больше не увидит в своем родном доме.

Карфагенянин отдал свой долг, но теперь он принадлежит к числу врагов. Квинт не сомневался, что Ганнон убьет его, если появится такая возможность. И он, Квинт, сделает то же самое, если судьба снова сведет их. Он попросил богов о том, чтобы этот день не наступил. Ведь не так и многого он хотел – просто больше никогда не встречаться с Ганноном.

Темные мысли мгновенно прогнали возникшее было хорошее настроение. Квинт, мрачно прищурившись, посмотрел по сторонам и пришел к выводу, что они примерно на полпути от лагеря. Он попытался убедить себя, что время пройдет быстро, но у него не получилось. Он знал, что им осталось проехать еще довольно много. Ноги в сандалиях замерзли, а жаровня в его палатке, около которой он мог их согреть перед тем, как отправиться в патрулирование, казалось, находится на другом краю света.

Квинт не сразу обратил внимание на приглушенный свист, который через пару мгновений повторился, и вдалеке тут же стихло громкое стаккато дятла. Потом тревожно закричал дрозд, следом – еще один. Квинт почувствовал, как на лбу у него выступил пот. Где-то поблизости есть люди. Диана не оставила их в своей милости. Ветер дул ему в лицо, поэтому он услышал того, кто свистел, а не наоборот. Юноша обернулся и поднял руку ладонью в сторону Калатина – сигнал тревоги.

Его друг, ехавший в двадцати шагах позади, посмотрел на тропинку впереди.

– Олень? – с надеждой в голосе спросил он.

– Нет. У нас гости! Скажи остальным, чтобы заткнулись, будь они прокляты!

Калатин удивленно нахмурился, но уже в следующее мгновение понял, что означают слова Квинта, и быстро повернулся на своей лошади.

– Тише! В лесу кто-то есть. Замолчите!

Раздался новый свист, и Квинт принялся вглядываться в просветы между деревьями, пытаясь уловить там какое-нибудь движение. Он порадовался, что между стволами с голыми ветками большие расстояния, нет кустов и спрятаться там невозможно. Дорога постепенно шла под уклон, к маленькому, тихо журчащему ручью, через который они перебрались по пути в лес. Инстинкт подсказывал Квинту, что тот, кто свистел, не знает об их присутствии. В сигнале не было предупреждения – скорее, один охотник сообщал другому, где он находится. Это были явно не римляне – по крайней мере, вряд ли его соратники. После сражения у Требии люди предпочитали не отходить далеко от Плацентии, разве что большими группами. Значит, здесь карфагеняне или, что более вероятно, кто-то из племени галлов. Внутри у Квинта все сжалось.

У него остались яркие воспоминания о том, на что способны галлы – так называемые союзники римлян. Им с Калатином повезло остаться в живых во время ночного нападения, произошедшего вскоре после прибытия сюда, когда несколько десятков их товарищей были обезглавлены. Алые следы, оставшиеся на снегу, когда галлы бежали со своими трофеями, преследовали Квинта до сих пор. Во время сражения у Требии на него напали и чуть не убили галлы, скакавшие на лошадях, с чьих седел свисали отрубленные головы. Эта картина, всплывшая в памяти, на мгновение наполнила Квинта ослепляющей яростью и желанием поквитаться с врагами, вставшими на сторону Ганнибала. Он сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться. Сейчас жизненно важно было соблюдать осторожность. Возможно, его с товарищами преследовали с тех пор, как они въехали в лес. И враг превосходит их числом. Кто знает, может быть, они прячутся где-то в засаде?

Выпустив из рук поводья, которые повисли до земли, Квинт соскользнул с лошади и тихо подошел к Калатину.

– Пойдем, посмотрим, что там такое.

– А остальные?

– Пусть подождут здесь. Если мы не появимся в ближайшее время, они должны будут вернуться в лагерь.

Калатин кивнул. Они быстро обсудили ситуацию с оставшимися восьмерыми всадниками, вид у которых был совсем не веселый. Когда снова раздался свист, все следы хорошего настроения окончательно исчезли.

– Одним богам известно, сколько там воинов. Мы не будем ждать вас долго, – предупредил самый старший из их компании, неразговорчивый кавалерист по имени Виллий.

– Дайте нам время выяснить, кто там прячется, – сердитым шепотом ответил Квинт. – Иначе вы можете угодить в ловушку. Кто знает, возможно, они уже нас окружили.

Виллий почувствовал его настроение и ответил:

– Хорошо. Мы досчитаем до тысячи, а потом уедем.

– Этого может не хватить, – запротестовал Квинт.

– Мне все равно, – злобно заявил Виллий. – Я не собираюсь тут торчать и дожидаться, когда меня прикончат галльские дикари.

Его слова были встречены дружным одобрительным хором голосов.

Квинт бросил сердитый взгляд на Калатина, но тот только пожал плечами, и ему пришлось проглотить свою ярость. Его удивила реакция товарищей, но сейчас было совсем неподходящее время для колебаний.

– Начинай считать, – сказал он и повернулся спиной к мрачно улыбнувшемуся Виллию.

Выставив перед собой копье, Квинт сорвался с места. Калатин следовал в двух шагах за ним.

– Ты тоже считай, – прорычал Квинт.

– Хорошо. Один. Два. Три…

Квинт быстро подстроился под темп друга, и вскоре они подошли к своим лошадям, шепотом успокоив животных на ходу. По дороге Квинт смотрел по сторонам, стараясь не упустить ни одной детали. Тридцать восемь. Тридцать девять. Старая кривая береза, выше любого из домов Капуи. Паутина на кусте, прихваченная морозом. Листья, примерзшие к земле, одинокие и кучами, и на поверхности лужиц. Над ними переплетение голых ветвей, тянущихся к серому небу. Мертвый дуб с почерневшим и треснувшим от удара молнии стволом прислонился к соседнему дереву, точно набравшийся под завязку пьяница. Цветное пятно среди ветвей – дятел сорвался с места. Интересно, это его он слышал? Квинт замер на месте, но не увидел ничего впереди и не услышал новых сигналов. Видимо, птица испугалась, когда они оказались рядом.

Однако сердце продолжало отчаянно колотиться у него в груди, и ему приходилось то и дело вытирать пот, заливавший глаза. Оглядевшись по сторонам, Квинт увидел, как побелели костяшки пальцев Калатина на древке копья, но его друг решительно ухмыльнулся, и, немного успокоившись, Квинт двинулся дальше.

Двести пятьдесят пять. Двести пятьдесят шесть.

Тут и там возникали просветы между деревьями, но только когда стало видно подножие склона, Квинт сумел впервые как следует рассмотреть речушку. Он разглядывал ее, спрятавшись за толстым стволом березы, когда рядом присел Калатин. Все выглядело так, как помнил Квинт: заросший травой узкий берег с одной стороны и деревья у самой воды – с другой. Река была совсем мелкой, только посередине, где лежали камни, становилась чуть глубже. Вода ударялась о камни, и в воздух поднимался каскад брызг. Перебраться на другой берег не составляло никакого труда на лошади, но для пешего человека – холодно и скользко.

– Проклятье,
Страница 10 из 31

где они? – прошептал Калатин. – Неужели нам показалось, что кто-то свистел?

– Ты знаешь, что ничего нам не показалось.

Четыреста. Четыреста один.

Квинт раздумывал, не спуститься ли вниз по склону, но они не могли идти дальше, не опасаясь, что их товарищи уйдут. Калатин тоже это понимал.

Они молча смотрели на речушку.

С неба, медленно кружась, начали падать снежинки. Первые спускались на землю, точно во сне, но довольно скоро снегопад набрал силу, и Квинт уже плохо различал берег и реку. Возможно, ему это только показалось, но у него возникло ощущение, что воздух стал холоднее.

– Я уже досчитал до четырехсот семидесяти пяти, – сообщил Калатин. – А ты?

Квинт вздохнул, и его лицо окутало облачко пара.

– Четыреста шестьдесят.

– Ты же знаешь, что этот кусок дерьма Виллий сорвется с места, как только досчитает до тысячи.

– Мы можем вернуться назад бегом и сэкономить сто или даже сто пятьдесят.

Калатин нахмурился, но, к радости Квинта, не сдвинулся с места.

Они смотрели вниз на речушку, чувствуя, как мышцы сковывает холод. Квинт досчитал до пятисот восьмидесяти, но так и не увидел ничего необычного и решил, что тот, кого они слышали, ушел в другую сторону. Значит, все хорошо, и беспокоиться не о чем. Он повернулся к другу.

– Пора уходить.

Ответа не последовало.

Квинт уже собрался ткнуть друга в бок, когда увидел выражение глаз Калатина. Он резко обернулся и с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть. Посреди речушки стоял мужчина – воин – огромный, в шерстяном плаще и штанах и сапогах с характерным галльским рисунком. В руке он держал длинное охотничье копье. У него за спиной из-за деревьев появилось еще двое, одетых точно так же. Они направились к реке и вошли в воду. Оба держали в руках луки с натянутой тетивой и стрелами. Когда первый воин добрался до берега, он подал знак, и из-за деревьев вышел четвертый охотник.

– Они ищут нас? – спросил Калатин, приблизив губы к самому уху Квинта.

– Нет, это охотники. Согласен?

– Да, ублюдки чувствуют себя совершенно спокойно.

Квинт принялся внимательно изучать охотников. Пока их было только четверо, но это вовсе не означало, что другие не появятся вскоре из-за деревьев на дальнем берегу. Первый галл уже взбирался по склону в их сторону. Нервы Квинта превратились в натянутую струну.

– Нам нельзя здесь оставаться.

– Я знаю, – ответил Калатин и поморщился. – Счет уже, наверное, добрался до шести сотен.

Они начали пятиться и остановились, только когда больше не видели речушки, примерно в ста шагах от того места, где совсем недавно находились. Затем, оглянувшись назад, туда, откуда могли появиться воины, бросились бежать. Изо всех сил.

– Что, во имя Аида, нам делать? – спросил Калатин. – Они перекрыли дорогу к лагерю. Другого пути нет.

– Можем попытаться их обойти.

– Легче сказать, чем сделать.

– Либо так, либо мы выскочим прямо на ублюдков. Будем молиться, чтобы там не оказались еще человек двадцать, которые охраняют тылы.

Под ногами у них скрипел лед, но они бежали дальше, не обращая внимания на шум.

«Атаковать опасно, – думал Квинт. – Но это единственное, что остается». Пытаться сбежать от галлов, по его представлениям, было трусостью, особенно когда их так мало.

– Слушай, давай нападем на них, – сказал он, заставляя сердце биться ровнее.

– Я согласен, – прошептал Калатин. – Хочу им отомстить за то, что произошло у Требии.

Квинт яростно ухмыльнулся. Вместе они могли быстрее убедить своих товарищей вступить в схватку с галлами.

Юноши добрались до того места, где оставили свой отряд, как раз в тот момент, когда их товарищи собрались уходить. Тихий, напряженный крик Квинта заставил их остановиться, и они развернули лошадей, когда друзья выскочили из-за деревьев. Кое у кого на лицах появилось смущенное выражение – им стало стыдно, что они не стали дожидаться, – но Виллий злобно оскалился и ядовито поинтересовался:

– Вы что, не умеете считать?

Квинт наградил его в ответ не менее сердитым взглядом.

– Мы только что видели галлов.

Виллий уже собирался что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Все остальные принялись вглядываться в просветы между деревьями за спинами друзей.

– Боги! Сколько? – прошептал кто-то.

– Мы видели четверых, – ответил Калатин.

– Они ищут нас? – спросил Виллий и заерзал в седле.

– Не думаю. Похоже, они решили поохотиться, – сказал Квинт.

Все дружно вздохнули с облегчением.

– Но там могут быть и другие? – предположил Виллий.

– Конечно. Впрочем, у нас не было времени, чтобы узнать, – ледяным тоном ответил Квинт.

– Послушайте, я считаю, мы должны их обойти, – нахмурившись, заявил Виллий. – По большой дуге.

Кое-кто закивал в ответ, но Квинт решил не сдаваться.

– Мы можем заблудиться. А что, если другого брода через реку нет? И тогда мы окажемся в местности, которую знаем еще хуже, чем эту. К тому же, если снегопад усилится, у нас и вовсе не будет шансов найти дорогу в лагерь.

– Он предлагает нам атаковать ублюдков, – пояснил Калатин.

– Даже если их больше чем четверо, они не ждут нападения, – настаивал Квинт. – Если мы не станем терять время и сразу поскачем туда, застанем вонючих псов врасплох. И уберемся восвояси до того, как живые узнают, что произошло. – Он переводил глаза с одного своего товарища на другого. – Кто со мной?

– Только не я, – рявкнул Виллий.

– Поднимайте руки, – предложил Квинт до того, как Виллий успел произнести еще что-то.

Он поднял руку, за ним Калатин.

Не обращая внимания на злобное выражение на лице Виллия, еще двое последовали их примеру. Пожав плечами, еще один кавалерист поднял руку. К нему тут же присоединился шестой. Как только это произошло, трое других вскинули руки вверх. Квинт победоносно сжал кулак.

– Ладно, я с вами, – заявил Виллий, наградив его злобным взглядом.

Квинт уже был на полпути к своей лошади.

– Тогда вперед! Они наверняка перебрались на нашу сторону. Двигаемся двумя колоннами по пять человек. Те, у кого луки, будут замыкающими. Убивайте всех, кого встретите, но останавливайтесь только затем, чтобы вытащить копье. Теперь каждый за себя. Перебирайтесь через ручей и скачите изо всех сил. Перегруппируйтесь, когда мы въедем в лес.

Все дружно закивали, подтверждая, что они поняли, потом обмотали поводьями левые руки и крепко сжали в правых копья. Двое наиболее смелых и уверенных даже наложили стрелы на тетиву. Однако Виллий к их числу не принадлежал. Все почти одновременно сорвались с места и пустили лошадей галопом. Квинт находился в середине колонны; Калатин скакал справа. Виллий занял позицию сразу за ним. Ни у кого не было с собой щитов, и Квинт чувствовал себя голым.

Галлы воевали копьями и стрелами, причем стреляли отлично. Значит, придется отдаться на волю богов и рассчитывать, что их неожиданная атака посеет панику среди врага и растерявшиеся галлы будут не слишком точны. Квинт прогнал эти мысли, заставив себя сосредоточиться. Они уже преодолели половину расстояния до реки, когда среди деревьев юноша неожиданно заметил человека в плаще, а через мгновение воин напрягся – он тоже увидел Квинта. Их разделяло около ста шагов.

– Вперед! – крикнул юный римлянин и пришпорил коня. – Вспомните о наших товарищах, которые погибли у
Страница 11 из 31

Требии!

Воздух наполнили яростные крики всадников, Калатин выкрикивал злобные ругательства и оскорбления в адрес галлов. В ушах Квинта ревела кровь; он приготовил копье и отправил молитву богам, чтобы хотя бы один галл оказался в пределах его досягаемости. Это была его третья встреча с неприятелем, и впервые он не испытывал страха. На смену ему пришел безумный восторг от того, что он организовал атаку и вот-вот расплатится с врагом за страдания, что выпали на их долю у Требии.

В этот момент Квинт увидел реку, потом еще раз, и его сердце наполнилось радостью. Один, два, три, четыре… галлы мчались к воде.

– Они бегут! – завопил он. – В атаку!

Низкие ветви деревьев со свистом проносились мимо, конь, словно ветер, мчался вперед. Краем глаза Квинт видел еще двоих всадников, одним из них был Калатин; шум сзади говорил о том, что там тоже кто-то есть… Виллий?

В бешеном возбуждении погони Квинт забыл, что галлов может быть больше чем четверо. Неожиданно из-за деревьев слева выскочил человек в плаще, и Квинт с ужасом увидел копье, направленное прямо ему в грудь. По счастливому велению судьбы оно угодило в бок лошади, совсем рядом с бедром Квинта. У коня подкосилась передняя нога, он резко остановился, Квинт вылетел из седла – он никак не мог этому помешать – и рухнул на жесткую землю на левый бок. Его окатила жуткая волна боли, и он понял, что сломал пару ребер. Однако юноша откатился в сторону и сумел встать на ноги, сжимая в руке копье. Мир вокруг него вращался в бешеной пляске, Квинт тряхнул головой и возмущенно зашипел. Его конь – возможно, единственная возможность отсюда выбраться – ковыляя, спускался вниз по склону. Однако предаваться сожалениям о своей судьбе Квинту было некогда, потому что галл – крупный, точно медведь, воин, – что-то рыча и выкрикивая на своем гортанном языке, подскочил к нему, приготовившись вонзить в живот отвратительного вида кинжал. Квинт замахнулся на врага копьем и заставил отступить.

В ответ тот облил его потоком грязных оскорблений.

Квинт бросился в атаку, и галлу пришлось сделать еще несколько шагов назад. Римлянин видел, что он совершенно не испуган, и это показалось ему странным. Человек с кинжалом не имел ни одного шанса победить того, у кого в руке копье. Мгновение спустя он почти пропустил вспышку ликования в глазах врага. Почти пропустил. Квинт бросился на землю и откатился влево, на бок, которым ударился, когда упал с лошади. Когда его окутала новая волна боли, он услышал знакомое шипение – в то место, где он только что стоял, ударила стрела, и галл выругался. Квинт с трудом поднялся на ноги и быстро оглянулся. В тридцати шагах от него, среди деревьев, стоял воин с луком в руках и уже накладывал новую стрелу на тетиву.

В этот момент Квинт услышал топот копыт и увидел Виллия, который взглянул на него и воина с кинжалом и натянул поводья. Квинта окатила волна облегчения, но оно тут же исчезло, потому что Виллий заметил лучника и передумал. Не оглядываясь, он пустил своего скакуна вниз по склону, в сторону безопасного берега.

Воин с кинжалом ехидно рассмеялся.

Снова послышался характерный свист; усеянная колючками стрела порвала тунику Квинта, оставила алый след на коже и вонзилась в ствол дерева.

– Ублюдки, вы все ублюдки! – выкрикнул Квинт.

Переводя взгляд с одного галла на другого, он направил копье на врага с кинжалом, и тот еще немного отступил. Квинт решил, что, если ему не суждено пасть от стрелы лучника, он прикончит его приятеля. Но нужно было действовать очень быстро. По спине у него пробежал холодок, ему казалось, что он вот-вот почувствует, как стрела вонзается ему между лопаток. Или в бок. Сам не зная, почему, он метнулся влево, прежде чем нанести галлу новый удар, и тот взвыл от ярости, когда понял, что сделал Квинт.

Защищенный от стрел телом галла, он снова сделал выпад копьем. Воин ушел в сторону, но Квинт знал, что он так поступит, и одним уверенным движением вонзил копье ему в живот. Душераздирающий вопль разорвал тишину, и Квинт повернул копье, чтобы было наверняка, а потом вытащил его из тела врага. Воин споткнулся, даже не заметив, что выронил свой кинжал, и прижал руки к животу, однако не мог помешать внутренностям вывалиться наружу. У него подогнулись колени, но все равно он изо всех сил пытался устоять на ногах.

Квинт вспомнил свою схватку с медведем, дома, в Кампании, – как же давно это было! Медведь получил почти такое же серьезное ранение – и все равно чуть не убил его. Отец любил повторять, что человек перестает быть опасным, только когда мертв. Поэтому Квинт сделал шаг вперед и вонзил копье в грудь галла, на лице которого появилось изумление; губы искривились, он громко застонал, и его глаза потухли. Галл обмяк, повиснув на копье, но Квинт не дал ему упасть на землю. Прикрываясь трупом врага, он оглянулся через плечо и увидел, как стрела вонзилась в спину мертвого галла.

Он решил, что этого достаточно, с громким кряхтением вытащил копье, и кровь врага залила ему руки, грудь и лицо, но он не стал обращать на это внимания. Быстро развернувшись на каблуках, сражаясь с подступившей к горлу тошнотой, Квинт бросился к реке. Теперь все решали скорость и тактика. Как далеко он сможет убежать, прежде чем лучник выпустит новую стрелу, и насколько сложной он будет мишенью? Через пятнадцать шагов римлянин повернул направо, еще через десять, вырисовывая зигзаги, метнулся влево. Ш-ш-ш-ш. Стрела ударила в землю рядом с его ногами. Квинт вскрикнул, испытав смесь ужаса и облегчения, но не стал оглядываться. На счет «десять» он снова сменил направление, галл опять промахнулся, Квинт решил рискнуть и побежал прямо вниз по склону, а потом взял чуть правее. Стрела ушла далеко в сторону, и сердце Квинта затрепетало от радости. Юноша был уже примерно в ста шагах от линии деревьев, и река неуклонно приближалась. Он знал, что если ему удастся до нее добраться, лучник вряд ли сможет его достать.

Один из его товарищей уже находился на середине брода через реку, и Квинт испытал облегчение, пока не понял, что это Виллий. У пса был лук, но он не смотрел назад. Теперь приказ, что каждый должен позаботиться о собственной безопасности, показался Квинту глупостью. Ублюдок. Он мог отвлечь галла. Больше Квинт никого из своих не видел. Он повернулся и бросился влево, по диагонали к реке. Двадцать шагов, затем направо. Пять шагов, поворот налево. Пауза, возникшая после предыдущего выстрела, была длиннее прежних, и внутри у Квинта все сжалось. Он рискнул оглянуться на галла и пожалел, что сделал это. Тот отслеживал все его движения, и сейчас стрела была нацелена прямо ему в грудь.

Квинта впервые охватила паника, он не мог остановиться или бежать медленнее. Ему оставалось только продолжать двигаться, постоянно менять направление и надеяться, что галл не сумеет предугадать его следующий маневр. Но, учитывая, сколько раз ему везло, удача должна была скоро от него отвернуться. До берега оставалось меньше двадцати шагов. Восемнадцать. Шестнадцать. Квинт решил рискнуть. Если он помчится вперед изо всех сил, то доберется до реки за четыре удара сердца, может, пять. Потом нырнет в воду и переплывет на другую сторону. Вот тогда посмотрим, сможет ли сукин сын его достать!

Он опустил голову и устремился вперед.
Страница 12 из 31

Но через несколько шагов почувствовал сильный удар, а потом такую страшную боль, какой ему еще не доводилось испытывать. Повернув голову, Квинт увидел, что из его левого бицепса торчит окровавленный наконечник стрелы. «Двигаться, я должен двигаться, – подумал он. – Иначе ублюдок достанет меня следующей стрелой». К счастью, берег был уже совсем близко. Квинт влетел в воду и задохнулся – такой неожиданно холодной она оказалась. Плыть теперь он не мог, поэтому пошел вперед, умоляя богов о том, чтобы галл не осмелел и не вышел из своего укрытия среди деревьев, чтобы сделать новый выстрел. Квинт знал, что на другом берегу он будет в относительной безопасности, попасть в него из лука с такого расстояния мало кто сможет. Квинт услышал всплеск справа – в воду упала еще одна стрела, заставив его снова напрячься. Холодная вода, точно голодный зверь, набросилась на него и принялась пожирать силы, ноги налились свинцом, боль в руке стала невыносимой. Квинт понял, что ему нужно хотя бы чуть-чуть отдохнуть, и остановился. Он чувствовал во рту привкус железа, но понимал, что галл будет стрелять столько, сколько сможет. Оглянувшись через плечо, Квинт увидел, что враг прицелился высоко в воздух, чтобы стрела полетела дальше. У Квинта не было никакого желания утонуть в реке, захлебнувшись собственной кровью, поэтому он присел на корточки так, что теперь вода доходила ему до подбородка, и неуклюже, словно краб, заковылял вперед.

Он испытал несказанную радость, когда увидел на другом берегу Калатина, пешего, но с луком в руках, и еще одного кавалериста из их компании, тоже вооруженного луком. Они одновременно выпустили стрелы, направив их высоко в воздух, чтобы придать им дальности. Квинт не удержался и обернулся. Стрелы вонзились в землю в двадцати шагах от галла, который повернулся и бросился бежать к спасительным деревьям. Склон у реки опустел, а измученный Квинт с облегчением выбрался на берег и чуть не упал, но его тут же подхватили сильные руки.

Квинт оттолкнул их.

– Со мной все хорошо.

– Ага, как же!.. Насколько все плохо? – с беспокойством возразил Калатин.

– Не знаю наверняка. Мне было некогда разглядывать, – с улыбкой ответил Квинт.

– Пойдем, отыщем какое-нибудь укрытие и там посмотрим, что с твоей рукой.

Второй кавалерист остался на берегу, чтобы их прикрыть, а они направились к деревьям. Вскоре Квинт увидел еще троих своих спутников, которые с облегчением его приветствовали.

– Видели галлов на этом берегу? – спросил он.

– Ни одного, – услышал он в ответ. – Наверное, они бегут отсюда со всех ног.

Квинт вскрикнул, когда Калатин принялся ощупывать пальцами место, где стрела вошла в руку.

– Извини.

– Что там?

– Тебе повезло. Похоже, кость не задета. Когда стрелу вытащат и обработают рану, она отлично заживет.

– Вынь ее сейчас! – потребовал Квинт. – И покончим с этим.

Калатин нахмурился.

– Плохая идея. Сейчас кровь идет не слишком сильно, и у меня нет пилы, чтобы отпилить древко. Если я попытаюсь ее сломать, кровотечение, скорее всего, усилится. А мы не можем тратить время на то, чтобы его остановить. Мы убили, по меньшей мере, троих воинов…

– Четверых, – перебил его Квинт.

– Но одним только богам известно, сколько их тут еще прячется, – ухмыльнувшись, договорил Калатин.

Со всех сторон послышались возгласы согласия.

Квинт нахмурился, но он знал, что его друг прав.

– Ладно.

– Ты можешь сесть на лошадь позади меня, – сказал Калатин. – Не успеешь оглянуться, как мы будем в лагере.

Сжав зубы, чтобы не застонать от боли, Квинт поплелся за Калатином сквозь лес. Только сейчас он подумал о том, как отнесется к случившемуся отец. Наверняка будет доволен. Они убили четверых галлов и заставили остальных спасаться бегством, а сами не понесли видимых потерь. Это же хорошо. Однако в глубине души Квинт не был уверен, что прав.

«Ты сначала вернись в лагерь, – мрачно подумал он. – И тогда будешь беспокоиться о том, что скажет отец».

По несчастливому стечению обстоятельств, Фабриций находился около южных ворот, когда измученный отряд незадачливых охотников подошел к лагерю. Начался сильный снегопад, который накрыл белым покрывалом бастионы, землю, плащи и шлемы солдат, но не помешал Фабрицию заметить девятерых всадников, въехавших в ворота. В следующее мгновение на его лице появилось удивление, он узнал Калатина, а следом Квинта.

– Стойте на месте! – рявкнул он.

Облегчение от того, что они, наконец, добрались до лагеря, слегка отступило. Они натянули поводья. Квинт, который страшно замерз и находился в полубессознательном состоянии, пробормотал ругательство.

– А ну-ка придержи язык, наглый щенок! – прорычал подошедший к ним Фабриций, который стоял справа и не видел стрелы в руке сына.

Квинт покраснел, собрался что-то сказать, но ярость отца и слабость заставили его промолчать.

Фабриций сурово посмотрел Калатину в глаза.

– Что все это значит? Где вы были?

– Мы… ну… мы решили поохотиться, командир.

– Поохотиться? – громко вскричал Фабриций, который не мог поверить своим ушам. – В такую погоду? Когда вам предстояло отправиться в патруль?

– Погода была не такая плохая, когда мы выехали, командир. – Калатин посмотрел на товарищей, рассчитывая, что они его поддержат. – И, думаю, мы не опоздали на патрулирование.

– Об этом мне судить. – Фабриций перевел взгляд на лошадей, проверить, нет ли на их спинах трупов. Ничего такого не увидев, он поджал губы. – Вам удалось кого-нибудь подстрелить?

– Животных не получилось, командир. – Калатин не сдержался и ухмыльнулся. – Но мы прикончили четверых галлов.

– Да? И что же произошло?

Квинт открыл рот, но отец бросил на него сердитый взгляд, заставив замолчать.

Калатин быстро рассказал о стычке у реки. Когда он дошел до того места, где Квинта ранили стрелой, Фабриций бросился к сыну.

– Куда попала стрела?

– Я в порядке, – чувствуя, что слова получаются не слишком внятными, Квинт попытался поднять левую руку, но не смог.

– Во имя Аида! Тебе нужно немедленно к лекарям. – Фабриций взял поводья лошади. – Еще кто-нибудь ранен?

– Десятый человек из нашего отряда не появился в назначенном месте, командир, – сообщил Калатин. – Мы немного подождали, но погода становилась все хуже, поэтому мы вырезали на стволе слово «лагерь» перед тем, как уехать, в надежде, что он его увидит.

– Один человек пропал, еще один ранен ради… четырех жалких галлов? – вскричал Фабриций. – И кто же придумал отправиться в эту идиотскую экспедицию?

– Я придумал, командир, – сказал Калатин.

Квинт попытался протестовать, но язык его не слушался.

– Ты, проклятый богами глупец!.. – рявкнул Фабриций. – Мы поговорим об этом позже. Возвращайтесь в свои палатки. Времени у вас ровно на то, чтобы наполнить брюхо и согреться перед патрулированием. Я доставлю сына к лекарю и присоединюсь к вам.

Словно сквозь туман, Квинт услышал, как Калатин желает ему быстрее поправиться, но смог только кивнуть в ответ.

– Слезай с лошади, – прорычал Фабриций.

В следующее мгновение мир принялся отчаянно вращаться у Квинта перед глазами. Он уже не чувствовал под собой лошади, начал терять равновесие, но не смог сопротивляться.

– Отец…

– Помолчи. Береги силы, – на
Страница 13 из 31

удивление мягко прозвучал голос отца.

Но Квинт уже ничего не слышал. Он потерял сознание и соскользнул с лошади Калатина на землю.

Глава 3

В окрестностях Капуи, Кампания

– Аврелия!

Девушка не обратила внимания на голос матери, который долетел со стороны дома до того места, где она стояла, на границе их владений. Она думала о Квинте и Ганноне, и ноги сами принесли ее сюда. Именно эту дорогу они выбирали, когда втроем сбегали в лес. Там Квинт учил ее владеть сначала деревянным, а потом и настоящим мечом. Атия снова ее позвала, и мимолетная улыбка коснулась губ Аврелии. Как она или отец отнеслись бы к тому, что их дочь умеет владеть оружием? И скакать верхом на лошади? И то, и другое для женщин было под запретом, который не остановил Аврелию, и она уговаривала брата, пока тот не сдался и не согласился ее научить. Как же она радовалась и с каким удовольствием вспоминала те беззаботные дни!.. Но мир изменился, стал темным и опасным местом.

Рим воевал с Карфагеном, и ее отец с братом, возможно, уже погибли.

Прекрати так думать! Они живы!

Фабриций уехал из дома первым, отправившись сражаться с народом, с которым воевал десять лет назад. Квинт последовал за ним через несколько месяцев и забрал с собой Ганнона. Аврелия с грустью вспоминала, как она прощалась с братом и рабом, ставшим другом. Однако теперь он являлся врагом, она больше никогда его не увидит, и это причиняло ей сильную боль, в которой совсем не хотелось признаваться. Иногда Аврелия мечтала убежать в Карфаген, чтобы соединиться там с ним. Впрочем, она знала, что это безумные фантазии. Однако надежда, что они могут сбыться, все-таки жила в ее сердце. А вот увидеть Суниатона – Суни – друга Ганнона, она уже не рассчитывала.

– Аврелия? Ты меня слышишь?

Вспомнив свой ужас, девушка сделала еще несколько шагов вперед. Вопреки здравому смыслу (просто выбора не было), она привела раненого Суни из пастушьей хижины, где он прятался, в дом своей семьи. Беглых рабов было много, и Суни притворился, что он немой. Им удавалось некоторое время обманывать всех вокруг, но однажды Аврелия совершила самую страшную ошибку всей своей жизни – назвала его настоящим именем вместо того, которое он себе придумал. И ничего бы не случилось, если бы надсмотрщик Агесандр не услышал ее и не сложил два и два. Он так и не сумел оправиться после гибели всей своей семьи от рук карфагенян во время предыдущей войны и убил Суни прямо у нее на глазах. Аврелия до сих пор видела своим мысленным взором нож, входящий между ребрами в тело Суни, кровь, окрасившую тунику, и неожиданную нежность, с которой Агесандр опустил его на пол. Она все еще слышала последний вздох Суни.

– Где ты, дитя? – В голосе Атии появилось раздражение.

Однако Аврелии было все равно. После смерти Суни ее отношения с матерью стали прохладными – и это по меньшей мере. Причиной стало то, что, несмотря на сомнения, Атия поверила Агесандру, который сказал ей, что Суни был карфагенянином и, что того хуже, беглым гладиатором, который обманом пробрался к ним в дом, а он защитил их от смертельной угрозы.

– Я знаю, ты считала, что этот юноша не причинит нам вреда, дорогая, – вздохнув, сказала тогда Атия. – Я тоже так думала, глядя на его изуродованную ногу. Но, благодарение богам, Агесандр его раскусил. Не забывай, раненая гадюка еще может укусить.

Аврелия возмущалась и протестовала, но мать настаивала на своем. Девушка не могла рассказать Атии больше, потому что должна была скрывать участие Квинта в побеге Ганнона.

– К нам приехал Гай! Из самой Капуи. Ты не хочешь с ним встретиться?

Аврелия резко повернула голову. Гай Марциал был самым старым и близким другом Квинта, и она знала его с раннего детства. Спокойный, храбрый и забавный, он ей нравился, и она проводила с ним много времени. Однако несколько недель назад он привез новость, которая перевернула ее мир. Сотни римлян погибли во время последнего сражения с Ганнибалом при Тицине; никто не знал о судьбе ее отца и Квинта, а также Флакка, высокопоставленного аристократа и жениха Аврелии. И с тех пор они с матерью жили в постоянном страхе за их жизнь.

Когда они узнали о последующем и неожиданном поражении у Требии – Сенат назвал его «отступлением», но все знали, что это ложь, – их беспокойство уже не знало границ. Скорее всего кто-то из них убит, а возможно, и все четверо. Разве они могли остаться в живых, когда погибли более двадцати тысяч римлян? Внутри у Аврелии все сжималось от этих мыслей, но что-то в голосе матери возродило в ее душе надежду.

В нем не слышалось напряжения или боли. Может быть, Гай принес хорошие вести. В последнее время Аврелия лишь перебрасывалась несколькими словами с матерью и хранила ледяное молчание, когда встречалась с Агесандром. Она произнесла короткую безмолвную молитву о том, чтобы у ее любимых все было в порядке, особенно у отца, Квинта и Ганнона. Потом, помедлив мгновение, добавила к ним Флакка и помчалась по тропинке к дому.

Она нашла Атию и Гая перед большим домом во дворе, представлявшем собой выложенную булыжником площадку, по периметру которой располагались кладовые, сарай с сеном, хранилища зерна и вин, а также дом, где жили рабы. В более теплое время года здесь кипела жизнь. Зимой же вились тропинки между строениями, где держали скот, инструменты и продукты, начиная от рыбы и ветчины и заканчивая самыми разными травами. Когда-то белый, снег сейчас был исчерчен пересекающимися в диковинном рисунке следами от сандалий мужчин и женщин, босых ног детей, собак и котов, домашней птицы, лошадей и мулов. Аврелия шла очень осторожно, внимательно глядя под ноги, чтобы не угодить в кучу навоза. «Пора подмести двор», – рассеянно подумала она.

– Наконец-то ты осчастливила нас своим присутствием… Где ты была? – сердито спросила Атия.

Сердце Аврелии наполнилось радостью: будь все плохо, мать так бы с ней не разговаривала.

Гай наградил ее широкой улыбкой.

Аврелия в ответ кивнула. Ей показалось, или он впервые окинул ее оценивающим взглядом? Неожиданно смутившись, она отбросила назад черные волосы и пожалела, что надела простое платье из тех, что носила в обычные дни, и шерстяной плащ.

– Я гуляла и пришла, как только услышала, что ты меня зовешь.

Мать приподняла брови, она ей явно не поверила, но решила промолчать.

– Я рад тебя видеть, Аврелия, – сказал Гай и поклонился.

– А я тебя, Гай. – Аврелия скромно улыбнулась.

– Ты превращаешься в очень красивую девушку. – Еще один оценивающий взгляд. – Тебе ведь скоро пятнадцать?

– Осенью. – Она почувствовала, что краснеет, но ничего не могла с собой поделать. – Надеюсь, ты не принес нам дурных вестей?

– Счастлив сообщить, что у меня хорошие новости. – Он повернулся к Атии. – Вы что-нибудь слышали о Фабриции или Квинте?

– Нет. И о Флакке тоже. Я провожу достаточно времени на коленях в ларарии[3 - Здесь и далее: объяснение римских терминов см. в алфавитном указателе в конце книги.], чтобы понимать, что отсутствие новостей – хорошая новость, – ответила Атия тоном, не терпящим возражений.

– Мы с отцом каждый день молимся о благополучии твоего мужа и Квинта, – быстро проговорил Гай. – И Флакка. День, когда они вернутся домой, станет поводом для великого праздника.

– Так и будет, –
Страница 14 из 31

провозгласила Атия.

На мгновение между ними повисло неловкое молчание.

Аврелии вдруг стало стыдно, что она молит богов о помощи Флакку не так рьяно, как просит их защитить отца и брата. «Но я же видела его всего один раз», – мысленно сказала она в свою защиту.

– Ты останешься ночевать? – спросила Атия.

– Ты очень добра, но… – Гай колебался.

– Ты должен, – вскричала Аврелия, схватив его за руку. – Мы несколько недель тебя не видели. Ты просто обязан рассказать нам, что вы с твоим отцом затеваете и что происходит в Капуе. – Она выпятила нижнюю губу. – Мы живем тут на краю света, и до нас вообще не доходят никакие новости.

«По крайней мере, кредиторы Фабриция оставили нас в покое», – мрачно подумала Атия, понимая, что весной все изменится.

– Оставайся. Иначе тебе придется выехать в течение часа. Из-за снега и низких туч сейчас рано темнеет.

– Разве я могу вам отказать? – объявил Гай и изящно поклонился. – Я с удовольствием у вас останусь. Спасибо.

Девушка радостно захлопала в ладоши.

– Займи нашего гостя, Аврелия. Таблинум у нас самая теплая комната. – Атия повернулась и направилась к дому. – Я дам Юлию указания насчет обеда.

– Пойдем? – Молодой человек показал на тропинку, ведущую к дому.

– Давай немного погуляем? В это время года почти все время темно. А подышать свежим воздухом так приятно.

– Как пожелаешь, – не стал спорить Гай. – Куда?

Радуясь тому, что он рядом, Аврелия махнула рукой.

– Единственная тропинка, которая не засыпана снегом, ведет в лес.

– Тогда – в лес.

Следующие несколько часов стали самыми счастливыми в жизни Аврелии за последние несколько недель. Они гуляли с Гаем до тех пор, пока небо на западном горизонте не начало темнеть, вернулись домой с окоченевшими ногами и замерзшими щеками и, миновав пустой таблинум, отправились на кухню, где было тепло. Они путались у слуг под ногами и таскали кусочки еды, которую те готовили. Юлий, главный повар, обычно прогонял Аврелию из своих владений, но сегодня предложил миску самых лучших оливок и пробормотал, что ему приятно видеть ее в хорошем настроении. Когда пришла Атия – проверить, как обстоят дела с обедом, – у нее тоже был очень довольный вид, но Аврелия притворилась, что ничего не заметила.

Гай, не замолкая, рассказывал сплетни из Капуи. Девушка, жившая на уединенной ферме и полностью погрузившаяся в свое горе, с удовольствием слушала новости, которые раньше ее нисколько не заинтересовали бы. Больше всего ей понравилась история про засорившуюся неделю назад канализацию. Гай в мельчайших подробностях живописал, к чему это привело, про то, как потоки отходов затопили город и заполнили дома и лавки сыростью и вонью. Жуткий мороз, ударивший через два дня – всегда не самое приятное событие, – оказался спасением для тех, кому пришлось убирать с улиц огромное количество грязи.

– В такое невозможно поверить, если только не увидишь собственными глазами, – продолжал Гай, фыркнув. – Когда дерьмо и моча превращаются в лед, можно откалывать большие куски лопатами, а потом бросать их в телеги и увозить.

– Врешь! – с ужасом и одновременно восторгом воскликнула Аврелия.

– Ничего подобного! Клянусь честью. Работы было столько, что те, у кого имелись телеги, приходили в город из деревень, расположенных на многие мили вокруг.

Девушка сильно ткнула его в бок.

– Маме твоя история понравится.

Несмотря на бурные протесты Гая, она уговорила его рассказать про канализацию матери – перед обедом. Против собственной воли Атия не могла удержаться и смеялась все время, пока юноша повествовал о жутком бедствии, свалившемся на Капую.

– Потрясающее зрелище, – сказала она, когда он закончил. – Думаю, запах был бы намного хуже, если б это случилось летом.

Гай поморщился.

– Он и сейчас был отвратительным – ведь место, где все произошло, находится в нескольких улицах от нашего дома. Отец велел рабам жечь благовония и лаванду днем и ночью.

– Значит, у вас никто не заболел?

– Нет, благодарение богам. И что удивительно, в городе вообще мало кто заболел, благодаря холоду… или подношениям, которые приносили в храмы.

– Как поживает твой отец?

– Все хорошо, спасибо. Он передал вам привет и сказал, что, если вам что-нибудь понадобится, он с радостью поможет.

– Передай ему мою благодарность. Марциал хороший человек, и я не забуду о его благородном предложении.

Атия тепло улыбнулась, но слова Гая заставили ее снова вспомнить о трудностях, которые на них свалились. Фабриций категорически отказывался рассказывать о своих проблемах старому другу. Марциал не был богат, но его верность не знала границ, и он отдал бы им все, что они бы ни попросили. Атия надеялась, что ей не придется обращаться к нему, но, если Фабриций не вернется, такая необходимость может возникнуть – нравится ей это или нет. Она решила сделать подношения Меркурию, богу гонцов и посланников. Принеси мне добрые вести о моем муже, пожалуйста.

Она махнула рукой ближайшему рабу, тот умчался на кухню, и вскоре в столовую, где на удобных диванах расположились Атия, Аврелия и Гай, вошла процессия рабов с подносами в руках. На некоторое время все разговоры прекратились. Молодой человек набросился на еду так, будто голодал неделю, и хозяйка с довольным видом смотрела, как он берет понемногу с каждого блюда. Несмотря на то, что в животе у нее урчало, Аврелия потихоньку ковыряла рыбу на своей тарелке и отправляла в рот маленькие кусочки. Ей не хотелось, чтобы Гай подумал, будто она обжора.

– Как больная нога Марциала? – спросила Атия. – Нынешняя погода, наверное, не слишком хорошо на нее действует.

– Массаж, который делает отцу его личный раб, позволяет ему передвигаться. И, конечно, дары Бахуса.

Он подмигнул, и девушка захихикала. Марциал всегда любил выпить. Как-то раз Аврелия потихоньку от всех попробовала вино, и оно ей понравилось. Сейчас лишь рука матери, лежавшая на кувшине, удерживала ее от того, чтобы наполнить свою чашу. Бросив на Атию сердитый взгляд, девушка обратила все свое внимание на Гая, чтобы не пропустить ни единого его слова. И почему она раньше ничего не замечала? Он был замечательным – забавным и умным. Но из-за того, что Гай дружил с Квинтом, Аврелия никогда не думала о нем как о мужчине. Однако сейчас все изменилось. Она принялась его рассматривать – не явно, конечно, а искоса бросая короткие взгляды на широкие плечи, мускулистое тело и красивое лицо юноши. Время от времени он встречался с ней глазами и улыбался.

Его следующая история была про одного капуанского чиновника, который воровал деньги из городской казны. Поймали его только благодаря любви к дорогой мозаике. Тревогу поднял один из его сослуживцев, когда увидел у чиновника в доме новый пол, который стоил больше его годового дохода. Расследование показало, что злоумышленник потратил все украденные деньги, и возмущенный городской совет приказал сломать пол, чтобы затем использовать то, что от него останется, для ремонта дорог. Рабочие проявили невероятное рвение и по ошибке сломали полы во всем доме, устроив там страшный хаос. В результате впавший в истерическое состояние чиновник потерял сознание.

– Он умер? – в ужасе вскричала Аврелия.

– Нет, пришел в себя и на следующий день
Страница 15 из 31

предстал перед судом. По иронии судьбы, зеваки, которые наблюдали за разгромом дома, прихватили часть обломков и засыпали его ими во время заседания. Пострадали даже судьи и представители магистрата. – Гай принялся ерзать на своем месте, изображая, что он пытается увернуться от каменного дождя, и морщиться, как будто в него попадают осколки. – Пришлось вызвать городскую стражу, чтобы та восстановила порядок.

Аврелия фыркнула.

– Ты такой забавный, Гай…

Атия прикрыла рукой зевок.

– Прошу прощения.

– О, извините меня. Я весь вечер морочу вам голову дурацкими разговорами, – смущенно сказал Гай.

– Нет-нет. Мы рады узнать, что происходит в Капуе. Впрочем, полагаю, пришло время отправляться спать. День сегодня был длинным. – Хозяйка со значением посмотрела на Аврелию. – И тебе тоже, юная госпожа.

– Но, мама… – начала Аврелия.

– В постель. Немедленно.

Девушка даже покраснела – так разозлилась, – но, прежде чем она успела запротестовать, Гай встал с дивана.

– Дорога из Капуи утомила меня больше, чем я полагал. Мне тоже пора спать, и завтра я буду как новенький.

– Раб покажет тебе твою комнату, – улыбнувшись, сказала Атия. – В ногах кровати стоит сундук с одеялами, на случай, если они тебе понадобятся.

– Большое спасибо. Встретимся утром. Спокойной ночи. – И молодой человек ушел.

Аврелия встала.

– Я не ребенок, мама, – прошептала она в тот момент, когда он подошел к двери. – И мне не нужно говорить, когда я должна ложиться спать.

– Вот станешь хозяйкой в доме Флакка, – сердито парировала Атия, – и будешь делать, что пожелаешь. А до тех пор, пока находишься под этой крышей, изволь выполнять мои приказы!

Гай услышал ее, повернулся было, но передумал и вышел из комнаты. Щеки Аврелии горели от стыда и смущения из-за того, что он слышал слова матери. Девушка почувствовала, что Атия встала и сжала рукой ее плечо.

– Ты меня поняла? – сурово спросила она.

– Да, мама, – сквозь стиснутые зубы пробормотала Аврелия.

– И больше никаких влюбленных взглядов. Гай хороший человек и станет кому-нибудь прекрасным мужем, но ты помолвлена с другим. И я не потерплю даже намека на непристойное поведение. Гаю Минуцию Флакку это не понравится.

А союз с его семьей ни в коем случае нельзя подвергать опасности, поскольку он имеет огромное значение для финансового положения нашей семьи.

– Мне нет до него никакого дела, я его не люблю, – вскричала Аврелия, забыв, что во время их встречи Флакк показался ей достаточно симпатичным. – И тебя тоже! Я хочу выйти замуж за того, кого сама выберу, как вы с папой.

Атия влепила ей звонкую оплеуху, и левая щека Аврелии вспыхнула болью. Она была потрясена, и ее глаза наполнились слезами от такого неслыханного унижения. Прошло уже много времени с тех пор, как мать ударила ее в последний раз.

– Ты забываешься, – прошипела мать. – Тебя ни в коей мере не касается то, что делали мы с твоим отцом. Ни в малейшей степени! Ты выйдешь за того, кого мы для тебя выберем, и тогда, когда скажем! Ты поняла?

– Это нечестно! Вы с отцом лицемеры.

Еще одна пощечина.

– Будешь продолжать в том же духе, и я прикажу принести кнут.

Внутри у Аврелии все сжалось от страха, она знала, что мать не шутит, поэтому прикусила губу и опустила глаза.

– Посмотри на меня!

Дочь неохотно подняла глаза.

– Ты сделаешь то, что я тебе прикажу?

– Да, мама, – ответила Аврелия, ненавидя себя за слабость.

– Хорошо, что мы друг друга поняли. – Атия помахала рукой. – Иди спать. Увидимся утром.

Аврелия вышла из комнаты, не обращая внимания на любопытные взгляды менее сдержанных рабов. До ее спальни было не более десяти шагов, но исключительно из чувства противоречия она растянула их и добиралась до комнаты целую вечность, напоследок бросив разъяренный взгляд в сторону столовой. «Как же я ее ненавижу!» – подумала она. Ее мать все выдумала – ведь она лишь получала удовольствие от компании Гая. Однако в глубине души Аврелия знала, что интуиция не подвела Атию, и почувствовала укол раскаяния. Разве может ей нравиться другой мужчина, когда она помолвлена? Впрочем, она понимала, в чем причина. Я видела Флакка всего один раз, Гая же знаю много лет. Гай молодой, а не старый. Добрый и не высокомерный. И нет ничего плохого в том, что тебе нравится другой мужчина. Неожиданно перед мысленным взором девушки возник Ганнон, и она испытала еще более сильное чувство вины, однако мгновенно прогнала его. Они ведь даже не целовались. Карфагенянин ушел, чтобы присоединиться к армии Ганнибала, и она, скорее всего, больше никогда его не увидит. И вообще, может, его уже убили…

– Немедленно иди в свою комнату! – грозно велела Атия, которая вышла из столовой, чтобы проверить, что делает дочь.

Аврелию так возмутило поведение матери, что ей захотелось отомстить, но девушка молча открыла дверь и скользнула в свою комнату. В голове у нее созрел план. Скоро все в доме отправятся спать. Она немного подождет, а потом проберется в комнату Гая. Сердце Аврелии наполнилось удовлетворением от собственной находчивости. Она представила, как разозлилась бы ее мать, если б узнала, что она задумала. Впрочем, она не узнает. «Я буду вести себя тихо, как мышка, – радостно подумала Аврелия. – И мы с Гаем останемся наедине».

Примерно через час все звуки за дверью комнаты стихли. Чуть раньше Аврелия слышала голоса рабов, наводивших порядок в столовой, стучала посуда, Юлий отчитывал тех, кто, как ему казалось, слишком громко разговаривал. Мать поблагодарила Юлия за прекрасный обед, потом до Аврелии донеслись ее шаги по коридору, Атия остановилась около ее двери, приоткрыла и заглянула внутрь. Девушка замерла, стараясь не шевелиться и дышать ровно и глубоко, и, похоже, ей удалось обмануть мать, потому что та закрыла дверь и пошла дальше. Потом залаяла во дворе собака и тут же жалобно взвизгнула, когда какой-то раб пнул ее ногой, чтобы она замолчала. Аврелия лежала в темноте, натянув одеяло до самого подбородка, и прислушивалась к тишине, но слышала только стук собственного сердца. Она поняла, что ее поведение и план отправиться к Гаю были всего лишь бравадой, и, к сожалению, это настроение прошло. Стоит ли так рисковать? Если узнает мать, ее ждет суровое наказание. Аврелия видела, как Атия сама выпорола раба, когда рядом не оказалось отца и Агесандра. Раб так отчаянно кричал, что Аврелия до сих пор помнила его пронзительные вопли. Но… «Не будь трусихой», – сказала она себе. То, что она собиралась сделать, нельзя даже сравнить с опасностями, которым каждый день подвергался Квинт.

Набравшись смелости, Аврелия отбросила одеяло и выбралась из постели. Зажигать масляную лампу было слишком рискованно, и потом, она знала свою комнату, как пять пальцев собственной руки. Набросив на плечи одеяло, чтобы не замерзнуть, девушка на цыпочках подошла к двери и приложила ухо к деревянным планкам. Тихо. Аврелия давным-давно научилась открывать засов без единого звука. Потянув на себя, она приподняла его, другой рукой уверенно толкнула дверь и выглянула наружу. В коридоре было пусто.

Девушка скользнула в крытый проход, идущий вдоль всего двора, купавшегося в серебряном свете луны. Почувствовав пронзительный холод, она сильнее закуталась в одеяло, дыхание облачками
Страница 16 из 31

обрамляло ее лицо, поэтому она старалась оставаться в тени, когда смотрела на площадку перед домом, пытаясь увидеть там какие-то признаки жизни. Единственным живым существом, болтавшимся около кухни, был кот, который не обратил на нее ни малейшего внимания. Успокоившись, Аврелия двинулась вперед по мозаичному полу, считая каждый шаг.

Чтобы добраться до комнаты Гая, ей нужно было пройти мимо спальни родителей, находившейся в пятнадцати шагах от нее. На десятом Аврелия почувствовала, как по спине у нее бегут струйки холодного пота. Одиннадцать. Двенадцать. «Гипнос, – обратилась она к богу сна, – держи крепче мою мать в своих объятиях».

Когда девушка оказалась возле двери родительской спальни, она услышала, как закашлялась внутри Атия, и девушке потребовалось все самообладание, которое у нее имелось, чтобы не броситься бежать со всех ног. Она застыла на месте. Время тоже будто остановилось. Аврелия ждала, что вот сейчас откроется дверь и мать увидит ее. Она представила, как та с кнутом в руке нависла над ней, и заморгала. Страшная картина исчезла, и Аврелия заставила себя делать медленные глубокие вдохи. Она досчитала до двадцати, но вокруг царила тишина, и на подгибающихся от страха ногах девушка двинулась дальше.

Перед комнатой Гая Аврелия остановилась, подумав, что еще может вернуться назад, и никто ничего не узнает. Впрочем, она тут же прогнала предательские мысли, решив, что имеет право на награду за пережитые страхи. И удивила саму себя, когда представила долгий поцелуй с Гаем. Наслаждаясь этим ярким видением, она уверенно толкнула дверь, вошла внутрь и закрыла ее за собой.

Собственное легкомыслие потрясло Аврелию, точно сильный удар. Если Атия узнает, что она сделала, то придет в ярость. И самое меньшее, что будет ее ожидать, это порка. Она уже сомневалась, что поступает правильно, и ее рука сама потянулась к двери.

– Кто здесь? – услышала она голос Гая.

– Это я, Аврелия, – ответила она, чувствуя, как к ней возвращается решимость, и подбежала к его кровати.

– Аврелия? – удивленно переспросил Гай. – Что-то случилось? Пожар?

– Не беспокойся. Ничего не случилось. Просто я захотела с тобой поболтать.

– Понятно. – Гай сел на кровати. В кромешной темноте Аврелия видела лишь очертания его лица. – Твоя мать убьет нас обоих, если обнаружит здесь вместе.

– Не обнаружит. Она спит.

– Надеюсь… Что случилось такого, о чем нельзя поговорить утром?

Аврелия почувствовала, как уходит ее уверенность. Она пришла сюда больше, чтобы бросить вызов матери, а не поговорить с Гаем. Впрочем, девушка не могла признаться ни в том, ни в другом, чтобы не потерять лицо.

– Я так беспокоюсь из-за отца и Квинта, – быстро прошептала она. – Я все время молю богов, чтобы те их защитили, но они не отвечают…

Молодой человек прикоснулся рукой к ее щеке.

– Я очень переживаю из-за отсутствия вестей о Квинте. Представляю, что испытываешь ты.

Неожиданно по щекам Аврелии потекли слезы. В прошедшие после поражения при Требии недели она гнала от себя страхи, а из-за разногласий с матерью ей было не с кем ими поделиться. Поэтому она сражалась с ними в одиночку. Одно простое, ласковое прикосновение – и защитные стены рухнули.

– О, Гай! Ч-ч-что мы будем делать, если они оба погибли? – дрожащим голосом прошептала она.

Юноша подвинулся на кровати, чтобы обнять ее.

– Бедняжка.

Аврелия начала всхлипывать.

– Ш-ш-ш-ш, – прошептал Гай и погладил ее по спине. – Мать разбудишь.

Девушка громко вздохнула и сумела взять себя в руки, а потом, спрятав лицо на плече Гая, вцепилась в него так, будто тонула. Он молчал и крепко прижимал ее к себе. Аврелия разрыдалась уже по-настоящему и плакала долго, но стараясь не шуметь. По Квинту, отцу, Суни – но больше всего по себе. Никогда в жизни она не испытывала такого страшного одиночества, как в прошедшие месяцы. Ей казалось, что Гай все понимает. Он еще сильнее прижал ее к себе, и Аврелия начала успокаиваться. Она расслабилась, наслаждаясь его присутствием, состраданием и еще тем, что он не задает вопросов. Здесь она была в полной безопасности, и никто не мог причинить ей зла. Постепенно страхи отступили, а потом высохли слезы.

Аврелии не хотелось выбираться из объятий Гая, и она старалась не шевелиться. У него была теплая кожа, а дыхание согревало шею. Еще она чувствовала, как бьется его сердце. И запах, очень мужской. Он был таким сильным, что Аврелия вспомнила, зачем решилась прийти в его комнату. Он как будто почувствовал, что у нее изменилось настроение.

– Тебе уже лучше?

Аврелия посмотрела на него и подумала о том, какие у него соблазнительные губы.

– Да, спасибо тебе.

Гай разжал руки.

– Когда тебя охватывает отчаяние, от него очень трудно избавиться. В него легко погрузиться и поверить, что все остальное не имеет смысла.

– Именно так я себя и чувствовала.

– Из Цизальпийской Галлии приходят дурные вести, но твой отец умный человек. Он сражался с Карфагеном десять лет назад и остался в живых. Он присмотрит за Квинтом. Думаю, с ними все хорошо. И с Флакком тоже. Не хорони их раньше времени.

– Ты прав, – прошептала девушка. – Мне очень жаль.

– Не стоит извиняться. Я видел, какие у тебя напряженные отношения с матерью. И тебе не с кем поговорить по душам, верно?

Аврелия с несчастным видом покачала головой.

– Ну, у тебя есть я, – сказал он и сжал ее руку. – Ты сестренка моего лучшего друга и можешь говорить мне всё, что пожелаешь.

«Не всё», – подумала она.

– Спасибо.

– Я постараюсь приезжать каждую неделю или раз в две. Как тебе такой план?

– Было бы замечательно.

Он снова прижал ее к себе, уже с заговорщическим видом, а потом отпустил.

– А теперь иди к себе, пока Атия не проснулась и не обнаружила нас вместе.

Девушка почти не слышала его слов. Его лицо было так соблазнительно близко… Стоило немного наклониться, и она могла бы его поцеловать. Неужели ей показалось, или он действительно потянулся к ней губами? У нее закружилась голова.

– Аврелия…

Ее словно резко выдернули из грез, и она вернулась в реальный мир.

– Что?

Гай немного отодвинулся.

– Ты должна уйти.

– Да, да, спасибо, Гай.

– Всё в порядке. – Она уловила легкое неудовольствие в его шепоте. – Однако будет лучше, если ты не станешь приходить ко мне в комнату в такое время.

– Обещаю.

У нее упало сердце. Я ему не нравлюсь. Он меня утешал только потому, что я сестра Квинта.

– Мы с тобой будем ходить гулять.

У Аврелии сразу исправилось настроение, ведь у нее появится возможность снова оставаться с ним наедине.

– Буду ждать с нетерпением.

– Я тоже. А теперь – спокойной тебе ночи.

Аврелия без происшествий вернулась в свою комнату, а потом лежала в кровати и слушала свое дыхание. Мысли о Квинте и об отце приходили и исчезали, но беспокойство за них перестало быть таким мучительным. О Флакке она не подумала ни разу. Ее занимал только Гай.

Гай…

Несмотря на то, что она почти не спала ночью, на следующее утро Аврелия проснулась в прекрасном настроении. Ей приснился чудесный яркий сон про Гая, и одного воспоминания о нем хватило, чтобы она покраснела. Полоска под дверью говорила о том, что день уже наступил и нужно встать прежде, чем в дверь постучится мать. Аврелия выбрала свое самое лучшее платье,
Страница 17 из 31

темно-зеленое, свободное – его Атия подарила ей на день рождения. Потом причесала волосы, старательно и аккуратно, как не делала уже несколько недель. Она хотела бы надеть гранатовые сережки, но понимала, что орлиный взор Атии заметит их раньше, чем Гай. Поэтому она удовлетворилась тем, что побрызгала розовой водой шею и запястья и вышла в крытый коридор, идущий вдоль двора. Гай появился там одновременно с ней и подмигнул, она с хитрым видом подмигнула в ответ.

За завтраком и в присутствии матери Аврелия вела себя сдержанно, даже виновато, но Атия ничего не заподозрила, и девушку наполнило облегчение. Судя по всему, мать не раскрыла их тайну.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Атия.

– С вашего разрешения, как только покончу с этим, – Гай показал на свою тарелку с половинкой плоского хлеба, оливками и толстым куском сыра. – Хлеб просто восхитительный.

– У Юлия настоящий талант. Он бы мог зарабатывать на жизнь в качестве пекаря, – сказала Атия и улыбнулась. – Ты должен взять несколько штук с собой, для отца.

– Спасибо. Он будет очень рад.

– Может быть, тебе удастся уговорить его приехать к нам с тобой в следующий раз.

Молодой человек улыбнулся.

– Он будет счастлив повидаться с вами.

Аврелия не обращала внимания на обмен любезностями. Гай уезжает, и так скоро… На место счастью пришло разочарование.

– А тебе обязательно уезжать?

Атия наградила ее сердитым взглядом.

– Гай не может оставаться тут по малейшему твоему капризу. Он служит в союзной кавалерии[4 - Союзная кавалерия (лат. socii) – конные части, набранные из италийских племен, союзников римлян.], и у него есть обязанности, которые он должен выполнять.

Аврелия нахмурилась, но промолчала.

– Я бы очень хотел задержаться, но твоя мать права. Я должен явиться на службу сегодня в полдень. – Гай с грустным видом пожал плечами. – Сначала учения с оружием, потом практикум в верховой езде в строю.

– Понятно. – Девушка заставила себя понимающе улыбнуться.

– Я могу приехать к вам дней через десять, если твоя мать позволит. – Он посмотрел на Атию.

– Мы всегда рады тебя видеть.

Аврелия старательно изобразила удовольствие, сказав себе, что это лучше, чем ничего.

Шорох кожаных сандалий по полу в атриуме положил конец разговорам.

Аврелия поджала губы, когда увидела в дверях кривоногого Агесандра. Она его ненавидела. Да и вообще, с какой стати он сюда заявился?

– Если ты не заметил, мы завтракаем, – нахмурившись, сказала Атия.

– Прошу меня простить, госпожа. – Агесандр поклонился, но остался стоять в дверях.

– Что тебе?

– Прибыл гонец. Судя по виду, военный.

Аврелии вдруг показалось, что у нее вот-вот остановится сердце. На лице Гая, сидевшего напротив, промелькнул страх. Даже Атия не смогла найти подходящих слов.

– Гонец? – через мгновение сердито переспросила хозяйка, сумев взять себя в руки. – Откуда?

– Я не знаю. Он отказался сообщить. Хочет видеть хозяйку дома.

– Веди его. Немедленно! – вскричала Атия. – В таблинум.

– Слушаюсь, госпожа. – Агесандр развернулся на пятках и поспешил выполнить приказ.

– Как ты думаешь, он привез известие от отца? – голос Аврелии дрогнул. – Или об отце?

– Будем молить богов, чтобы это было первое, – ответила мать, встала и расправила платье. – Иди за мной.

Аврелия бросилась к матери, точно маленький ребенок, которому срочно требуется утешение.

Гай остался на месте. Атия посмотрела на него.

– Ты с нами.

– Я не хотел бы вам мешать.

– Ты практически член нашей семьи.

Аврелия радовалась, что Гай шагает рядом, когда они быстро направились в таблинум. У них не было времени, чтобы остановиться и помолиться ларам – она уже слышала стук подкованных сапог в атриуме, – но девушка обратила жаркую молитву к своим предкам, чтобы те защитили ее отца и Квинта, чтобы они оба были живы.

Мать с прямой спиной и суровым лицом встала перед домашним алтарем, Аврелия – справа от нее, Гай – слева. Несмотря на все старания сохранять невозмутимое выражение лица, Атия нахмурилась, когда снова появился Агесандр, который привел с собой измученного мужчину в шерстяном плаще. Увидев его, она улыбнулась. Аврелия не понимала, как матери удается оставаться такой спокойной. Ей самой пришлось сжать руки в кулаки и опустить их вдоль тела, чтобы не начать выкрикивать вопросы.

Агесандр сделал шаг в сторону.

– Хозяйка дома, Атия, жена Гая Фабриция.

Гонец приблизился. С широких полей его беотийского шлема на пол осыпался снег, а сапоги, доходившие до икр, оставляли мокрые следы. Аврелия не сводила глаз с его лица: небритый, с впалыми щеками, измученный долгой дорогой. Ей стало так нехорошо, что, казалось, вот-вот ее вытошнит. Неужели он принес дурные вести?

– Госпожа. – Гонец четко отсалютовал Атии.

– Добро пожаловать…

– Марк Луцилий, госпожа. Я служу в кавалерийском корпусе, входящем в состав легионов Лонга.

Мир вокруг Аврелии словно замер и перестал существовать. Она отчетливо видела все детали, даже самые мелкие, лица Марка. Следы, оставленные оспой, пятно на подбородке, шрам – наверное, от клинка – на левой стороне заросшего щетиной подбородка…

– Что привело тебя к нам? – Голос Атии прозвучал спокойно, в то время как во рту у Аврелии все пересохло; у Гая тоже был несчастный вид.

– Я принес вести от твоего мужа, – устало улыбнувшись, ответил гонец.

– Он жив? – спросила Атия.

– Когда я покидал лагерь, который находится рядом с Плацентией, твой муж находился в добром здравии.

– А его сын? – выпалила Аврелия.

– С ним тоже все было в порядке.

– О, благодарение богам! – вскричала девушка и прижала руки к губам.

Мать отреагировала на новости более сдержанно, но выражение ее лица немного смягчилось. Они даже обменялись неуверенными улыбками, зато Гай ухмылялся, точно ненормальный.

Гонец запустил руку в складки своей когда-то белой туники и вытащил свернутый пергамент.

– Прошу простить за состояние письма, госпожа, – извинился он. – Фабриций приказал мне охранять его ценой жизни, и оно все время лежало у меня на груди.

– Это не имеет значения, – сказала Атия и буквально выхватила письмо из его руки.

В комнате повисло напряженное молчание, когда женщина ногтем сорвала печать и развернула письмо. Она пожирала глазами строчки и одновременно шевелила губами.

– Что там, мама? – не выдержав напряжения, выпалила Аврелия.

– Твой отец жив и здоров, – голос Атии слегка дрожал. – Квинт тоже.

По щекам Аврелии потекли слезы, она бросила мимолетный взгляд в сторону домашнего алтаря и на маски, висящие по обеим его сторонам. Спасибо вам, духи нашего дома. Спасибо вам, наши предки. Я обязательно сделаю подношения в вашу честь.

– Он сообщил еще какие-то новости?

– Сражение при Тицине было очень тяжелым. Кавалерия прекрасно себя показала, но враг значительно превосходил их числом. Именно тогда и получил свои ранения Публий Сципион.

Гай и Аврелия одновременно кивнули. Естественно, известие о ранении консула добралось до Капуи вскоре после сражения.

– Через некоторое время отца отправили в патруль на вражескую территорию на другой берег реки. Он принял решение взять с собой Квинта и Флакка.

Аврелия уловила в ее голосе легкий намек на смущение.

– Они попали в засаду, не один раз,
Страница 18 из 31

а целых два. Лишь горстка всадников сумела добраться до места, где они переправлялись через реку. Среди них твой отец, Квинт и Флакк. – С ее губ сорвался вздох изумления. – Ганнон был во вражеском отряде.

Она замолчала, потом перевела взгляд на Аврелию.

– Мне очень жаль.

Девушка несколько мгновений пыталась понять, что имела в виду мать. Если отец и Квинт живы, тогда…

– Флакк? – едва слышно спросила она.

– Он мертв. Очевидно, его убил один из собратьев Ганнона.

Ее будущего мужа убили? Аврелия не почувствовала ни печали, ни облегчения. Она вообще ничего не почувствовала, словно все это происходило не с ней.

– Я не понимаю. Как же отцу и Квинту удалось остаться в живых?

– Судя по всему, Ганнон сказал, что он вдвойне обязан Квинту жизнью. Две жизни за два долга. Квинта и твоего отца отпустили, остальных убили.

– Дикари! – прорычал Гай, и Луций что-то проворчал, соглашаясь.

«Наши солдаты поступили бы так же», – сердито подумала Аврелия. По крайней мере, Ганнон чтит свой долг. А это больше, чем сделали бы многие римляне. Она по-прежнему ничего не чувствовала по поводу смерти своего жениха.

– Им удалось забрать тело Флакка на следующий день и похоронить его, как полагается, – продолжала Атия. – Это должно послужить некоторым утешением для его родных.

– Там что-нибудь говорится о сражении при Требии? – спросил Гай.

Атия заглянула в письмо.

– Немного. Сражение было еще более жестоким, чем при Тицине. Погода стояла ужасная, и, чтобы попасть на поле боя, нашей армии пришлось перебираться через несколько рек. К началу битвы они промокли насквозь и отчаянно замерзли. Войско Ганнибала, а особенно кавалерия, показали себя с самой лучшей стороны. Кроме того, Ганнибал устроил засаду в нашем арьергарде, и оба фланга дрогнули под давлением карфагенян… – Она на мгновение прикрыла глаза. – Твоему отцу и брату посчастливилось остаться в живых. Собрав тех, кто выжил, они добрались до относительно безопасной Плацентии. Лонг прибыл через несколько часов и привел с собой около тысячи легионеров.

Аврелия попыталась представить, что происходило во время сражения, и не смогла сдержать дрожи.

– Там, наверное, была настоящая бойня.

– Страшная, – подтвердил Луций. – Точнее, так говорят мои товарищи.

– Ты не участвовал в сражении при Требии?

Воин нахмурился.

– К своему стыду должен признаться, что не участвовал, госпожа. Я гонец и вынужден часто отсутствовать. Боги отвернулись от меня, не позволив принять участие в том сражении…

– Или, наоборот, тебе очень повезло.

– Возможно, госпожа, ты действительно так считаешь, – криво ухмыльнувшись, ответил он, – но я жалею, что не бился с врагом рядом со своими товарищами.

– В том, чтобы исполнять свой долг, нет позора, – возразила Атия. – Ты должен гордиться тем, что сделал сегодня. Наша жизнь превратилась в настоящий кошмар с тех пор, как мы узнали о событиях в Цизальпийской Галлии. И, хотя война еще не закончилась, мы испытали искреннее облегчение, получив известие, что наши мужчины живы.

Луций поклонился.

– Ты задержишься у нас, чтобы отдохнуть и подкрепиться?

– Спасибо, госпожа. Я буду рад горячей еде, но потом мне нужно будет вас покинуть. Я должен вернуться в Рим. Сенат приготовил донесения для Лонга и Сципиона.

– Агесандр, отведи Луция в столовую, – велела Атия. – Скажи Юлию, чтобы принес ему все самое лучшее, что есть у нас на кухне.

Аврелия смотрела вслед уходящим Агесандру и Луцию, и сердце у нее запело. Квинт и отец живы! Она подумала про Флакка и, наконец, поняла, что чувствует. Жаль, конечно, что он погиб, но особо она не переживала. Их помолвка разорвана, и, значит, она никому не обещана. Подняв голову, девушка обнаружила, что Гай за нею наблюдает. Аврелия покраснела, когда ее снова окатила волна желания. И ей стало стыдно… впрочем, совсем чуть-чуть.

– Как жаль, что Флакк погиб, – сказала мать. – Нам нужно в ближайшее время отправиться в Капую, чтобы почтить его память жертвоприношением Марсу.

Аврелия кивнула, старательно делая вид, что переживает. Однако все ее мысли были про Гая, и ей в голову пришла безумная мысль. А что, если удастся завоевать его расположение?

Но следующие слова Атии разрушили ее фантазии:

– Через некоторое время мы должны возобновить поиски подходящего мужа для тебя.

Аврелия наградила мать ядовитым взглядом, но, к ее счастью, Атия его не заметила. Она ушла в домашнее святилище, чтобы вознести благодарственную молитву за новости, которые принес Луций.

– Не волнуйся, – сказал Гай. – Атия найдет для тебя достойного человека.

– Правда? Их интересуют только богатые и важные женихи, – сердито возразила Аврелия. «А мне нужен человек, похожий на тебя», – подумала она, но не осмелилась произнести эти слова вслух.

Глава 4

Виктумула, Цизальпийская Галлия

Ганнон испытал настоящее восхищение своим копейщиком. Богу оказался крепче, чем тот мог себе представить. Он выдерживал пытки офицера и отвечал на вопросы, только когда больше не мог выносить боль. Каким-то непостижимым образом Богу умудрялся выдавать лишь обрывки нужных тому сведений, а это означало, что его мучитель продолжал над ним измываться. Он с огромным рвением и удовольствием вырывал острыми щипцами ногти Богу. Красноватая сукровица сочилась из буквы «Б» на лбу копейщика, все тело покрывали ожоги. Время от времени офицер вонзал раскаленный прут в обе его раны. Через несколько часов пленника начали оставлять силы, он ослабел от кровотечения и непрекращающейся боли и потерял сознание. Два ведра воды немного привели его в чувство, но недостаточно, чтобы он выдержал еще один допрос. Богу висел на веревках, уронив на грудь голову, точно забытая кукольником марионетка. «Если он доживет до рассвета, это будет настоящим чудом», – с горечью подумал Ганнон. Впрочем, здесь, в подвале, где не было окон, определить, какое сейчас время суток, не представлялось возможным.

Ганнон понимал, что еще до того, как Богу умрет, ему самому предстоит испытать такие же муки. Железные пруты ждали своего часа; легионеры наблюдали за происходящим; раб был готов переводить. Офицер ушел, пообещав скоро вернуться. Ганнон уже не сомневался, что его судьба решена. Внутри у него все сжалось от страха, заставив забыть о пульсирующей боли в плечах, – по крайней мере, на мгновение. Он уже не чувствовал рук начиная от запястий. Впрочем, это не имело значения. Юноша знал, что скоро умрет и что его последние часы будут наполнены жестокими страданиями. И позором – поскольку он сомневался, что сможет выносить боль так же стойко, как Богу. И почему он не погиб во время сражения? Смерть в бою не так страшна…

Снаружи послышались шаги, громко заскрипела дверь, и на пороге появился улыбающийся офицер. По спине Ганнона потекли ручейки холодного пота.

– Так-то лучше. – Офицер похлопал себя по животу. – Я проголодался, точно дикий зверь. Но теперь снова готов приняться за дело.

Дело? «Ты проклятое чудовище!» – подумал Ганнон.

Триарии обменялись завистливыми взглядами – никто не предложил им сходить подкрепиться.

– У нас мало еды, но за подходящую цену можно получить мясо и сыр. – Офицер насмешливо посмотрел на Ганнона. – Представляешь такое?

– Я не голоден.

Офицер
Страница 19 из 31

мерзко рассмеялся и махнул рукой в сторону Богу.

– И неудивительно. Он всем испортил аппетит. Но ты ведь хочешь пить?

Во рту у Ганнона так все пересохло, что глотка стала похожа на русло реки в разгар лета, однако он не произнес ни слова.

Римлянин взял со стола красный глиняный кувшин и поднес к губам Ганнона.

– Пей.

«Это моча», – подумал Ганнон и сильнее сжал губы.

Офицер наклонил кувшин, из которого вытекло немного жидкости. Карфагенянин удивился, не уловив отвратительного запаха, и жажда взяла над ним верх. Сделав глоток, он обнаружил, что в кувшине теплая, затхлая, но вода. Офицер влил ему в рот немного, однако юноша не успел все проглотить, и вода попала в дыхательное горло. Он отдернул голову, закашлялся, и его плечи тут же пронзила страшная боль.

Офицер рассмеялся.

– Хватит?

Ганнон понимал, что ему дали напиться только затем, чтобы он смог выносить новые пытки, но он страдал от жажды, и ему было все равно.

– Еще.

Он сумел сделать всего три глотка, прежде чем офицер убрал кувшин от его губ.

– Хорошо, займемся делом. – Обмотав руку куском ткани, чтобы защититься от жара, он провел пальцами по железным прутьям, торчавшим из жаровни. – С какого начнем?

Когда римлянин вытащил длинный прут с буквой «Б» на конце, триарии дружно засмеялись. А Ганнон подумал, что от ужаса не сумеет контролировать свой кишечник. Только не такой страшный позор, пожалуйста!

– Нет, для этой штуки еще рано.

Офицер взял другой прут, точнее, обычную кочергу, конец которой раскалился добела, и несколько мгновений с довольным видом его рассматривал.

«Эшмун, – мысленно взмолился Ганнон, – поделись со мной своей силой, ибо я слаб». Он напрягся, когда офицер направился к нему. Богу рассказал достаточно про армию Ганнибала, что еще им нужно?

Не говоря ни слова, офицер поднял руку и приложил кочергу к левой подмышке Ганнона.

Потрясение от того, что он даже ничего не спросил, наполнило Ганнона, но обжигающая боль была гораздо хуже. С его губ сорвался пронзительный вопль; не в силах контролировать себя, юноша попытался отодвинуться подальше от своего мучителя, но суставы уже практически не действовали, и он рухнул прямо на раскаленную кочергу.

– А-а-а-а-а! – закричал Ганнон, оттолкнувшись от пола пальцами ног.

Офицер усмехнулся и снова прижал кочергу к телу карфагенянина, который уже не мог никуда отодвинуться. Он услышал шипение, в следующее мгновение почувствовал запах горящей плоти и снова закричал. К его невероятному стыду, мочевой пузырь не выдержал; теплая моча промочила одежду и потекла по ногам.

– Смотрите, гугга обмочился! – прохрипел офицер и сделал шаг назад, чтобы получше рассмотреть дело рук своих.

Ганнон призвал на помощь все силы и остатки гордости.

– Подойди поближе. Я пытался попасть на тебя, – с трудом выговорил он.

– Ах ты кусок дерьма! Вы только посмотрите, он еще не растерял боевой дух…

Ганнон наградил его яростным взглядом.

– Значит, ты командир этого червяка?

– Да.

– Ты слишком молод, чтобы командовать фалангой. Видимо, дела Ганнибала совсем плохи, если он позволил мальчишке вести за собой своих лучших воинов.

– Мы многих потеряли во время перехода через Альпы. – Ганнон не стал говорить, что Ганнибал прислушивается к мнению его отца.

Офицер презрительно фыркнул.

– Не сомневаюсь, что кое-кто из младших офицеров все-таки выжил, а также ветераны, доказавшие свою храбрость на деле.

Ганнон промолчал.

На лице офицера появилось хитрое выражение.

– В римской армии такие вопросы нередко решаются по знакомству. Сомневаюсь, что у вас иначе. Кто твой отец? Или брат? – Когда Ганнон не ответил, он поднес кочергу к его лицу.

Молодого человека снова охватил почти невыносимый ужас. «В конце концов, какое это имеет значение?» – подумал он.

– Моего отца зовут Малх.

– Какое у него звание?

– Он командир фаланги, как и я.

– Ты врешь.

– Нет, не вру.

– Ладно, разберемся с этим позже. – Он посмотрел на Богу. – Твой солдат не соврал про численность армии Ганнибала? Примерно тридцать тысяч солдат?

Ганнон понимал, что честный ответ не скажет офицеру ничего такого, что не узнают хорошие разведчики.

– Примерно, но армия Ганнибала постоянно увеличивается. К ней каждый день присоединяются все новые и новые галлы и лигурийцы.

– Отбросы, дикари, живущие племенами! Большинство из них родную мать продаст, если это будет им выгодно… – Офицер, погрузившись в размышления, принялся расхаживать по подвалу. – Насколько я понимаю, Ганнибалу нужно наше зерно?

– Да.

– А если мы ему его дадим?

Ганнон сомневался, что офицер наделен достаточной властью, чтобы открыть ворота города, и задал свой вопрос, потому что напуган. Это послужило ему некоторым утешением. Карфагенянин не имел ни малейшего представления о том, какая часть населения Виктумулы являлась гражданами Республики. Скорее всего большинство. Негражданам не было нужды прятаться за стенами города. Знают ли они, что их ждет, когда Виктумула падет? Ганнибал использовал новую и очень умную тактику, основанную на том, что Республика не полностью контролировала Цизальпийскую Галлию. Негражданам даровали жизнь, если те сдавались на волю победителя. Им говорили, что у Карфагена нет с ними разногласий, и отпускали. С другой стороны, захваченных в плен римлян казнили или продавали в рабство. Целью Ганнибала было посеять сомнения среди союзников римлян. Он еще только начал прибегать к данной стратегии, но возлагал на нее большие надежды.

Офицер наверняка понимает – или, по меньшей мере, предполагает, – что произойдет, когда армия Ганнибала ворвется в город. Ганнон решил, что стоит напустить страха на сукина сына; пусть знает, что его ждет мучительная смерть.

– Большинство горожан станут рабами, других казнят. Их собственность будет конфискована или уничтожена.

Его мучитель поджал побелевшие губы, триарии дружно зарычали от ярости.

– А что будет с теми, кто не является гражданами Республики?

– Им не причинят вреда. Карфаген не желает им зла.

Ганнон подумал, что Ганнибал очень умно это придумал.

– Вы слышали ублюдка? – вскричал офицер. – А у него есть характер…

– Позвольте мне им заняться, – взмолился косоглазый триарий.

– И мне! – добавил его товарищ.

Офицер принялся внимательно изучать лицо Ганнона. И, хотя страх пленника уже достиг заоблачных высот, молодой человек сумел ответить ему злобным взглядом. Несколько долгих мгновений ни тот, ни другой не опускали глаз.

– Я знаю гораздо более надежный способ заставить пса страдать, – сказал офицер. – Сильнее всего он разозлился, когда я назвал его рабом.

Непередаваемый ужас наполнил Ганнона, когда римлянин вытащил из жаровни прут с буквой «Б». Только не это, боги, прошу вас! Баал Хаммон, защити меня! Мелькарт, сделай что-нибудь!

Однако его мольбы оказались напрасными.

– Это нанесет самый страшный удар по твоей гордости, верно, гугга? – размахивая прутом, офицер направился к Ганнону. – Тебе ведь придется до конца жизни носить клеймо раба.

Больше всего на свете Ганнон жалел, что в руках у него нет меча, которым он проткнул бы своего мучителя насквозь. Но меча не было, и он сжал зубы, приготовившись к самой страшной боли, какую ему доводилось
Страница 20 из 31

испытывать.

Офицер посмотрел на триариев.

– Разумеется, через несколько часов он отправится в царство Аида, но это не важно.

Хохот солдат оглушил Ганнона, который не мог отвести глаз от приближающейся буквы «Б».

И страх победил.

– Не делай этого. Я сохранил тебе жизнь.

– В каком смысле? Ты спятил? – вскричал офицер, но его рука замерла в воздухе.

– Около недели назад ты и твои солдаты попали в засаду недалеко от вашего лагеря. Столкновение получилось яростным, и многие твои люди погибли. Ты отступал, когда я тебя догнал. И я подарил тебе жизнь, хотя мог убить.

Когда на лице офицера появилось потрясение, Ганнон вознес молитву богам, чтобы тот не узнал, что на самом деле он спасал жизнь Мутту.

Похоже, на сей раз боги ответили на его мольбу, потому что офицер улыбнулся.

– Клянусь Юпитером, ты там действительно был! Иначе откуда бы тебе знать такие подробности?

– Я прошу только о быстром конце, больше мне ничего не нужно, – поспешил сказать Ганнон.

В подвале повисла тишина.

Пусть он меня убьет. Пожалуйста.

– Тебе следовало меня убить. Я бы с тобой так и поступил, – заявил офицер, и жестокая улыбка искривила его губы. – Впрочем, твои слова ничего не меняют. За то, что вы заявились на наши земли, вы, ублюдки, заслуживаете самой страшной кары. Держите его, – приказал он. – Он будет вырываться и лягаться, как мул.

Ганнон постарался прогнать разочарование и страх и рискнул сделать совсем уж безумную ставку.

– Им не нужно меня держать, – сказал он. – Я смогу вытерпеть боль.

Офицер удивленно приподнял брови.

– Крысеныш смирился со своей судьбой.

Римлянин старательно прицелился в самый центр лба Ганнона. Невыносимый жар раскаленного прута ударил Ганнону в лицо, но он замер, а потом, в самый последний момент, дернул головой вверх и влево. Офицер выругался, но уже не смог остановиться, и буква «Б» отпечаталась справа на шее Ганнона, сразу под челюстью.

Послышалось шипение, и перед его глазами заплясали искры; волны боли стекали от шеи к груди, проникали в мозг. Юноша выругался, потому что предательский мочевой пузырь снова его подвел. Потом у него подкосились ноги, и плечевые суставы приняли на себя вес тела. Однако эта боль не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал, когда железо соприкоснулось с плотью. Запах паленого мяса наполнил ноздри Ганнона и застрял в горле. Его вырвало, но на губах осталось всего лишь несколько капель вонючей жидкости. А потом он начал падать в бездонный колодец; на его дне маячило смутно различимое, перекошенное от ярости лицо офицера, который что-то кричал, но Ганнон не разбирал слов. Он хотел ответить, сказать: «Я не раб», но не смог произнести ни звука. В этот момент хлопнула дверь, и послышались новые громкие голоса, тоже неразборчивые.

Ничего не понимая, Ганнон провалился в небытие.

Бостара переполняла ярость, когда он смотрел на Виктумулу, лежащую в четверти мили от того места, где он стоял. Город был полностью окружен крошечными, точно муравьи, фигурками людей. Воздух вибрировал от топота ног по твердой земле и громких приказов – солдаты занимали позиции для атаки. То и дело, с равными промежутками, слышался звон легких баллист, стрелявших по бастионам. С гулким грохотом падали камни, потом раздавались крики. Отряды балеарских пращников в тонких туниках стояли у стен, осыпая их градом снарядов. По дороге к городу приближались большие отряды галлов, которые распевали боевые песни и дудели в рога, создавая оглушительное крещендо звуков. Окруженный старшими офицерами и группой скутариев, своих лучших воинов-пехотинцев из Иберии, Ганнибал наблюдал за военными действиями, сидя на лошади в двухстах шагах от ворот города. Оставшиеся в живых слоны стояли неподалеку, чтобы одним своим присутствием вселить в неприятеля страх.

После только что произнесенной вдохновляющей речи Ганнибала Бостар мечтал только об одном: находиться среди галлов, подступавших к стенам Виктумулы с лестницами в руках, или с теми, кто пытался разбить тараном ворота из массивного дуба. Ганнибал высоко оценил воинов своей армии, сказал, что гордится мужеством, с которым они преодолели все трудности по пути сюда. И что он восхищен их дисциплиной, храбростью и силой духа. Он добавил, что может отплатить им за верность только одним способом – остаться с ними до конца.

«Я сделаю все ради вас, моих солдат, – крикнул полководец. – Разделю с вами любые испытания. Буду спать на той же жесткой земле, сражаться с теми же врагами и проливать свою кровь. И, если потребуется, отдам за вас жизнь!» Его последние слова глубоко тронули Бостара, и по реву, которым они были встречены, он понял, что они произвели такое же впечатление на всех, кто их слышал. После этого больше всего на свете Бостар хотел пойти в атаку на врага. Однако он и его копейщики получили приказ остаться в резерве. Как и в сражении при Требии, Ганнибал берег ветеранов. Они приняли участие в столкновении по пути к городу, и всё. Бостар сжал рукоять меча. Надеюсь, я повстречаю парочку римлян, которых смогу прикончить, когда мы войдем в город. Он отчаянно мечтал пролить кровь врага не только из-за зажигательной речи Ганнибала.

Ему стоило огромного труда смириться с известием о смерти Ганнона, когда пришло сообщение, что его брат утонул, и потребовалось несколько месяцев, чтобы боль постепенно отступила. И почему только боги не забрали Сафона, другого его брата, с которым у него были не слишком хорошие отношения? То, что он неожиданно смог воссоединиться с Ганноном, Бостар считал самым невероятным даром богов, но он почти сразу снова его потерял, и ему казалось, что это жестоко.

– О чем задумался? – услышал он глубокий, сиплый голос и резко повернул голову.

Перед ним стоял невысокий, но очень красивый офицер в пилосе[5 - Полукруглый металлический шлем легковооруженной пехоты.], украшенном алым конским волосом. Металлическая кираса, отделанная золотом и серебром, защищала грудь и живот; юбка из кожаных полос скрывала пах. Под доспехи он надел красную тунику с короткими рукавами и толстый жилет, на перевязи на плече висел гладиус. Люди вокруг Бостара заулыбались и принялись ему салютовать.

– Отец, – сказал Бостар и уважительно опустил голову.

– Когда я подошел, мне показалось, что ты находишься где-то очень далеко, – сказал Малх. – Бьюсь об заклад, что ты думал про Ганнона.

– Разумеется.

– Я тоже постоянно о нем думаю. – Малх почесал крутой завиток седых волос, выбившийся из-под войлочной подкладки шлема. – Нам остается только надеяться, что он умер, как герой.

«Слабое утешение», – грустно подумал Бостар, но промолчал.

– Было бы неплохо узнать, что с ним произошло, – вместо этого сказал он.

Малх поморщился.

– Речь Ганнибала так вдохновила галлов на подвиги, что вряд ли тебе удастся найти хотя бы одного живого римлянина, когда город падет.

– Это одна из причин, по которой я хотел принять участие в первой атаке, – прошептал Бостар.

– Ты же знаешь, почему Ганнибал послал галлов вперед, – вздохнув, сказал Малх. – Нарушить его приказ было бы не слишком разумно с твоей стороны, какие бы благородные причины тобой ни руководили. Мы всегда должны ставить нужды армии выше своих.

Бостар понимал, что отец прав, но ему было
Страница 21 из 31

трудно это принять, хотя он и старался изо всех сил. Он не сомневался, что Ганнон пытался собрать сведения, которые могли бы оказаться полезными для Ганнибала. И, если бы ему сопутствовал успех, он бы сделал первый шаг в том, чтобы вернуть себе его расположение. Но Ганнон погиб. А теперь Бостар лишится шанса узнать, что произошло с его младшим братом. Он заставил себя прогнать гнев. Ганнибал – их командир и лучше знает, как следует действовать.

– Да, отец.

– Боги даруют, и они же забирают. Но, по крайней мере, сегодня мы сможем отомстить римлянам. – Малх поджал губы и заговорил громче. – Чтобы остальные города поняли, что сопротивление бесполезно, Ганнибал приказал убить каждого гражданина за стенами Виктумулы, даже если город решит сдаться.

Его слова вызвали бурю восторга у копейщиков Бостара.

Бостару никогда не нравились приказы подобного рода – в отличие от Сафона, – но от мысли, что, возможно, пришлось вынести Ганнону, у него вскипела в жилах кровь, и он повернулся к своим солдатам.

– Галлы должны оставить в живых хотя бы нескольких римлян.

– Да! – взревели копейщики. – Убить их! Убить их! Убить их!

Их вопль подхватила фаланга, стоявшая на некотором расстоянии справа. Бостар поднял руку, приветствуя их командира. Мутт помахал ему в ответ. После исчезновения Ганнона он стал временным командиром фаланги.

– Эти парни будут сражаться за место под солнцем, – сказал Малх. – Если хотим довести нашу миссию до победного конца, мы должны преподать римлянам жестокий урок. Милосердие по отношению к их городам и пленным, которых мы захватим, не заставит врага сдаться.

Малх тоже не получал удовольствия от необходимости убивать мирных жителей, однако понимал, что это нужно для победы. «Почему же Сафон другой?» – подумал Бостар.

– Именно по этой причине Ганнибал отправил вперед людей вроде Сафона, – сказал отец, как будто прочитал его мысли.

Бостар промолчал. Малх наградил его пронзительным взглядом.

– Да уж, вы с ним вечно ссоритесь. Ганнибал знает, что ты мастер в других вещах, и никогда не забудет, как ты спас ему жизнь в битве при Сагунте. Он призовет тебя в будущем. Но это не означает, что он не нуждается в Сафоне.

– Я понимаю.

В глубине души Бостар хотел, чтобы все сложилось иначе. Чтобы в плен попал и погиб Сафон, а не Ганнон. Такие мысли и раньше приходили ему в голову, но до сих пор не были такими настойчивыми.

– Может быть, вы оба отнесетесь к тому, что сейчас происходит, как к возможности продвинуться вперед. И немного сблизиться.

«Отец представления не имеет, какая пропасть нас разделяет», – с горечью подумал Бостар.

Их разногласия начались более полутора лет назад, когда они покинули основной лагерь Ганнибала в Южной Иберии. Вражда слегка притупилась во время всеобщего ликования после победы при Требии, но вскоре все вернулось на круги своя. Сафон был готов пойти на все и ни перед чем не останавливался, рассчитывая стать одним из любимчиков Ганнибала. А его жажда проливать кровь римлян казалась неистребимой.

Однако Бостар испытывал угрызения совести, потому что, в конце концов, Сафон был его братом. Единственным оставшимся в живых братом, который спас его в Альпах, – несмотря на то, что совсем не хотел этого делать. Бостар поклялся себе, что обязательно отдаст ему долг, но до тех пор ему приходилось притворяться – ради отца. Может быть, как следствие, их отношения станут теплее.

– Я с ним поговорю, отец, обещаю.

– Ганнону это понравилось бы.

– А еще он был бы доволен, если бы мы достойной жертвой облегчили ему путь в мир Аида, – ответил Бостар и бросил на стены Виктумулы безжалостный взгляд.

– Думаю, это мы можем ему обещать, – проревел Малх.

Ганнон пришел в себя и обнаружил, что лежит на полу и дико кричит. Боль, непрекращающаяся пульсация в районе шеи, была еще сильнее, чем прежде, и все остальное отступило. Она пожирала Ганнона, точно пламя сухое дерево, и он мечтал только об одном – чтобы она прекратилась.

– Помогите, – пробормотал он. – Помогите.

Ему ответил чей-то мягкий голос.

Ганнон его не узнал, и озадаченный этим, открыл глаза. Вместо офицера-римлянина он увидел наклонившегося над ним смуглого мужчину, который показался ему отдаленно знакомым.

– К-кто ты? – облизнув губы, спросил он.

– Меня зовут Бомилькар.

– Бомилькар? – Ганнон ничего не понимал, но уже в следующее мгновение его снова поглотил мрак.

Очнувшись, он почувствовал, как что-то холодное льется ему в рот. Вода. Ганнон резко раскрыл глаза. Бомилькар наклонился к нему, держа у его губ чашу. Юноша испытывал всепоглощающую жажду, но его охватил ужас, когда он представил, какая боль его ждет, если он попытается сделать глоток.

– Ты должен попить, – настаивал Бомилькар.

Ганнон видел, как умирали люди от жажды жарким летом в Карфагене, и заставил себя сделать маленький глоток. Горло пронзила страшная боль, но удовольствие от утоления жажды заставило ее немного отступить, и он пил, пока уже больше не мог проглотить ни капли. Потом юноша растянулся на холодном камне, не понимая, куда подевались офицер и его солдаты, но он так устал, что его это почти не беспокоило. Ганнон закрыл глаза.

– Проснись, тебе нельзя сейчас спать!

Юноша почувствовал, что кто-то взял его за руку, и его шею окатила новая волна ослепительной боли.

– Боги, как же больно! Оставь меня в покое! – прорычал он.

– Если хочешь жить, ты должен встать.

Ганнон, наконец, уловил напряжение в голосе Бомилькара и искоса на него посмотрел.

– У тебя карфагенское имя.

– Да. Меня привели сюда, чтобы я переводил слова твоего товарища, помнишь?

Медленно, мучительно Ганнон все вспомнил.

– Ты раб?

По лицу Бомилькара пробежала тень.

– Да.

– Тебя прислали сюда, чтобы ты выяснил, что я знаю? – с подозрением спросил Ганнон.

За дверью послышались какие-то звуки. Кричал мужчина.

Бомилькар быстро взглянул на дверь, но через некоторое время шум стих, и он немного расслабился.

– Нет, я здесь, чтобы помочь тебе выбраться.

– Я… я не понимаю.

– Ты можешь сесть? – Бомилькар протянул к нему обе руки.

Пытаясь понять, что происходит, Ганнон помог ему усадить себя и сразу увидел Богу, висевшего на своих путах. Не вызывало ни малейших сомнений, что он мертв. «Доброго тебе пути, увидимся в другом мире», – мимолетно подумал Ганнон. В следующее мгновение он перевел глаза на жаровню, которая уже остыла. Видимо, прошло несколько часов с тех пор, как римский офицер над ним измывался.

– Где римляне?

– Ушли защищать город.

Ганнон испытал потрясение, которое тут же сменила надежда.

– Здесь армия Ганнибала?

– Да. Римляне вышли ему навстречу, но он остановил их на дороге. Сотни легионеров убиты, многие совсем рядом с городом. Армия Ганнибала наступает со всех сторон и значительно превосходит числом гарнизон. Очень скоро наши солдаты займут бастионы.

Наши люди. В голове у Ганнона все перепуталось, в мыслях царил настоящий хаос. Он не сомневался, что его братья Бостар и Сафон будут в авангарде наступления.

– Сколько времени я здесь?

– День и две ночи. Мы должны уходить. Пера поклялся вернуться и убить тебя, когда станет ясно, что город не выстоит.

– Пера?

– Офицер, который тебя пытал.

– Значит, ты действительно пришел сюда, чтобы
Страница 22 из 31

меня освободить? – прошептал Ганнон.

– Конечно. Ты же карфагенянин, как и я. Но, если мы не поспешим, все будет напрасно.

Сердце молодого человека наполнилось радостью и благодарностью.

– Спасибо тебе.

– Не за что, – ответил Бомилькар, протягивая руку. – Встать можешь?

У Ганнона от страшной боли кружилась голова, но желание жить оказалось сильнее. Он схватился за руку раба и позволил ему поставить себя на ноги. Только сейчас юноша заметил в другой руке Бомилькара гладиус.

– Где ты его добыл?

Бомилькар подмигнул ему с заговорщическим видом.

– Взял у стража, стоявшего около двери – после того, как разбил ему голову амфорой, а потом перерезал горло его же собственным кинжалом. – Он протянул Ганнону меч. – Мне достаточно ножа. Ты умеешь с ним обращаться?

Ганнон быстро протянул руку, и его пальцы сомкнулись на рукояти. Меч оказался тяжелее его собственного, но, боги, как же хорошо было снова держать в руках оружие… Впрочем, он понимал, что в его нынешнем состоянии вряд ли сможет стать достойным противником легионерам. Ганнон уже собрался отдать меч Бомилькару, когда увидел в его глазах восхищение. Для него появление армии Ганнибала у ворот города было даром богов. И Ганнон промолчал. Несмотря на раны, он имел больше шансов в сражении, чем Бомилькар, который, скорее всего, впервые в жизни прикоснулся к такому оружию.

– Давай, покажи мне ублюдка-римлянина.

Бомилькар улыбнулся.

– Если Баал Хаммон на нашей стороне, в этом не будет необходимости.

– Ты что задумал?

– Я принес такой же, как у меня, плащ. Когда ты наденешь его, люди перестанут обращать на нас внимание. – Стараясь не прикасаться к ране, Бомилькар накинул плащ на плечи Ганнона, потом надел капюшон ему на голову, и тот скрыл его шею. – Мы пойдем к главным воротам. Там сосредоточены основные силы Ганнибала. Они пытаются разбить их тараном, а катапульты устроили настоящий хаос среди защитников на стене.

– Но мы же не можем просто стоять на улице и ждать, когда они ворвутся в город.

– Нет, конечно. Рядом с воротами есть конюшня, которая принадлежит постоялому двору. Совсем рядом. Мы спрячемся в сарае, где хранится сено. Как только наши войдут в город, мы выйдем, и ты назовешься.

– Это легче сказать, чем сделать, – ответил Ганнон, вспомнив рассказы Бостара о безумии, которое охватило солдат Ганнибала, когда пал Сагунт в Иберии. Их вполне могли убить в разразившемся хаосе. Он видел, что Бомилькар его не понял, однако объяснять не стал. – Но это лучшее, что мы можем предпринять. Показывай дорогу.

– Я постараюсь идти как можно медленнее, а ты держись поближе ко мне. – Бомилькар осторожно прокрался к распахнутой двери и выглянул наружу. – Никого.

Не веря в то, что ноги ему подчиняются, Ганнон последовал за ним. Острая боль в шее немного отступила, возможно, от того, что его охватило возбуждение, или от страха. Ганнон не знал ответа, но молил богов, чтобы они не оставили его в своей милости, а если придется сражаться, дали силы противостоять врагу.

Стоявшая в алькове снаружи тусклая мерцающая лампа проливала свет на мертвого легионера, который лежал в расползающейся луже крови, и Ганнон испытал мрачное удовлетворение, когда увидел изумление на лице косоглазого триария. Он надеялся, что ему представится возможность поквитаться с Перой и оставшимися легионерами. «Не спеши, – вмешалась более здравомыслящая часть его сознания. – Ты и с ребенком не справишься, не говоря уже о полном сил солдате». Сейчас главная задача состояла в том, чтобы выжить. Отбросив в сторону жажду мести, Ганнон осторожно обошел лужу крови.

Сырой коридор тянулся от его камеры мимо еще нескольких дверей. Юноша остановился около одной из них и прислушался. Через пару мгновений он уловил едва различимый стон. «Какой еще несчастный находится за дверью?» – подумал он.

– У нас нет времени помогать другим узникам, – прошипел Бомилькар.

Постаравшись не думать о судьбе неизвестного пленника, Ганнон пошел дальше. Каждый шаг причинял ему невыносимые страдания, но он упрямо передвигал ноги, заставляя себя не останавливаться. Поспевать за Бомилькаром было трудно, и Ганнон попросил его немного передохнуть в конце коридора. Гладиус оттягивал ему руку, точно был сделан из свинца, но молодой человек продолжал крепко сжимать его в руке.

Наконец, Бомилькар повернул налево и, показав Ганнону, чтобы тот оставался на месте, осторожно поднялся по каменной лестнице. Вскоре он вернулся, и вид у него был довольный.

– Все так же, как когда я сюда вошел. На посту только один стражник, остальных отослали защищать город.

– Почему он тебя пропустил?

– Я сказал, что Пера приказал мне доставить сообщение стражнику у твоей двери. – Он снова подмигнул Ганнону. – Он ничего не заподозрит, пока мой ножичек не перережет ему глотку.

– Я тоже пойду, – запротестовал Ганнон.

– Нет. Лучше я один. Жди здесь, я тебя позову.

Рана Ганнона начала пульсировать с новой силой, и он смог найти в себе силы, только чтобы кивнуть.

Передвигаясь тихо, точно кошка, Бомилькар исчез на лестнице.

Стараясь не обращать внимания на отчаянно бьющееся сердце, Ганнон прислушивался к тому, что происходило наверху. Тихие голоса, оба добродушные, потом приглушенный смех, стук подбитых гвоздями сандалий по полу, вопрос – и крик, который тут же стих. Упало что-то тяжелое, и снова воцарилась тишина.

Кто умер? Не зная, что произошло, Ганнон поднял гладиус и приготовился встретить смерть с оружием в руках. Когда появился Бомилькар, он с облегчением выдохнул.

– У тебя получилось!

– Вонючий пес даже не понял, что его убило, – в голосе Бомилькара слышалось удивление. – Жаль, что я не сделал этого давным-давно.

Ганнон сумел выдавить из себя ободряющую улыбку.

– В армии Ганнибала у тебя будет много возможностей отточить свое мастерство. Такого воина, как ты, там примут с распростертыми объятиями.

Бомилькар с довольным видом посмотрел на него, но сказал:

– Нам нельзя стоять на месте.

На верхней площадке лестницы имелась маленькая квадратная комната стражи. У одной стены стояла пара пустых коек, в очаге тлели толстые поленья, в разных углах были расставлены масляные лампы. Рядом с очагом лежали бронзовые горшки и кухонные принадлежности, буханки плоского хлеба и кусок мяса. Стражник, которого оставили караулить темницу, растянулся на спине перед огнем, будто обнимая ногами табурет. Из глубокой раны на его шее все еще текла кровь.

Они обошли тело и направились к единственной двери, ведущей наружу. Когда Бомилькар собрался ее открыть, внутри у Ганнона все сжалось. Кто знает, что ждет их там? Карфагенянин заметил его сомнения.

– Мы поднимемся еще по одной лестнице и выйдем во двор перед домом, где расквартирован гарнизон. Там никого нет, всех отправили сражаться на стены.

– Но на воротах наверняка стоят стражники?

– Один.

– Нам придется его убить.

– Это слишком опасно. На улице за воротами всегда много народа. Но рядом с тюрьмой находится кладовая. Мы возьмем по амфоре с ацетумом и скажем, что нам приказали отнести их солдатам на передовой.

– Я должен буду снять капюшон. А вдруг он увидит мою шею?

Бомилькар нахмурился и задумался.

– Он стоит справа от входа и ничего не заметит.

Понимая,
Страница 23 из 31

что другого пути нет, Ганнон кивнул, мысленно умоляя богов о помощи. Потому что она была им очень нужна – любая.

После того как он столько времени провел в подвале без окон, Ганнон почувствовал себя немного странно, когда вышел во двор. Холодный воздух жалил рану, но одновременно заставил боль немного отступить. Юноша окинул взглядом мощеный двор, окруженный по периметру бараками. Нигде никого. Небо у него над головой было окрашено в темно-красные и розовые тона. Уже наступило раннее утро, и солнце, наконец, заняло свое законное место, обещая грядущее кровопролитие. Бомилькар показывал дорогу, и вскоре они оказались в небольшом хранилище, где взяли по маленькой амфоре. Ганнон споткнулся, когда пристраивал свою на плече, и все его тело мгновенно наполнила сильная боль.

– Теперь он не увидит.

Бомилькар с одобрением на него посмотрел.

– Хорошая мысль. Ты сумеешь дойти до первого угла? Там можно отдохнуть.

– Мне придется.

Ганнон напряг колени, чтобы удержаться на ногах. Я должен туда добраться.

Не говоря больше ни слова, они пересекли по диагонали двор и направились к главным воротам. Бомилькар не стал останавливаться, когда они к ним подошли, Ганнон с трудом держался на ногах и смотрел в землю прямо перед собой. С каждым новым шагом гладиус, который он спрятал под туникой, под мышкой, казалось, вот-вот выскользнет из-под руки. Ему оставалось только сильнее прижать его к боку и молить богов о милости.

– Куда собрались? – послышался сердитый голос.

– Мы несем немного ацетума для бойцов на бастионы, господин, – ответил Бомилькар.

– По чьему приказу?

– Одного из центурионов, господин. Я не знаю его имени.

На мгновение стражник погрузился в молчание.

– Тогда поторопитесь! Мои товарищи наверняка умирают от жажды.

Пробормотав слова благодарности, Бомилькар свернул налево; Ганнон, который видел только ноги и калиги стражника, едва поспевал за Бомилькаром, но, несмотря на сильную боль, не осмеливался замедлить шаг. Он чувствовал, как глаза солдата буравят ему спину, и его начала охватывать паника, но он постарался ее прогнать.

– Эй!

Ганнон чуть не уронил амфору.

– Не останавливайся. Делай вид, что ты не слышал! – прошептал Бомилькар, не поворачивая головы. – Он не может оставить пост.

– Эй, ты! Раб!

Они продолжали идти дальше. Десять шагов, потом двадцать. Стражник выругался, но не стал их догонять. Когда Бомилькар свернул направо, на более широкую улицу, Ганнон не сдержал радостный возглас. Его рана и мышцы шеи отчаянно протестовали, и он чувствовал, как что-то течет на тунику. Завернув за угол, он разжал пальцы, державшие амфору, но Бомилькар успел ее подхватить, прежде чем она ударилась о землю.

– Осторожнее! Если она разобьется, ты привлечешь к себе внимание. И твой меч тоже. – Он засунул выскользнувший гладиус обратно под тунику Ганнона.

– Прости.

Молодой человек прислонился к стене, чувствуя, что ему наплевать. Все силы у него уходили лишь на то, чтобы не упасть на землю.

Бомилькар заглянул за угол.

– Нам везет. Стражник стоит на месте.

– Хорошо. Я все равно не смог бы от него убежать. – Несмотря на холод, по лицу Ганнона стекал пот.

– В таком состоянии тебе не добраться до постоялого двора. Я избавлюсь от амфоры, а ты надень капюшон и жди здесь.

Ганнон не спорил, он даже не заметил, как Бомилькар ушел. Он закрыл глаза, сражаясь с приступами тошноты, которые сменяла острая боль, пожиравшая тело. Юноша смутно слышал испуганные голоса людей, проходивших мимо по улице, а еще имя «Ганнибал», произнесенное несколько раз. «Всё так, ублюдки, – подумал Ганнон. – Он скоро за вами придет».

– Готов?

Ганнон вздрогнул от неожиданности, услышав вопрос Бомилькара.

– Что ты сделал с амфорами?

– Оставил в конце переулка, – в голосе Бомилькара прозвучало беспокойство. – Ты сможешь идти дальше?

Ганнон собрал остатки сил и выпрямился.

– Я здесь не останусь.

– Хорошо. – Зубы карфагенянина сверкнули в широкой улыбке. – До постоялого двора двести пятьдесят шагов. Мы пойдем очень медленно. Притворись рабом. Ни на кого не смотри.

Сжав зубы, Ганнон поплелся за своим спасителем. Ему показалось, что они шли целую вечность. По большей части люди спешили оказаться как можно дальше от ворот, мужчины уводили жен и семьи подальше от сражения. Рабы бежали за ними, нагруженные добром своих хозяев, или вели за собой мулов с едой и одеялами. «Куда они все идут?» – промелькнул вопрос в голове Ганнона. Им не спастись. Город наверняка окружен. Несколько солдат быстро шагали в том же направлении, что и они, но были погружены в обсуждение происходящего и не обратили на них внимания. Ганнона это обрадовало; он понимал, что в сражении с ними у него не будет ни единого шанса. Вес амфоры отвлек его от боли в шее, но сейчас она вспыхнула с новой силой, окатывая все тело обжигающими волнами, которые добирались даже до пальцев ног. Перед глазами у него то и дело вспыхивали ослепительные искры, и он изо всех сил старался удерживать рвоту. У него так кружилась голова, что он не слишком отчетливо видел перед собой Бомилькара, и, собрав оставшиеся силы, пытался удерживать в поле зрения спину карфагенянина. Ганнон считал шаги десятками, каждый раз ставя перед собой новую цель, и, когда ему сопутствовал успех, радовался так, будто пробежал милю; но к тому времени, когда Бомилькар остановился, он уже едва держался на ногах.

– Мы почти пришли. Еще пятьдесят шагов, и мы на месте.

Ганнон посмотрел в конец улицы и увидел слева дом с вывеской, изображавшей мужчину с луком и стрелами, и надписью «Приют охотника».

– Это он.

Они уже отчетливо слышали шум сражения, и сердце Ганнона наполнилось ликованием. Глухой грохот говорил о том, что солдаты Ганнибала атакуют ворота при помощи тарана. Более тихие звуки означали, что катапульты осыпают бастионы каменными снарядами. Кричали мужчины. Но самое главное – до них доносился звон оружия. Значит, Ганнибал уже здесь!

– Ты слышишь?

Бомилькар нахмурился.

– Что?

– Звон металла, соприкасающегося с металлом. Это означает, что солдаты Карфагена добрались до бастионов. Нам нужно поспешить. Мы должны где-нибудь спрятаться, пока они не очистили улицы возле ворот.

Бомилькар быстро оглядел улицу, потом взял Ганнона за правую руку и, положив ее себе на плечо, прижал своей правой рукой.

– Я смогу, – запротестовал юноша, но карфагенянин не обратил на его слова ни малейшего внимания.

Благодарный за помощь Ганнон не стал больше возражать. Он почти не помнил конца их путешествия. Мимо, хромая, прошла пара раненых солдат, направлявшихся к лекарю. Ребенок бросил на странных рабов удивленный взгляд. Конюх в конюшне посмотрел с подозрением, но тут же расслабился, когда Бомилькар вложил ему в ладонь несколько монет. Сарай, заполненный сеном. Заржала лошадь. И больше ничего.

Солдаты из фаланги Сафона радостно завопили, когда ворота треснули, а потом упали внутрь. В воздух поднялись тучи пыли от разбитых деревянных планок, галлы бросили таран и с громкими криками, точно одержимые, ворвались в образовавшийся проход. Сотни их соратников, с нетерпением ждавших этого мгновения, последовали за ними. Вооруженные до зубов воины с обнаженной грудью, в туниках или кольчугах промчались за
Страница 24 из 31

ворота и набросились на поджидавших их римлян. Сафон и его люди одобрительно взревели. Они войдут в город после того, как галлы раздавят потрясенных легионеров.

Сафона наполнило ослепительное чувство гордости. Он был приземистым, с широким носом и черными вьющимися волосами – весь в отца. Он находился здесь, потому что Ганнибал не потерял веры в него. Его фаланга первой из армии Ганнибала войдет в Виктумулу. Им не грозит серьезная опасность, но зато представится прекрасная возможность убить столько римлян, сколько встретится на пути. Ганнибал лишил их права на жизнь. И чем больше врагов умрет, тем веселее. Полководец отдал приказ, и он, Сафон, исполнит его до последней буквы. Как и его братья, он вырос на историях о злодеяниях Рима против Карфагена. Эта война и это сражение давали шанс им отомстить. А если повезет, он сумеет захватить хранилища с зерном и тем заслужит одобрение Ганнибала.

Сафон сомневался, что они найдут Ганнона, но это возможно. Он решил, что нужно проверить все строения гарнизона. Отец будет доволен, если ему удастся отыскать тело брата. Несмотря на ревность к Ганнону, который всегда был любимцем Малха, Сафон считал, что его младший брат заслуживает достойных похорон.

Он бросил презрительный взгляд в сторону фаланги Бостара. Наконец он получил признание Ганнибала и обошел брата. Жаль, что его не видно. Перед тем как войти в город, Сафон хотел бы насладиться несчастным выражением его лица. Неожиданно он почувствовал возбуждение солдат у себя за спиной. Их ряды раскачивались, делая шаг вперед, потом назад. Позади них большой отряд иберийских всадников требовал, чтобы он вел своих людей вперед. Пришла пора действовать. Ведь на него смотрел сам Ганнибал.

– Стройтесь, шеренги по шесть, сомкнуть строй. Первый ряд и на флангах, поднять щиты. Будьте готовы к обстрелу и приготовьте копья.

Встав в центре первой шеренги, Сафон медленным шагом повел копейщиков вперед. Он внимательно изучал бастионы, чтобы не пропустить атаки врага, и с радостью обнаружил, что защитники сосредоточили все силы на галлах, которые спрыгивали на бастионы с полудюжины лестниц. Сафон продолжал смотреть по сторонам, пока они не оказались у стены. Но и здесь он не позволил себе расслабиться. Даже один легионер с дротиком может представлять серьезную опасность.

Они прошли под аркой ворот, наступая на разбитые доски. Еще несколько шагов, и его глазам предстали результаты кровавой бойни: улица, усеянная телами, по большей части римлян, глубокие рваные раны на шеях, груди и конечностях, многие обезглавлены. И все вокруг окрашено в алый цвет крови. Повсюду валялось оружие, брошенное солдатами, которые пытались спастись бегством. Сафон еще больше зауважал галлов, получив подтверждение эффективности их атак на запаниковавшего врага.

– Надеюсь, они оставили и для нас парочку римлян, – крикнул он.

Его солдаты издали в ответ леденящий душу вопль.

Они двинулись по главной улице, а иберийцы рассредоточились по боковым. Сафон не знал, что Ганнон, все еще живой, находится совсем рядом. И что его судьба висит на волоске.

Ганнон очнулся от криков, потом услышал проклятья и стоны. Когда он открыл глаза, боль в шее обожгла его с новой силой, но то, что он увидел, заставило забыть о себе. На одной из балок с веревкой вокруг шеи висел Бомилькар. Кусок ткани, обмотанный вокруг головы, почти не давал ему дышать. Трое иберийских пехотинцев стояли, образовав круг, и пинали Бомилькара ногами, подталкивая его друг к другу. С каждым новым ударом Бомилькар пытался сохранить равновесие и не упасть. Иначе он бы просто задохнулся. Иберийцы по очереди прикладывались к треснутой амфоре, и по их раскрасневшимся лицам Ганнон понял, что они уже достаточно выпили. Скорее всего именно по этой причине Бомилькар был жив. Впрочем, сколько еще он сможет продержаться, Ганнон не знал. Один из солдат вытащил свою фалькату и принялся точить ее оселком для правки.

«Почему они не поступили так же со мной?» – подумал Ганнон и, пошевелив рукой, все понял.

Из сена торчала только его голова. Бомилькар набросил на него сено, как одеяло, и иберийцы попросту его не заметили. С бьющимся сердцем Ганнон снова откинулся на кучу сена. Если он не будет шевелиться, они не найдут его укрытие, которое находилось в пятнадцати шагах от них, в глубине сарая. Завтра утром он спокойно выйдет на улицу и отыщет своих родных.

Но радость тут же испарилась под давлением чувства вины. Чтобы это сделать, ему придется смотреть, как умирает Бомилькар, замученный так же, как его истязал Пера. Ганнон не мог так поступить, как не мог убить Квинта, когда тот попал в засаду. Значит, следовало действовать, и быстро. Ганнон почувствовал, как что-то жесткое упирается ему в бок, и вспомнил про гладиус; но он не сомневался, что если встанет, держа его в руке, умрет сразу и мгновенно. Лучше быть безоружным – тогда он не покажется иберийцам опасным. Ганнона окатила новая волна страха. А что, если они плохо знают карфагенский язык и он не сможет объяснить им, кто он такой? Многие в нижних слоях армии Ганнибала либо вовсе не говорили на его родном языке, либо почти не говорили. Впрочем, в этом не было нужды, потому что у них имелись офицеры, понимавшие карфагенский.

Солдат с фалькатой в руке проверил большим пальцем, достаточно ли остер меч, удовлетворенно оскалился и перевел взгляд на Бомилькара.

Ганнон решил, что ему придется рискнуть. В противном случае будет слишком поздно. Отбросив в сторону сено, он сел, стараясь не касаться гладиуса.

Иберийцы по-прежнему его не замечали, поэтому он встал и откашлялся.

В следующее мгновение к нему повернулись три изумленных лица, иберийцы замерли, но тут же вытащили оружие и бросились к нему.

– ГАННИБАЛ! – выкрикнул Ганнон так громко, как только мог.

Все трое резко остановились.

– Ганнибал и мой командир! – сказал Ганнон на карфагенском языке. – Вы понимаете?

Двое солдат тупо уставились на него, третий нахмурился и быстро что-то спросил на своем языке.

Ганнон не понял ни слова. Он повторял имя Ганнибала снова и снова, но его попытки не принесли успеха. Подняв вверх мечи, иберийцы двинулись к нему, напомнив о том, какими они могут быть опасными на поле боя. «Не получилось, – устало подумал Ганнон. – Я мертвец».

И тут один из них показал на него и задал новый вопрос.

Ганнон, ничего не понимая, посмотрел вниз, потом на их малиновые туники и на свою красную. Сообразив, в чем дело, он, точно маньяк, принялся размахивать краем туники.

– Да, я командир фаланги! Копейщики из Ливии! Ливийцы!

– Фа… ланга? – повторил один из иберийцев и добавил на карфагенском с сильным акцентом: – Ты из Карфагена?

– Да! Да! – вскричал Ганнон. – Я из Карфагена! И он тоже!

Напряжение отступило, и ветер унес запах смерти. Неожиданно иберийцы дружно заулыбались.

– Карфагеняне! – взревели они. – Ганнибал!

Бомилькара развязали под пространные извинения, и обоим тут же предложили вина. Когда они увидели рану Ганнона, все трое возмущенно заворчали, и один из иберийцев протянул Ганнону кусок чистой тряпки, потребовав, чтобы тот обвязал им шею.

– Лекарь, – твердил он. – Тебе к… лекарю.

– Я знаю, – ответил Ганнон. – Но сначала мне нужно найти отца или братьев.

Ибериец не
Страница 25 из 31

понял, но, уловив волнение в его голосе, приказал:

– Подожди.

Ганнон с радостью повиновался. Сидя рядом с Бомилькаром и чувствуя, как вино согревает тело, он ощущал себя почти человеком.

– Мы справились, – сказал он. – Спасибо тебе.

Бомилькар улыбнулся.

– Поверить не могу. Я свободен после пяти лет рабства.

– Ты получишь щедрое вознаграждение за то, что сделал для меня, – поклялся Ганнон. – И я всегда буду твоим должником.

Они пожали друг другу руки, закрепляя дружбу.

Вскоре вернулся ибериец, который привел офицера, немного говорившего на карфагенском. Услышав историю Ганнона, тот приказал принести носилки и отправил гонца к Малху.

– Мне нужно сначала увидеть отца, – настаивал Ганнон.

– Ты бледен, как призрак. Он найдет тебя у лекарей, – ответил офицер.

– Нет… – Ганнон попытался встать, но у него подкосились ноги.

Это было последним, что он помнил.

Очнувшись, юноша услышал громкие голоса, в голове у него возникли образы иберийцев, мучающих Бомилькара, и он быстро открыл глаза. Но, к своему несказанному удивлению, увидел Бостара, который сердито размахивал руками и что-то говорил кому-то, кто находился за пределами поля зрения Ганнона. Над головой у себя он разглядел потолок палатки, и он лежал на кровати, а не в сене в сарае.

– Где я?

– Благословение богам! Он к нам вернулся! – вскричал Бостар, и выражение его лица смягчилось, когда он спросил: – Как ты себя чувствуешь?

– Наверное, х-х-хорошо. – Ганнон невольно поднес руку к шее и успел нащупать там толстую повязку, прежде чем Бостар положил на его руку ладонь.

– Не трогай. Лекарь сказал, что твоя рана только начала заживать.

Ганнон чувствовал в месте ожога тупую пульсацию.

– Болит уже меньше.

– Это благодаря соку мака, которым лекарь поил тебя три или четыре раза в день.

Перед глазами Ганнона промелькнуло сразу несколько картин, и он смутно вспомнил, как ему в рот кто-то вливает что-то очень горькое.

– Бомилькар рассказал нам многое из того, что произошло, – сказал Бостар, но в его голосе Ганнон уловил вопросительные интонации.

Он сумел сесть и тут же поморщился, когда рана отозвалась волной боли.

– После того, как меня захватили в плен?

– Да, – мягко ответил Бостар. – А Мутт поведал о том, что было до того.

Ганнон заметил, как любимый брат перевел глаза на его шею.

– Там все плохо, да? – спросил он.

Бостар промолчал.

– Что сказал лекарь? – продолжал расспрашивать молодой человек.

– Сначала – что ты умрешь. Но ты пережил первую ночь и день, потом следующие ночь и день. Мы все очень обрадовались. – Бостар посмотрел на Сафона, который кивнул в подтверждение его слов. – Если молитва помогает, тогда к твоему выздоровлению приложили руку боги. Мы почти все это время провели на коленях. Даже отец к нам присоединился.

Ганнону было приятно видеть облегчение на лицах братьев, особенно Бостара.

– Как долго я спал?

– Шесть дней, – ответил Бостар. – Однако опасность миновала только вчера, когда отступила лихорадка. Лекарь говорит, что рана стала суше и начала заживать.

– Это не рана. Это латинская буква «Б», – с горечью в голосе сказал Ганнон. – Первая в слове «беглый».

– Но ты же не раб! – возмущенно вскричали оба брата.

– Я сказал офицеру, который меня допрашивал, что был рабом, – объяснил Ганнон. – Он же захотел поставить на мне клеймо беглого раба, чтобы я прожил с ним те несколько часов, что мне оставались. Метил в самый центр лба, но я успел в последний момент увернуться. Уж лучше пусть клеймо стоит на шее, верно? – Он мрачно улыбнулся.

Однако его братья оставались серьезными.

– И куда подевался тот грязный сукин сын? – в ярости выкрикнул Сафон.

– Думаю, ушел защищать стены города. И это единственная причина, по которой я остался в живых. Бомилькар наверняка рассказал вам, как он пришел и убил стражника, охранявшего меня. Если бы не он… – Ганнон не договорил.

– Да. Он хороший человек, и его заслуги перед нашей семьей не будут забыты, – сказал Бостар. – Жаль, что мы не знали о случившемся, когда вошли в Виктумулу. Хотя искать тебя было все равно что пытаться найти иголку в стоге сена.

– Многим римлянам удалось сбежать? – спросил Ганнон; он понимал, что мерзавец, вроде Перы, смог бы найти способ скрыться даже из захваченного города.

– Только негражданам, но и их мало, – ответил Сафон со злобной усмешкой. – Наши люди не знали имени твоего мучителя, но, можешь не сомневаться, он сейчас не живее облепленного мухами трупа, который провисел на кресте неделю.

– Я бы хотел прикончить его собственными руками, – сказал Ганнон, подумав, что, как это ни странно, ему повезло, что Пера отказался даровать ему быструю смерть. Если бы римлянин выполнил его просьбу, он бы здесь не лежал… Впрочем, молодому человеку очень хотелось, чтобы Пера умер под собственные пронзительные крики.

– У тебя будет достаточно возможностей убить множество таких, как он, – утешил его Сафон. – Нам навстречу идут новые римские армии.

– Это хорошо! – Ганнон мечтал о том, чтобы побыстрее наступил момент, когда он сможет принять участие в сражениях.

Ему отчаянно хотелось отомстить за то, что с ним сделали. Конечно, он бы с радостью отплатил Пере, но и любой другой римлянин подойдет.

– Скоро мы отправляемся на юг. Ганнибал хочет, чтобы мы все, включая тебя, приготовились к переходу.

– Он обо мне спрашивал? – удивился Ганнон.

– Спрашивал? Он навещал тебя, дважды, – провозгласил Сафон.

– Он сказал, что у тебя больше жизней, чем у кошки! – Бостар подмигнул младшему брату. – Даже он слышал разговоры наших копейщиков о том, что ты – нечто вроде их талисмана. «Пусть принесет нам удачу на марше», – так сказал Ганнибал.

Сердце Ганнона наполнилось радостью. Значит, полководец простил его, что было совсем уж неожиданно. Его необдуманный поступок все-таки принес пользу.

Глава 5

Окрестности Плацентии

Квинт нахмурился, заметив приближающегося отца. Очень многое произошло за месяц после охоты, но одно оставалось неизменным: неистовый гнев Фабриция из-за его поступка. Гнев не был столь очевидным в течение первой недели, пока Квинт находился в лазарете, где его рану почистили и дважды в день делали припарки. Но, как только лекарь отпустил Квинта, все изменилось. Фабриций долго объяснял сыну, как глупо он поступил: покинув лагерь без разрешения, взяв с собой людей и атаковав галлов вместо того, чтобы попытаться избежать схватки с ними. Отец все говорил и говорил, пока Квинту не начало казаться, что его голова разлетится на куски. Он попытался обосновать свои действия, объяснить, что они понесли совсем небольшие потери по сравнению с противником. С тем же успехом он мог биться головой о стену.

Фабриций, будучи его отцом, мог делать все, что пожелает. Глава римской семьи имел право убить своего ребенка, если тот вызывал его недовольство. Квинт знал, что такое едва ли возможно, но Фабриций поклялся, что сын вернется домой, как только придет в себя после ранения. Кроме того, он заявил, что у него достаточно высокопоставленных друзей, и, если потребуется, он сделает так, чтобы Квинта даже близко не подпустили к армии. Мысль об этом была для юноши невыносимой.

Но самым худшим в период его выздоровления было то, что он
Страница 26 из 31

не мог тренироваться вместе с Калатином и своими товарищами и участвовать в патрулировании. Квинт понимал, что ему не скоро представится такая возможность. Ребра заживали, левая рука вновь обретала силу, но он все еще не мог долго держать щит. Каждый день юноша проводил несколько часов верхом на лошади, но его интерес к этому занятию заметно уменьшился. Фабриций постоянно давал ему поручения, посылая в разные концы лагеря, но Квинту это казалось унизительным.

Он начал избегать отца и оставался в палатке после того, как товарищи уходили утром; там он часами играл в «Три в линию» на маленькой глиняной доске Калатина. А в перерывах поднимал левой рукой щит, чтобы к ней побыстрее вернулась сила. Конечно, Фабриций знал, где его искать, и пришел в палатку. Квинт хотел было забраться в какой-нибудь дальний угол, но понимал, что в этом нет никакого смысла. Так что он расправил плечи и вышел навстречу Фабрицию.

– Отец…

– И снова я нахожу тебя здесь.

Квинт равнодушно пожал плечами.

– Я поднимал тяжести левой рукой.

Фабриций поджал губы.

– Утром ты должен первым делом приходить ко мне.

– Я забыл.

Ладонь отца звонко хлестнула Квинта по щеке, и от неожиданности он вскрикнул.

– Ты еще не настолько вырос, чтобы я не мог воспользоваться кнутом. Ты этого хочешь?

– Делай, как посчитаешь нужным, – ответил Квинт, презрительно скривив губы. – Я не могу тебе помешать.

В глазах Фабриция полыхнула ярость.

– На твое счастье, мне нужно отправить важное послание. В противном случае я бы содрал с тебя шкуру прямо сейчас!

Квинт ощутил горькое удовлетворение от гнева отца. Он ждал.

Фабриций вытащил плотно скрученный пергамент.

– Найдешь центуриона по имени Марк Юний Коракс. Он служит в первом легионе Лонга и командует манипулой гастатов.

– И что там написано? – Отец редко ему что-то рассказывал, но Квинта охватило любопытство. Кавалерия и пехота почти не общались друг с другом.

– Не твое дело! – резко ответил Фабриций. – Просто доставь треклятое сообщение.

– Слушаюсь, отец. – Прикусив губу, молодой человек взял пергамент.

– Дождись ответа, а потом найди меня в поле за лагерем. – Фабриций уже успел отойти на дюжину шагов.

Квинт бросил ему вслед ядовитый взгляд. После возвращения ему придется до конца дня находиться рядом с Фабрицием и исполнять роль неофициального гонца. Он потер пурпурный шрам на бицепсе, мечтая, чтобы тот побыстрее исчез. Юноша решил, что пришло время сделать еще одно жертвоприношение Асклепию, богу целителей. Но это будет вечером. А сейчас, надев плащ, Квинт зашагал в сторону палаток легионеров. Ему не хотелось ехать верхом, левая рука быстро уставала от поводьев.

Несмотря на потери в сражении у Требии, лагерь был выстроен, как двойной консульский, только меньше размером. Тот факт, что Коракс служит в одном из легионов Лонга, означал, что Квинту предстояла долгая прогулка. Шатер консула находился за последней линией палаток легионеров, у самого дальнего вала.

Постепенно у юноши улучшилось настроение. Он все еще испытывал интерес к легионерам; ему хотелось понять, что делает их такими стойкими воинами, но ни разу не удалось провести с ними достаточно времени. Кавалеристы стояли выше пехоты, и они очень редко общались. Квинт мечтал преодолеть барьер, хотя бы на короткое время, узнать, что чувствуют легионеры, когда прорубаются сквозь ряды карфагенян. Он рассчитывал, что Коракс не сразу даст ему ответ и он успеет немного поговорить с его людьми.

Поиски заняли у Квинта много времени, но все же он сумел найти палатки манипулы Коракса. Они находились рядом со штабом Лонга, но центуриона там не оказалось. Как сказал гастат с циничным выражением лица, Коракс любит разнообразие. Сейчас он тренировал своих людей.

– Где-то на плацу.

Стараясь не поддаваться разочарованию, Квинт направился к порта претория, находившимся в самом дальнем конце лагеря. За стенами и глубоким защитным рвом раскинулось поле, на котором тренировались легионеры. Как всегда, здесь находились тысячи людей. Четыре типа легионеров, как правило, довольно сильно отличались друг от друга, что немного упрощало задачу Квинта. Многие велиты, или стрелки, стояли на посту у каждых ворот; остальные, самые молодые и бедные солдаты армии, под присмотром младших офицеров метали дротики. У некоторых на шлемах были прикреплены полоски волчьих шкур. Чуть дальше – триарии, опытные легионеры, из которых формировалась третья шеренга во время сражения, выделялись благодаря кольчугам и длинным метательным копьям.

Гастатов и принципов, составлявших первые и вторые шеренги, было сложнее различать. И те, и другие носили простые бронзовые шлемы, у некоторых украшенные гребнями из птичьих перьев; прямоугольные пластины защищали грудь. Только самые богатые могли позволить себе кольчуги, как ветераны-триарии. Их оружие и щиты также не отличались друг от друга. Тысячи легионеров маршировали, останавливались, перестраивались в манипулы или двойные центурии. Затем следовал залп копьями и переход в атаку, потом все повторялось снова. Центурионы и опционы наблюдали за тренировкой, выкрикивали приказы и поносили нерадивых солдат. Тут же развевались штандарты манипул, но с такими мелкими надписями, что прочитать их удавалось, только подойдя к каждому вплотную. Вздохнув, Квинт направился к ближайшему.

На десятой манипуле его охватил гнев. По смешкам, которые слышались у него за спиной, Квинт понял, что его специально посылали не в ту сторону. Одиннадцатая манипула находилась чуть в стороне от остальных. Два центуриона разделили своих солдат на центурии. У каждого был деревянный щит и меч. Снова и снова они атаковали друг друга, лишь немного притормаживая в последний момент, а потом сталкивались с грохотом, который напомнил Квинту шум сражения. Бойцы наносили друг другу удары так, словно шел настоящий бой. То, что он сейчас видел, очень сильно отличалось от действий кавалерии – там схватка редко составляла более двух ударов. Поглощенный новым для себя зрелищем, Квинт подошел к центурионам, сам того не заметив.

– Тяжелая работа, – послышался голос.

Квинт удивленно оглянулся. Один из центурионов, мужчина среднего возраста с узким лицом и глубоко посаженными глазами, смотрел прямо на него.

– Да, так и есть.

– Ты здесь по делу, – сказал он, указывая на пергамент, зажатый в кулаке Квинта.

– Да, командир. – Квинт и сам не знал, почему, но ему не хотелось, чтобы его приняли за избалованного сына кавалерийского офицера. Поэтому он заговорил с чуть более сильным акцентом, чем всегда. – Ты не знаешь, где я могу найти Марка Юния Коракса, центуриона гастатов Первого легиона Лонга?

На губах центуриона появилась насмешливая улыбка.

– Твои поиски завершены. Зачем ты меня искал?

– Вот, командир. – Квинт поспешно подошел к центуриону. – Послание от Гая Фабриция, командующего кавалерией.

– Я о нем слышал. – Взяв послание, Коракс сломал восковую печать, развернул пергамент и принялся читать, беззвучно шевеля губами. – Любопытно, – сказал он через некоторое время.

Квинт его не услышал. Все его внимание было сосредоточено на ближайших гастатах, которые обменивались мощными ударами щитов.

– Это неприятная, грязная работа, –
Страница 27 из 31

сказал Коракс. – И она совсем не похожа на славные дела, в которых принимают участие кавалеристы.

– В наши дни быть кавалеристом не так уже и приятно, – с горечью ответил Квинт.

– Думаю, ты прав. Однако я слышал много хорошего о Фабриции.

– Уверен, что так и есть, командир, – ответил Квинт, но ему не удалось скрыть иронию.

Он облегченно вздохнул, когда Коракс не стал комментировать его слова.

– Когда он хочет получить ответ?

– Он сказал, что мне следует подождать, командир.

– Хорошо. Это не займет много времени.

Коракс выкрикнул приказ, его люди прервали тренировку, и Квинт услышал их тяжелое хриплое дыхание. Центурион подошел к ним и отдал новые приказы. На этот раз солдаты выстроились в две колонны и начали быстро бегать по кругу.

Квинт, точно зачарованный, наблюдал за ними, сообразив, что это тренировка на выносливость; прежде он никогда не видел ничего подобного. Деревянные щиты и мечи были вдвое тяжелее настоящих, и очень скоро гастаты начали сильно потеть. Коракс приказал им десять раз пробежать туда и обратно на полной скорости.

«Отец никогда не проводит таких тяжелых тренировок», – скептически подумал Квинт, решив, что это не слишком разумно, и не важно, что они сражаются верхом. Он вновь попытался представить, каково было бы сражаться в пешем строю, рядом с дюжинами товарищей по оружию. Возможно, лучше, чем быть кавалеристом?

– Тебе интересно?

– Да, командир.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать пехотинцем?

Квинт искал, что ответить. Его искусственный акцент, простые плащ и туника должны были навести Коракса на мысль, что он слуга Фабриция.

– Да, командир.

– Ну, велиты нам нужны не меньше, чем любые другие солдаты.

Квинт попытался выглядеть довольным. Он мечтал служить в тяжелой пехоте, но слова Коракса породили в его сознании сумасбродный план. И юноша решил, что, если он хочет, чтобы его мечты стали реальностью, следует продолжить игру.

– Да, командир.

– Твой хозяин не будет очень доволен, но мы с радостью тебя возьмем. Конечно, если ты выдержишь начальную подготовку. Некоторые офицеры не слишком сильно нагружают новичков, но только не я.

– Благодарю, командир. Сочту за честь.

«Но так ли это?» – спросил себя Квинт. Он не раз слышал, что велиты пользуются наименьшим уважением среди легионеров. Однако стать одним из них лучше, чем с позором вернуться домой. Или никогда больше не служить в армии.

– Не нужно говорить о чести. Лучше хорошенько подумай. Риму необходимы такие солдаты, как ты. Через год или два службы ты сможешь получить повышение и стать гастатом.

Квинта охватило радостное возбуждение, но боль в левой руке заставила не принимать поспешных решений. Если он сейчас начнет тренироваться вместе с велитами, то его ранение скоро будет обнаружено. Объяснить, почему он был ранен стрелой, будет практически невозможно. Кроме того, ему требовалось учесть все варианты.

– Я подумаю, командир, – сказал он.

Коракс посмотрел на него, но тут его помощник прокричал какой-то вопрос, и центурион вернулся к своей работе.

Однако к тому моменту, когда Коракс написал ответ на нижней части пергамента Фабриция, разум Квинта проделал отчаянную работу. Отец грозил отправить его домой в самое ближайшее время – а так у него появился шанс остаться в армии. Он не мог перейти в другую кавалерийскую часть – Фабриций этого не позволит; к тому же офицеры знают, кто он такой. Однако здесь у него может получиться. И если он будет хорошо служить, его произведут в гастаты. План казался ему удачным, и походка Квинта обрела упругость, когда он возвращался к кавалеристам. Осталось лишь подождать, когда левая рука вновь обретет силу.

Но через несколько часов он был уже не так уверен в правильности своих рассуждений. Калатин ему сначала даже не поверил.

– Твой отец не станет отсылать тебя домой! – воскликнул он.

Но, увидев, что Квинт в этом уверен, он принялся всячески отговаривать друга от вступления в пехоту. Все очень скоро узнают, кто он такой. Новые товарищи никогда не будут считать его своим из-за акцента; не говоря уже о том, как много велитов гибнут во время сражений.

– Ты помнишь, сколько людей мы потеряли на берегу Требии? – запротестовал Квинт.

Однако последний довод Калатина произвел на него самое сильное впечатление.

– А как же я? – спросил он. – У меня не останется друзей. Не поступай так со мной, пожалуйста.

– Ладно, – пробормотал юноша, стараясь не думать об отце. – Я останусь.

Однако он не был уверен, что сможет долго все это выносить.

Этрурия, весна

Ганнон почувствовал легкий зуд и в сотый раз потер шрам на шее. Плоть в том месте, где ее коснулся раскаленный металл, исцелилась, но по какой-то необъяснимой причине привлекала мух, точно свежая коровья лепешка. Он раздраженно махнул рукой.

– Пошли вон!

– Здесь не так уж много мух, командир, – кротко сказал Мутт. – Тебе еще повезло, что сейчас зима.

– Говорят, летом в воздухе от них черно, – добавил Сафон.

Ганнон бросил на них раздраженный взгляд, хотя знал, что они правы. В середине лета он видел тучи мошкары, которая вилась над болотистой землей возле дома Квинта и покрывала укусами каждый открытый участок человеческой кожи. Впрочем, причин для раздражения у него имелось великое множество. Он вытащил левую ногу из глубокой грязи. Раздался громкий чавкающий звук. Ганнон попытался найти сухой участок земли, чтобы поставить ногу, но у него ничего не получилось.

– Что за адское место, – проворчал он.

– Так и есть, командир. Но ты найдешь отсюда выход, правда?

Не смеется ли он над ним, промелькнуло в голове у Ганнона, но грязное лицо Мутта было безмятежным, как у ребенка.

– Да. Я найду. Или Сафон.

Брат ухмыльнулся в ответ. Уже не в первый раз Ганнон подумал, что его предложение было слишком поспешным. Вчера он подошел к Ганнибалу и попросил разрешения повести в разведку отряд, чтобы отыскать более быстрый путь через топи, в которые попала армия. Сафон приятно удивил брата, предложив составить ему компанию. «Для моральной поддержки», – сказал он.

Ганнон невероятно обрадовался, когда Ганнибал согласился.

– Еще один отряд разведчиков вреда не принесет. Если кому-то по силам найти новый путь, то именно тебе. Ведь ты счастливчик, правда? – проворчал он, вытирая красную жидкость, сочившуюся из-под повязки, закрывавшей его правый глаз.

Ганнону была приятна такая похвала, и пришлось заставить себя не отводить взгляд. Люди болтали, что Ганнибал ослепнет и что они потеряют не меньше солдат, чем во время перехода через Альпы. Ганнон очень резко осаживал тех, кто распространял такие слухи. Их полководец провел армию через Альпы зимой. И теперь найдет выход из создавшегося положения с его помощью или без нее, сказал себе юноша. Но здесь, в этих диких, забытых богами местах, без Ганнибала, прежняя уверенность начала его оставлять.

– Возможно, армии следовало выбрать другой путь, – пробормотал он.

– Все не так просто, – возразил Сафон.

Ганнон вздохнул.

– Я знаю. Мы не хотели вступать в сражение, и у нас не оставалось выбора.

С наступлением весны стало известно, что Гай Фламин, один из новых консулов, передвинул свои легионы в Арретиум, что в Апеннинах. В ответ Ганнибал решил избежать
Страница 28 из 31

столкновения с Фламином, а для этого пересечь пойму реки Арно, которая несла свои воды на запад, к морю, через центр Этрурии.

– Поход получился трудным, но план сработал, – сказал Сафон. – Мы не видели римские войска уже несколько дней.

– Конечно, нет! Зачем им сюда идти? – Ганнон сердито указал на окружавшую их со всех сторон воду.

– Скоро все закончится, – весело заявил брат.

В ответ юноша только фыркнул. Их положение лишь ухудшалось с того момента, как они вошли в дельту. Из-за сильных весенних дождей Арно вышла из берегов. Теперь, когда вся земля покрылась водой, оставался только один способ преодолеть эти пространства – выбрать путь и идти вперед. Этот способ оказался чрезвычайно опасным: десятки людей тонули в глубоких ямах, других уносило мощное невидимое течение. Вьючные животные также гибли. Некоторые начинали паниковать, и вода уносила их прочь, к верной смерти. Другие погружались по самое брюхо в жижу, и их не удавалось вытащить. Некоторых, более счастливых, убивали, с других снимали поклажу и оставляли умирать.

Часто подобное случалось и с людьми. Неверный шаг в сторону от тропы мог оказаться фатальным. Оказавшись в вязкой грязи по грудь или даже шею, солдаты просили их спасти. Сначала им пробовали помочь, но это лишь приводило к гибели других солдат, и от таких попыток пришлось отказаться. Фаланге Ганнона повезло – они потеряли только трех человек. В подразделении, в которое определили Бомилькара, погибло втрое больше. Не желая, чтобы его люди задыхались в грязи, Ганнон сам прекращал их мучения выстрелом из лука.

Галлы особенно сильно страдали из-за тяжелых условий. После того как Ганнибал обнаружил, что среди них участились побеги, он приказал поставить недисциплинированных воинов в середину колонны. Иберийская и ливийская пехота шла в авангарде, тяжелая кавалерия замыкала колонну. Нумидийские всадники под предводительством Магона, брата Ганнибала, следили за возможными дезертирами на флангах.

«Этот шаг предотвратил массовое дезертирство, – уныло подумал Ганнон, – но привел к тому, что дух солдат начал стремительно падать – так опускаются на дно люди и животные, которых засасывает ненасытная жижа». Молодой человек был благодарен Бостару и отцу за способность сохранять бодрость духа перед лицом трудностей. Даже Сафон помогал, с его мрачными шутками об ужасных вещах, которые ему доводилось видеть. И все же, несмотря на поддержку семьи, ужас не отпускал.

Температура воздуха повысилась, и вся свежая провизия начала гнить, так что голод стал новым врагом армии. Запасы воды и вина уменьшались, вынуждая людей пить воду из реки. Естественно, это приводило к рвоте и поносу. Большинство сохраняли достаточно сил, чтобы продолжать марш, но некоторые стали слишком слабыми. Как и застрявших мулов, их оставляли на верную гибель. Однако и наступление ночи, которое обычно приносило отдых, не давало облегчения. Все настолько пропиталось влагой, что костры разжечь не удавалось. Холод, голод, отсутствие сухого места для ночлега – солдаты пытались спать на собственном снаряжении. Ганнон видел, как некоторые засыпали на телах мертвых мулов.

Так что он отправился к Ганнибалу не только для того, чтобы заслужить его одобрение. Все лучше, чем брести по бескрайним топям, в мире, состоящем только из неба и воды. Ганнона не удивило, что почти все копейщики его фаланги вызвались пойти с ним. В конце концов, он выбрал двадцать самых сильных солдат. Юноша предпочел бы оставить Мутта командиром, но суровый ветеран заявил, что пойдет с ним.

– Однажды я уже тебя потерял и не допущу, чтобы это случилось во второй раз, – пробормотал он. – И я тебе должен.

Ганнон снова посмотрел на товарища и решил, что он произнес эти слова искренне, и иронии в них не было. Во время схватки с римским патрулем, перед тем, как они добрались до Виктумулы, Ганнон спас своему помощнику жизнь – разумеется, не для того, чтобы заслужить верность Мутта, но теперь это его радовало. Юноша был полон решимости действовать так, чтобы преданность его заместителя не была напрасной. Да и перед Сафоном ему хотелось показать себя с лучшей стороны.

Они покинули колонну перед рассветом, взяв с собой только копья, воду и пищу. По прикидкам Ганнона, сейчас время близилось к полудню. Они шли уже более пяти часов и за это время не нашли ни одного сухого участка земли, размеры которого превышали бы несколько десятков шагов. Куда бы он ни посмотрел, всюду расстилалась бесконечная вода. Наконец, тучи разошлись, и Ганнон с радостью увидел солнце, потому что теперь он мог выдерживать направление на юг. Они будут двигаться вперед и с помощью богов найдут тропу, по которой сможет пройти армия.

Ганнон шел вперед, и каждый шаг был труднее предыдущего.

Время уходило, солнце стало клониться к горизонту. Мухи продолжали атаковать шею Ганнона. Шрам болел, в животе урчало, в горле пересохло. Грязь, прилипшая к ногам, стала такой тяжелой, что ему приходилось часто останавливаться, чтобы избавиться от нее. Он и сам не понимал, зачем это делал. Облегчение продолжалось не более двадцати шагов, после чего он снова останавливался.

Ганнон начал думать, что даже схватка с отрядом римлян, который многократно превосходил бы их числом, лучше, чем необходимость сражаться с почти непроходимой топью. Что угодно, только бы прекратить эти муки…

Его взгляд метался слева направо, но вода все так же равнодушно текла мимо. Однако далеко впереди он заметил линию деревьев. И что-то еще.

– Что это?

– Где, командир? – К нему подошел Мутт, который использовал копье как костыль.

– Вон там, – сказал Ганнон, указывая вперед и влево.

Мутт прищурился, а потом его мрачное лицо смягчилось.

– Маленькая лодка, командир.

– Клянусь богами, так и есть, – сказал Сафон.

Ганнон постарался подавить радость. Они не видели ни души после того, как оказались в пойме реки. Местные жители сбежали, но сейчас у них появился шанс найти проводника.

– Кто-то рыбачит.

– Может быть, командир, – отозвался Мутт.

– Что будем делать? – спросил Сафон, не пытаясь взять командование на себя.

– Если они увидят, что нас двадцать человек, то сразу исчезнут.

– Но один ты не пойдешь, командир, – сразу сказал Мутт.

– Я пойду, – предложил Сафон.

Губы Ганнона растянулись в улыбке.

– Вы как две старые женщины. Я не пойду один, иначе мне придется без конца слушать ваш спор.

И хотя сухой земли было совсем мало, копейщики с радостью остановились на отдых. Ганнон приказал им держаться подальше и зашагал вперед вместе с Сафоном. Они оставили шлемы и щиты, захватив только копья. Крестьян напугает вид солдат – любых солдат, – так что Ганнон старался, чтобы они не выглядели угрожающе.

Воины осторожно двигались вперед. Карфагенянин так внимательно изучал лодку сквозь просветы в кустах, что перестал уделять должное внимание ходьбе. Внезапно земля под его ногой исчезла, и он оказался в глубоком водоеме, но не закричал, чтобы не спугнуть рыбаков. Когда вода сомкнулась у него над головой, Ганнон выставил одну руку, чтобы выровнять тело. Другая рука была бесполезна – она продолжала инстинктивно сжимать копье. Затем Ганнон попытался ногами достать дно.

Казалось, прошла вечность, прежде чем его ноги
Страница 29 из 31

коснулись чего-то твердого. Облегчение сменилось ужасом, когда его правая сандалия погрузилась в ил. Он начал отчаянно грести руками и колотить другой ногой, но это не помогало. Вода попала ему в горло, и он начал кашлять, с трудом удерживая подбородок над водой. В глазах расплывалось от брызг. Его охватила паника. «Я могу здесь утонуть», – подумал он и принялся отчаянно оглядываться, пытаясь отыскать Сафона. Если он протянет ему копье, брат его вытащит.

Возможно, Ганнону это показалось, но, когда он увидел лицо Сафона, то мог бы поклясться, что в глазах брата промелькнуло удовлетворение, как у кошки, поймавшей мышку. Ганнон заморгал, и все исчезло.

– Помоги! – прошипел он. – У меня нога застряла в жидкой грязи.

– А я подумал, что ты решил искупаться.

«Не самое подходящее время для шуток», – подумал Ганнон. Однако он испытывал такое отчаяние, что мысль тут же исчезла.

– Можешь достать до моего копья? – Он протянул копье в сторону Сафона.

Тот воспользовался собственным копьем, чтобы не провалиться, сделал несколько шагов и вскоре смог ухватиться за конец копья.

– Держись!

Едва ли Ганнон когда-нибудь испытывал такое же облегчение, как когда его сандалия вырвалась из грязи. Он не хотел умереть в воде. Влажная почва у него под ногами показалась ему чудесной опорой.

– Спасибо, – сказал он.

– Все, что угодно, для брата. Ты в порядке?

– Промок, но в этом нет ничего нового.

Сафон похлопал его по плечу, и они двинулись дальше, используя копья, чтобы проверить надежность земли впереди. К счастью, дальше стало суше, и они постепенно приближались к лодке. Когда до нее оставалось около двухсот шагов, Ганнон отметил, что рыбак не обратил внимания на плеск воды. Лодка застыла в неподвижности. Человек внутри лодки наклонился в сторону, поправляя нечто похожее на рыболовную сеть. Карфагенянин ускорил шаг. Примерно через тридцать шагов липкая грязь у него под ногой громко хлюпнула, он тихонько выругался и пригнулся, но было поздно. Человек в лодке напрягся, посмотрел в их сторону и сразу начал вытягивать сеть.

«Проклятье!» – подумал Ганнон. То, чего он так боялся, произошло.

– Он уплывет задолго до того, как мы сумеем к нему приблизиться, – мрачно заметил Сафон.

– Я знаю. – Ганнон приложил руки ко рту. – Помогите! – закричал он на латыни.

Рыбак продолжал втаскивать сеть в лодку.

– Пойдем, – сказал юноша. – Он уплывет, как только вытащит сеть.

Шагая, а иногда проплывая небольшие участки с более глубокой водой, они сократили расстояние до лодки вдвое – но тут рыбак окончательно втащил сеть внутрь. Затем он схватил весла, вставил их в уключины и начал грести.

Полное разочарование овладело Ганноном.

– Пожалуйста! – вскричал он. – Помогите нам. Пожалуйста! Мы не причиним вам вреда.

Рыбак с сомнением посмотрел на них и принялся грести с удвоенной энергией.

– Мы вам заплатим! Серебром. Золотом. Оружием!

Рыбак бросил взгляд назад через плечо и перестал грести.

Ганнон посмотрел на Сафона и сделал дюжину шагов вперед.

– Нам нужен проводник. Вы можете помочь?

– Проводник?

– Да, именно. – Ганнон сделал еще десяток шагов. – Чтобы вы провели нас через пойму на юг. Вы знаете дорогу?

Рыбак коротко рассмеялся.

– Конечно.

Теперь Ганнон видел, что это мальчишка лет десяти. Костлявый, с гладкими волосами, он выглядел напуганным и голодным. Его единственной одеждой была туника с множеством дыр.

– Ты можешь взять нас с собой? Клянусь, ты получишь достойную награду. Как тебе кошелек с серебром?

– Зачем мне серебро? – проворчал мальчишка. – Здесь от него никакой пользы.

– А как насчет такого копья? – спросил Ганнон и приподнял в воздух свое копье. – С ним можно охотиться.

Мальчик нахмурился.

– Может быть. Но стрелы были бы лучше.

– Ты получишь стрелы, – обещал Ганнон. – Столько, сколько захочешь.

Впервые на губах мальчишки появилась улыбка.

– Правда?

– Клянусь могилой матери.

Ответа не последовало. Ганнон дал мальчишке подумать.

– Могу я подойти ближе? – наконец спросил он.

– Только ты. А жестокий пусть остается на месте.

Сафон, который совсем плохо знал латынь, никак не отреагировал. Ганнон скрыл свое удивление.

– Подожди меня здесь, – сказал он брату и двинулся к лодке.

Когда их разделяло двадцать шагов, мальчик жестом показал, что ему следует остановиться.

Ганнон повиновался.

– Меня зовут Ганнон. А как твое имя?

– Сенти. Но чаще всего меня называют «мальчик».

Карфагенянин почувствовал, что жизнь этого мальчишки намного труднее, чем была у него в доме Квинта.

– Я буду называть тебя Сенти, если ты не против.

Мальчик кивнул.

– Покажи копье.

Ганнон выставил копье перед собой, держа его обеими руками.

– Им можно наносить удары и делать выпады. Можно использовать для рыбной ловли или во время охоты на оленя.

Сенти с жадностью посмотрел на копье.

– Дай мне его. Древком вперед.

Не обращая внимания на недовольное шипение Сафона, Ганнон подошел к лодке и протянул мальчику копье. Его совершенно не удивило, когда Сенти вырвал его и тут же направил острием в лицо Ганнона. Тем не менее, внутри у юноши все сжалось от страха.

– Сейчас я могу тебя убить. – Копье слегка переместилось вперед. – И твой друг не сумеет мне помешать. Я успею уплыть, прежде чем он приблизится ко мне.

– Верно, – сказал Ганнон, оставаясь на прежнем месте. Он заставил себя думать о том, что скажет Ганнибал, когда он приведет к нему проводника. – Но если ты так поступишь, то не получишь обещанных стрел.

– Я хочу не меньше двух сотен.

– Хорошо.

– И дюжину копий, – быстро добавил Сенти.

– Если ты сможешь вывести отсюда армию моего командира, то получишь все.

Наступила короткая пауза. Однако Сенти так и не дал своего согласия, и Ганнона это беспокоило.

– Ты хочешь еще что-то?

– Говорят, твое войско сопровождают огромные звери. Существа, которые выше дома, с длинными носами и длинными белыми зубами.

– Слоны, – сказал Ганнон.

– Сло-ны, – с благоговением повторил Сенти.

Карфагенянина наполнила радость. Он уже не сомневался, что сможет завоевать доверие мальчика.

– Верно. К сожалению, у нас остался только один. Ты хотел бы посмотреть на него вблизи? Его зовут Сура.

Мальчик с сомнением посмотрел на Ганнона.

– А это не опасно?

– Слон опасен только после того, как его хозяин отдает приказ об атаке. А в остальное время они совершенно безобидные.

– Ты покажешь мне сло-на?

– И даже больше. Если ты захочешь, то сможешь покормить Суру. Особенно он любит фрукты.

Сенти выглядел пораженным.

– Так мы договорились? – Ганнон протянул ему правую руку.

Сенти ее не взял.

– Ты останешься со мной?

– Я буду рядом все время, что ты проведешь с нами, – обещал Ганнон. – И пусть меня накажут, если я не выполню свое обещание.

Глаза Сенти сверкнули.

– Я могу наказать тебя. Твоим собственным копьем!

Ганнон распахнул тунику, обнажив грудь.

– Ты можешь сделать это прямо сейчас.

Теперь Сенти выглядел удовлетворенным и протянул молодому человеку грязную ладошку.

– Договорились.

Ганнон улыбнулся, и они пожали друг другу руки. Сенти еще не вывел их на твердую землю, но он это обязательно сделает. И тогда их страдания подойдут к концу. Цена в две сотни стрел и дюжину копий, а
Страница 30 из 31

также возможность покормить Суру – это гораздо дешевле, чем мог представить себе Ганнон. Он не сомневался, что произведет впечатление не только на Сафона, но и на Ганнибала.

– Ты слышал про быка, который вчера сбежал из Форума Боариум[6 - Форум Боариум, или Бычий форум – древнейший форум Рима; в республиканские времена здесь велась оживленная торговля скотом, отсюда и название.]? – спросил Калатин.

Наступил вечер, и они покончили со всеми своими обязанностями. Их товарищи отправились на поиски вина, оставив друзей вдвоем в палатке.

– Нет. Они постоянно сбегают из загонов. Раб забыл задвинуть засов, и ворота открылись, – небрежно бросил Квинт. – Я видел, как такое случалось в Капуе.

– Не имеет значения, как именно животное выбралось наружу. Важно, что бык сделал потом. По неизвестной причине он побежал вверх по лестнице на внешней стороне трехэтажной ценакулы.

Квинт сел на одеяле.

– Что?

– Ты меня слышал, – сказал Калатин, довольный, что сумел, наконец, завладеть вниманием друга.

– Кто тебе рассказал?

– Знакомый из другого отряда, который разговаривал с одним из гонцов из Рима, прибывших вчера. Судя по всему, обезумевший зверь забрался на самый верх здания! Жители дома начали кричать от ужаса, что привело его в еще большую ярость. Он перепрыгнул через перила на улицу и задавил до смерти ребенка.

– Боги, – пробормотал Квинт, представив кровавую сцену.

– Я бы не возражал, если бы случилось только это, – мрачно продолжал Калатин, – но список печальных событий только начинается. В тот же день в святилище на овощном рынке ударила молния; в небе, среди грозовых туч, люди видели призрачные очертания кораблей. И еще: ворон спустился на храм Юноны и устроился на священном ложе.

– И гонец все видел собственными глазами? – спросил Квинт, думая о том, как его отец презирает такие истории. – Или он это слышал от кузена чьей-то тетки?

Калатин бросил на него уничижительный взгляд.

– Множество людей стали свидетелями того, как бык бросился с балкона, тут всё правда без всяких сомнений. Гонец сам видел молнию, ударившую в храм, и корабли на небе.

Квинту это не понравилось, но он не собирался в этом признаваться.

– А ворон?

– Ворона он не видел, – не стал отрицать товарищ.

– Ну, вот. Даже если он и влетел в храм, то всего лишь чтобы спрятаться от дождя.

На губах Калатина промелькнула улыбка.

– Может быть. Ты знаешь, я бы не стал обращать на такие вещи внимания, но они происходят все время. Недавно в Пицене шел каменный дождь.

– Да брось! Каменный дождь?

Казалось, товарищ его не слышит.

– На прошлой неделе жрецы видели капли крови в источнике Геркулеса. Это может означать только одно…

Квинту стало не по себе. Люди суеверны и охотно видят божественное вмешательство в самых обычных происшествиях, но жрецы не столь легковерны. Многие считают, что они знают, когда боги начинают обращать внимание на земные дела. Отец Квинта был более циничным; юноша вспомнил, что Фабриций говорил о жрецах после того, как его сын убил медведя, чтобы отпраздновать свое совершеннолетие, и потом, перед сражением у Требии, когда зловещие предзнаменования случались регулярно.

«Тогда было проще отбросить подобные истории как глупые слухи», – с тревогой подумал Квинт. Но поражение от Ганнибала казалось исполнением дурных предзнаменований. И, если они повторяются, не значит ли это, что боги недовольны? И что Карфаген добудет еще одну победу? Прекрати!

– Могу спорить, что Гай Фламин не тревожится о такой чепухе, – сказал Квинт, стараясь, чтобы его слова прозвучали уверенно.

Калатин рискнул выглянуть наружу.

– Вполне возможно. Но какой новый консул покидает Рим прежде, чем его утвердили на Форуме?

– Он поступил так, чтобы разозлить Сенат. Фламин затаил обиду на многих сенаторов из-за того, как они себя повели шесть лет назад во время его триумфа после победы над инсубрами.

– Кого это теперь волнует? – воскликнул Калатин. – Сейчас не время сердить богов. А он так и поступил, покинув столицу, не дождавшись окончания надлежащих церемоний.

Квинт не ответил, потому что считал так же. Будь это единственным неправильным поступком, совершенным Фламином, таких неприятных мыслей не возникало бы. То, что он игнорировал требования Сената и не возвращался в Рим, еще не было концом света, но Квинту не нравилась история о выборе теленка для жертвы, когда Фламин прибыл в Арретиум. Ко всеобщему ужасу, теленок вырвался из рук жреца после первого неудачного удара ножом. И даже после того, как его поймали, ни у кого не нашлось мужества его убить. Привели второго теленка, который умер без сопротивления, но, все вместе, это оставило очень неприятное впечатление.

– Именно по этой причине лошадь его сбросила, когда он попытался уехать на следующий день, – сказал Калатин. – И штандарт застрял в земле.

– Я думаю, он правильно поступил, когда приказал знаменосцу выкопать проклятый штандарт, если ему было не по силам просто выдернуть его из земли, – сказал Квинт, пытаясь разжечь в себе боевой дух. – Фламин храбрый человек и достойный лидер. Солдаты его любят. И нельзя сказать, что мы ничего не предпринимаем. Мы отслеживаем движение войска Ганнибала и ждем подходящего момента для сражения. Нам повезло, что нас определили в кавалерию Фламина. Представь, как бы мы себя чувствовали, если бы застряли в Аримине. Не сомневаюсь, ты бы предпочел находиться в армии полководца, который намерен сражаться?

– Гней Сервилий Гемин не трус! – рявкнул знакомый голос.

Они оглянулись, удивленные и смущенные. Калатин вскочил и отсалютовал, а Квинт лишь бросил мрачный взгляд на вошедшего.

– Не думаю, что Квинт имел это в виду, командир, – запротестовал Калатин.

Фабриций перевел строгий взгляд на сына.

– Ну?

– Я не говорил, что Сервилий трус, – пробормотал Квинт.

– Рад слышать! – саркастически проговорил отец. – Не тебе, юному кавалеристу, судить о консуле. Сервилий делает то, что ему приказывает Сенат, – охраняет восточное побережье на случай, если Ганнибал направит туда свое войско. В задачу Фламина входит защищать западное побережье, если гугга примет решение его атаковать.

– Мне кажется неправильным позволять Ганнибалу и его армии грабить сельскую местность. Меня тошнит от вида разоренных и сожженных дотла ферм и убитых жителей, – сказал Квинт, разрешая вспыхнуть гневу на отца, который усиливали злодеяния карфагенян.

– И мне, – искренне признался Калатин.

– О, нетерпение юности! Не бойтесь, – подмигнул им Фабриций. – Фламин рассчитывает поймать Ганнибала между своей армией и армией Сервилия. Если ему будет сопутствовать успех, мы разделаемся с гуггой, как с галлами у Теламона.

Слова отца порадовали Квинта, но следующая его фраза оказалась подобной удару в солнечное сплетение.

– Если все получится, Калатин, ты еще увидишь боевые действия.

Квинт уставился на отца. «Только не сейчас, – подумал он. – Пожалуйста». Калатин также не смог скрыть удивления.

– Я не понимаю… Моя рука почти зажила. Я готов сражаться.

– Это не имеет отношения к твоей ране. Ты должен немедленно вернуться домой. Калатин же и семеро других всадников будут служить в кавалерии Сервилия.

Ошеломленный Квинт молчал.

– В Аримин? Но
Страница 31 из 31

почему, командир? – недоуменно спросил Калатин.

– Фламин получил послание от Сервилия. Ему нужны люди, имеющие опыт сражений с кавалерией Ганнибала. В распоряжении Фламина таких воинов много. А у Сервилия их почти нет, и ему нужны всадники, способные рассказать его людям о тактике карфагенян. Мы согласились отправить к нему восемь кавалеристов. Я выбрал подходящих воинов.

– Но почему я не могу отправиться вместе с ними? – с жаром спросил Квинт. – Я уже достаточно взрослый! Кроме того, я давал клятву.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/ben-keyn/gannibal-krovavye-polya/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

С а р ы ч (канюк) – хищная птица средних размеров, обитающая на территории всей Евразии.

2

Древнеримская миля (миллиатрий) равна 1482 м.

3

Здесь и далее: объяснение римских терминов см. в алфавитном указателе в конце книги.

4

Союзная кавалерия (лат. socii) – конные части, набранные из италийских племен, союзников римлян.

5

Полукруглый металлический шлем легковооруженной пехоты.

6

Форум Боариум, или Бычий форум – древнейший форум Рима; в республиканские времена здесь велась оживленная торговля скотом, отсюда и название.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.