Режим чтения
Скачать книгу

Карлики смерти читать онлайн - Джонатан Коу

Карлики смерти

Джонатан Коу

Время: конец 80-х. Место: Лондон, уже отнюдь не свингующий. Звуковая дорожка: «The Smiths». Самые дорогие воспоминания: панк-рок второй половины 70-х. Пианист Уильям переехал из провинциального Шеффилда в столицу, стремясь стать знаменитым музыкантом, но его мелодичные танцевальные песни в исполнении довольно безнадежных соратников скорее напоминают пародии на «Status Quo». Его загадочная возлюбленная Мэделин странно к нему относится. Директор его группы занимается непонятным бизнесом, скорее всего – незаконным. Карла – девушка, которая необъяснимо влечет Уильяма к себе, – явно гениальная певица, да только не желает с ним петь. Разочарование, смятение, все непросто. А в довершение всего Уильям случайно становится свидетелем жуткого убийства, совершенного кошмарными «Карликами Смерти», но обвинить в нем запросто могут его самого… Джонатан Коу написал один из лучших романов о музыке и мучительной юности в большом городе. Если вы когда-нибудь ездили общественным транспортом с тяжелым синтезатором в руках, этот роман как раз для вас. Если нет, вы все равно поймете, как одно направление и поколение в рок-музыке сменяет другое, иногда – насильно.

Джонатан Коу

Карлики смерти

Jonathan Coe

The Dwarves of Death

Copyright © Jonathan Coe, 1990

Книга издана с согласия автора и при любезном содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

© Макс Немцов, перевод, 2017

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2017

* * *

Надо сказать спасибо следующим людям: Ралфу Пайту – за то, что сочинил слова к песне «Мэделин / Чужак на чужбине»; Брайану Пристли – за то, что записал «Тауэрский холм» и научил меня почти всему из того немногого, что я знаю о музыке; Майклу Блэкбёрну – за публикацию «Проигрыша» в первом номере его «Обозрения затонувшего острова»; Дженин Маккеон, Полу Дэйнтри, Эндю Ходжкиссу и Тони Пику – за вдохновение и помощь; издательству «Кинмор Мьюзик» и переводчику Тому Россу за позволение процитировать «Fadachd an t-sedladair» («Тоску моряка») Джона Макленнэна: та версия, какую Уильям слышит, когда стоит под окном Карлы, – из чудесного альбома Кристин Примроуз «’S tu nam chuimhne», выпущенного «Темпл Рекордз» (TP024).

Эпиграфы в этой книге публикуются с любезного разрешения «Уорнер Чэппелл Мьюзик Лтд.». Слова и музыка: Моррисси и Джонни Марр © Morrissey and Marr Songs Ltd.

* * *

Nuair chi mi eun a’ falbh air sgiath,

Bu mhiann leam bhith ‘na chuideachd:

Gu’n deanainn curs’ air tir mo ruin,

Far bheil an sluagh ri fuireach[1 - Строки из стихотворения «Тоска моряка» Джона Макленнэ-на (1910-1940), моряка с о. Льюис, погибшего при бомбежке на борту английского военного корабля «Борей» в августе 1940 г., вскоре после того, как он написал это стихотворение.].

Вступло

эта ночь открыла мне глаза и я больше не усну

    Моррисси. «Эта ночь открыла мне глаза»[2 - Стивен Патрик Моррисси (р. 1959) – английский певец, автор песен, писатель, ведущий вокалист английской независимой группы «The Smiths» (1982-1987). Песня «This Night Has Opened My Eyes» выпущена в 1983 г.]

Мне трудно описать, что произошло. Дело было под вечер, в далеко не характерную лондонскую субботу. В тот год зима стояла, помню, мягкая, и, хотя к половине пятого уже будь здоров темнело, холодно не было. Кроме того, Честер включил печку. Та была сломана и либо жарила на всю катушку, либо не работала вообще. Под напором горячего воздуха хотелось спать. Не знаю, бывает ли у вас такое чувство, когда вы в машине – причем не обязательно удобной или как-то, – но вас смаривает, да и приехать куда-то вы, наверное, не стремитесь, и вам до странности уютно и счастливо. Такое чувство, будто можно сидеть в пассажирском кресле хоть вечно. Такая форма жизни в данный миг, надо полагать. Мне в ту пору не очень удавалось жить в данный миг, получалось такое только в машинах и поездах.

И вот я сидел, прикрыв глаза, слушал, как Честер хрустит передачами, газуя с перебором. В тот день я был доволен собой, надо признать. Мне казалось, я принял кое-какие хорошие решения. Мелкие – например, рано встать, принять ванну, позавтракать как полагается, постирать белье, а затем тащиться к Сэмсону слушать их обеденного пианиста. А за ними – решения покрупней, пока сижу один за столиком, пью апельсиновый сок и купаюсь в «Стелле при звездах»[3 - «Stella by Starlight» – популярная песня американского композитора, скрипача и дирижера Виктора Янга, поначалу – инструментальная пьеса к мистическому триллеру Льюиса Аллена «The Uninvited» (1944). В 1946 г. текст к ней написал поэт-песенник Нед Уошингтон.]. Мэделин я в конце концов решил не звонить, пусть для разнообразия сама объявится. Я послал ей пленку и намерения свои прояснил дальше некуда, поэтому теперь пускай она хоть как-то отзовется. На телефонной карточке у меня осталась одна единица, и мне она пригодится позвонить Честеру. Тут же еще вот что: я решил поймать его на предложении. Другим членам группы я ничего не должен. Мне требовалось сменить обстановку, новая среда нужна. В музыкальном, то есть, смысле. Мы застоялись, устали, пора было на выход. Поэтому я ушел еще до последнего номера, где-то около трех, и позвонил Честеру из будки на Кембридж-Сёркус – и спросил, когда он хочет, чтоб я приехал.

– Давай сейчас, – сказал он. – Прируливай в квартиру, я потом тебя подвезу. У них репетиция в шесть, поэтому сперва подъедешь и со всеми познакомишься. Они все хотят с тобой встретиться.

– Сегодня вечером у них репетиция? Ты что – хочешь, чтоб я там сидел?

– Посмотришь, как пойдет. Каково тебе будет.

Перед тем как зайти в подземку, чтоб ехать к Честеру, я сколько-то постоял на Кембридж-Сёркус и посмотрел на людей. Смотрел, пока небо из синего чернело, и, по-моему, никогда не было мне так хорошо от Лондона, ни до, ни после. Как будто я достиг какой-то поворотной точки. Все остальные по-прежнему метались, на лицах паника, а мне удалось как-то остановиться, найти время подумать и двинуться в новом направлении. Вот какое было у меня вообще-то чувство – где-то с полчаса. И в голову бы не пришло, что все станет еще хуже.

– Тебя ж не парит с этими ребятами встречаться, правда? – спросил меня Честер, пока мы въезжали глубже во все более темные боковые улочки.

– Они какие?

Он коротко хохотнул по обыкновению и сказал с этой своей забавной, дружелюбной растяжечкой Северного Лондона:

– Я ж говорю – странненькие.

– А тот, кого я в тот раз видел?

Честер глянул на меня искоса, и я не очень понял, бестактно ли об этом упомянул. Но он тут же ответил, довольно быстро:

– То был Пейсли. Он поет и пишет слова. Тоже хороший. Знаешь, в нем личность чувствуется. На сцене-то он полный маньяк, мечется взад-вперед. Не стоило б только к наркоте его подпускать. С ними со всеми так. Я уже на них разорился. Может, ты на них хорошо повлияешь. Кто-нибудь правильный, вроде тебя, понимаешь, – может, они с него пример возьмут. Пейсли, типа, уже два месяца ни одной песни не сочинил. Слишком обдолбан.

Машина дернулась и тошнотворно заскрежетала – это Честер справился с трудным делом: выехал на главную дорогу, остановился, завелся и пересек ее.

– Тебе с ней надо бы разобраться, – сказал я.

– Ну, я все собираюсь. Типа, как деньги пойдут, ну, от этой банды и прочего. Надо будет ее подшаманить. Или новую купить. Теперь мне как-то трудновато.

Честер водил «марину» 1973 года[4 - Легковой автомобиль «Morris
Страница 2 из 11

Marina» выпускался корпорацией «Бритиш Лейленд» с 1971 по 1980 г.], оранжевую. Габаритки у нее не горели, отопление сломалось и что-то не так было с третьей передачей, однако почему-то она (как и ее владелец), несмотря на внешний вид, внушала доверие. Вы понимали, что настанет такой день, и она вас подведет, подведет по-крупному, но упорно продолжали на нее полагаться. Меня изумляло, что машина всего на несколько лет младше самого Честера. Ему исполнился только двадцать один, но я отчего-то всегда смотрел снизу вверх на тех, кто меня младше.

– Почти на месте, – сказал он.

Мы ехали по симпатичной, эдак печальной дороге с высокими георгианскими террасными домами по обе стороны. Стоял тот вечерний час, когда огни уже зажгли, но шторы еще не задернули, и в окнах мне были видны семьи и пары, омытые золотым сияньем: они готовили ужины, наливали себе выпить. Чуть ли не пахло базиликом и соусом болоньезе. Мы были в Северном Ислингтоне. Мне вдруг очень захотелось оказаться в каком-нибудь из этих домов, либо готовить самому, либо чтобы мне готовили, поскольку я как-то сразу осознал, что никакого подходящего решения сегодня вообще не принял. Я уже начал жалеть, что не позвонил Мэделин, и знал, что позвоню, как только выпадет случай. Я по ней томился всего лишь после недельного отсутствия. А это – первый признак того, что все не так просто, как я считал.

Следующим признаком стало то, что Честер поставил машину, показал на окно и сказал:

– Хорошо. Они дома.

Я поднял голову и увидел не мягкий квадрат янтаря, обрамлявший собой домашнюю сцену, а примечательный, далекий, мерцающий луч чистой белизны. Он светился, но пригашенно, зловеще. Должно быть, я на него пялился довольно долго, потому что Честер вышел из машины и открыл дверцу с моей стороны.

– Предупреждаю тебя, там у них немножко свалка внутри, – сказал он. – Хозяину плевать, что они с этим домом делают. Ему на это положить с прибором. – Он нашарил ключи и запер дверцу. – Когда я им жилье подыскивал, услышал про это место от одного друга. Ну, «друг», наверное, не то слово. От делового партнера, скажем так. – Он почему-то хмыкнул. – В общем, уговор был такой: ему все равно, что они там устраивают, если только время от времени он сам туда сможет приходить. Как бы один вечер в неделю. Ну, я-то знал, что для этих парней оно будет идеально – куда б ни заселились, они все сразу превратят в свинарник. Поэтому, в общем, уговор-то сомнительный, но при этом удобный.

– А ему зачем там бывать?

Честер пожал плечами:

– Фиг знает.

– И его, что ли, никто не видит?

– Не-а. – Он снова посмотрел на окно. – Только послушай, какой там адский гвалт. Даже не знаю, как с этим соседи мирятся.

Из едва освещенного окна неслась невероятно громкая музыка. Вой и круженье саксофонов и синтезаторов, а еще эта драм-машина, роботом долбящая какой-то механический ритм. Шум в прилегающих домах был наверняка невыносим.

Честер подошел к парадной двери, которая едва держалась на петлях, и заколотил в нее обоими кулаками.

– Так надо, – пояснил он, – иначе не услышат.

Пока мы ждали, чтобы кто-нибудь открыл, я упомянул о деле, что не давало мне покоя.

– Слышь, Честер, если я решу войти в эту банду, то «Фактория Аляски» – им же тогда придется свернуться. У меня не будет времени еще и с ними играть, а без меня они, кажется, не потянут.

– Да, я знаю. Это ничего.

– Но кроме нас двоих, у тебя ж больше нет никого. У тебя доход уполовинится.

– Мне другие деньги придут. А кроме того, что я с вас сейчас имею? Две халтурки в неделю, за десять процентов с полтинника за раз? Я ж тебе уже говорил, в живой музыке денег нет, весь навар в договоре на пластинку, а его с вами, ребята, не подпишут никогда. Ведь так? В смысле, вы когда приличную демку в последний раз записали?

Я пальцами ощупал пленку в кармане – ее мы записали всего на прошлой неделе, ту, что для Мэделин. Но ответил ему лишь:

– И что?

– А вот эта публика, знаешь ли, у них есть потенциал. У них есть образ. Они молодые. – Он снова спустился по ступенькам на улицу и посмотрел на окно. – Ни в какие ворота уже. Эй!

Сложить ладони рупором и покричать тоже не помогло. Наконец от горсти гравия, изо всей силы запущенной в окно, там появилось озадаченное лицо, длинные рыжие волосы болтались за подоконник. Увидев Честера, он улыбнулся:

– Здоро?во!

– Вы нас впустите или нет?

– Извини, Чёс. Нам тут не очень слышно из-за музыки.

– Ну так быстрей давай, а? Тут холод собачий.

Вообще-то мне казалось, что из нас двоих больше замерз я – в старом тоненьком плаще, – а вот Честер, как обычно, смотрелся безукоризненно: перчатки на меху, кожаная куртка, матерчатая кепка, эти его стальные круглые глаза и крепко сбитая фигура – казалось, он готов оторваться на ком угодно. Он поцокал мне языком и оживленно потер руки. Затем дверь изнутри наконец дернули, и человека этого я узнал: Пейсли, только повыше, поугловатее, поземлистее, чем я его запомнил с первого раза.

– Здоров, Чёс, – сказал он. – Заходите.

– Самое время, – произнес Честер, когда мы шагнули внутрь. – Пейсли, это Билл.

– Привет. – Он холодно пожал мне руку.

– Уже виделись, – сказал я. Честер кашлянул, а Пейсли озадачился, поэтому я прибавил: – Коротко, в «Козле». Помнишь?

– Нет, – сказал Пейсли. – Извини.

Мы пробрались по темному коридору, мимо ржавой кроватной рамы, прислоненной к стене, и нескольких черных мешков для мусора, из которых все высыпа?л ось на пол.

– Осторожней, там дырки, – сказал Пейсли, ведя нас вверх по лестнице. Двух ступенек не хватало.

Честер повернулся ко мне и прошептал:

– Ничего, что я тебя представляю как Билла?

– Я предпочитаю «Уильям», – сказал я. – Так… не так коротко.

– Ладно.

На первой площадке я помедлил. Там разбили стекло в окне, все половицы были по-прежнему в осколках. Музыка сверху уже давила громкостью, а в воздухе причудливо завоняло какой-то мерзостью, поэтому я ненадолго высунул голову в пустую оконную раму, поглядел на аккуратные огородики на задах других домов. Честер двинулся вперед, а Пейсли подождал меня чуть выше по лестнице.

– Ты идешь?

На втором этаже тайна светящегося зарева разъяснилась. Пейсли ввел меня в большую комнату – на самом деле две, объединенные в одну, и занимали они всю ширину дома. Там не было ни ковров, ни штор, никакой мебели, кроме огромного обеденного стола и шести-семи деревянных стульев. На каминной доске в глубине комнаты располагался единственный источник света – длинная фосфоресцирующая трубка, очевидно спертая из какой-то конторы или станции подземки, или еще откуда-то. Она испускала призрачное зарево, едва касавшееся теней в углах комнаты, зато лица четверых за столом от него смотрелись не по-земному четкими: трое мужчин и женщина. Они ели некий громадный заказ на вынос: жестяные коробки, картонные ведра и клочья старой газеты замусоривали весь стол и прилегающую территорию пола, из чего можно было понять, что трапеза складывалась из китайской еды, «кентаккских жареных» и картошки с рыбой. Воздух был густ от запаха застоявшейся дури. В одном углу располагалась электроплитка; все четыре конфорки работали, тем самым, похоже, не только отапливая помещения – подкуривать от них тоже было проще. Мое появление никакого впечатления не
Страница 3 из 11

произвело. Все продолжали пить и курить так, словно меня здесь нет.

В передней части комнаты, ближе к улице, стояла стереосистема. Не домашний хай-фай, а громадная дискотечная консоль со спаренной вертушкой, микшерским пультом и 200-ваттными колонками. Шум этой маниакальной, вулканической музыки оглушал. Я заткнул пальцами уши, и Честер, заметив это, учтиво убавил громкость, слегка, после чего объявил всей комнате:

– Ладно, публика, это Уильям. Уильям будет вашим новым клавишником, вот. Уильям, знакомься – «Бедолаги».

От одного-двух едоков послышался приглушенный хрюк. Женщина глянула в мою сторону. На этом – всё.

– Привет, – нервно произнес я. – Милое у вас тут местечко.

Это вызвало краткий выплеск безрадостного смеха.

– Ага, в нем личность чувствуется, нет? – сказал кто-то.

– Иногда личность эту можно унюхать еще с улицы.

Я попробовал другую тему.

– Это ваша пленка играет? – спросил я.

– Что, вот это музло? Не. Для нас слишком мелодично, вот этот вот. Так мы раньше звучали, когда пытались играть коммерческую попсу.

Честер выключил.

– Вот я сейчас их пленочку поставлю, – сказал он.

То, что я услышал, обескураживало, но, если прислушаться, там имелся некий смысл. Ритм-секция была громкой, быстрой и минимальной, а два гитариста – один пользовался каким-то фуззом, другой плел странные фанковые узоры повыше на грифе, – казалось, играли свои совершенно отдельные песни. Голос же Пейсли меж тем вспарывал все вокруг, летая от верха регистра до низа:

Смерть – это жизнь

Смерть – это жизнь

И цвет человечьего сердца черен

Смерть – это жизнь

Смерть – это жизнь

И надо умереть, чтоб жить

И надо убить, чтоб любить

– Хороший текст, – сказал я Пейсли, когда песня закончилась. – Сам сочинил?

– Ну. Думаешь, хороший? Мне не нравится. Слишком слюняво.

– Ага, надо бы… потемнить их чутка, – сказал из-за стола кто-то. – Не надо, чтоб у нас оно звучало чересчур дружелюбно.

– Мы ведь не чересчур дружелюбно звучим, правда? – спросил у меня Пейсли.

– У вас не в этом проблема.

– Так ты сможешь с этим что-нибудь сделать? – спросил Честер. – Клавиш добавить, в смысле?

– Да, конечно.

– Чтоб кусалось, я имею в виду. Не струнных, не такого вот. Нам не надо, чтоб оно звучало, как Мантовани[5 - Аннунцио Паоло Мантовани (1905-1980) – англо-итальянский дирижер, композитор, руководитель оркестра легкой музыки.], ты ж меня понимаешь?

– Думаю, да. Слушай, Честер. – Я пошарил в кармане, и пальцы мои зацепились за кассету. – Я тут своего кой-чего принес: ту пленку, что мы сделали на прошлой неделе. Я знаю, ты ее пока не слышал, но… в общем, мне кажется, очень хорошо получилось. Можно поставить? Чтобы все поняли, что я делаю.

Честер покачал головой:

– Давай не сейчас, а? А то подумают, что ты навязываешься. Может, поставишь, когда в студию приедем. – Он взглянул на часы: – А нам уже лучше выдвигаться. Ладно, народ! Уберите тут все это говно и тащите аппарат вниз. Для разнообразия начнем вовремя.

К моему удивлению, откликнулись на это медленно, но положительно. Все поднялись (оставив объедки трапезы как были) и принялись натягивать куртки и разбирать чехлы с инструментами. Мне никогда не удавалось понять, что такое авторитет. У некоторых (вроде Честера) он есть, а у других (вроде меня) нет. Не то чтоб Честер как-то особо давил ростом. Пока все собирались, он стоял и пересчитывал головы, что-то вычисляя в уме.

– Дженис, ты сегодня с нами?

– Я думала, да.

– Две машины понадобится. Пейсли, твоя на ходу внизу?

– Угу.

– Подвезешь Уильяма?

– Конечно.

Вскоре уже все направились вниз, остались только мы с Пейсли.

– Ты чего ждешь? – спросил у него Честер.

– Косяк добью.

– Господи боже, Пейсли. Мне это место пять дубов в час стоит. И каждый раз мы теряем по часу-то одно, то другое. Обычно – из-за тебя. – Он повернулся ко мне: – Не давай ему опаздывать, Билл. Скоро увидимся.

Шаги его отдались на лестнице. С улицы донесся стук автомобильных дверец. Потом машина уехала.

Пейсли медленно встал, нагнулся к стенной розетке и выключил свет. Все конфорки у плитки тоже погасил, затем сел опять.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Было совершенно темно. Только видно, как желтовато поблескивают его глазные яблоки, отсвечивают иссиня-черные сальные волосы да кончик его штакетины вспыхивает, когда он затягивается.

– Хочешь дернуть? – спросил он, подавшись вперед.

Я подошел к окну.

– Ты же слышал Честера. Нам лучше поехать. Ты нормально вести сможешь после этой дряни?

– Пока мы никуда не едем. У меня сначала дело есть.

– Дело?

– Подь сюда.

Я угадал, что он подзывает меня жестом, поэтому подошел к столу и сел напротив.

– Честер тебе про нашего хозяина рассказывал?

– Немного.

– Он сбытчик. Здесь с людьми встречается. Поэтому мы репетируем по субботам, видишь – он хочет, чтоб нас дома не было.

– И?

– Сегодня утром ему позвонили. Спозаранку. Никто еще не проснулся. И тут мне в голову мысль пришла, сечешь.

Не желая знать, я спросил:

– Какая мысль?

– Я притворился, что я – это он, а? Патмушта там спросили: «Это мистер Гаррик?» – в смысле, такая фамилия – это ж явно маскировка, нет? Не бывает на самом деле таких фамилий – и я ответил: «Да, он самый». И там сказали: «Увидимся в доме сегодня вечером, полседьмого», – а я говорю: «Зачем?» – а они там: «У нас для вас кой-чего есть», – и я такой: «Кой-чего какого?» – и они говорят: «Хорошего», – а я говорю: «А сколько?» – и они мне: «Целая куча, кореш, просто куча», – и я говорю: «Ладно, буду», – и они тогда: «Только чтоб дрочил этих дома не было», – и я сказал: «Все в норме, я буду один», – и они после этого трубку повесили.

– Не врубаюсь, – сказал я.

– Ну, у меня план, понимаешь.

По-прежнему не желая знать, я сказал:

– Какой план?

– Ты глянь. Они появятся со всей этой дрянью, так, им за нее денег захочется. Штука в том, что дрянь я у них заберу, денег не дам, а сам сольюсь. – Повисла пауза. – Что скажешь?

– Такой у тебя план?

– Ну.

– Слушай, Пейсли, ты сколько этих штук сегодня выкурил?

Несколько минут мы посидели молча. Как только к дому подъезжала машина, сердце у меня начинало неистово биться. Нелепая ситуация. Почему в жизни у меня ничего не может быть просто? Мне же всего лишь хотелось пройти прослушивание у новой группы. Почему обязательно ввязываться во что-то вот такое?

– Пейсли, это дурацкая идея, – наконец заговорил я. – Давай поедем к остальным. То есть, если ты всерьез думаешь, что эти парни сюда придут и спокойно отдадут тебе… послушай, тебе сколько лет?

– Восемнадцать.

– Боже мой, тебе всего восемнадцать, тебе не надо во все это ввязываться. Ни наркота, ни преступность тебе в таком возрасте не нужны. Ты же певцом хочешь быть, ради всего святого. У тебя обалденный голос, у тебя директор есть, который тебе предан.

– Думаешь, у меня хороший голос?

– Конечно, хороший. Слушай, не мне ж тебе рассказывать.

Он насупился.

– Ну не знаю. Иногда звучит он как-то паршиво.

– Слушай, у нас в банде певец, так? Так ты по сравнению с ним – Синатра. Как Нэт Кинг Коул. Марвин Гей. Роберт Уайэтт[6 - Фрэнсис Алберт (Фрэнк) Синатра (1915-1998) – американский эстрадный певец, актер и продюсер. Натэниэл Эдамз Коул (1919-1965) – американский певец и джазовый пианист. Марвин Пенц
Страница 4 из 11

Гей-мл. (1939-1984) – американский соул-певец, автор песен и продюсер. Роберт Уайэтт-Эллидж (р. 1945) – английский музыкант-мультиинструменталист, основатель группы «Soft Machine».].

– Ты серьезно?

– Мы только что новую пленочку записали. На-ка, послушай. – Я вытащил кассету из кармана и в темноте передал ему. – Послушай, как звучит. В смысле, он нормальный, это не стыдно или как-то. Но только подумай, что с такой песней смог бы сделать ты.

– Что… это ты сам такое написал?

– Да. Она… ну, это очень личная песня вообще-то. Я б хотел, чтоб ты послушал и… может, споешь как-нибудь.

И тут возле дома остановилась машина. Хлопнули две дверцы.

– Вот они.

Он сунул кассету в карман куртки, встал и подошел к окну на улицу. Я тихонько тоже подошел и увидел, что снаружи стоит машина, габаритные огни не погашены.

– Ты их видишь?

Мне показалось, что в тени у парадной двери шевелятся фигуры; но наверняка никак не сказать. И тут же в коридоре раздались шаги.

– Двое, – сказал я.

Лица его было не разглядеть, но понятно, что Пейсли перепугался; даже сильнее меня.

– Соображаешь, что будешь делать?

– Тшш.

Снизу донесся голос:

– Эгей!

Пейсли подошел к двери и, постаравшись как мог изменить голос, крикнул:

– Наверх!

Шаги поднялись по лестнице, медленно. Мы услышали глухой удар и вопль «Бля!» – должно быть, оттуда, где не хватало ступенек. Пейсли отступил на середину комнаты, где снесли стену. Я остался там же, где и был, – у окна.

Шаги остановились на первой площадке, и один голос произнес:

– Темновато тут, блин, а?

– Заткнись, – сказал другой.

– Мы наверху! – крикнул Пейсли. Голос у него теперь срывался.

Шаги приблизились, все больше и больше замедляясь. У входа в комнату они прекратились.

– Сюда, – сказал Пейсли.

* * *

Мне трудно описать, что произошло. Повисло долгое молчание, очень длинная тишина, а потом опять шаги. Вдруг в дверном проеме нарисовались две фигуры. Стояли они порознь, угрожающе и бессловесно, их маленькие тела – лишь силуэты. На них были капюшоны, а в руках они держали тяжелые деревянные дубинки, и росту в них было фута по три, у обоих. Не знаю, сколько они там, должно быть, простояли. Пейсли только пялился на них, замерши от потрясения и ужаса, пока оба не шагнули вперед и не закричали, вместе. Этот ужасный, ледяной, пронзительный вопль. И вот они уже бежали к нему, а потом один запрыгнул на стол. Второй размахивал дубинкой и принялся бить ею Пейсли по ногам. Пейсли развернулся и откуда-то выхватил нож – и начал неистово им махать во все стороны. Он тоже что-то кричал. Не знаю что. Потом ему, должно быть, удалось ножом ударить человечка в руку, поскольку тот выронил дубинку и начал визжать и кричать:

– Блядь! Блядь! Блядь! – и схватился за полу куртки Пейсли, и попробовал его повалить.

Но другой уже – тот, что на столе, – стоял прямо над Пейсли и, не успел я предупредить или как-то, треснул его по голове, и звук получился такой, словно хрустнула яичная скорлупа, когда делаете омлет. И Пейсли уже был на полу, и следующую минуту или около того они оба его обрабатывали, забивали до смерти, пока от его головы ничего не осталось вообще, а эти двое устали и больше ничего сделать уже не могли.

Они по-прежнему не замечали, что я здесь. Я пригнулся под подоконником – не очень хорошая мысль, если вдуматься, потому что так я оказывался на уровне их глаз, – но им, судя по всему, было слишком темно, чтобы меня различить. Я просто съежился и смотрел на эти две маленькие фигуры, стоявшие над телом Пейсли. Один зажал раненую руку между колен: ему наверняка было очень больно.

– Ладно, пошли, – сказал другой. – Валим отсюда.

От первого не было никакого отклика, помимо неотчетливого бормотанья, за которым последовал стон.

– Пошли уже, ради бога. Давай тебя в машину посадим.

– Куртка.

– Что?

– Надо снять с него куртку. На ней моя кровь и мои отпечатки.

– Господи боже мой.

Он выронил дубинку, перевернул тело Пейсли и, как мог, стащил с него куртку.

– И штаны. По всем штанам вон, погляди.

Поэтому и штаны с него они сняли и обернули ими руку, из которой еще шла кровь.

– Давай мухой отсюда. Пошли.

И когда совсем уже уходили, раненый помедлил, задумчиво. Покачал головой и произнес:

– Мне не очень понравилось.

– Мне тоже.

И они ссыпались вниз по ступенькам, два маленьких человечка, а я остался трястись под окном, наедине с трупом Пейсли. Услышал, как открылись две автомобильные дверцы, и машина тронулась с места, не успели они даже захлопнуться.

Какое-то время я там побыл, бог весть сколько. Но к телу и близко не подходил. Я через него даже не переступил – я его обогнул, как можно дальше, насколько позволяла комната. А потом и сам сполз по лестнице – медленно, по ступеньке за раз, хватаясь за перила. Добравшись до парадной двери, я постоял в проеме, упиваясь свежим воздухом. Не думаю, что в тот миг рассудок мой впитал то, что я только что видел.

Потом уже я догадался, что полиция за этим домом наверняка присматривала довольно долго. Может, телефон прослушивали или как-то. Выйдя наружу, в общем, я первым делом увидел, как ко мне по улице несется полицейская машина. Не успел я сообразить, что происходит, как она затормозила у парадной двери; и двое внутри, должно быть, хорошенько разглядели мое лицо, пока я там стоял, не соображая, что, к чертовой матери, мне делать дальше. Затем, после нескольких роковых мгновений нерешительности, мозг мой вновь заработал с запинками. Пока они выбирались из машины, я осознал, что никакие мои объяснения, зачем я здесь, не снимут с меня подозрений в сообщничестве; а то и решат, что преступление совершил я сам.

Поэтому я развернулся и побежал обратно вверх по лестнице. Я слышал, как они бросились за мной. Выскочив на первую площадку, я вспомнил о разбитом стекле, вылез в окно и пригнулся, готовясь прыгнуть. Уверен – они бы меня поймали, догнали бы меня наверняка, если б не те выломанные ступеньки. Раздались треск не выдержавшего дерева и крик боли – и я понял, что кто-то один провалился.

– Ты там как? – кричал его напарник. – Все нормально?

В этом мне и повезло. Я прыгнул и приземлился прямо в высокую, влажную, мягкую траву. Весь садик был как джунгли. Я побежал в дальний конец его, продираясь и цепляясь за колючки, ветки, спотыкаясь на битых молочных бутылках – там всякий мусор валялся, – а потом, в самом конце, перелез через стену и оказался в тихом, неосвещенном переулке.

В таком ужасе я не был никогда в жизни. Гораздо сильней. Поэтому, хоть я и устал, дальше бежать было нетрудно. А пока бежал, понимаете, перестать думать я не мог.

* * *

Мне хотелось расчистить самое трудное – описать то, что произошло, тот вечер в Ислингтоне. Соблазн теперь, конечно, в том, чтобы прямо взять и продолжить – рассказать вам, как все оно закончилось, но сперва мне нужно кое-что объяснить. Надо рассказать про Мэделин и про Карлу, и о Лондоне, и почему мне вообще хотелось в группу к Пейсли. Трудно понимать, с чего начать, – трудно понять, есть ли там какая-то особая точка, с которой все покатилось под откос. Но, думаю, есть. Ее можно вычислить в один определенный вечер, свести к определенному виновнику. Да, я знаю, в кого ткнуть обвинительным перстом.

Потому что все, что касается меня, началось с Эндрю Ллойда
Страница 5 из 11

Уэббера[7 - Эндрю Ллойд Уэббер (р. 1948) – английский композитор, импресарио музыкального театра. «Призрак Оперы», упоминающийся далее, – его оперетта (либретто Чарлза Харта и Роберта Стилгоу) по мотивам одноименного романа французского писателя Гастона Леру (1909), премьера которой состоялась в 1986 г.].

Тема раз

Мальчик боится благоразумие всегда невыгодно

а все, чего она хочет, стоит денег

    Моррисси. «Девочка боится»[8 - «Girl Afraid» (1984) – сингл группы «The Smiths».]

Почему мне так не нравится музыка Эндрю Ллойда Уэббера? Кажется, причина та же, почему я не люблю Лондон: в него все слетаются стаями, как будто больше на свете и пережить нечего. Взять тот вечер на «Призраке Оперы». Дело было в четверг, до событий, которые я только что описал, – еще больше двух недель. Мэделин я не видел уже несколько дней и очень стремился снова побыть с нею. Собирались развлекаться, вместо этого вышла катастрофа. И во всем виноват этот гад.

О, нормальные моменты там, наверное, есть. Приятная каденция в «Думай обо мне», звучащая примечательно похоже на «О mio bambino caro» Пуччини[9 - На самом деле – «О mio babbino caro» («О мой дорогой отец», а не «ребенок», как считает герой), ария сопрано из оперы «Джанни Скикки» (1918) итальянского композитора Джакомо Пуччини (1858-1924).], и повторяющаяся фраза, упорно наводившая меня почему-то на мысли о «Золушке» Прокофьева[10 - «Золушка» (1944) – балет в трех актах русского и советского композитора Сергея Сергеевича Прокофьева (1891-1953), либретто Николая Волкова по мотивам одноименной сказки Шарля Перро.]. Но я терпеть не мог того, как он сваливал все это в кучу, не заботясь о стиле, периоде, жанре, – куски опереточного пастиша, уводящие к пассажам вульгарной рок-музыки, и нескончаемые хроматические гаммы на органе с готическим звуком, какие и сорок лет назад уже казались клишированными, если слышал их на звуковой дорожке к низкобюджетному фильму «Юниверсала»[11 - Американская киностудия «Universal» основана в 1912 г.]. А публика это лакала все равно. Еще подавай. Попросту не в силах я понять такого явления.

А сколько маеты, сколько смехотворной утомительной мороки мне пришлось вытерпеть лишь ради того, чтобы услышать эту гору старой белиберды. Вы вообще представляете, как трудно достать билеты на этот спектакль? Представляла ли это себе Мэделин, когда предложила туда сходить, интересно? После бесконечных запросов в кассе мне сообщили, что надежнее всего будет прийти в день представления, пораньше. Поэтому я встал в очередь в пять часов утра – в пять утра, вы меня слышите, – за кучкой японских бизнесменов и достоял почти до половины одиннадцатого (отчего на два часа опоздал на работу), но увидел лишь, как последние билеты ушли кому-то за пять человек в очереди до меня. Поэтому я в свой обеденный перерыв позвонил затем в некое агентство, и там мне сказали, что билеты у них есть – возвраты или как-то, – но получить я их могу, только если приеду и заплачу за них лично, а потом они их выудили откуда-то из-под прилавка, и я в итоге выложил девяносто фунтов (мне дурно от одной мысли об этом) за два места. Можете поэтому себе вообразить, в каком я был настроении, когда встретился у театра с Мэделин, да и лучше ничего не стало, когда мы заняли свои места – они вообще-то были вполне хороши; едва представление готово было начаться, явилось это шестифутовое чудовище и уселось прямо передо мной, поэтому весь вечер я разглядывал исключительно его затылок. Ни черта видно не было. С таким же успехом мог остаться дома и послушать пластинку.

Хотя, честно говоря, не то чтоб я обращал особое внимание на музыку. Свидание с Мэделин – всегда особое событие, и я почти все время думал о том, что мы с ней будет делать потом, пойдем ли выпить, что я ей скажу, даст ли она себя поцеловать. Уверен, композиторы получше Эндрю Ллойда Уэббера мучились бы тем, что спектакли и концерты на десять процентов произведения искусства, а на девяносто – пункты передышки в ритуале спаривания. Забавно думать о ком-нибудь вроде Дебюсси – что он страдает из-за оркестровки какого-нибудь такта в «Пеллеасе и Мелизанде»[12 - «Пеллеас и Мелизанда» (1902) – опера французского композитора Ашиля Клода Дебюсси (1862-1918) в пяти действиях, написанная по тексту одноименной пьесы Мориса Метерлинка.], не осознавая, что большинство мужчин в зале все равно слишком заняты раздумьями, позволят ли им возложить руку на колено подружки, и слушать музыку даже не морочатся. Тут ничего не поделаешь, это естественно. Всякое ее движение, любой бессознательный жест были для меня интереснее всего, что бы там ни происходило на сцене (не то чтоб мне было что-то видно). Та часть, к примеру, на которой всем полагается ахать, когда с потолка театра вдруг рушится люстра, – в тот миг Мэделин почесала себе щеку, и это взволновало меня гораздо сильней. Я сознавал малейшие перемены в расстоянии между нами. Стоило ей податься ко мне, и сердце у меня билось чаще. В какой-то момент она пригнулась, близко, и я подумал: боже мой, она меня сейчас и впрямь коснется. Но у нее туфля с ноги спала, и она просто надевала ее обратно.

Три долгих часа спустя мы были снаружи, посреди мокрой, холодной и шумной лондонской ночи. Мимо тащились такси и автобусы, шины шипели и брызгались, фары отражались в поверхности дороги.

Я подумал: какого черта, – и сунул свою руку под руку Мэделин. Как обычно, она ни воспротивилась, ни поощрила меня. Просто позволила моей руке остаться там, а мне не хватило храбрости продолжить и действительно взять ее за руку. Встречались мы с нею уже почти полгода.

– Ну. – наконец произнес я, когда мы неспешно зашагали, не понять, чего ради, к Пиккадилли-Сёркус.

– Тебе понравилось? – спросила она.

– А тебе?

– Да, мне очень. По-моему, чудесно.

Я сжал ей локоть.

– У тебя хорошее чувство юмора, – сказал я.

– В смысле?

– Мне вот это среди прочего в тебе нравится. Твое чувство юмора. То есть мы можем смеяться вместе. Ты скажешь что-нибудь ироническое, и я в точности понимаю, о чем ты.

– Я без иронии сказала. Мне правда очень понравилось.

– Ну вот опять. Двойная ирония: обожаю. Знаешь, это здорово, когда у двух человек есть чувство юмора, это действительно… что-то о них говорит.

– Уильям, я не иронизирую. Сегодня я получила удовольствие. Это был хороший спектакль. Ты понимаешь?

Мы перестали идти. Мы разъединились и встали лицом друг к другу.

– Ты серьезно? Тебе понравилось?

– Да, а тебе нет? Что там было не так?

Мы вновь пошли. Теперь – порознь.

– Музыка поверхностная и незапоминающаяся. Гармонически она примитивна, а мелодически – подражательна. Сюжет строится на дешевых эмоциональных эффектах и грубом пафосе. Сценография безвкусна, манипулятивна и глубоко реакционна.

– То есть тебе не понравилось?

Секунду я глядел прямо в ее грустные серые глаза. Но все равно покачал головой:

– Нет. – Мы молча шли дальше. – Так а тебе что там понравилось?

– Не знаю. Почему тебе всегда обязательно все анализировать? Это было… это было хорошо.

– Здорово. Понятно. Скажи мне, что ты сделала с тем приглашением на «Форум критиков»?[13 - «Critics' Forum» (1974-1990) – программа «Би-би-си Радио 3», ее продюсировал английский кинокритик и радиоведущий Филлип Невилл Френч (1933-2015).] Ты на него ответила?

– Не понимаю, о чем ты. Меня
Страница 6 из 11

никуда не приглашали.

– Ты не опознаешь иронии у меня?

– Нет.

Мы почти вышли на Пиккадилли-Сёркус. Остановились у «Пиццаленда». Я видел, что расстроил ее, но никак не мог себя заставить что-нибудь с этим сделать.

– Чего ты сейчас хочешь? – спросил я.

– Как хочешь.

– Может, зайдем выпить?

– Как хочешь.

– Пойдем. – Я снова взял ее под руку и повел к Сохо. – Знаешь, было б мило, если б ты иногда выражала свое мнение. Жить так было б легче. А не оставлять все решения на мою долю.

– Я только что выразила свое мнение, а ты стал надо мной насмехаться. Куда мы вообще идем?

– Я думал, заглянем к Сэмсону. Тебе так ничего?

– Нормально. Опять хочешь своего друга послушать, да?

– Может, он сегодня там будет, не знаю. – Тони вообще-то звонил мне накануне. Я прекрасно знал, что он там сегодня вечером играет. – А обязательно его называть «моим другом»? Ты ведь знаешь, как его зовут, правда?

Я был до того влюблен в Мэделин, что иногда, на работе, при одной мысли о ней меня била дрожь: меня трясло от паники и наслаждения, и я в итоге ронял стопки пластинок, и кипы пленок разлетались повсюду. По этой причине раньше для меня не имело особого значения, что мы с ней не очень-то ладим. Цапаться с Мэделин для меня было желаннее, чем заниматься любовью с любой другой женщиной на свете. Сама мысль о том, что мы можем быть счастливы вместе – лежать в одной постели, скажем, без слов и в полусне, – казалась такой прекрасной, но я даже начать представлять себе такое не мог. В глубине души я был уверен, что этого никогда не случится, а меж тем обмениваться с нею ворчливыми замечаниями холодным зимним вечером на том конце Сохо, что погаже, казалось достаточной привилегией. Сомневаюсь, что ей было так же; но, опять же, каково именно ей было?

Она всегда была для меня загадкой, и я не намерен разводить тут какую-то извращенную теорию, что именно это в ней меня и привлекало. Злило это меня бесконечно. Все то время, что мы с Мэделин были знакомы, меня не покидало ощущение, что она как-то не соответствует – мне, Лондону, всему свету. Я это заметил еще в первый раз, как только ее увидел: она выглядела так неуместно в том мрачном баре, где я играл на пианино. В Лондоне я жил уже почти год, и мне казалось, что эта работа станет моим первым успехом. Заведение на какой-то боковой улочке возле Фулэм-роуд, где имелся потертый кабинетный рояль, именовало себя «джазовым клубом»: я увидел размещенное ими в «Сцене»[14 - «The Stage» (с 1880 г.) – британская еженедельная газета, посвященная индустрии развлечений, в особенности театру.] объявление, и предлагали они мне двадцать фунтов наличными и три безалкогольных коктейля на выбор за то, чтобы я у них играл по средам вечером. Явился я в шесть, перепуганный до умопомрачения, зная, что мне предстоит играть пять часов репертуар из шести стандартных номеров и нескольких пьес собственного сочинения – материала было минут на пятьдесят. Волноваться мне совершенно не следовало – за весь вечер в баре появился всего один клиент. Она пришла около восьми и досидела до конца. То была Мэделин.

Уму непостижимо, что настолько прекрасно одетая женщина, да и такая хорошенькая, может сидеть весь вечер совсем одна в таком месте. Может, будь там другие клиенты, они бы попробовали ее приболтать. Вообще-то я уверен – так бы они и поступили. Ее всегда прибалтывали. А тем вечером в наличии был только я, и даже я попытался, хотя ничего подобного в жизни себе не позволял. Но когда почти час исполняешь собственную музыку для одного человека и публика в конце каждого номера хлопает и улыбается тебе, а один раз даже сказала: «Вот эта мне понравилась», как бы чувствуешь себя обязанным. Не заговорить с ней было бы грубо. Поэтому, когда настало время очередного перерыва, я взял в баре стакан, подошел к ее столику и сказал:

– Не против, если я к вам подсяду?

– Нет. Будьте добры.

– Вам взять чего-нибудь?

– Нет, спасибо, мне пока хорошо.

Она пила сухое белое вино. Я сел на табурет напротив, не желая выглядеть слишком навязчивым.

– Тут всегда так тихо? – спросил я.

– Не знаю. Я тут никогда раньше не бывала.

– Какой-то он пошловатый, нет? Для такого района, в смысле.

– Он только что открылся. Вероятно, какое-то время нужно, чтобы дела пошли.

Она была так прелестна. Короткие светлые волосы и серый приталенный жакет, шерстяная юбка чуть выше колена и черные шелковые чулки – ничего провокационного, поймите правильно, все просто со вкусом. У нее были золотые сережки-гвоздики и такая помада, что, вероятно, лишь казалась темно-красной, поскольку сама она была бледна. Я сразу заметил, что губы ее в одно мгновенье из округлой и счастливейшей улыбки могли сложиться в более привычные меланхолические очертанья, уголками вниз. Голос у нее был высок и музыкален, а произношение – как и все остальное в ней – выдавало, что она из высокопоставленных кругов. Руки у нее были маленькие и белые, а ногти она не красила.

– Мне нравится, как вы играете, – сказала она. – Вы здесь каждую неделю выступать будете?

– Не знаю. Все зависит. (Как выяснилось, я никогда там больше не играл.) А вы… кого-то ждете? Или просто сами сюда пришли?

– Я часто хожу куда-нибудь одна, – сказала она, но добавила: – Вообще-то я сегодня собиралась кое с кем увидеться, и мы должны были вместе поужинать. Но потом он позвонил и отменил, а я уже оделась, поэтому дома сидеть не хотелось. Вот и решила сходить посмотреть, что это за место.

– Черство с его стороны.

– Это старый друг. Ничего.

– Вы тут поблизости живете?

– Да, недалеко. Южный Кенсингтон. А вы?

– О, для меня это как совсем другой мир – такой район. Я живу в Южном Восточном Лондоне. В муниципальном микрорайоне.

После паузы она сказала:

– Вы не будете против, если я у вас кое-что попрошу? Заказ, в смысле. Музыкальную пьесу.

Меня вдруг туго стиснуло тревогой. Видите ли, мне почему так и не удалось стать салонным пианистом – у меня репертуар никогда не был настолько широк, а для игры на слух я был безнадежен. Клиенты всегда просят пианистов сыграть всякое, и застраховаться от подобных ситуаций я мог всего одним способом – выучить все стандарты, какие только есть. На это бы ушло много месяцев. Обычно пьесу я полировал до приемлемого вида за несколько часов, иногда больше. Взять, к примеру, «Мой забавный Валентин»[15 - «My Funny Valentine» (1937) – песня из оперетты Ричарда Роджерза и Лоренца Харта «Babes in Arms», ставшая популярным джазовым стандартом.]. Мелодия там нетрудная, однако что-то в проигрыше мне никак не давалось, и целых два дня ушло на то, чтобы добиться того звучания, какого мне как раз и хотелось. Я слушал какие-то самые знаменитые записи, смотрел, как с этим справлялись великие мастера, и прикидывал, как мне казалось, вполне годные собственные замены. Теперь, думал я, мне удается играть ее хорошо, но это стало результатом двухдневного труда, и чего бы она ни попросила – даже если я в общем знал, что там за мелодия, – неизбежно вышло бы любительски и позорно.

– Ну… попробуйте, – неизвестно почему сказал я.

– Вы знаете «Мой забавный Валентин»?

Я нахмурился:

– Гм… название знакомое. Но я не очень быстро на слух подбираю. Не напомните мне, как там?

Кто бы на моем месте не поступил так же?

Думаю, лучше версии я не играл никогда.
Страница 7 из 11

Превзойти себя с тех пор мне так и не удалось: сердце от нее рвалось в клочья. В партитуре во втором такте стоит доминантсептаккорд в до мажоре, но почти всегда – и в десятом такте тоже – я заменял ре-минорный септаккорд на доминантсептаккорд с уменьшенной квинтой, только играл я терц-квартаккорд с ля-бемолем в тонике. Сами попробуйте. От него мелодия по-настоящему мрачнеет. Затем в середине проигрыша вместо увеличенных си-бемолей я брал обычные ля-бемоль-мажор-септаккорды – а разок даже попробовал малую нону, которая раньше мне и в голову не приходила (к счастью, мне вовремя удалось передать это известие своей правой руке). Я растянул мелодию на шесть рефренов, играл поначалу тихо, а под конец не на шутку бил по клавишам, вовсю сгущал аккорды. На последнем рефрене спустился к до минору, последней моей нотой стало – я до сих пор ее помню – чистое ля, на самой вершине. После я так опять пробовал, но настолько хорошо уже не звучало. В тот раз же получилось очень правильно.

Поначалу висело молчание, а потом она захлопала, а затем подошла к инструменту. Я развернулся к ней лицом. Мы оба улыбались.

– Спасибо, – сказала она. – Это было прекрасно. Я никогда раньше не слышала, чтоб ее так играли.

Я не мог придумать, что ей на это ответить.

– Эту мелодию очень любил мой папа, – продолжала она. – У него пластинка была. Я ее раньше много слушала, но… вы ее сыграли очень по-другому. И вы правда никогда ее не играли?

Я скромно хохотнул.

– Ну, поразительно, на что бываешь способен. Когда снисходит вдохновенье.

Она зарделась.

После пары следующих номеров подошел управляющий и сказал, что я волен идти домой. Ни словом не обмолвился о следующей неделе. Отдал мне наличку и пошел закрывать бар.

– Ну что ж, – сказала она, – мне понравилось. Будь здесь побольше людей, им бы тоже.

Я закончил складывать ноты в полиэтиленовый пакет и сказал:

– Вы не против, если я провожу вас домой? – Она с сомнением глянула на меня. – Я никаких глупостей в виду не имею. Я в смысле – до двери.

– Хорошо, вы очень любезны. Спасибо.

Дальше в тот вечер я так и не зашел – только до ее двери. Все равно оказалось, что дверь эта – каких мало. Где-то вдвое выше меня, по скромной оценке. Вела она, казалось, в какой-то особняк – один из тех до невозможности массивных и роскошных на вид георгианских домов, какие находишь на Онслоу-сквер и в подобных местах.

– Вы тут живете? – спросил я, выгибая шею, чтобы разглядеть верхний этаж.

– Да.

– Сами?

– Нет, жилье я делю еще с одним человеком.

Я поцокал языком.

– Должно быть, очень скученно.

– Я не хозяйка или как-то, – рассмеялась в ответ она.

– Снимаете? Серьезно? И сколько в неделю? Округлите до ближайшей тысячи, если угодно.

– Я тут работаю, – сказала она. – Дом принадлежит одной пожилой даме. Я за нею присматриваю.

Стоял теплый вечер раннего лета. Мы остановились на мостовой напротив дома. За нами высилась лавровая живая изгородь, а за нею – небольшой частный сквер. Над нами серебряно светил уличный фонарь. Я опирался на фонарный столб, она стояла ко мне довольно близко.

– Она просто немощная старушка. Почти весь день спит. Дважды в день мне нужно относить ей наверх еду – мне самой готовить не нужно, этим занимается кухарка. Я готовить не умею. Утром нужно поднимать ее из постели, а вечером укладывать спать. Днем я должна приносить ей чаю и печенья или пирожных, но она иногда просыпается так ненадолго, что не успевает его выпить. Я ей хожу за покупками, в банк – такое вот.

– И что вы за все это получаете?

– Немного денег – и у меня там собственное жилье. Вон они, мои окна. – Она показала на два громадных окна во втором этаже. – Почти все время делать мне ничего не надо. Я там просто сижу, иногда – целый день.

– И вам не одиноко?

– Есть телефон, телевизор.

Я покачал головой:

– Похоже, ну, это очень отличается от моей жизни. Очень отличается.

– Вы мне о ней должны рассказать.

– Да, должен. Быть может, – осмелился я, – быть может, как-нибудь в другой раз?

– Мне уже пора, – сказала она и поспешно перешла через дорогу.

Я двинулся за ней, и она отперла дверь йельским ключом, который выглядел до нелепости маленьким и хилым для такой задачи. К двери вели три ступеньки; я стоял на второй, а она – на третьей, отчего выглядела гораздо выше меня. Когда дверь открылась, я заметил за ней темный вестибюль. Мэделин на мгновенье скрылась – я слышал, как ее каблуки цокают по, судя по звуку, мраморному полу, – и тут зажегся свет.

– Господи боже мой… – сказал я.

Пока я заглядывал внутрь, даже не пытаясь скрыть изумления и трепета, она подняла конверт, который, должно быть, кто-то сунул в почтовую щель. Вскрыла его и прочла письмо.

– Это записка от Пирса, – сказала она. – Он в итоге все-таки пришел. Как глупо с его стороны.

Я стоял там как идиот и ничего не говорил.

– Ну, – сказала Мэделин, – дальше вам нельзя. – Она полуотвернулась. – Спокойной ночи.

– Послушайте. – Забывшись, я коснулся ее руки. Серые глаза вопросительно взглянули на меня. – Мне бы хотелось увидеть вас еще.

– У вас есть ручка?

У меня в кармане куртки лежал дешевый пластмассовый пастик. Она взяла его и на передней стороне конверта записала номер телефона под словом «Мэделин», которое там вывел ее друг. Конверт затем отдала мне:

– Вот. Можете мне позвонить. В любое время – днем или ночью. Как хочешь.

Сказав это, она мягко закрыла дверь у меня перед носом.

* * *

У Сэмсона было не очень людно – должно быть, публику погода отпугнула, – и перед нами встал выбор: сесть там, где едят, или там, где пьют.

– Проголодалась? – спросил я. – Или просто выпьешь?

– Как хочешь.

Я вздохнул.

– Ну, ты сегодня вечером ела?

– Нет.

– Значит, наверняка голодная.

– Да не очень. Ты разве не хочешь подсесть к своему другу?

Пианино стояло в той части, где пьют, но близко от открытой двери в ресторан, чтобы едоки тоже могли слушать музыку. Тони играл спиной к нам и пока не заметил, как мы пришли.

– Неважно, где мы сядем, – сказал я.

– Я думала, в этом весь смысл нашего прихода.

– Мы пришли, потому что сюда приятно ходить. Я даже не знал, что он сегодня здесь будет.

Должно быть, я повысил голос, поскольку Тони меня услышал, обернулся и помахал левой рукой – другая продолжала симпатичное маленькое арпеджио в фа-диез миноре.

– Давай пройдем, – сказал я, показывая на ресторан.

– Я не хочу сидеть и смотреть, как ты ешь, – сказала Мэделин.

– Сама ничего не будешь?

– Да нет.

– Ну так чего ж ты так не сказала? Ладно, хорошо, просто выпьем.

– Но ты же голодный.

– Да господи боже мой.

Я сел за ближайший столик и взялся просматривать винную карту.

Она села рядом и сказала, выскальзывая из пальто:

– Ты трудный, Уильям.

У меня в уме всплыла песенка:

Временами я бы мог ее убить

Но не хотелось, чтоб с ней что-то случилось.

Я знаю, знаю, это не шутка[16 - Строки из песни Моррисси и Джонни Марра «Подружка в коме» («Girlfriend in a Coma»), включенной в четвертый альбом группы «The Smiths» «Strangeways, Here We Come» (1987).]

– Привет юным влюбленным, – сказал Тони.

Мы принялись за вино – славную холодную бутылку «Фраскати», – а он теперь стоял над нами, сияя нам сверху вниз, ждал приглашения.

– Есть пара минут? – спросил я, жестом показывая на
Страница 8 из 11

стул.

– Спасибо.

Мы попросили третий бокал.

– Хорошая версия, – сказал я.

– В смысле – Коул Портер?[17 - Коул Алберт Портер (1891-1964) – американский композитор и автор песен.] Да, я решил попробовать в другой тональности. В «ля» раньше никогда не играл. Так она солнечней звучит отчего-то. Ну. – Он щедро налил себе. – Как оно все движется?

Я надеялся, что он заговорит с Мэделин, но вопрос его был, очевидно, адресован мне, и я уже понимал, что мы сейчас пустимся говорить о музыке, а ее из беседы исключат.

– Ну, мы в последнее время не очень много репетировали, – сказал я. – Завтра будет впервые за неделю с лишним. Мы от последнего выступления отходили. Крутовато пришлось.

– Да, ты об этом упоминал.

– Я с Честером переговорил. Он очень извинялся, сказал, что больше не будет нас в такие места вписывать.

– Так а Мартин что? Повязки уже сняли?

– Да, пару дней назад, судя по всему. Теперь уже гитару почти может держать.

– Жуть.

– Ну, сам же понимаешь – учимся на собственном опыте. Теперь-то знаем, что не стоит играть там, где у винного официанта на костяшках набито «ценю» и «убью».

Тони прокурорски улыбнулся, словно набрал еще одно очко в длительном споре.

– Ну, вот тебе и рок-музыка, а? Ни на одном моем выступлении ничего подобного никогда не случалось. А тебе удалось тем временем разучить какую-нибудь настоящую музыку?

– Я пробовал кое-что из тех, что ты мне выписал. И собирался спросить – мне кажется, ты в одном месте ошибся при переписке. Три такта от конца «Все, что ты есть»[18 - «All the Things You Are» – песня Джерома Керна на слова Оскара Хэммерстайна из оперетты «Very Warm for May» (1939).] – ты имел в виду си-бемоль минор, так, не мажор?

– Верно. Там прямая последовательность аккордов два-пять-один. А я что, написал «мажор»?

Мэделин встала и произнесла:

– Вы меня не извините? Дамская комната внизу, верно?

– Ну да.

Мы с Тони немного посидели в смущенном молчании.

– Мне кажется, она себя чувствует исключенной из разговора, когда мы начинаем о музыке, – пояснил я. – Может, надо попробовать вести более общую беседу.

– Это разве не проблема?

– Что именно?

– В смысле – ты встречаешься с человеком, которому неинтересно то, чем ты занимаешься?

– Ей интересно. Мэделин нравится музыка – всякая музыка. Например, она слушает много всякого церковного.

– Ну еще бы. – Тони подлил мне еще вина. – Так у вас с ней по-прежнему все в норме, да?

Наверное, мне теперь стоит пояснить, что с Тони мы знакомы несколько лет. Вообще-то он был самым первым моим преподавателем фортепиано. Когда я еще жил в Лидсе, получал степень по химии, с которой потом соскочил, он писал диссер, а дополнительные деньги зарабатывал уроками джазового фортепиано. У него уже тогда была небольшая семья: жена Джудит и маленький сын Бен, пяти лет в те поры. Я с ними довольно скоро познакомился, потому что начал ходить к нему на частные уроки. Жили они в маленьком террасном доме в районе Раундхей – очень славное местечко с фортепиано и садиком, даже сельский вид какой-то от них открывался, поэтому часть удовольствия от приездов к ним была в том, чтобы повидаться со всей семьей и, может, потом вместе поужинать. Джудит, казалось, нравилось, что я у них гощу, я так и не смог постичь, из-за чего. К студенческой жизни я почему-то так и не пристрастился – все эти грустные мужчины, что заваривают себе «быструю лапшу» в убогих коммунальных кухнях, а потом уносят ее в свои комнаты и едят перед «Доктором Кто»[19 - «Doctor Who» – британский фантастический телесериал, выпускается Би-би-си с 1963 г.] в портативных черно-белых телевизорах, – и, бывало, смаковал эти спокойные семейные вечера у Тони, с хорошей едой и бутылками красного вина, а фоном играет Монк, или Бен Уэбстер, или Мингус[20 - Телониус Сфиэр Монк (1917-1982) – американский джазовый пианист и композитор. Бенджамин Фрэнсис Уэбстер (1909-1973) – американский джазовый тенор-саксофонист. Чарлз Мингус-мл. (1922-1979) – американский джазовый контрабасист, композитор и руководитель оркестра.].

Длилось это все равно только мой первый курс. Джудит хотелось переехать в Лондон, где было больше возможностей найти работу на полную ставку, поэтому вся семья переехала в Шэдуэлл, а незаконченный диссер Тони взял с собой. К счастью, круг общения в Лидсе у него был такой, что и здесь он вскоре познакомился кое с какими музыкантами и оказался востребован как преподаватель и исполнитель. А это означало, что когда я (от большого ума) решил, будто честолюбивым будущим музыкантам нужно жить только в Лондоне, и вышел из безнадежной битвы за ученую степень, там, по крайней мере, был хоть кто-то, за кого можно зацепиться якорем. Они мне очень помогли. Я многим им обязан. Оказалось, что сестра Джудит Тина ищет себе соседа по квартире: у нее было муниципальное жилье в Бёрмэндзи, три комнаты. Я вселился туда почти сразу же, и, наверное, такой расклад в общем и целом удался, – но о Тине можно и потом, поскольку она тоже участвовала в произошедшем.

Ни Джудит, ни Тони не ненавидели Лондон так, как ненавидел Лондон я, но Тони все равно терпеть его не мог больше, чем Джудит. В смысле темперамента он всегда был суров и приземлен, скорее склонен видеть темную сторону, а претенциозность и манерность не любил по-настоящему. Носил он короткую, хорошо подстриженную черную бородку, глаза у него были шустрые и разумные. Ему нравилось высмеивать людей так, чтобы они этого не замечали, – такой разновидности юмора я никогда не понимал, и мне постоянно бывало нервно знакомить его с людьми, поскольку то, что они мои друзья, не гарантировало, что он будет с ними учтив. Я уже начал подозревать, что Мэделин ему не очень нравится. Нет, ничего подобного, конечно, он не говорил – мне, во всяком случае, – но я ощущал эдакую крошечную враждебность. У них было очень мало общего, понимаете ли, а в Мэделин имелась некая простота, некая наивность, которая Тони, мне кажется, донимала. Быть может, он считал, что она показная. Это и стояло за его шуточкой про то, что ей нравится церковная музыка: он с большим подозрением относился к этой ее стороне, не велся на нее, хотя, с моей точки зрения, в ней это как раз больше всего и привлекало. Такая ненавязчивая, добродушная религиозность, что проявлялась в общей готовности быть доброй и думать о людях только хорошее (не то чтобы такое от нее перепадало мне). Я вспомнил, как мы зашли к Сэмсону последний раз и Тони рассказывал о своем отце – тот скончался пару лет назад.

– Я вам так соболезную, – сказала тогда Мэделин. – Какой это ужас – вот так потерять родителя, так рано.

– Бессмыслица какая-то, да? Вот так вот наобум.

– Но знаете. – И тут она прямо-таки дотронулась до его руки, а я с восхищением смотрел на них. – Самое важное здесь – умереть с достоинством. Смерть может быть нежной, спокойной, даже красивой. И если мы покинем эту жизнь с достоинством, о чем тут жалеть?

– Вернее не скажешь, – сказал Тони.

– От чего умер ваш отец?

– Гангрена мошонки.

Поэтому Тони – отнюдь не лучший кандидат, кому я мог поверять свои отношения с Мэделин, но, с другой стороны, кто еще у меня был? В том, что касалось эмоциональной политики, другие члены группы были – и это очень мягко сказано – незамысловаты. А прожив больше года в Лондоне, я так и не завел себе
Страница 9 из 11

каких-то других друзей. Разве не красноречиво это характеризует сам город? Я жил в стеснительной физической близости от своих соседей по многоквартирному дому; слышал через стены, как они швыряют посуду и избивают друг друга, но как их зовут, так и не выяснил. В переполненной подземке я мог стоять, тесно прижавшись всем телом к другому человеку, и взгляды наши ни разу не встречались. Мог по три раза в неделю заходить в одну и ту же бакалею, а с девушкой за кассой не переброситься ни словом. Что за дурацкое это место. Но нельзя отвлекаться от сути. А суть в том, что я был рад вопросу Тони – обрадовался случаю поговорить о Мэделин, пока ее нет с нами.

– Да, мы все еще нормально с нею ладим, – сказал я. – Не хуже обычного, как бы то ни было.

– Ты с ней уже переспал?

Его это, разумеется, совершенно не касалось, но я не возмутился в ответ.

– Мы считаем, что с таким важно не торопиться слишком.

– Ну, уж в этом тебя обвинить никто не сможет. Я б на твоем месте все равно постарался успеть до ее менопаузы.

– В общем, знаешь, в ней это католическое.

– А тебя не раздражает?

– Пытаюсь чем-то другим компенсировать. Наверное, секс мне заменяет музыка.

– В самом деле? Ну, на моем фортепиано ты больше не будешь играть, не вымыв рук. А ты с ней об этом разговаривал? Вы вообще о таком говорите?

– Дожидаюсь подходящего момента.

– Но уже полгода прошло, Уильям. Да и свидания с такой девушкой, как Мэделин, должны обходиться недешево. Ты куда ее сегодня водил?

Я сказал.

– Что, серьезно?

– Она сама предложила. Ей уже сто лет хотелось посмотреть.

– И сколько за билеты заплатил?

Я сказал.

– Сколько-сколько? Уильям, тебе такие вещи не по карману.

– Я много сверхурочных набрал. Мне по карману, только… ну, не всегда. В общем, я еще написал кое в какие журналы, и мне кажется. Думаю, это просто вопрос времени – какой-нибудь из них предложит мне работу. Отправил образцы рецензий и свое резюме. Поговорил с одним парнем по телефону, показалось, многообещающе.

– Журналисты те еще трепачи. Сколько раз тебе это говорить? То есть возможно – возможно, – тебе и повезет, но на таких людей нельзя полагаться.

– Ну, рано или поздно я непременно сделаю какую-то карьеру – или, наверное, просто сойду с ума. Не продержусь я долго в этой лавке.

– Уильям, ты еще молод. Расслабься, делай, что делаешь, старайся побольше репетировать. Ты одаренный исполнитель, я тебе это уже говорил, нипочем не скажешь заранее, что тебе может обломиться, если не будешь бросать. Незачем тебе в данный момент думать о будущей карьере.

– Ну а предположим, мне захочется жениться.

– Жениться, в твоем-то возрасте? Да ты смеешься. На ком тебе жениться?

Я воздел брови и долил нам вина. Тони покачал головой:

– Прости, Уильям, мне кажется, это неумная мысль.

– Тебе же нравится с женой, разве нет? Когда есть дом, ребенок, все вот это вот.

– Да, но к такому нужно быть готовым. Да господи, ты ведь уже был разок обручен, а тебе всего сколько – двадцать три? Остынь немного. Лишь то, что ты время от времени встречаешься с женщиной, вовсе не значит, что тебе с ней нужно провести весь остаток жизни. Относись попроще. – Он глянул на часы: – Мне опять играть пора, мои двадцать минут истекли.

– Давай. Мы еще посидим, послушаем немного.

– Слушай, ты мне кое о чем напомнил – можешь мне услугу оказать?

– А что такое?

– Да тут Бен. Скажи мне, ты чем-нибудь занят одиннадцатого? Это в воскресенье через две недели.

– Сомневаюсь. А что?

– Начальство Джудит позвало ее на какой-то торжественный обед в Кембридж, и она хочет, чтобы я с ней поехал, но Бена мы на такие мероприятия вообще-то не очень можем брать. Так ты б не мог посидеть с ним в этот день? Уверен, к вечеру мы вернемся.

– Меня устраивает.

Мне понравилась мысль провести день дома у Тони: на его пианино можно будет поиграть.

– Тогда не занимай ничем, ладно? Очень благодарен буду. – Тони встал и размял пальцы. – Заказы есть?

Вдали, на другом краю зала, я видел, что Мэделин уже возвращается из дамской комнаты.

– Как насчет «Мне не свезло, и это скверно»?[21 - «I Got It Bad (and That Ain't Good)» (1941) – популярный джазовый стандарт Дьюка Эллингтона на слова Пола Фрэнсиса Уэбстера.]

Он проследил за моим взглядом и улыбнулся:

– Сей момент.

О чем мы с Мэделин разговаривали весь остаток того вечера? Оглядываясь сейчас на наши с нею встречи, я ловлю себя на том, что почти не могу вспомнить сути наших бесед. Возникает жуткое подозрение, что почти все время мы с ней проводили в молчании – или за разговорами до того банальными, что я намеренно вытеснил их из памяти. Знаю, что больше в тот вечер мы не ссорились, и уверен, что спектакль больше не обсуждали. Возможно, мы и впрямь задержались там ровно настолько, чтобы допить вино. Дальше я наверняка помню только, как мы стояли в глубине станции подземки «Тоттнэм-Корт-роуд», в той точке, где расходились дорожки наших различных жизней, а я обнимал ее и тянулся поцеловать в лоб.

– Ну, спокойной ночи, – сказал я.

– Спасибо, что сводил меня. Жалко, что тебе не понравилось.

Я пожал плечами и спросил:

– Когда тебя можно опять увидеть? – Внезапно боль разлуки с нею стала неотвратима и так же груба, как бывала обычно.

Она тоже пожала плечами.

– Как насчет. – день я выбрал наугад, вроде бы – в разумном отдалении, – вторника?

– Ладно.

(Она бы сказала то же самое, предложи я завтра или через полгода.)

Мы назначили время и место, затем поцеловались на прощанье. Неплохой вышел поцелуй.

Длился он четыре или пять секунд, но губы наши были слегка раздвинуты. На самом деле он превзошел мои ожидания.

Но по пути домой никакого приподнятого настроения у меня вообще-то не было. На поезде Северной ветки я доехал до Набережной, оттуда пересел на Круговую к востоку до Тауэрского холма. Поезд был, по-моему, последним. На свежий воздух я вышел точно за полночь и пустился в получасовой пеший поход до квартиры. Человек у билетного барьера меня узнал, устало кивнул и предъявить билет не попросил. На этой станции и в этот час я оказывался так регулярно, что он, вероятно, считал, будто я где-то работаю в позднюю смену. Тауэрский холм. Мне вдруг пришло в голову, что это уместное название для фортепианной пьесы, которую я как раз сочинял. Звучать она должна была устало и меланхолически – как чувствуешь себя в конце долгого дня, когда остается, быть может, лишь слабая надежда на будущее. Пара первых фраз взбрела мне на ум достаточно самопроизвольно, когда я импровизировал, и уже больше недели я с ними возился, пытаясь как-то выстроить. Возможно, тут название поможет.

Вернувшись в квартиру, я сразу зашел в спальню, включил клавишные и усилитель и сыграл то, что пока сочинил:

Дальше я не продвинулся. У меня имелись кое-какие мысли насчет средней части, но я пока не был готов начать с ней работать. Что здесь должно быть дальше? Септаккорд до мажор подразумевал фа минор, это-то вполне легко; как вдруг, замыслив кое-что покрепче для передачи того настроения, к какому я стремился, я взял и написал следующие четыре такта:

Сыграл все восемь тактов подряд и остался ими доволен; однако я по-прежнему не мог придумать, как начать проигрыш. Попробовал тринадцать разных аккордов, и ни один не звучал как надо, поэтому я
Страница 10 из 11

сдался. Пошел на кухню и заварил себе чашку чая.

Тема два

неотесанный любовник-горлопан, ты с ней подобрее

(хотя ты нужен ей сильней, чем она тебя любит)

    Моррисси. «Я знаю, все кончено»[22 - Песня «I Know It's Over» (1986) входила в третий студийный альбом группы «The Queen is Dead».]

Пока ждал, когда закипит чайник, я поискал, не написала ли мне Тина записку, перед тем как уйти на работу. Она работала в ночную смену в машинописном бюро крупной юридической конторы в Сити; смена у нее была с семи вечера до двух часов ночи. Это значило, что, когда я приходил вечером, дома ее не бывало. Иными словами, мы с ней никогда не виделись. Сомневаюсь, что вообще видел Тину дольше двух-трех часов с тех пор, как вселился к ней в квартиру. Даже по выходным она весь день спала, а всю ночь бодрствовала, да и кроме того, я старательно избегал оставаться по выходным дома – это нагоняло слишком глубокую тоску. Стало быть, почти все, что о ней знал, я почерпнул либо от Тони и Джудит, либо из тех записок, которые она мне обычно оставляла перед уходом на работу. Знал я, к примеру, что она лет на пять меня старше и встречается с испанцем по имени Педро, который живет в Хэкни и работает в таком же графике, как она, водителем мини-такси. Она ему выдала ключ от квартиры, и он обычно каждую ночь часа в три приходил, только чтобы с нею спать. Вообще-то не знаю, с чего я взял, будто он скользкий тип. Я с ним ни разу не встречался или как-то. До той ночи я и голоса-то его не слышал.

Чтобы оставлять друг другу записки, на кухонном столе имелся линованный блокнот формата А4.

Это представлялось более удовлетворительным, нежели просто писать на клочках бумаги. Так у нас с ней мог происходить настоящий диалог. Я выбрал самый свежий листок и прочел всю нашу переписку за последнюю неделю. Начиналось все сравнительно скромно – посланием от Тины:

Дорогой У, я вижу, ты еще не вымыл посуду. Почти все грязные черепки – твои, и вдуть мне, если стану все это делать за тебя. Как, по-твоему, я должна днем готовить приличный завтрак для П, если я даже к мойке подойти не могу? Днем тебе звонил какой-то мужчина. С любовью, Т.

Т – Причина того, что я не мыл посуду, попросту в том, что НЕТ ЖИДКОСТИ, а я точно знаю, что покупать ее – твоя очередь. Ты обратила внимание на влажные пятна на стенах ванной, и что, по-твоему, нам нужно с ними делать? Сообщать мне, что «звонил мужчина», совсем без толку, если не собираешься говорить, в чем там было дело. У него был валлийский акцент? У.

Дорогой У, ты ослеп или как, я поставила жидкость для мытья в буфет, рядом с шоколадным печеньем. Извини за пятна в ванной на стене, там ничего серьезного. Мы с П мылись вместе вчера днем, и он слегка возбудился, только и всего. Он такой милый. С акцентами у меня не очень хорошо – мне показалось, что он откуда-то с Юго-Запада. Сегодня звонил кто-то еще, только я не уверена, что человек тот же самый, меня с постели подняли, и я не очень соображала. Ты намерен доедать этот сыр или пусть плесневеет? С любовью, Т.

Т – Я почти все вымыл, как ты заметишь, но не успел закончить, потому что проспал. Почему я проспал? Потому что в четыре утра меня разбудил чертов телефон, вот почему! Полагаю, то снова был старый добрый Тореадор Томми. Да и говорила ты с ним отнюдь не шепотом. Трещали вы, должно быть, с полчаса. Кстати, не могла б ты в будущем записывать звонки по всей форме, потому что те, кто мне звонит, могут предлагать РАБОТУ. Да, сыр я доем. На мой взгляд, он в совершенно нормальном состоянии. У.

Дорогой У, а мне, по-твоему, каково СНИМАТЬ ТРУБКУ в четыре утра? Меня просто расплющило, когда П позвонил в такой час. Со мной он так раньше никогда не поступал. Никакой причины тому, что не приехал, он не сообщил, но я слышала, как где-то за ним играет музыка, значит, он был в каком-то клубе, или на вечеринке, или еще где-то. И мы и БЛИЗКО полчаса не разговаривали. На самом деле он со мной был очень краток. И голос мне пришлось повысить потому, что он меня почти не слышал. В общем, будь здоров приятно было ему все высказать, если он намерен так и дальше со мной обращаться. Прости, что потревожила твой сон, но что делать с МОИМИ ЧУВСТВАМИ? Я вообще ГЛАЗ не сомкнула в ту ночь, как ты можешь себе представить.

Твой сыр я выбросила. Он весь холодильник завонял. С любовью, Т.

P. S. Раз тебе звонят по делу, а мне П в любое время дня и ночи, что скажешь насчет того, чтоб нам пополам купить автоответчик?

Т – Мне жаль, что Педро тебя расстроил и ты провела беспокойную ночь, но, мне кажется, как-то мелочно вымещать это на безобидном куске сыра. В кухне до сих пор воняет, и, если заглянешь в холодильник, сдается мне, ты обнаружишь, что виновник здесь – твоя банка тарамасалаты, которая давно перевалила за свой срок хранения. Да, поставить автоответчик – прекрасная мысль, и я буду очень рад уплатить за него свою половину. У.

Дорогой У, вчера я провела еще одну скверную ночь и должна сказать, что мне отнюдь не помогло то, что ты сегодня утром грохотал, как стадо бизонов-мурадеров. Не мог бы ты впредь завтракать по утрам чуть тише? Тебе больше никто не звонил, но я не очень понимаю, работает ли у нас телефон, потому что, я уверена, П позвонил бы извиниться за то, что снова не приехал. Было ли у тебя намерение дать мне хоть сколько-то денег за квартиру? Уже прошло больше четырех недель, а я, как тебе известно, не состою из денег. Кстати, видела тебя сегодня в окно, ты шел на работу и выглядел очень худым. Ты хорошо кушаешь? В холодильнике есть немного холодного рагу, так что милости прошу. Я приготовила днем на двоих, но сам знаешь, кто так и не появился съесть свою долю.

Сегодня заскочила в «Таун» и купила машинку. Здорово, правда? Надеюсь, все настроила правильно. Можешь проверить и заодно посмотреть, не оставил ли кто уже сообщения. С любовью, Т.

Я открыл холодильник и нашел холодное рагу. Теперь оно выглядело довольно угрюмо, но на вкус нормальное. Следовало бы его разогреть, выложить на тарелку и все такое прочее, но среди ночи этого делать как-то не хочется. Я просто взял ложку и вынес все это хозяйство в гостиную.

Автоответчик был весь прилажен, и на нем мигала зеленая лампочка. Из инструкции (которую Тина оставила возле телефона) я понял, что это значит – есть сообщение. Интересно, не таинственный ли это мой абонент с юго-западным выговором, а то и кто-нибудь из журнала «Миди-мания» – сказать, что прочли мои рецензии и хотят, чтобы я им писал. Но выяснилось, что сообщение только одно, произнесенное голосом, вне всяких сомнений, испанским:

– Привет, Тина, голубка моя ненаглядная. Да, это Педро, Большой Мальчик, твой маленький колючий кактус, и я надеялся тебя застать, пока ты не ушла на работу. Ничего. Я собирался прислать тебе миллион цветов, чтобы извиниться за то, что снова с тобой не увиделся вчера вечером, но давай я лучше приеду сегодня, немножко ванны примем, а то и что-нибудь еще, если ты понимаешь, к чему я клоню. Я знаю, что могу рассчитывать, детка, – у тебя в окошке будет гореть свет. Увидимся чуть погодя, сладенькая.

Машина щелкнула и выключилась.

Остаток рагу я соскреб в педальное ведро. Пора было спать.

* * *

Микрорайон, в котором я жил, назывался «Поместье Херберта». Построили его в 1930-х, и мне говорили, что в нем до сих пор обитает кое-кто из первых
Страница 11 из 11

жильцов – уже больше полувека. Я же тут пробыл месяцев пятнадцать и дождаться не мог, когда съеду из этого места. Не то чтоб я не любил соседей – я просто не чувствовал, что у меня с ними есть что-то общее. Стандартное облачение мужчин включало в себя татуировки на груди и руках и, предпочтительно, пару немецких овчарок или ротвейлеров на поводке. Женщины просто весь день таскали с собой младенцев – толкали в колясках или волокли в сбруях – или же просто ходили по магазинам с целой оравой малышей, бегавшей за ними следом кругами, вопя и визжа, постоянно куролеся. Чтобы успокоить всю эту детвору, матери покупали им сладости, хрустящую картошку, шоколадки и банки сладкой колы и лимонада, оттого-то все они были бледны, губы – такие красные, а зубы уже чернели. Женщины района всегда, похоже, были беременны. В квартире под нашей жило по меньшей мере шестеро детей и еще один был на подходе (по случайности, как мне удалось выяснить однажды ночью из особенно громкой ссоры, имевшей место в комнате под моей спальней). Многие мужчины сидели без работы, и заняться им весь день было нечем – они только бродили повсюду, навещали пабы и букмекерскую контору, поэтому трудно понять, как таким семьям удавалось сводить концы с концами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=25452543&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Комментарии переводчика

1

Строки из стихотворения «Тоска моряка» Джона Макленнэ-на (1910-1940), моряка с о. Льюис, погибшего при бомбежке на борту английского военного корабля «Борей» в августе 1940 г., вскоре после того, как он написал это стихотворение.

2

Стивен Патрик Моррисси (р. 1959) – английский певец, автор песен, писатель, ведущий вокалист английской независимой группы «The Smiths» (1982-1987). Песня «This Night Has Opened My Eyes» выпущена в 1983 г.

3

«Stella by Starlight» – популярная песня американского композитора, скрипача и дирижера Виктора Янга, поначалу – инструментальная пьеса к мистическому триллеру Льюиса Аллена «The Uninvited» (1944). В 1946 г. текст к ней написал поэт-песенник Нед Уошингтон.

4

Легковой автомобиль «Morris Marina» выпускался корпорацией «Бритиш Лейленд» с 1971 по 1980 г.

5

Аннунцио Паоло Мантовани (1905-1980) – англо-итальянский дирижер, композитор, руководитель оркестра легкой музыки.

6

Фрэнсис Алберт (Фрэнк) Синатра (1915-1998) – американский эстрадный певец, актер и продюсер. Натэниэл Эдамз Коул (1919-1965) – американский певец и джазовый пианист. Марвин Пенц Гей-мл. (1939-1984) – американский соул-певец, автор песен и продюсер. Роберт Уайэтт-Эллидж (р. 1945) – английский музыкант-мультиинструменталист, основатель группы «Soft Machine».

7

Эндрю Ллойд Уэббер (р. 1948) – английский композитор, импресарио музыкального театра. «Призрак Оперы», упоминающийся далее, – его оперетта (либретто Чарлза Харта и Роберта Стилгоу) по мотивам одноименного романа французского писателя Гастона Леру (1909), премьера которой состоялась в 1986 г.

8

«Girl Afraid» (1984) – сингл группы «The Smiths».

9

На самом деле – «О mio babbino caro» («О мой дорогой отец», а не «ребенок», как считает герой), ария сопрано из оперы «Джанни Скикки» (1918) итальянского композитора Джакомо Пуччини (1858-1924).

10

«Золушка» (1944) – балет в трех актах русского и советского композитора Сергея Сергеевича Прокофьева (1891-1953), либретто Николая Волкова по мотивам одноименной сказки Шарля Перро.

11

Американская киностудия «Universal» основана в 1912 г.

12

«Пеллеас и Мелизанда» (1902) – опера французского композитора Ашиля Клода Дебюсси (1862-1918) в пяти действиях, написанная по тексту одноименной пьесы Мориса Метерлинка.

13

«Critics' Forum» (1974-1990) – программа «Би-би-си Радио 3», ее продюсировал английский кинокритик и радиоведущий Филлип Невилл Френч (1933-2015).

14

«The Stage» (с 1880 г.) – британская еженедельная газета, посвященная индустрии развлечений, в особенности театру.

15

«My Funny Valentine» (1937) – песня из оперетты Ричарда Роджерза и Лоренца Харта «Babes in Arms», ставшая популярным джазовым стандартом.

16

Строки из песни Моррисси и Джонни Марра «Подружка в коме» («Girlfriend in a Coma»), включенной в четвертый альбом группы «The Smiths» «Strangeways, Here We Come» (1987).

17

Коул Алберт Портер (1891-1964) – американский композитор и автор песен.

18

«All the Things You Are» – песня Джерома Керна на слова Оскара Хэммерстайна из оперетты «Very Warm for May» (1939).

19

«Doctor Who» – британский фантастический телесериал, выпускается Би-би-си с 1963 г.

20

Телониус Сфиэр Монк (1917-1982) – американский джазовый пианист и композитор. Бенджамин Фрэнсис Уэбстер (1909-1973) – американский джазовый тенор-саксофонист. Чарлз Мингус-мл. (1922-1979) – американский джазовый контрабасист, композитор и руководитель оркестра.

21

«I Got It Bad (and That Ain't Good)» (1941) – популярный джазовый стандарт Дьюка Эллингтона на слова Пола Фрэнсиса Уэбстера.

22

Песня «I Know It's Over» (1986) входила в третий студийный альбом группы «The Queen is Dead».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.