Режим чтения
Скачать книгу

Мир юных читать онлайн - Крис Вайц

Мир юных

Крис Вайц

Мир изменился в считаные дни, когда ужасная эпидемия оборвала жизни миллионов людей. Прекратили свое существование Соединенные Штаты, Китай, Европа, в дома перестала поступать электроэнергия, города превратились в мрачные безмолвные руины.

Лишь мы – осколки былой цивилизации, обездоленные волчата, бродим среди опустевших зданий в поисках пищи и бензина да сражаемся с такими же отчаянными кланами-коммунами. Нет больше ни стариков, ни младенцев, и наши девушки по какой-то причине не могут забеременеть.

Страшно представить, что будет дальше, когда все припасы, оставшиеся нам от сгинувшего мира взрослых, закончатся…

Но пока мы живы – Донна, Джефферсон, Умник, Питер и Пифия, – мы будем надеяться на лучшее. Каждый прожитый нами день – наш день, и этот мир тоже наш – мир юных.

Крис Вайц

Мир юных

Посвящается Мерседес, Себастиану и Паоло

«Надеюсь, умру я раньше, чем состарюсь».

    Старинная песня

Серия «Бегущий в лабиринте»

Chris Weitz

THE YOUNG WORLD

Перевод с английского Т. Борисовой

Компьютерный дизайн В. Лебедевой

Печатается с разрешения автора и литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Andrew Nurnberg.

© Chris Weitz, 2014

Джефферсон

Еще один чудесный весенний день после крушения цивилизации. Я иду по Вашингтон-сквер-парку; изгибы дорожки напоминают перекошенный знак бесконечности. Прохожу мимо столов, где когда-то играли в шахматы старики; сейчас здесь обосновался Умник, устроил мастерскую под открытым небом. Чуть дальше – фонтан, очевидец миллионов первых свиданий, косячков с марихуаной и водных баталий шумной детворы. В нем теперь клановый резервуар, укрытый брезентом: приходится защищать воду от голубиных экскрементов и беспощадного солнца, которое провоцирует рост ряски.

Памятник Гарибальди – или, как мы окрестили его, Гари Балде – увешан гирляндами из искусственных цветов, бусами и допотопными рэперскими побрякушками. Трофеями поисковых вылазок в гиблые земли по ту сторону стен. В обреченные кварталы: Бродвей, Хьюстон; в тиры Вест-Виллидж. Постамент украшают памятки об умерших. Моментальные снимки родителей, младших братьев и сестер, утраченных домашних любимцев. Мама называла такие фотографии «настоящими», в отличие от цифровых аналогов. Бумажные копии – как раз то, что надо по нынешним временам, когда миллионы, нет, миллиарды воспоминаний бесследно растаяли в небесах. Целый океан бессмысленных единиц и нулей двоичного кода.

Сквозь каменную арку Вашингтона (нашего всеобщего отца-основателя Вашингтона, а не моего старшего брата Вашингтона) хорошо просматривается Пятая авеню, вплоть до Эмпайр-стейт-билдинг. С верхних этажей небоскреба валит дым. Ребята говорят, там обитает Старик – единственный взрослый, переживший Случившееся. Вечно они что-нибудь выдумывают.

Там, где раньше были трава и цветы, качели и площадки для выгула собак, теперь длинные овощные грядки. Фрэнк отчитывает рабочую команду. Те молча терпят. Вчерашний провинциальный мышонок сегодня стал нашим избавителем. Фрэнк жил на ферме, он один знает, как выращивать еду. Без него у нас бы уже начался рахит, или цинга, или еще какая-нибудь гадость, о которой мы до Этого понятия не имели.

Через ворота, ведущие на Томпсон-стрит, возвращаются фуражиры. Консервы, бензин для генераторов. Для маленьких красных агрегатов марки «Хонда», наших транжир по прозвищу Дженни, что заряжают рации и прочую нужную ерунду. Плюс – нечаянная милость! – могут оживить «айпод» или «гейм бой», с разрешения Умника, естественно.

Шелестят от ветра листья, рвутся с высоких ветвей навстречу гибели. С севера налетает вихрь, приносит аромат горящей пластмассы и разлагающейся плоти.

Моя рация кашляет.

– У нас гости, двигаются к югу по Пятой. Прием.

Это Донна, с другого конца парка.

– Далеко? – спрашиваю я и легкой рысью припускаю в ту сторону.

Нет ответа. Наверное, не до конца кнопку нажал, когда говорил.

– Ты не сказал «прием», – наконец прорезается голос Донны. – Прием.

– Господи, Донна, «прием»?! Обалдеть. Прием, прием. Сколько их? Далеко от нас? Прием.

– Посредине между Девятой и Восьмой. Человек десять. Вооружены до зубов. Прием.

– Не наши?

Тишина.

– Прием?

– Не наши.

С верхних этажей высотки на Восьмой авеню Донне хорошо видны окрестности. Я замечаю дуло ее винтовки, выставленное из окна.

– Ты не сказала «прием», – кусаю я.

– Ой-е-ей! Прием. Мне стрелять? Они счас прям подо мной, но, как только пройдут, позиция будет идеальная. Прием.

– Не. Стреляй. Прием.

– Ладно, как скажешь. Отдуваться тебе. Передумаешь, сообщи. Прием.

Пора поднимать тревогу.

Возле каждого входа в парк к деревьям прикреплены допотопные сирены. Где Умник их раздобыл, история умалчивает. Я с трудом проворачиваю ручку; сухожилия напрягаются, болят. Раздается тихий жалобный скулеж, который по мере раскручивания шестеренок переходит в адский рев.

Налегаю на ручку еще старательней. Интересно, сколько энергии сейчас из меня утекает? А сколько калорий я сегодня съел? Если не употреблять больше, чем расходуешь, – начинается умирание. Отрешенно вспоминаю бургеры, картошку фри, булочки с корицей. Канувшие в историю деликатесы, немыслимая роскошь.

Через шестьдесят секунд огневые позиции ощетиниваются оружием.

Проход блокирует бронированный школьный автобус. В нем устроены амбразуры, сквозь них Пятую авеню берут под прицел шесть пулеметов – значительная часть нашего арсенала. Плюс к ним – снайперская винтовка Донны. Двери зданий, примыкающих к баррикаде, давным-давно заколочены, и улица считается зоной свободного огня: стрелять здесь можно, не дожидаясь приказа.

К нам заскакивает Вашинг. Я жду, что он примет командование на себя. Но генералиссимус Вашингтон отмахивается. Твоя, мол, очередь, братишка.

– Они вооружены до зубов, – сообщаю я, намекая: «Мне как-то не до тренировок».

– Значит, быстро роди план, – отзывается Вашинг.

Радость какая. Забрасываю на плечо винтовку AR-15 и стрелой мчусь в автобус.

Дерматиновые подушки нещадно исполосованы. На стенах – перлы черного юмора.

Сегодня ночью тусим у меня!

Папики – на том свете.

«Гребаный мир!» – я.

«Не, гребаный ты!» – мир.

Помни! Сегодня первый день конца всего на свете.

Рассматриваю своих бойцов. Надо же, мир превратился в ад, а народ все равно не утратил чувства стиля. Вид у ребят, надо сказать, разношерстный – результат мародерства. Пальто «Прада», украшенные воинскими знаками отличия; деревенские рубахи, стянутые армейскими поясами. А вон тот парень, Джек, вообще выглядит настоящим трансвеститом. И никто слова по этому поводу не скажет. С Джеком ссориться опасно – мальчуган вымахал метр восемьдесят ростом и комплекцией напоминает пресловутый шкаф.

Заметка на полях: вот бы мне шкаф, набитый едой.

Я где-то читал, будто в наполеоновской армии ребята, ходившие в опасную разведку, тоже не страдали особенным вкусом и наряжались кто во что горазд. Они называли себя авангардом – от французского «передовая стража».

Глядя на свой «авангард», вспоминаю романы Патрика О’Брайана – по ним еще фильм сняли, с австралийцем в главной роли. Там бравые вояки вот так же выстраивались у артиллерийских орудий на батарейной палубе. Захотелось
Страница 2 из 15

сказать что-нибудь вроде: «Спокойно, ребята! Ждем приказа», – но это так банально… В общем, я просто награждаю каждого ободряющим тычком – кого между лопаток, кого пониже спины – мол, вперед, к победе.

– Э! – возмущается один из стрелков.

Это девушка, блондинка, ее зовут Каролина. До Случившегося она была настоящей модницей. Упс, выходит, девочки не одобряют шлепки по своей пятой точке даже после апокалипсиса.

– Прости, – говорю с напускной беспечностью. – Я без всяких задних мыслей.

В ответном взгляде читаю: «Ага, без задних, как же!», но времени на расшаркивания нет. Пробираюсь в наблюдательный пункт, обустроенный Умником на переднем пассажирском сиденье.

Десять человек, как и сообщила Донна; глаз у нее наметанный. Все, кажется, мужского пола. Не первой молодости, лет по шестнадцать-семнадцать. Одеты в зеленый камуфляж, совершенно бесполезный в городских условиях. Костюмы увешаны орденскими планками, медалями и тому подобным хламом. У каждого гостя на груди какая-то эмблема, похоже, герб учебного заведения; на плечах красуются нашивки с черепами – будто флажки на крыльях давних истребителей, отмечавшие их воздушные победы.

Один из пришлых тащит внушительный ручной пулемет, снизу болтается пулеметная лента. Что за штука? Может, «BAR» – автоматическая винтовка Браунинга? Вашинг наверняка знает. Другой парень подносит к огнемету зажигалку «Зиппо». Не нравится мне все это…

Поясные сумки, полные гранат, «кошки» – все, чего душа пожелает. AR-15, как у меня. Наши гости, видимо, распотрошили какой-то арсенал.

– Чего надо? – выкрикиваю я. Отрывисто, но без показухи. Как учил Вашинг.

– Поговорить с главным, – отзывается один из пришлых.

Блондин, лет семнадцать, голубые глаза, четкие скулы. Типичный квотербек. До Случившегося я таких не особенно любил. А теперь не люблю и подавно.

Весь автобус ждет, что скажет Вашинг. Но тот бросил меня отдуваться самостоятельно. Спасибо, брат.

Рывком подношу рупор назад ко рту. Ай! Надо будет попросить Умника приделать к горлышку что-нибудь мягкое.

– Ну, я – главный.

– Маловат ты для главного, – заявляет Скуластый. Наши взгляды скрещиваются сквозь пуленепробиваемое стекло.

– Я главный, ясно? Чего вам?

Но Скуластый не спешит переходить к делу. Он легко кланяется и, словно персонаж из «Игр престолов», нараспев произносит:

– Северная конфедерация приветствует клан Вашингтон-сквер. Мы – парламентеры.

Кто-то из моих бойцов прыскает. Похоже, гости услышали – разочарованно переглядываются. А чего они ждали? Церемониального ответа?

– «Парламентеры» означает… – открывает рот Скуластый.

– Мне известно, что означает «парламентеры», – обрываю я. – Сказал бы просто, что хотите поговорить.

– Хорошо. Мы хотим поговорить, ясно? Поговорить о деле.

Они тянут за веревку, уходящую им за спину, и перед нами вдруг появляется…

Свинья. Не какая-нибудь там симпатяга с хвостом-бубликом из детской книжки, а здоровая вонючая свинья.

Животный белок.

Как же они приволокли ее сюда аж с севера Манхэттена, через огромные вражеские территории? Выглядят «парламентеры» изрядно потрепанными, у одного, похоже, пулевое ранение. Во всяком случае, рука его болтается на перевязи, а кровь на ней еще не успела потемнеть. Недавняя стычка – возможно, возле Юнион-сквер. Утром я слышал стрельбу. Хотя стрельбу слышно каждое утро.

– О деле? Надеюсь, ты не замуж за свинью собрался? Хочешь в ходе «парламентских переговоров» попросить нашего благословения?

Скуластому я не нравлюсь, но у него – миссия, приходится терпеть.

– Почти, хитромудрый ты наш. Мы будем вам ее продавать.

– Понятно. Человек я здравомыслящий. Что вы за нее хотите?

– У этой свиньи куча наград, она с фермы Хансена, на севере штата, – принимается нахваливать товар гость. – По классификации Министерства сельского хозяйства – мясо высшей категории, по всем параметрам. Выше не бывает! Сертифицированная органика.

– Ты в курсе, что Министерства сельского хозяйства больше не существует? – интересуюсь я. – И что нам без разницы, органическая еда или нет?

– По барабану! Брат этой хрюшки был очень вкусным.

Я бросаю вопросительный взгляд на Фрэнка.

– На вид хороша, – пожимает плечами тот. – Большая, откормленная.

– Ладно, – кричу я Скуластому. – Тощевата, конечно, но поторговаться можно. Что вы за нее хотите?

Вот тут-то он меня и огорошивает.

– Двух девушек.

Немая пауза. На языке «Скайпа» здесь надо бы вставить смайлик с удивленно выпученными глазами.

– Повтори, пожалуйста.

Скуластый вновь переходит в режим «Властелина Колец» и отчетливо провозглашает:

– Мы готовы обменять свинью на двух особей женского пола.

Та-ак, детки, берем ручки и записываем новое слово: «сконфуженный».

– Ты имеешь в виду человеческих особей женского пола? – уточняю я.

Пришелец дергает плечом, мол – ну да, две девчонки за одну свинью, что такого?

Оживает моя рация.

– Джефферсон, чего он хочет? – доносится голос Донны. – Мне тут не слышно. Прием.

Думаю, нашей воинственной феминистке-снайперу лучше не знать о том, что эти социопаты предлагают обменять свинью на девушек (не самый лестный обменный курс, надо сказать). Я не отвечаю.

– Ал-ло-о-о! Что там у вас происходит? Прием.

– Я справлюсь сам, Донна, спасибо за поддержку. Прием.

Справлюсь, хм. А как? Пока не придумал. Девочки у бойниц выжидательно смотрят на меня.

– Эм-м… – Я прочищаю горло. – Блин, мужики, вы что несете? Если вам так одиноко, я, конечно, сочувствую, но…

– Девчонки у нас есть. Просто нужно больше, – вклинивается один из конфедератов, здоровяк с клюшкой для лакросса, в которую вставлена граната.

Почему, ну почему весь мир вокруг стал подозрительно напоминать антураж фильма «Безумный Макс»? Скуластый испепеляет здоровяка взглядом – видимо, недоволен, что кто-то из его свиты посмел открыть рот.

– Соратник прав, – заявляет Скуластый. – Девушек у нас много, и еды тоже. У нас всего много – электричества, проточной воды, чего душа пожелает. Косметики там, не знаю, разной. Смотри.

Он переводит глаза на девушку из своей группы, хорошенькую блондинку с сердитым лицом. Та выходит – точнее, ее выталкивают – вперед.

– Расскажи им про Конфедерацию, – говорит ей Скуластый. – Объясни девочкам, что опасаться им нечего.

Но блондинка молчит. Я приглядываюсь к ней повнимательней и – может, из-за упомянутого слова «косметика» – невольно замечаю толстый слой тонального крема на лице слева. Как раз там, куда пришелся бы удар правши.

Увиденное мне не нравится. И не понравилось бы, даже если б в нашем клане нашлись девушки, желающие уйти. Я не доверил бы их этим фашистам. И уж конечно, не стал бы обменивать человека на свинью, даже если при мысли о беконе начинаю захлебываться слюной.

– Можно мне пристрелить эту козу? – спрашивает Каролина.

Чем ей, интересно, не угодила пришлая блондинка?

Каролина передергивает затвор винтовки, пришлые улавливают этот звук, и с их стороны тут же доносится дружный устрашающий лязг: бряцает оружие, клацают обоймы, щелкают предохранители. Конфедераты падают кто на колени, кто на живот и берут под прицел наши бойницы.

«Сейчас полоснут по автобусу, – испуганно мелькает у меня в голове, – изрешетят армированные
Страница 3 из 15

пластины, мы все погибнем».

– Говорит Донна. При…

Я выключаю рацию.

Куда подевался Вашинг?! Нигде его не видно. Взвалил все на «сына номер два».

– Вы что, решили в «Колл оф дьюти» поиграть?! – кричит вдруг Фрэнк. – Думаете, вам тут сетевая игра? Вай-фай хренов, да? Типа, сейчас вас всех перестреляют, а потом вы воскреснете в каком-нибудь респауне? Мы не в «Икс-боксе», чуваки! И респаунов не существует, никто не воскреснет. Так что остыньте, е-мое!

Это точно. Воскресать еще никто не научился. Кроме крыс. Им нет конца. Убьешь одну – на ее месте тут же появляется новая.

– Мост в никуда, – говорю я.

Фраза всплыла в памяти откуда-то из детства. В напряженном молчании, повисшем между готовыми поубивать друг друга людьми, она звучит громко и многозначительно.

– Что? – спрашивает Скуластый.

– Спасибо за предложение, но нет! – ору я. – Ступайте с Богом, о северные конфедераты.

– Мы пойдем к Рыболовам! – вопит в ответ Скуластый. Торгуется.

Рыболовы обитают на юге, на Саут-стрит. Живут в старом американском паруснике, если мне не изменяет память, «Пекине». Правильнее было бы звать их не рыболовами, а пиратами, но так уж сложилось.

– Передавайте им привет. Не забудьте попробовать сашими.

Однако ничего не происходит. Конфедераты лежат, где лежали. И даже, кажется, наслаждаются передышкой. Вон оно как… Никуда они отсюда не двинутся. Никакого плана Б у них нет. Им нужно вручить свинью нам. Это плохо – если выбора нет у них, значит, его нет и у нас.

– Мы ведь можем просто забрать то, что нам нужно, – заявляет Скуластый.

Нельзя демонстрировать ни намека на слабость. Вашинг говорит, даже если хищник уверен в собственной победе, он опасается жертвы: вдруг та его ранит.

– Нет, не можете. Всего хорошего – и вам, и хряку.

Они негромко совещаются…

Парень с клюшкой для лакросса тянется к кольцу своей гранаты…

И…

Выстрел.

Я часто слышал выражение «пуля пропела», но на самом деле в звуке выстрела нет ничего мелодичного. Это взрыв. Б-БАХ! На миг все чувства исчезают – в том числе и потому, что ты инстинктивно зажмуриваешься и ищешь в земле ближайшее укрытие.

– Донна, я же сказал не стрелять! – кричу в рацию.

– А я и не стреляла, Джефферсон. Прием.

Все замирают – наши люди, их люди. А потом вдруг как по команде начинают орать друг на друга, словно в сериале про бандитские разборки, – с угрозами, проклятьями, матами. Однако никто из наших не пострадал. Да и у незваных гостей, собственно, тоже все целы.

Свинья.

Глаза ее закатываются – до смешного вовремя, надо сказать. Она будто хочет рассмотреть новую дырку у себя голове. Огромная туша с грохотом валится на бок как подкошенная и дергает ногами.

– Не стрелять! – приказываю я, видя, как мои ребята (и девчата) сжимают приклады и прицеливаются.

Парочка конфедератов хватает свинью за ноги и пытается оттащить в сторону. Не тут-то было. Хрюшка и при жизни-то была тяжелой, а уж после смерти – подавно. Мертвая туша не желает помогать своим носильщикам, демонстрируя потрясающее безразличие.

Учитывая, как сложно было «парламентерам» притащить свинью сюда, в центр, вряд ли им удастся доставить ее обратно. Запах свиной крови привлечет диких собак со всей округи.

Видимо, этого Вашинг и добивался.

Мой старший брат. Он стоит на стене – высокий, красивый, – как на ладони у конфедератов, и те дружно берут его на мушку.

– Вперед, – подзадоривает их Вашинг. – Завтра мне исполняется восемнадцать.

Я старался об этом не вспоминать. Но он прав. Совсем скоро… Никакого воскрешения. Респауна не будет. И поэтому брат провоцирует пришлых его пристрелить.

Он даже не попрощался. Знаю, это чистой воды эгоизм, но ни о чем другом я думать не могу. Он даже не попрощался.

Освещенный сзади Вашинг улыбается своему будущему и, стоя на верхушке стены, напоминает памятник.

Скуластый, который явно – явно! – горит желанием всадить в Вашинга смертельную пулю, опускает оружие и ухмыляется.

– Не, – решает он. – От меня ты помощи не дождешься. Наслаждайся Хворью!

Северные конфедераты препираются между собой. Кое-кто предлагает штурмовать ворота, остальные мечтают побыстрее рвать когти. Наконец Скуластый их утихомиривает, и они отступают, пятясь бочком и поблескивая ощетинившимися стволами, придерживаясь порядка, который наверняка позаимствовали из какой-то видеоигры.

– Это еще не конец! – орет Скуластый.

– Вот и славно, – соглашается Вашинг. – Возвращайтесь с тушеной фасолью.

Примерно через час становится ясно: непрошеные гости действительно ушли и не обстреляют нас из какого-нибудь укрытия, воспользовавшись свиньей как приманкой. Мы втаскиваем тушу внутрь, предварительно отогнав крыс.

Донна

Да уж, любят авторы в книжках использовать «ненадежного рассказчика». Мол, пусть читатель помучается в догадках; пусть знает – нет ничего абсолютного, все относительно; как-то так, в общем. По мне, это отстой. Так что я, к вашему сведению, буду рассказчиком надежным. Типа, на все сто. Можете мне доверять.

Первый факт обо мне – я не красавица. Если пытаетесь меня представить, не воображайте кинозвезду или кого там.

Лучше – девчонку из соседнего дома. Правда, в Нью-Йорке немножко по-другому: мы живем не в отдельных домах, а в многоэтажках, причем напиханы туда штабелями. Помню, когда я смотрела по телику передачи о пригородах – где люди типа играли на лужайках и ездили на велосипедах, – вечно удивлялась: что за экзотика?

Короче, как меня назвать – девчонка с соседнего этажа? Да пофиг. Главное, без фанатизма. Если актриса, то характерная. Озорная, немножко чокнутая. Никаких там ног от ушей, буферов и белоснежной улыбки.

Но я и не тролль, конечно. Просто фигура чуток подкачала, не помогает даже новая диета под названием «конец света пришел». Может, дело в недостатке белка? Наверное, надо меньше париться. Жизнь так коротка.

Ха-ха. Жизнь коротка.

Коронная папашина фраза. Папашей я звала его назло, ему-то хотелось слышать от меня обращение «Хал». Оно, в принципе, логично, полное имя отца Гарольд; только я вас умоляю, мы что, в шестидесятых? Можно подумать, от моего «Хал» он бы помолодел! Фигушки, все равно те девчонки, которых он мечтал затащить в койку, по возрасту – как бы это сказать? – больше в дочери ему годились. Фу.

Но ты умер, Гарольд, и мама тоже, и все остальные долбаные взрослые. Окончательный и бесповоротный облом. И маленькие дети. Все до единого малыши. Чарли.

Короче говоря, есть у меня к родителям парочка претензий. Они, например, назвали меня в честь Мадонны – не матери Иисуса, а той, которая пела «Вог». Спасибо, учудили.

Думаете, я собираюсь сменить имя? Не-а. Сейчас модно себя переименовывать. Народ прикинул: а что, прикольно звучит: «Привет, меня зовут Китнисс», или «А я – Трийонсе», или «Зови меня Измаил». И не мечтайте. Хочу сохранить от прежних времен хоть что-то, даже если это «что-то» – полный отстой.

Так вот, проблема (Ма)Донны – в питательном отношении, так сказать, – состоит в том, что найти источник белков очень трудно. А углеводов? Не легче. Если б вы знали, как быстро плесневеет хлеб! Дерьмовый неорганический хлеб, это чудо из чудес. Иногда крысы добираются до него раньше нас. Так чем же мы кормимся? Крысами. А что? Крысы едят хлеб, мы едим крыс – значит, вроде как
Страница 4 из 15

тоже употребляем хлеб.

Чем еще питаются крысы? До того, как попасть к нам в желудок? Не будем вдаваться в подробности.

В свое время мы сожгли немало трупов. Очищение огнем, сказал Вашинг. Мол, какие-то чудики заявили, что так делали зороастрийцы. Да, я правильно это выговорила. Может, у меня и не такой богатый словарный запас, как у Вашинга с Джеффом, но заумь не поможет им взять надо мной верх.

Очищение огнем! Хорошие были времена. Окунаешь бандану в «Шанель № 5», натягиваешь ядовито-розовые спортивные перчатки «Норт фейс» и – раз-два взяли! Задача – сделать большую кучу из тел, использовать поменьше горючего и не вернуть обед, которым так и так не наелся.

Однако ни рук, ни времени все равно не хватало. Мертвецы валяются повсюду. Море мертвецов, они медленно превращаются в перегной, кишат червями. Для трупоедов год явно выдался удачным.

Надеюсь, аппетит я вам не испортила. Потому что с моим все в порядке. Как только жирная хрюшка валится на землю, а придурки из не-пойми-откуда смываются, я такая: «Ура, барбекю!» Еле дождалась, пока меня сменят на посту (может, поведение у меня и расхлябанное, только на самом деле я девочка хорошая. Знали бы мои преподы!) – и мигом на площадь, прямиком к Фрэнку. Он приказывает связать туше задние ноги и взгромоздить ее на ветку. Народ послушно выполняет. Я такая: бутербродика мне, пожалуйста, со свининкой струганой! Или с отбивной, или с куском ляжки, или с пятачком, без разницы. Я радостно выплясываю, но тут…

Тут замечаю Джефферсона, а тот замечает меня, и вид у него какой-то пришибленный, и я вспоминаю о Вашинге – он стоял на стене под кучей прицелов как болван, и до меня доходит, раз-два-три, ох, вот оно что, вот почему… Вот почему Джефферсон такой мрачный. И я чувствую себя засранкой.

Понимаете, когда человек голодный, за него думает желудок. Нет, правда думает! Говорят, в желудке столько же серотониновых рецепторов, сколько в мозгах. Так что мы настоящие динозавры – потому что с двумя мозгами. Да и в остальном тоже динозавры. Например, потихоньку вымираем.

Чарли больше всего нравились стегозавры. У него была такая мягкая игрушка по имени Шип…

Хватит!

В общем, до меня доходит – Вашинг пытался совершить «полицейское самоубийство». Так это раньше называлось, когда какой-нибудь тупой идиот решал: жизнь дерьмо, жить не стоит (напоминаю, речь идет о временах, когда жить еще стоило), и начинал задирать копов, размахивая пушкой и провоцируя собственное убийство…

Или Вашингу и правда так сильно захотелось биг-мака, что он подумал: «Черт с ним, ради котлеты можно и под пулю»?

Мне становится любопытно, и я топаю к Вашингу. Тот стоит у дерева, на которое подвесили свинью, – привязывает водительским узлом веревку к изогнутой арматурине, вбитой в землю.

Вашинг всегда подает подчиненным личный пример. Настоящий офицер времен Поки (этим смешным словом я окрестила апокалипсис; еще так называются вкуснющие японские бисквитные палочки в глазури). Дипломатично прошу у него объяснений.

– Что это, блин, было, чувак?

Он продолжает возиться с навороченным узлом.

Вашинг. Ты о чем?

Я. М-м… даже не знаю… счас скажу… ну вот картина, где ты стоишь перед кучей вооруженных отморозков и подначиваешь их высадить тебе мозги.

Вашинг затягивает веревку, пожимает плечами. Выпрямляется и наконец-то смотрит мне в глаза.

Я. Людям нужен вожак.

В моих устах это звучит странно. Я так обычно не выражаюсь. Но из песни слов не выкинешь.

Вашинг. Им все равно придется скоро искать нового.

И уходит. Некрасиво, между прочим, поступать так с человеком, который тебе… м-м, не совсем, ну, безразличен. Невежливо.

Я, естественно, психую. Но тут он оборачивается и с улыбкой говорит:

– Да, приглашаю тебя на барбекю по случаю моего дня рождения. Сегодня вечером. Тема вечеринки…

Задумчивая пауза.

Я. Постапокалипсис?

Он смеется.

Вашинг. Преапокалипсис. Будем делать вид, что переписываемся в «Твиттере». Обсудим новый «айфон», который все никак не выпустят на рынок. Вышлем друг другу фотки.

Я. Спросим: «Я здесь не толстая?» Загрузим мелодии для звонков.

Вашинг. Точно. Будет круто.

И снова порывается уйти. Не тут-то было. На сцену выходит младший брат Джефф, догоняет Вашинга и пихает того в бок. Они нахохливаются, как бойцовские петухи. Вашингтон и Джефферсон. Вот ведь кому с родителями повезло. Назвали детей именами президентов. Предки небось говорили братцам: «Ну вот, сынок, пришла пора тебе узнать золотое правило нравственности»; по выходным ходили с детьми в море, потом чистили рыбу или кого там; и не спрашивали у ребенка, где достать травку, – а то их дилера, понимаешь ли, арестовали.

Ладно, проехали.

Мне не слышно, о чем они спорят, но выглядит это как что-то с чем-то. Вашинг тянется, чтобы обнять Джеффа – все нормально, мол, – а Джеффу явно не нормально. Мне на его месте тоже, наверно, было бы кисло. В конце концов старший силой прижимает к себе младшего, и я отворачиваюсь: мальчишки не любят, когда кто-то видит их переживания.

Отсечение. Так Вашинг это однажды назвал. Кладете чувства в один отсек, а разум – в другой. Я тогда подняла голову с его груди и спросила: «А в какой коробке лежит твое сердце? В большой?» Он посмотрел на меня и промолчал. Вот тогда-то я типа и поняла – не светит Вашингу и Донне любовь среди руин.

– Где брезент и ведро?! – устраивает кому-то разнос Фрэнк.

Он хочет собрать из свиньи всю кровь и приготовить колбасу-кровянку в оболочке из кишок. Пару лет назад меня бы от такого блюда стошнило, но сейчас живот только сильней урчит от голода.

Вж-ж-жик! – нож Фрэнка скользит по животу добычи. Хрясь! – и вся рука Фрэнка вместе с ножом проваливается куда-то в хрюшкину грудную клетку. Фрэнк делает разрез, и свиные внутренности плюхаются точнехонько на расстеленный брезент. Будто свинья – просто очередная конструкция Умника, из которой выдернули ограничитель или как оно там называется.

– Собирайте кровь! – командует Фрэнк, и его помощники суетятся с ведрами, подставляют их под льющуюся кровь.

Я решаю сходить домой – не от отвращения, от голода.

Дом отсюда недалеко – Вашингтон-сквер-норт, двадцать пять; симпатичный четырехэтажный особнячок без лифта, с зеленой дверью. Недвижимость премиум-класса, но предложение сейчас превышает спрос.

Нас на Площади всего человек двести. У большинства классное жилье – кроме Умника, который поселился в библиотеке. Серьезно, он обитает в библиотеке Бобста на территории университета.

Жить на северной части Площади мне нравится – недалеко от моего снайперского поста, много света. Шесть спален. Да уж, взлет социального положения налицо.

Дом я обставила в эклектическом стиле конца времен. Трофейное кресло знаменитых дизайнеров Эмсов, ящики из-под молока, пара-тройка поленьев, сохранившихся от зимних кострищ. Да, и крысоловки, куда ж без них. А вы знаете, что название «тако» – это аббревиатура? «Такая а-фигенная крыса – объеденье!» Ну, не совсем точно, но мысль, думаю, понятна.

На первом этаже осматриваю своих болящих нетерпил. Я говорила, что у меня докторские гены? Ага. Мама была медсестрой. Когда у них в приемном отделении не хватало сиделок, она вызывала меня, так что я неплохо разбираюсь во всяких ушибах, синяках и повреждениях эпохи Поки.

Так,
Страница 5 из 15

колено Эдди Хендрикса. Опухоль сошла. Скоро он встанет на ноги, однако тест «выдвижного ящика» показывает, что передняя крестообразная связка порвана, а это грозит смещением голени. Во всяком случае, если верить старому справочнику «Руководство по медицине. Диагностика и лечение». Раньше такую травму вылечили бы с помощью трансплантата из связки надколенника или, на худой конец, из сухожилия трупа. А теперь? Эластичный бинт, да и то если повезет. Так Эдди и надо! Нечего было рисковать жизнью, играя в баскетбол за стенами.

Дадди тоже идет на поправку. Стрептококк у него или нет, наверняка не скажу – больницы-то не работают, анализов не сделаешь, – но эти бактерии живут в глотках примерно у шестидесяти процентов ребят; колбасятся на своих стрептококковых тусовках и ждут удобного случая, чтобы расцвести буйным цветом. Я изолировала Дадди на всякий случай, чтобы не заразился кто-нибудь еще. Выглядит он уже получше.

Покончив с обязанностями няньки, принимаюсь за чтение. Я работаю над дипломом по теме «Преапокалиптическое устройство общества», учусь в университете Донны. На данный момент вот штудирую ежедневник «Аз уикли» за две тысячи одиннадцатый год.

Спальню я люблю больше всех других комнат в доме. Потому что здесь нет ни единого гребаного намека на мое прошлое. Многие девчонки залепили стены картинками семьи и всякого такого: Диснейленд, пони, друзья (ах-ах!), вечеринки. Прелесть. Нравится устраивать оргии с собственными призраками – на здоровье. Это, наверно, даже покруче будет, чем порнуха в комнатах у некоторых мальчишек. Народ, хотите бесплатный совет по любовным отношениям? Чтобы испортить свидание, нет ничего лучше плаката над кроватью с изображением вагины во всей красе.

Довольно быстро смеркается, пора зажигать свечи.

Кое-кого ужасно возмущает отсутствие электричества, дефицит разных благ цивилизации, бытовых приборов, горячего душа – всего того, что раньше было само собой разумеющимся.

Я – одна из таких страдальцев.

Утомила меня эта походная жизнь в городских условиях! Не собираюсь я делать вид, будто огонь свечей – сплошная романтика. «Ах, как приятно почитать в их мерцающем свете… Нам в известном смысле даже повезло. Мы не ценим того, что имеем, пока его не лишимся». ПРЕКРАСНО, Я ОЦЕНИЛА. Хочу центральное отопление. Хочу телик. Фен хочу. Можете подавать на меня в суд.

В дом вползает темень – будто замедленная смерть. Будто еженощное повторение Случившегося.

Но из окна тянет волшебным запахом…

Свинья!

Слетаю вниз по лестнице, мчу к двери, по дороге обещаю своим нетерпилам вернуться с угощением; сулю им капустный салат, домашнее печенье, ореховый пирог и всякие небылицы.

Площадь Вашингтон-сквер в отсветах огня и правда выглядит красиво. Факелы на столбах зажжены. Они подсвечивают наше десятиакровое чистилище, бросают вокруг красные и желтые отблески. Огонь, может, штука и неяркая, зато, как и мы, дышит кислородом. Огонь живой.

Дорожки размечены садовыми фонариками на солнечных батареях. Света от них чуть, зато видно, где грядки с фасолью, не споткнешься. Я, зажав в руках миску, несусь вприпрыжку – вприпрыжку, честно! – к центру Площади. На снайперские посты уже высланы гонцы с едой для дозорных. Остальные выстраиваются в аккуратную очередь, а там, впереди, – насаженная на перекладину от турника, водруженная на стойку для штанги (и где Умник ее раздобыл?), переворачиваемая несколькими парами рук над огнем, разведенным из раскуроченных библиотечных стульев, – красуется она, наша дорогая свинка.

Все мы читали «Повелителя мух» Голдинга в каком-то – шестом? – классе, так что знаем: хрюшу надо хорошенько прожарить, иначе животам хана.

Фрэнк швыряет на поднос несколько внушительных кусков свиного сала.

– Обваляйте-ка в соли, – командует он.

Я предвижу будущее. Бекон.

По Площади расставлены старые кресла и диваны. Когда идет дождь, они покрываются плесенью, но сейчас стоят сухие, удобные. На них можно лечь и рассматривать звезды. При хорошем ветре, который развеивает дым от окраинных пожарищ, звезды видны ясно, как в деревне. Море звезд, которым на тебя плевать.

Звучит гитара – это, слава богу, Джек Туми, а не Джо, который играет только «Битлз». Кто-то потягивает пиво, стыренное невесть откуда. Взрослых-то нет, сами понимаете. Кто-то курит травку, выращенную на крыше. Там, наверху, она растет, как… как травка, короче. Сильные наркотики и крепкое спиртное Вашинг запретил. И правильно сделал. Надо всегда быть начеку, не то кто-нибудь перережет тебе горло.

Умник выделяет немножко своего драгоценного бензина для одного из своих драгоценных генераторов. Он зовет их Дженни. Мы дали имя каждому: Дженни Джонс, Дженни Крейг, Джей-Ло, Дженни Эгаттер – эта снималась в каком-то фильме про Австралию, который нравится Джеффу. Короче, сегодня Дженни Хонда Гарт демонстрирует нам кино на простыне, натянутой между двух деревьев.

Любимый фильм нашего клана, «Звездные войны. Эпизод IV: Новая надежда». Путаница там у них какая-то, это ведь на самом деле эпизод первый, ну да ладно.

Большинство девчонок в «Звездных войнах» ничего не смыслят. Максимум, на что они способны, – мечтают вырядиться на Хеллоуин принцессой Леей, когда та вся такая расфуфыренная в золотом купальнике. Я же в детстве хотела стать Ханом Соло. Этот парниша был нереальным крутяком. И по совместительству – контрабандистом, наркотики возил: тайные отсеки «Тысячелетнего сокола» предназначались явно не для транспортировки световых мечей.

Спрашиваю Джефферсона, кем хотел бы быть он.

– Люком, конечно, – отвечает Джефф.

Конечно.

Я. По-моему, ты больше на Три-пи-о похож.

Он вспыхивает.

Мы с Джефферсоном ведем дружескую окопную войну еще с детского садика. Я прикалываюсь над его правильностью. Он у нас типа парень, изъясняющийся полными предложениями. Джефф песочит меня за то, что я много ругаюсь и постоянно говорю «типа».

Постоянно, значит, да? Но вот ведь какое дело. Все считают «типа» словом-паразитом – ненужной добавкой или как-то так. Однако, по моей теории, его несправедливо оклеветали.

Возьмем метафоры и сравнения. Они типа языковые любимчики. Без них стихов не напишешь. Но что такое метафора? Утверждение, будто одна вещь – такого же типа, как другая. По сути, о чем бы люди ни говорили, они все время сравнивают. То хорошо, то плохо, подлежащее-сказуемое-глагол. Поэтому «типа» – очень полезное слово. Оно означает: то, о чем я толкую, не совсем так. А как бы так. «Типа» – это скромное языковое средство сравнения. Признание: да, мир не только черный и белый; да, люди понимают друг друга лишь приблизительно. Въезжаете?

Короче, Умник заявляет, что хотел бы быть Р2-Д2. М-да. Робот, которого не понимает никто, кроме Три-пи-о? Ну-ну.

Джефферсон. Вообще-то я думаю, Р2-Д2 и есть главный герой фильма.

Я. Почему это?

Джефферсон. Смотри. Он перевозит планы Звезды смерти, да? Бежит с осажденного корабля мятежников, подстраивает так, чтобы попасть к Люку, после чего сбегает и находит Оби-Вана. Именно Р2-Д2 чинит гипердвигатель. В конце его подстреливает Дарт Вейдер. И все-таки робот выживает. Ну правда, в этой истории именно он проявил себя на все сто.

Я. Нет, ты точно Три-пи-о.

Джефферсон почему-то весь фильм вздыхает, печалится и тс-тс-кает, а
Страница 6 из 15

когда зеленый чудик в баре целится в Хана Соло, швыряет в экран камень. Далекая-далекая галактика покрывается рябью. Я молчу, ничего не спрашиваю.

Мои мысли сами по себе возвращаются туда, куда я не хочу их пускать. Не мысли, а наркоманы в поисках дозы.

…Два года тому назад. Хворь как раз начала свое грязное дело.

Мама не вылазит из больницы, там нет отбоя от пациентов. Но Чарли стало плохо, поэтому сегодня она дома. Мама и о себе-то с трудом может позаботиться – у нее Это. И у всех взрослых в городе, кажется, тоже. Телевизор в гостиной постоянно включен, болтает без умолку, как невменяемый. Говорит, что Хворь распространяется по США и что зарегистрирован первый случай в Европе.

Слышу, где-то блюет мама. Температура Чарли подскакивает до небес.

– Я умру? – спрашивает меня Чарли, в голосе слезы.

– Нет, малыш, не умрешь, – вру я и промокаю ему лоб. Почему я жива и невредима, а он заболел?! – Хочешь пить?

– Нет. – Братишка тихий, слабый. – Хочу к тебе. Пообнимаешься со мной?

Я киваю, слезы у меня льются все сильней. Ложусь на кровать Чарли, прижимаю его к себе.

– Я боюсь засыпать. Боюсь, что больше не проснусь.

Я тоже. Но вслух говорю:

– Ты поправишься, малыш. Выздоровеешь. Закрывай глазки. Отдохни.

Держу его крепко-крепко, пока он не засыпает последним сном.

Джефферсон

Несмотря на пространственно-временные искажения гиперпространства, агония уничтоженной планеты Алдераан настигает старого джедая. Он теряет равновесие, садится. Люк спрашивает, что случилось.

– Я почувствовал мощное возмущение Силы, словно миллионы голосов разом закричали от ужаса и тут же умолкли. Боюсь, произошло что-то кошмарное.

Это точно.

Умник не дает мне спокойно посмотреть фильм и поесть. Он решительно настроился на какой-то дурацкий крестовый поход.

– Далековато, дружище, – возражаю я.

– Кто далековато? – интересуется Донна.

Она только что вернулась с добавкой свинины – стащила несколько кусочков под предлогом мытья тарелок.

– Главное отделение, – отвечает Умник.

– Кого?

– Публичной библиотеки.

– Которое со львами?

– Да.

На Донну Умник не смотрит, занимается любимым делом – вертит маленькую рукоятку на переносном пластмассовом радиоприемнике, перескакивает с волны на волну. Бесполезно: радио выдает сплошные помехи, взрослые ведь умерли.

– Ты что, в Бобсте уже все книжки перечитал? – удивляется Донна.

– Сама подумай, Донна, – говорит он. – Как можно прочесть все книги в Бобсте? Там более миллиона эк…

– Ум нашел конспект, – обрываю я, пока Умник не замучил нас своим буквоедством.

– Ура, самое время учиться.

– Конспект научного доклада. Краткое изложение, – поясняет Умник.

– Ага. Сильно интересно?

– Умник считает, доклад имеет отношение к Случившемуся, – говорю я.

– Ах, к Случившемуся… – скептически тянет Донна.

– В Бобсте хранятся только выдержки из доклада, вроде содержания. Компьютеры, естественно, не работают. Так что мне нужно попасть в главное отделение и прочесть всю статью.

– Расскажи ей подробнее, – предлагаю я.

– Название доклада – «Риск возникновения эффекта Вексельблатта при применении препаратов энилкоскотонического ряда».

– Что ж ты сразу не сказал! – с притворным восторгом ахает Донна.

Умник теряется. Шутить над ним – жестоко.

– Два часа, туда и назад, – говорю я.

– Нет уж, спасибо, – откликается Донна. – Я слышала, библиотеку облюбовали призраки.

– Где слышала?

– Не помню. Везде.

– Призраков не существует, – сообщаю я.

– Ну-ну. – Она молчит, потом добавляет: – А ты погугли, чувак.

Это популярная в нашем клане фраза. Она означает: «Эх, я так мало знаю. А во времена Инета думал, что знаю много».

– Объясни ей, что такое энилкоскотонический препарат, Умник.

– Это значит – убивающий взрослых.

– Маленькие дети тоже умерли.

Умник пожимает плечами.

Донна молчит, но по лицу видно – ее зацепило. Я, можно сказать, эксперт по выражениям Донниного лица.

Она об этом не знает, но мне нравится на нее смотреть.

Высказавшись, Умник возвращается к своей любимой возне с радио. Крутит маленькую рукоятку, двигает поплавок настройки туда-сюда. Один белый шум.

К нам подходит Вашинг. Он надел смокинг и, видимо, не поленился вскипятить воду – лицо свежевыбрито.

Решил отметить свое восемнадцатилетие с размахом.

Раздаются поздравления, гитара играет «С днем рожденья тебя», все поют. Впрочем, поют вяловато. В конце песенки кроется подвох, ни у кого язык не поворачивается пожелать «и многая лета».

Гитара сбивается, хор голосов глохнет. Все понимают: вряд ли именинника ждет долгая жизнь.

Один я вскакиваю и кричу:

– И многая лета!

Гитарный перебор вновь набирает силу, и опять звучит «С днем рожденья тебя». Но теперь народ поет по-настоящему, орет во всю глотку старую дурацкую песенку. Все кидаются обниматься. Плачут, шумят. Умник обнимает Вашинга, и Питер обнимает Вашинга, вокруг брата образуется куча-мала, он обнимает каждого: тех, кого прекрасно знает, и тех, с кем едва знаком; тех, кого любит, и тех, кого не особо жалует.

Вашинг подходит к Донне, смотрит ей в глаза: «Прощай, я так не хочу одиночества». То есть вслух он этого не произносит, я просто вижу. Брат обнимает Умника: «Прощай, прости, что не смогу и дальше тебя защищать». Приближается ко мне: «Прощай. Знаю, ты не хочешь прощаться, но время пришло. Прощай, младший брат, прощай».

Прощайте, прощайте, прощайте. Прощайте, друзья, я люблю вас; прощайте, простите, не осталось времени узнать вас получше; прощайте, жаль, что вы тоже скоро умрете; прощайте, возможно, вам повезет; прощайте, прощайте, прощайте…

Донна

Лучше б умирающему Вашингу помогал кто-нибудь другой, не я.

Не подумайте, я совсем не слабонервная, нет. Во-первых, уже привыкла к тому, что вокруг мрут как мухи; да и у мамы в приемном отделении насмотрелась таких ужасов – вам и не снилось.

Просто у нас с Вашингтоном…

Я вроде как, в общем, думала, будто влюблена в него – минут десять где-то. А он вроде как, в общем, отвечал взаимностью – пока я не отказалась ему дать.

Ой, я еще не упоминала? Просто у народа на этот счет столько предубеждений. Короче, я типа девственница. Не так чтобы полностью. Не совсем пай-девочка, нет. Кое-чем я, ну там, занималась, но вот… да уж.

Понимаете, после Случившегося все стали зажиматься на каждом углу. Не просто зажиматься – это было даже покруче, чем в фильмах «старше восемнадцати». Если продолжительность жизни не дотягивает до того возраста, с которого можно пить спиртное, невольно пустишься во все тяжкие. Куй железо, пока горячо. Лови момент. Срывайте розы поскорей. Живем лишь раз. И так далее. Венерические болезни? Воздержание? Репутация? Плевать, такие понятия – для тех, у кого есть будущее. Можете себе представить, какой дурдом начался, когда выяснилось, что никто не беременеет. Конкретные Содом и Гоморра.

В общем, это стало нормой жизни. В смысле, еще больше, чем до Случившегося. Только мне такое не очень.

Я ведь, по сути, потеряла все. Что еще у меня осталось, кроме девственности?

Странно, конечно, – мои-то родители были со-о-овсем не религиозными, ничего подобного. О птичках-бабочках и прочих прелестях мама рассказывала мне даже подробней, чем я хотела знать. Фу, избавьте меня от этих латинских
Страница 7 из 15

названий! Да и не страдала я никогда желанием сохранить себя для чего-то или кого-то. Просто…

Короче говоря, как только Вашингтон понял, что самого главного от меня не дождешься, интерес его пропал, а я почувствовала себя круглой дурой. Джефферсону рассказать так и не смогла. У него ко мне, конечно, ничего такого нет – в смысле, я совсем не в его вкусе, – но все равно мне почему-то кажется, что это повредит нашей дружбе. А дружба с ним – еще одна ценность, которую я не хочу терять.

Так вот, самое паршивое в должности кланового врача – это не вправлять сломанные кости, не слушать глухое «хрясь!» рвущегося мяса; не объяснять, что обезболивающих больше нет, спасибо наркоманам, которые смели весь морфий, оксикодон и фентанил.

Нет, самое паршивое – это смотреть, как твои знакомые умирают от Хвори.

Людям кажется, что они знают про смерть все: мол, видели в кино и по телику. Подстреливают там, значит, какого-нибудь парня, его приятель успевает сказать только: «Все будет хорошо! Держись! Вертолет уже в пути!» – в ответ раненый выдает что-нибудь трогательно-философское и отключается навеки.

Чушь собачья.

Обычно, когда человек падает с крыши, или получает пулю, или заражается холерой от грязной воды, умирает он ДОЛГО, постоянно кричит, стонет, и единственная фраза, на которую его хватает, это: «Как больно!», причем повторяет он ее снова и снова. А ты сидишь рядом и думаешь не так: «Не умирай, пожалуйста!», а вот так: «Господи, хоть бы он скорей коньки отбросил». А страдалец молит: «Помоги! Помоги! Не хочу умирать! Как больно! Убей меня!» Противоречивые, конечно, слова, но, сами понимаете, как говорил Уолт Уитмен: «По-вашему, я противоречу себе? И что? Жизнь – штука охрененно сложная».

Так вот, симптомы у Вашингтона начинают проявляться, короче, прямо в день рождения. Странно, возраст – не строгий показатель. Кто-то сваливается в восемнадцать, кто-то раньше, кто-то позже. Заранее не предскажешь. Тут дело в гормонах. У нас есть то, чего нет у малышей и взрослых. И оно нас защищает. Но мы все равно носители заразы – как только достигаем зрелости, долбаная Хворь активизируется. Я говорю о физической зрелости. Если б смерть косила только тех, кто достиг зрелости психологической, парни жили бы вечно.

Может, Вашинг ждал, пока подрастет его младший братишка Джефферсон, потому и крепился до восемнадцатилетия. На следующий день после вечеринки именинник начинает кашлять. Расклад ему известен. Вашингтон сдается в изолятор. Я выделяю нашему генералиссимусу отдельную комнату, чистенькую и симпатичную, с видом на площадь.

Вашинг. Можешь найти Джефферсона?

Умирающему отказывать нельзя, а жаль.

Джефферсон у северных ворот, обсуждает с Умником какую-то звуковую проводку. Мне, слава богу, даже не приходится ничего говорить. Джефф все понимает по моему лицу.

Он бросает свои дела и идет ко мне. Я прижимаю его к себе. Я? Прижимаю? Он прижимает меня к себе. Мы обнимаемся. Одно на двоих объятие.

Горе выворачивает людей наизнанку. Нервные отростки вспарывают плоть и сплетаются друг с другом, точно борющиеся осьминоги.

Почему-то вспомнилось детсадовское прошлое – Джефф держит меня за руку, и я говорю: «Да выйду я за тебя замуж, выйду. Пошли играть!»

Но это было давно.

По дороге к изолятору он старается не плакать. По-че-му?! Что за фигня с этими мальчишками? Душа у них, наверно, вся утопает в слезах. Придурки чертовы. Я вот люблю хорошенько выплакаться. Выплеснуть токсины.

Увидев друг друга, они такие:

– Привет.

– Привет.

Будто на тусовке встретились. Я иду к выходу, но Вашинг зовет меня обратно. Джефферсон, похоже, тоже рад, что я осталась. Вашинг берет меня за одну руку, Джефферсон – за другую. Что еще, блин, за конфУЗЫ! Ну ладно, ладно. Я с вами в одной лодке.

Говорит Вашинг пока связно. Скоро начнется бред, и тогда конец близок. Наступит ломка.

– Расскажи сказку, Джефф, – просит Вашингтон.

Джефферсон у нас типа местный сказочник. Когда началась вся эта новомодная байда с вооруженными кланами-коммунами и возведением стен вокруг территорий, народ по вечерам стал собираться у фонтана. Одиночество было невыносимо. Ребята сидели группками, играли на гитаре, точили лясы. Пили, обдалбывались. С душераздирающей ностальгией вспоминали фильмы и телепередачи – будто самым страшным последствием апокалипсиса оказался крах индустрии развлечений.

Джефферсон обычно торчал в стороне с книжкой и динамическим фонариком – такой себе нелюдим. Прочитает одну-две страницы и – вжик-вжик! – снова заводит фонарик. Да еще Умник вечно крутил свое радио. Треск и шипение от них обоих получались ужасные.

Однажды кто-то попросил Джеффа почитать вслух, так оно и повелось. Потом еще кто-то предложил ему пересказать фильм – ну, типа в красках разыграть.

И до чего же клево он это делал! Когда входил в раж, начинал говорить разными голосами, отпускал интересные комментарии, запутывал все так, что ни в жизнь не догадаешься, чем дело обернется. В конечном итоге народ стал требовать от Джеффа историй собственного сочинения. И каждый вечер он рассказывал нам новую сказку. Вроде тех, что родители придумывают для своих детей, только более взрослые. «Чувак, который играл в “Диабло” с дьяволом», «Призрачная станция подземки», «Автозаправка, которая питалась рок-группами» – и всякое такое.

Как-то я застала Джеффа в глубокой задумчивости и спросила, в чем дело. «Сочиняю историю на сегодня», – ответил он. Народ хотел слушать про что-нибудь обыкновенное, а не концесветное, так что Джеффу не обязательно было лезть вон из кожи. Мы напоминали доверчивых четырехлетних малышей перед отбоем. Но наш Джефферсон уже стал получать удовольствие от роли сказочника и подходил к ней ответственно.

Джефф. У меня нет готовой сказки.

Вашинг. А у меня нет времени ждать, пока ты ее сочинишь.

На Джеффа будто ведро горя вылили.

Он рассказывает брату историю про парня по имени Сид Артур, который рос в очень богатой семье. Его родители решили организовать сыну идеальное детство, поэтому, ну там, не выпускали его на улицу, не показывали телика. Короче, он понятия не имел про весь тот отстой, что творится в мире.

И вот однажды Сид попадает в комнату служанки и впервые видит телевизор. Там идет детективное шоу, в котором расследуют убийство какого-то чувака. Сид раньше о смерти даже не слышал, не то что не видел, и у него сносит крышу.

Он решает отправиться в мир и узнать все, что от него скрывали. Идея хуже не придумаешь, и уже совсем скоро Сид мечтает отмотать пленку назад – никогда не видеть кучу бездомных и обездоленных, несчастных стариков в домах престарелых и всякое такое. Но уже поздно. В жизни нет команды «отменить действие». И Сид дни напролет сидит в парке под деревом и размышляет, почему вокруг такая тоска зеленая. Постепенно он находит ответ: люди зациклились на том, что имеют – на крутых примочках и удовольствиях, на молодости и даже на самой жизни. Сид понимает: все это – редкостная фигня, и дальше почему-то приходит в состояние полного экстаза.

Я не въезжаю, в чем тут суть, но Вашинг кивает и смеется. У меня есть подозрение, что Джефферсон оживил какую-то историю, которую оба они знали. Может, дело в их загадочной восточной душе – братья типа наполовину японцы. Потому-то, кстати,
Страница 8 из 15

Вашинг и выглядит так мегасексапильно. Взял, понимаешь ли, от обеих рас самое лучшее.

Джефферсон совсем не такой красавчик. Ну, то есть он, конечно, симпатичный. В общем, я о его внешности никогда особо не задумывалась.

Начинаются первые судороги. Не за горами бред, потом – кома. Вашинг знает, что его ждет, и говорит Джеффу: мол, пора прощаться. Однако тот не уходит до самого конца.

Я иду вздремнуть. Оставляю Джеффа наедине с братом. Закрываю за собой дверь и наконец-то слышу рыдания Джефферсона – мучительные, захлебывающиеся всхлипы, отчаянное горе маленького ребенка.

Похорон Вашинг не хотел, но, как и следовало ожидать, вечером народ все равно потянулся к фонтану. Со свечами, фонариками и светящимися неоновыми браслетами. Так мило, люди не жалели этих драгоценных одноразовых трубочек – надламывали их и цепляли на руку, а те мерцали, пока могли. Все принарядились. Платья «Диор» с армейскими ботинками, строгие костюмы с нашитыми изображениями музыкальных групп, баскетбольные майки с бисерными индейскими украшениями, сабли, самодельные копья, однозарядные винтовки на вязаных ремнях. Ребята нарисовали на лицах слезы. Нацепили на пиджаки и куртки траурные повязки с надписью «Вашинг». Кто-то даже откопал клубный пиджак с большой фиолетовой буквой «В» на нем.

Должна признаться, я типа люблю нас – в смысле, наш клан. Особенно если сравнивать его со стадом баранов вроде северных конфедератов. Мы определенно лучшие. Круто, конечно, было бы, если б все чувствовали себя такими свободными и беззаботными еще ДО конца света, но лучше поздно, чем никогда.

Естественно, нам приходилось хоронить и раньше. Раз в две-три недели кого-нибудь обязательно зачисляют в большой университет на небесах. Обычно мы стараемся поскорей об этом забыть. У нас тут не принято думать о будущем. Зато принято стирать из памяти прошлое.

Но Вашинг был не таким, как другие. Без него мы превратимся просто в шайку жалких неудачников. Погибнем. И потому все сидят у фонтана, травят друг другу байки о Вашингтоне, причитают: «Просто не верится». В воздухе вроде как повисает отчаяние. Кое-кто даже начинает поговаривать об уходе в одиночку на вольные хлеба. Вашингу такое не понравилось бы. Вашинг это пресек бы.

Джефферсон улавливает общее настроение. Он залазит на бордюр фонтана и требует тишины.

Джефферсон

Все смотрят на меня. Я «донашиваю» авторитет Вашинга – пока остальные не поняли, что роль брата мне не по плечу.

– Послушайте, – начинаю. – Наверняка каждый сейчас гадает, что будет дальше. Может, вам даже страшно. Знаете, мне тоже страшно.

Чудесно, все слушают. И что теперь? Ораторствовать я не привык. Ладно, попробую представить, будто рассказываю им сказку. А сказки ребята любят.

– Вашинг относился к вам так же, как и ко мне. Вы были его семьей.

Вот дерьмо, не реви!

– Перед смертью он просил вам передать, чтобы мы обязательно оставались вместе. Чтобы изо всех сил помогали друг другу. Он гордился тем, что мы сумели сплотиться и наладить жизнь в этом… этом хаосе и мраке. Просил сказать, чтобы мы любили друг друга и стояли друг за друга горой. – Больше в голову ничего умного не приходит, и я заканчиваю: – Так-то вот.

Спрыгиваю с фонтана. В этот самый миг кто-то выкрикивает:

– Джефферсона в генералиссимусы!

Именно так решил обозвать свою должность Вашинг, когда за него проголосовали. Брата это забавляло.

Народ аплодирует; народ подхватывает клич. Возгласы всеобщего одобрения. Мое избрание поддерживается одним человеком, вторым, третьим – и далее по списку. Безоговорочно. Внушительная победа младшего брата. Право помазанника Божьего нынче опять в моде.

Совсем не этого я добивался. Указывать другим, что делать, – не мое. Командовать я не мечтаю. Я лишь хотел подбодрить ребят, может, заставить их хорошенько подумать, прежде чем они уйдут из клана. Моя речь была совсем не политической, нет. Затем приходит озарение: когда нас всего раз-два и обчелся, разница между обычной речью и речью политической исчезает.

Понимаете, если все население толчется на прямоугольнике размером пятьсот на тысячу шагов, избежать прямой демократии вряд ли удастся.

Голосовать-то нам особенно не о чем. Все важные вопросы можно решить путем договоренностей. Охрана ворот. Добыча еды. Рытье ям для туалетов.

Вашинг объясняет такой подход – объяснял то есть – пирамидой потребностей. Он говорил, нам некогда спорить по поводу всякой ерунды, типа «хороши ли однополые браки» или еще что-нибудь в том же духе, потому что мы слишком заняты поиском пищи. Наш клан состоит из учеников трех разных школ – богачи из университетского Учебного центра, бедняки из католической школы святого Игнатия Лойолы и ребята из гомосексуального Стоунволла, – однако особых дрязг нет. Хвала тебе, пирамида потребностей.

Что нас объединяет? У клана ведь даже устава нет. Жизнь, свобода, погоня за счастьем? На повестке дня пока только первый из упомянутых пунктов.

Вот вам наше внутриполитическое кредо: «Расслабься».

А вот – внешнеполитическое: «Отсоси».

Нет, командовать парадом я не хочу. Отстойным парадом. Гиблым шоу. Дирижировать артистами, поющими «Нью-Йорк, Нью-Йорк», пока зрители толпой валят со стадиона.

Не знаю, может, пора что-то изменить? Может, пришло время значительных поступков? Может, признаться Донне в своих чувствах?

Может, завтра?

Я давно понял, что влюблен в Донну. Похоже, я любил ее всегда, а те, кто раньше занимал мои мысли, – не больше, чем дымовая завеса, бессмысленное рысканье в Интернете, прыжки с сайта на сайт.

Влюбиться в девчонку, которую знаешь с детского сада, – что может быть банальней? И я ничего не предпринимал.

А теперь у нее чувства к моему умершему брату.

Думаю, он тоже был к ней неравнодушен.

– Это конец, Джефф, – вот что на самом деле сказал мне Вашинг, когда Донна вышла из изолятора.

Я растерянно молчал.

– У нас кончаются лекарства, – продолжал он. – Кончается еда. И боеприпасы. Cлушай. Нашему клану не выжить. Выбирайся отсюда. Возьмите с Донной сколько сможете оружия и пищи. Спасайтесь. Если кто встанет у вас на пути – убейте.

Возможно, брат был прав.

А возможно, просто бредил.

В любом случае его настоящим последним напутствием я ни с кем не поделился. Все ведь любят счастливые сказки.

* * *

От идеи с библиотекой Умник так и не отказался. У него шило в одном месте, он вечно уговаривал Вашинга на разные вылазки.

Подбегал к брату – глаза возбужденно горят – и начинал:

– Я обнаружил в Чайна-тауне батареи глубокого разряда, годятся для наших болталок. А если еще найти нужный электролит, смогу заменить бумажные фильтры.

И они вдвоем продирались к Канал-стрит: Вашинг – движущая сила экспедиции, а Умник… ну, вы поняли.

С Умником до Случившегося никто особенно не считался. Его воспринимали скорее как обузу. Представляете, парень был президентом робототехнического клуба! И его единственным членом. Но после Случившегося все изменилось: то, что раньше делало Умника парией, вдруг оказалось для нас очень полезным. Когда он с помощью какой-то небольшой пластинки под названием «Ардуино» заставил вращаться деревянные мостки – чтобы лежащие на них солнечные батареи двигались весь день вслед за солнцем, – люди пришли в полный восторг:
Страница 9 из 15

это вернуло в наш обиход «айподы». Умение Умника мастерить обогреватели всего из трех компонентов – дерева, черной краски и зеркала – тоже оценили по достоинству. Он был единственным, кто мог оживить генератор или собрать спайдербокс. Что бы это ни значило.

Итак, Умник является ко мне домой. Рассеянно вертит рукоятку приемника и разглядывает мои книжные полки. Мои крепостные стены, мою защиту от помешательства.

– У тебя много художественной литературы, – заключает он.

– И что?

– А то, что все это – выдуманные истории про выдуманных людей.

– И?

– И значит, в них написаны одни враки. Установить их подлинность нельзя.

– Зато можно установить их количество, – парирую я. – А это важнее.

Для кого-то, может, и важнее – только, кажется, не для Умника.

– Почему ты в черном? – интересуется он.

– Просто так, – говорю. Потом добавляю: – Не знаю. Траур.

– А-а. Я решил, ты притягиваешь солнечные лучи, чтобы теплее было.

– Нет.

– Ну, ты уже подумал насчет конспекта?

– Подумал.

– И?

– Если мы выясним то, что ты хочешь…

– Ну? – торопит Умник.

– Что тогда? Оно и правда нам поможет?

– Может, да. А может, нет.

– Давай-ка я выражусь яснее, Ум. Хворь убила сначала моих родителей, потом – брата. Я жажду мести. Ты сможешь ее организовать? Сможешь убить Хворь?

– Попробую, – откликается Умник.

Уже неплохо.

* * *

Я вижу сны про Хворь. Иногда она принимает образ человека. Фигура в ОЗК, внутри которого нет ничего, только слепящий глаза свет.

Я знаю, почему возвеличил Хворь до разумного существа. Разве можно поверить, что нас уничтожает совсем крошечное создание? Микроб. Разве можно понять, как такая малость, начинавшаяся с ерундовых слухов, с брошенной невзначай новости, за каких-нибудь несколько месяцев стерла мир в порошок? С того дня, когда в больницу Ленокс-Хилл обратился мужчина с жалобами на боль в груди, прошло всего два года. Хворь охватила больницу за один-единственный день, а круг контактов «нулевого пациента» стал подобен огромной ране, которая во все стороны кровоточила инфекцией. Стоило найти первого из этого списка, как всплывал кто-то другой, потом третий, за ним еще один, и вскоре стало ясно – изолировать больных бесполезно.

Хворь семимильными шагами прокладывала себе дорогу прочь из Нью-Йорка, вдоль всего Восточного побережья, в глубь страны к Калифорнии, и казалось, она – какой-то исполинский организм, самостоятельная единица со своими собственными целями и устремлениями. На самом же деле, как нам объяснили, это был просто вирус, разрастающееся в геометрической прогрессии скопище мельчайших живых частиц, настолько раздробленных, что их и живыми-то можно назвать только с натяжкой.

Никто так и не понял природу этой дряни, и ничто не смогло ее остановить. Ни центры по контролю заболеваний, ни молитвы, ни карантин, ни экстренное заседание конгресса, ни военное положение. Один за другим угасли сначала Интернет, затем телевидение, затем радио. На смену им пришла истерия. К тому времени, как мы были полностью изолированы, во власти Хвори оказались Западное побережье, Канада и Южная Америка, появились первые зараженные в Европе и Китае. А еще через месяц все взрослые в Нью-Йорке умерли. И дети тоже.

Мама держалась довольно долго и протянула бы, думаю, еще, будь жив папа. Вряд ли она верила в то, что воссоединится с ним на небесах – разве что в общефилософском смысле; просто у нее не осталось причин задерживаться на нашей вечеринке. Нам с Вашингом мама говорила, что себя ей не жаль, она прожила хорошую жизнь. А вот при мысли о нашей судьбе ее сердце рвалось на части.

Сколько же раз в прошлом я мечтал, чтобы родители от меня отвяли! Сейчас при воспоминании об этом становится тошно.

* * *

«Чикита» ждет нас в крытой галерее у входа в бывший юридический колледж нью-йоркского университета.

«Чикита» – пикап, «Форд F-150». У нее пуленепробиваемые стекла, усиленный кузов, в покрышки накачан силикон: так колеса не спускают при наезде на гвоздь или при обстреле. Спасибо Умнику с Вашингом.

Двери и кузов испещрены эмблемами и надписями. «ПРОШЛО ДНЕЙ С ПОСЛЕДНЕЙ АВАРИИ: 0 …ПЕРЕПИХНЕМСЯ?.. ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ? ПОЗДРАВЛЯЮ, ЗНАЧИТ, ТЫ УЖЕ ПОКОЙНИК». На приборном щитке – фигурки качающего головой Будды, изображения святого Христофора и гавайских танцовщиц. За сиденьями – канистры с бензином.

Ключи хранятся у генералиссимуса. А значит, «Чикита» – моя тачка.

Умник стаскивает брезент с крупнокалиберного пулемета М2 и внимательно его осматривает. М2 мы обнаружили одним прекрасным днем, когда рыскали по Гринвич-Виллиджу в поисках чего-нибудь полезного. Купивший его чудак, видимо, собирался расстрелять весь квартал, да не сложилось.

Еще мы сегодня позаимствовали кое-какое оружие у дневной вахты, тем самым несколько ослабив защиту клана.

Беда в том, что в несостоявшемся государстве Нью-Йорк катастрофически не хватает оружия. Частных коллекций в городе было немного, лично я не знал ни одного человека, у кого имелся бы доступ к огнестрельному оружию. Кроме папы – тот был ветераном и владел пистолетом.

Первое, что заставил нас сделать Вашинг при создании клана, это совершить набег на шестой полицейский участок. Вы не представляете, что можно обнаружить в обычном полицейском управлении! Копы не особенно торопились выпускать из рук оружие, конфискованное во время облав. Детективы и ребята в форме использовать его не могли, а вот штурмовики – вполне. Мы нашли винтовки AR-15 разных модификаций, автоматы Калашникова, «ругеры М-77» и даже крупнокалиберную снайперскую винтовку «беррета М-82», которая продырявила стену в миле от участка. Но этого было мало.

Ведь хоть оружие само по себе и не убивает людей – людей убивают люди, – оно определенно облегчает людям задачу убивать людей.

– Эй! – слышу я. – Приве-ет! – Это Донна, перескакивает через саженцы помидоров. – Вы куда?

– Прокатиться.

– Куда глаза глядят?

– Ага.

– Я с вами. – На вопрос не похоже.

Я мысленно достаю весы. На одной чаше – моя забота о безопасности Донны, на другой – соблазн побыть с ней вместе. Романтика перевешивает.

– Ладно, запрыгивай.

– Буду через десять минут. – Донна радостно подскакивает.

Я достаю «Кэмел-бак», двухлитровый гидрорюкзак с запасом чистой воды. Проверим. Две консервные банки тунца, две консервные банки стручковой фасоли, мультитул фирмы «Лезерман», упаковка вяленой говядины (в соусе терияки), «Милки вей», одеяло, телескопическая дубинка «Смит энд Вессон», две коробки по пятьдесят пять патронов к AR-15, три запасных магазина по тридцать патронов в каждом и родовой короткий японский меч вакидзаси.

Прокатимся.

Донна

У нашей подлючей эпохи без всяких радостей цивилизации есть еще одна подлянка: хочешь с кем-то поговорить – топай собственной персоной к нему в гости. В смысле, раньше ведь как было? Шлешь эсэмэску типа: «Здаррррова!» или «Прифффет!» (экономить энергию большого пальца и не набирать лишние буквы считалось невежливым) – вот уже и разговор завязался. А теперь никаких эсэмэсок, нужно тащиться к Питеру лично.

Живет он в старой многоэтажке на западной окраине парка. Когда-то дом выглядел шикарно. К нему даже прилагался бедолага в дурацкой униформе, который целый день околачивался у входа и
Страница 10 из 15

открывал людям двери. Сейчас лампочки и стекла под козырьком разбиты, а вестибюль похож на океан с мусорными островами – Хламопагос.

Наверх поднимаешься по черной лестнице – лифт-то не работает. При этом рукой все время держишься за натянутую вдоль ступенек веревку, она ведет тебя в темноте и по количеству узлов подсказывает, на каком ты этаже. Питерово pied a terre – пристанище, как он называет свою квартиру, – на втором этаже. Престижненько.

Дверь он долго не открывает. Спит, что ли? Красоту восстанавливает?

Интерьер пристанища – в духе гигантской страницы «Фейсбука». Через все стены, значит, идет здоровенная горизонтальная полоса синего цвета. Над кучей табличек – большая фотка самого Питера, а ниже – фотки его «друзей». Причем там, где настоящих снимков нету, вместо них – рисунки. Я, например, человечек типа «палка-палка-огуречик» с торчащими из головы длинными коричневыми колючками и двумя маленькими грудками-яблоками.

«Статус» Питера – тонкая дощечка, которую он время от времени меняет, – сейчас гласит: «Впал в меланхолию».

Я подхожу к стене, которая служит «лентой», и пишу: «Подменишь меня сегодня? Еду кататься с Джефферсоном».

Питер. Ё-пта. Блин, я с вами. Или у вас типа свидание?

Я. Чего?! Нет!

Питер. А что? Мне Джефферсон всегда нравился больше Вашинга. Вашинг был слишком мужлан, не для тебя. А вот Джефферсон – такая секси-душка…

Я. Секси-душка?

Питер. А-га.

Я. Гадость.

Питер – мой лучший друг. В школе я не особо ладила с девчонками, а Питер, тот, короче говоря, вообще ни с кем не ладил. Даже с ребятами из Стоунволла. Во-первых, он – афроамериканец, что среди гей-братии страшная редкость. Во-вторых, христианин – кто бы мог подумать!

– В натуре? – не поверила я, когда Питер мне об этом сказал.

– Иисус – мой друган, – заявил он.

Вы наверняка знаете, что геи – ужасные чистюли-привереды. Все, только не Питер. Его пристанище похоже на комнату, где девчонка-подросток живет вместе с братцем.

– Какой взять? – Питер протягивает два ранца. – «My Little Pony» в стиле Харадзюку или «Fj?llr?ven» в стиле мачо?

Я. Если не хочешь, чтобы нас пристрелили, тогда второй.

Питер. Ты параноик.

Я. Точно, у меня неадекватная реакция на всякие вооруженные шайки. Ты серьезно собрался за стены?

Питер. Да. Помираю со скуки. Мне надо развеяться, людей каких-нибудь повидать. Я выходил один-единственный раз, да и то, чтобы искать всякую хрень – сушеный нут, там, вяленую говядину. Ску-ка!

Питер вечно жалуется на недостаток общения. Говорит, апокалипсис загубил его любовную жизнь.

Я. Мы не на девчачью тусовку едем. Типа важная миссия. В библиотеку.

Питер. У нас же есть библиотека.

Я. А Джефферсон хочет в библиотеку побольше.

Питер. О, так для него размер имеет значение? Надо же, не знал!.. Ладно, поехали в библиотеку. Мало ли кого по дороге встретим? (Принимает томный вид и декламирует.) Пабло и не подозревал в себе подобных желаний, пока над зловонными развалинами не увидел глаза прекрасного незнакомца. Стоило их взглядам встретиться в дыму горящих покрышек, и сердце Пабло подпрыгнуло, словно бродячий кот…

Я. Прелесть. Как думаешь, получится уговорить Джефферсона заехать на Базар? Говорят, на Центральном вокзале устроили рынок. Страсть как хочется посмотреть.

Питер. Вряд ли я могу повлиять на Джеффа. А вот ты…

Я. Заткнись. Я не в его вкусе.

Питер. Ой, умоляю. Осталось так мало народу, что о вкусах пора забыть.

В углу комнаты стоит кусок арматурного стержня, один конец обмотан изолентой. Питер берет арматурину в левую руку, взвешивает, второй рукой меняет «статус».

«Поехал драть задницы».

Джефферсон

Я затягиваю:

Namu butsu

Yo butsu u in

Yo butsu u en

Buppo o so o en

Jo raku ga jo

Cho nen kanzeon

Bo nen kanzeon

Nen nen ju shin ki

Nen nen fu ri shin.

Можете считать это буддийским вариантом «Отче наш». Только обращаются в нем не к Отцу небесному, а к Канзеон, она же Гуаньинь, она же бодхисаттва милосердия.

Не подумайте, я совсем не дзен-святоша, нет. Просто люди, чтобы опровергнуть утверждение «жизнь бессмысленна», умудрились насочинять такого! А из всей мешанины учений буддизм кажется мне самым разумным. Да и вырос я в буддийской семье, так уж сложилось.

Папа рассказывал, как в Италии во время Второй мировой войны он часто напевал эту молитву на дежурствах. Из чего вы можете сделать вывод о его почтенном возрасте. Когда родился я, папе было семьдесят три года. Мама познакомилась с ним, собирая материал для книги про четыреста сорок второй боевой полк, самое титулованное американское подразделение Второй мировой. Сражались в нем ребята, чьих родственников мама-Америка отправила в концлагерь – за то, что они японцы. Ребята эти наводили страх по всей Италии и Германии. Отыгрывались не на отечественных фашистах, а на заграничных.

Как бы там ни было, про мою маму смело можно сказать: она увлеклась предметом своего исследования не на шутку.

Они с папой рьяно взялись за дело и принялись соединять восток с западом и выводить новый вид потомства – солдат-эрудитов.

Солдатские гены достались Вашингу. Когда появились первые упоминания про Хворь, его как раз приняли в военное училище Уэст-Пойнт. Ну а мне? Мне, по-видимому, перепали гены эрудита. И какая от них польза?

Путешествие за стены сродни игре в кости. Раз на раз не приходится. Иногда это – пара пустяков: хватаешь какую-нибудь еду или медикаменты и со всех ног мчишь с добычей домой. Иногда – домой просто не возвращаешься. За стенами поджидают бандиты, дикие собаки, ядовитый дым, пожары. Чокнутые одиночки, которым уже на все плевать. Берсерки, психоголики, трахоголики. Я слышал даже про ребят, убивающих ради забавы людей.

Почему?

А почему бы и нет?

Два этих вопроса отлично характеризуют нынешнее устройство мира: большое «ПОЧЕМУ?» и рядом большое «ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ?».

Вашинг заставил бы свою команду проверить оружие, поэтому я так и делаю. Пока ребята осматривают вещи, я осматриваю ребят. В наличии:

Умник (злой гений);

Донна (немножко сумасшедшая, очень независимая цыпочка);

Питер (гей-христианин, адреналиновый наркоман);

И я (ботан-философ, по совместительству руководитель операции).

Не Братство кольца, конечно, но жалкими неудачниками нас тоже не назовешь. Вообще совет Элронда сделал странный выбор. Четыре хоббита? Серьезно? Из девяти человек? Знаю, у них все получилось, но выбор, согласитесь, сомнительный.

Предлагаю ехать в тишине, однако народ против. Ладно, значит, музыку выберу я. Не хватало еще умереть от завывания Ники Минаж.

Огромные колонки, напитываясь мощью от работающего мотора, взрываются песней «Бейте в набат» Буджу Бантона. Сленг-тенг ритм сотрясает машину. О, божественный двигатель внутреннего сгорания! Хвала тебе!

Выезжаем через восточные ворота на Вашингтон-Плейс. Я за рулем, Умник рядом. Питер устроился с Донной сзади, он отвечает за пулемет.

Дежурит Ингрид. Прежде чем закрыть за нами ворота, она коротко салютует. Рядом с ней Фрэнк, злой как черт, из-за того, что мы его с собой не взяли. Но ему придется остаться за главного, он для этого наилучший кандидат. Вдруг я не вернусь?

Отъезжаем. Смотрю, как удаляется в зеркале заднего вида Площадь.

Первые несколько кварталов изучены нами досконально. Здесь знакомо все: каждое брошенное такси, каждый мусорный бак и каждая разграбленная
Страница 11 из 15

витрина. Тем не менее приходится ехать медленно, лавируя, будто горнолыжник, между автомобильными кладбищами и обломками. Хотел бы я, конечно, промчаться тут с ветерком – как Мастер Чиф, герой «Хало». Но в этой игре за крутизну очков не начисляют. А вот убить могут.

Строительные леса, напоминающие экзоскелет; изорванные в клочья фиолетовые баннеры университета. Меню китайского ресторана, использованные салфетки, дорожные конусы; прикованные к стойкам искореженные велосипеды; катающиеся по асфальту помойные ведра. Разбитые пожарные гидранты, в них нет ни капли воды.

Ну и пейзаж…

Какой же я лопух!

Наивный и доверчивый. Принимал мыльный пузырь за крепкие стены. Просыпался по звонку будильника – электричество для него обеспечивал уголь, сжигаемый на Лонг-Айленде. Полоскал рот водой с Катскильских гор. Ел на завтрак яйца из Вермонта и хлеб из Калифорнии. Сливочное масло из Исландии. Кофе из Колумбии. Манго с Филиппин. Спутник на геостационарной орбите улавливал мой голос и передавал его дальше. Автобус, питаемый тысячелетними растениями и микроорганизмами, доставлял меня в нужное место. На жидкокристаллических экранах люди, перевоплотившиеся в вымышленных персонажей, лезли вон из кожи, чтобы меня развлечь.

Я не сомневался – так будет вечно.

Лопух.

В этих кварталах мертвецов нет. Мы сожгли их еще в самом начале, очистили территорию от заразы и живности.

Умирали люди в основном под крышей.

Сначала они хлынули в больницы. Потом поняли – помочь им никто не в силах, и стали стыдливо прятаться. Мы так долго относились к смерти как к чему-то непристойному, что не могли без страха встречаться с ней под открытым небом. Заползали в свои норы, включали Си-эн-эн или «Фокс-ньюс» и умирали перед телевизором.

Я почти невесомо давлю на педаль газа и разглядываю улицу. Нет ли чего-нибудь нового? Вон пустой полицейский фургон, а там – брошенный «Тесла» с распахнутой дверцей. «Мерсы» и «бимеры», «Тойоты», «Лексусы», «Хонды», «Форды», «Крайслеры» и «Кадиллаки». Все бензобаки пусты. Капоты открыты и помечены яркими символами. Зачеркнутое «А» означает «аккумулятор снят», зачеркнутое «Б» – «бензин слит».

Облупившийся прогнивший ларек «Халяль-кебаб». В горшках на окнах буйно разрослись цветы, будто киоск украсили к празднику.

Повсюду собачье дерьмо и полчища мух.

На перекрестке Вашингтон-Плейс и Мерсер-стрит кто-то вывел на асфальте аэрозольным баллончиком: «Откровение 2:4». И ниже – «Но имею против тебя то…». Здесь надпись обрывается. У писателя закончились то ли краска, то ли время, то ли желание.

– «Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою»[1 - Откровение Иоанна, глава 2 стих 4. (Здесь и далее примечания переводчика.)], – заканчивает цитату Питер.

Интересно. Кто «имеет против»? Бог? Что за первая любовь?

В конце улицы резко торможу и высовываюсь из окна. Обозреваю Бродвей.

– Водишь хуже моей бабушки! – возмущается Донна.

Я не обращаю на нее внимания. Наше утлое суденышко приближается к опасным порогам.

Бывшие швейные фабрики и жилые дома Бродвея пусты. В разбитых окнах – никакого движения. Отсюда и до самой территории Барабанщиков встречаются только животные да редкие чужаки, которые иногда ненадолго объединяются в маленькие группки. Такие вряд ли полезут с нами в драку.

Нас обходит стороной свора собак, трусит на юг.

– «Одежда, без которой не жить», – читает Донна на козырьке магазина. – Ха-ха, вот уж точно. ЛОЛ.

Ненавижу, когда говорят языком эсэмэсок. Смешно тебе? Так смейся! «Пацталом» от хохота? Вон он стол, залазь и хохочи.

Еще меня утомляет вездесущий юмор висельников. Магазинные витрины, рекламные объявления, артефакты прошлой жизни – все это кажется сейчас дурацким и глупым. Пиар. Вывески. Бутербродная «Лё корзинка». Магазин «Витаминчик». Косметическая лавка «Телесница». Так и хочется заорать: «Вы что, завтра ведь конец света!»

Едем по тротуарам Бродвея и развлекаемся чтением вывесок.

– «Американские наряды», – начинает Донна.

– «Жажда платья», – подхватывает Питер.

– «Макдоналдс», – продолжает Донна.

– «Обувной сундучок», – не отстает Умник.

Неужели вся эта ерунда когда-то имела для нас значение? Трогала сердца? Теперь старые названия звучат будто слова заклинания. Будто мы взываем к душам усопших предков. Магазины – точно бесчисленные святыни забытых божков, до сих пор требующие дани. Словно тысяча имен мертвого бога.

– Меню номер четыре, пожалуйста, с «колой», – вырывается у меня.

– Я принесу, – отзывается Питер. Потом добавляет: – До апокалипсиса я был вегетарианцем. Сейчас не до жиру. Теперь я всеядный. Ем все.

– А все ест нас, – говорит Донна.

Черепашьим темпом едем дальше на север.

– А вы видели, что за нами крадется Пифия? – спрашивает вдруг Питер.

Я уже заметил сзади невысокую фигурку, порхающую от укрытия к укрытию.

– Ее хотят съесть собаки, – сообщает Питер.

Свора трусит за фигуркой по пятам, втягивает носами воздух и предвкушает добычу.

Останавливаю «Чикиту», выскакиваю на улицу и оглядываю здания вокруг – нет ли стрелков.

Невысокая тень кидается за такси.

– Она вроде как ниндзя, да? – не унимается Питер.

– Ниндзя – японцы, – поясняю я. – А она китаянка. Считает себя носителем традиций Шаолиня.

Пифия получила свое имя довольно забавно. Ее отец преподавал в моей школе кунг-фу и тай-чи. Я упоминал, что в Учебном центре царила идеология хиппи? Так вот, Пифия решила, будто должна унаследовать отцовский титул – хоть росту в ней от силы полтора метра и худая она, как гончая, – и попросила называть ее «Сифу», что в переводе с мандаринского наречия означает «учитель, наставник». Кто-то из ребят воскликнул:

– Как? Сифия? А, пифия! Ура, у нас появилась своя прорицательница, прям как в «Матрице»!

С тех пор имя к ней так и приклеилось.

– Выходи! Яви себя миру! – кричит Питер. – Я вот о своей ориентации, например, всему миру раструбил, – тихонько добавляет он.

Пифия удивленно вскидывает голову – мол, неужели меня заметили?

Я машу ей, чтобы подошла.

– Слушай, – начинаю. – Спасибо за то, что хочешь помочь. Но очень уж ты… как бы это сказать… маленькая.

– Ты меня плохо знаешь, – с непроницаемым лицом заявляет она.

– С удовольствием узнаю тебя получше. Когда вернусь. А пока давай отвезем тебя домой.

– Нет, – не соглашается Пифия. – Я могу пригодиться.

Так, к голосу разума эта пигалица глуха. Обратимся к силе. Я кладу руку Пифии на плечо. Теперь из-за нее придется возвращаться, вот досада!

Неожиданно мое запястье оказывается у Пифии в руках, она заламывает мне пальцы, и тело пронзает дикая, невыносимая боль. Я спотыкаюсь, девчонка лупит меня по ногам, те подкашиваются, и в довершение я получаю удар по горлу игрушечными маленькими пальчиками, сейчас напоминающими когтистую птичью лапу.

Дыхание возвращается ко мне небыстро.

– Черт, сестренка… – бормочет Питер.

– Я могу пригодиться, – повторяет Пифия.

Донна поднимает меня с асфальта. С трудом сдерживает смех.

Я, согнувшись в три погибели, тычу вверх указательным пальцем – мол, внимание, речь держать буду.

– Добро пожаловать в команду, – выдавливаю из себя.

Теперь и у нас есть свой хоббит.

Донна

Проезжаем бывшую школу Питера, Стоунволл, на
Страница 12 из 15

Астор-Плейс. Здесь учились старшеклассники геи, лесбиянки и трансгендеры, к которым в «нормальных» школах относились хреново.

Питер. Старая добрая альма-матер.

Я. Клевое заведение было?

Питер. А то! Гейское-гейское, веселей не придумаешь. Занятие по дизайну интерьеров, изучение мюзиклов, а на третьем уроке – дискотека. Потом у лесбиянок – урок кройки и шитья. (Задумывается.) Да нет, обычная школа. Только не травил никто. По крайней мере за то, что ты – гей. Скорее, могли травить за то, что недостаточно гей.

Я. Ну… теперь-то стало лучше, да? В смысле, народу уже типа недосуг гомофобией страдать.

Питер. Точно. Ура. Я всегда говорил – нам дадут жить спокойно, только когда мир сдохнет.

Решаю сменить тему и спрашиваю у всех:

– Слушайте, а вам задавали рассказ «На реках Вавилонских»?

Джефферсон. Это который про парня из будущего? Он попадает в таинственный город, разрушенный после Третьей мировой войны. А город подозрительно напоминает Нью-Йорк.

Пифия. Ага. Мы его как раз читали. Ну, перед Случившимся. Прикольно было.

Я. Самый крутой апокалипсис – в фильме «Безумный Макс 2: Воин дороги».

Джефферсон. Ты у нас просто перекати-поле.

Питер. А мне всегда зомби нравились. Но те, что медленно бродят. Которые бегают, сильно страшные.

Я. А как вам «Бегство Логана»? Мы с вами типа такие Логаны. У них там все классно, только в тридцать пять лет людей убивают.

Питер. В тридцать пять? Старики!

Пифия. Мне нравятся разные суперспособности. Вроде теликинеза.

Я. Да уж. Наш апокалипсис – отстой. Кругом воняет, и у нас ни суперспособностей, ни крутых наворотов типа ховерборда. (Кричу в кабину.) Эй, Умник, почему ты не умеешь делать ховерборды?

Умник. Законы физики не дают.

Я. А, и ты отстой.

Умник (обиженно). Я не отстой.

Я. Не парься, Ум. Я пошутила. Шутка юмора. Сарказм. Короче, говорю то, чего на самом деле не думаю.

Умник вытирает лицо. Он часто так делает – будто не вытирается, а прячется. Типа: «Ну что за напряг выуживать из ваших слов настоящий смысл! Утомили».

До самой церкви Грейс-черч, где дорога забирает левее, на улицах спокойно. Питер стучит по крыше кабины, и Джефф останавливается.

Питер. Пойду замолвлю за нас словечко перед Патроном.

Джефферсон. Некогда.

Питер. Да ладно, все у нас пучком. Зомби не пристают, пули не летают.

Я. С чего ты взял, что Бог на тебя внимание обратит? И что он вообще, блин, существует?

Питер. Хуже не будет. Аргумент Паскаля. Если ты веришь в Бога, а его нет, все равно помрешь и про ошибку свою не узнаешь. Но если он есть – та-дам! Джекпот твой.

Джефферсон. Ладно.

Питер. Спасибо, шеф. Я мигом.

Он отдает мне свою арматурину и выпрыгивает из пикапа.

Двери церкви большие, деревянные и закрытые. Кто-то краской написал на них на латыни: Quem Quaeritis in Sepulchro, O Christicolae?[2 - Кого вы ищете во гробу, о христианки?]

Питер подходит к этим огромным деревянным дверям и распахивает их.

И тут… Ужас. Из церкви вырывается зловоние – не запах даже, а ощущение, толчок.

В приоткрывшихся дверях видны люди. Море людей. Везде – на скамьях, в проходах. Мертвые тела прижаты друг к другу так плотно, что до сих пор стоят. Будто все они рванули в небесное консульство, да так и не получили разрешение на въезд.

Питера скрючивает и начинает рвать. Остальные застыли как вкопанные.

Я выпрыгиваю из машины и вместе с Джефферсоном с трудом закрываю двери.

Все молчат. То есть мы, конечно, похожее уже видели. Сейчас, если у тебя есть глаза, таких кошмаров насмотришься – ой-е-ей. Народ умирал за обеденным столом целыми семьями – как на неправильном Дне благодарения с картины Нормана Роквелла. Взрослые на коленях стариков-родителей. Я как-то зашла в центр йоги, так там люди, короче, раскатали маты и медитировали до самого конца.

Новая поза – поза трупа.

Однако Питеру такое в новинку. И что теперь делать с этим его экзистенциальным кризисом?

– Глянь, Питер, ну и название! – Я, как дура, тычу пальцем в китайский магазин через дорогу. – «Счастливчик Хер».

Но Питер сидит на бордюре и пялится в никуда.

Подходит смущенный Джефферсон, кладет руку Питеру на плечо, опускается рядом.

Питер. Я-то думал, он просто о нас забыл. Так, затерялись где-то в большом кармане. Но теперь… Он нас вышвырнул. К черту на кулички.

Судя по его тону, имеется в виду «Он» с большой буквы.

– Аргумент Паскаля, дружище, – улыбается Джефферсон. – Посмотрим, чем дело кончится.

Питер медленно кивает, глубоко втягивает ноздрями воздух и встает.

Пора на борт.

Жуткое предзнаменование. Хочу домой, в свою лачугу, читать старый «Пиплз». Но… Письмо.

Вашинг оставил мне конверт. Типа: «Не вскрывать, пока не умру». Господи, почерк такой неразборчивый, типа Вашингтон карябал не той рукой. Хотя суть ясна. Будь рядом с Джефферсоном. Заботься о нем. Люби его. Чего он от меня хочет? Раз – и полюбила? То есть я-то Джеффа, конечно, люблю. С пятилетнего возраста. Но есть любовь просто и Любовь с большой буквы.

Есть ведь?

В общем, я теперь Джефферсоново прикрытие. И это главное.

Джефферсон

Юнион-сквер лучше бы объехать, но после вестсайдского пожара боковые улицы с Десятой по Тринадцатую заблокированы машинами, разлагающимися телами и обломками зданий. Вот вам и обратная сторона путешествия на «Чиките» – ей нужна свободная дорога. Может, расчистить себе путь на запад и получилось бы, но выходить из пикапа здесь опасно – случись что, прорваться на тесных улицах нам будет трудно.

Юнион-сквер – это нечто.

Когда все пришло в упадок, и электричество исчезло, на площади собралась уйма народа. Скауты, не теряющие надежды. Свечи, косячки с марихуаной, вегетарианские запеканки. Потом появились и заиграли барабанщики. Их приходило все больше: конгеро из Восточного Гарлема отбивали ритм на высоких латиноамериканских барабанах-бочках, рокеры из Ист-Виллидж гремели ударниками, уличные музыканты молотили по перевернутым пластмассовым ведрам из-под краски. Чем сильнее свирепствовала Хворь, тем шире и шире становился людской круг – словно город пытался доказать, что его сердце по-прежнему бьется.

Люди стекались отовсюду. И барабанили. Даже те, кому медведь на ухо наступил. Барабанили, барабанили – точно отпугивали злых духов. Не останавливались ни на минуту, а когда Хворь брала над ними верх, валились на свои барабаны и умирали.

Барабанный бой на Юнион-сквер не смолкает никогда. Ночи без автомобильного шума сейчас такие тихие – разве что собака залает или кто-то вскрикнет. И если ветер дует в нашу сторону, он доносит ритм барабанов на Вашингтон-сквер. Кое-кто называет этот неумолкающий ритм зловещим. Как призывы неприкаянных душ.

А мне нравится. Я даже поймал себя на забавном суеверии: когда стук барабанов умолкнет, наступит настоящий конец света.

И все же ехать через Юнион-сквер без особой необходимости я бы не стал. Там полно чужаков. А чужаки означают риск.

Приближаемся. Барабанный бой становится громче. «Нью-йоркские костюмы» (народ часто разживается здесь нарядами), «Зен-гриль», «Распродажа DVD» (в основном порно), салон красоты «Стиль жизни».

– Ты еще помнишь, что такое стиль жизни? – спрашиваю у Умника. – Когда все кончится, обязательно выработаю себе крутой жизненный стиль.

Умник редко считает нужным отвечать на то, что ему говорят. Я слышу:

– Хорошая подборка
Страница 13 из 15

шахматных учебников.

Это он про проплывающий справа книжный магазин «Стрэнд». «Книжные полки длиной в 18 миль», – гласит хлопающий по стене баннер.

Барабаны все громче. Над кронами деревьев, напоминающими головки брокколи, вырастает Эмпайр-стейт-билдинг. Интересно, видит ли меня оттуда Старик?

Ей невозможно противостоять, этой синкопе сотни разрозненных перкуссий. Умник начинает что-то отстукивать на дверце. Донна ритмично бьет ладонью по крыше кабины. Наверное, вот так же барабанили на улицах древние римляне, когда их империя катилась в тартарары.

Донна

Раньше, до того, как наступил великий трындец, имелась у нас такая штука – общественный договор, кажется. Мол, давайте относиться друг к другу клево, не то нас ждет полный бардак. Речь, конечно, не о рае на земле. А о том, что так жить проще. Это срабатывало даже с теми, кого видишь первый и последний раз. И с теми, кто в твою сторону головы не повернет. Кругом были сплошные «пожалуйста», «спасибо», «простите-извините». Кто первый поднял руку, тому и достается такси. Ну, вы поняли.

Так вот, в наше время общественный договор задвинули куда подальше.

В результате неизвестно, чего ждать от чужаков. Отсюда – легкий мандраж на подъезде к Юнион-сквер.

На ступеньках у круглого металлического киоска, похожего на шляпу для сафари, сидит толпа барабанщиков. Они нас замечают. Белый тип с длинными крысиными дредами на секунду застывает и вновь начинает колотить по самому большому барабану – такие есть у японцев, огроменные, на специальной подставке, на них еще играют ребята в памперсах. Джефферсон наверняка знает название. БУМ. БУМ. БУМ. Остальные барабаны на миг глохнут – местные буравят нас глазами.

И я, в общем… Я всегда за самовыражение, но от этих барабанщиков шизею. Они, блин, пользуются стуком чаще, чем словами. Их барабаны переговариваются между собой, а я, е-мое, такого языка не понимаю!

Да и выглядят барабанщики прям выходцами из ада. Стиляги-хипстеры, умерщвляющие плоть. Курят без остановки, поэтому глаза у них красно-желтые, как бильярдные шары. Тусят группами – я насчитала с десяток, не меньше – вокруг котелков и кальянов.

Короче, я наваливаюсь на кабину и тяну лыбу во весь рот, а сама палец держу на спусковом крючке М2, мол: «Здоро?во, ребята! Балдежно тут у вас! Гляньте, какой у меня пулеметик!».

Мы забираем вправо и начинаем объезжать площадь. Боже, сколько их тут! Жуткие типы стоят и сидят вдоль дороги, подпирают каменный парковый парапет.

Они не спускают с нас глаз, а барабанный бой снова нарастает; сложный быстрый перестук звучит сейчас совсем не так, как раньше.

Я. Будь начеку, Питер.

Питер улыбается и кивает, а сам машет толпе рукой и постукивает своим металлическим прутом по кузову пикапа.

Лицо Пифии непроницаемо, но взгляд ничего не упускает.

Когда мы проезжаем половину площади, барабанщики отступают. Ура!

Нет, не ура.

Путь нам преграждает сгоревшая фура. Минуту назад ее здесь не было.

Над низкой парковой оградой появляются оружейные стволы.

Бой барабанов опять меняется.

Я. Джефф, смотри!

Джефф. Вижу.

Он дает газу и резко бросает «Чикиту» на разделительную полосу между заблокированным участком и свободной дорогой справа.

В эту секунду барабаны умолкают.

И начинается стрельба.

Тук-тук-тук, стучат пули об усиленную обшивку пикапа – как яблоки по жестяной крыше. Мы с Питером валимся на пол. Летят с грохотом камни из-под колес. Свистят стрелы.

Я открываю огонь из М2, и тот ПЛЮ-ПЛЮ-ПЛЮет патронами в сторону парка. Патроны такие мощные, что пулемет чуть не выскакивает у меня из рук. Он срезает верхушку у дерева. Взмывает в небо почтовый ящик, изрыгая забытые в нем письма.

«Чикиту» подбрасывает вверх, миг мы парим в воздухе и приземляемся на разделительной полосе. Пифию вышвыривает из пикапа через задний борт.

Питер успевает ухватить ее за запястье. Она такая легкая, что Питер втаскивает ее назад одной рукой. Второй он молотит прутом барабанщика, который вырастает над задним бортом, чудом спасшись от моего пулеметного обстрела.

Мы уже на восточной дороге, от площади нас прикрывает полоса кустарника, и тут справа, в детском магазине, обнаруживаются вооруженные хари. Теперь нас обстреливают из-за развалин стены, на которой нарисованные человекообразные муравьи волокут с пикника кусочки арбуза.

Я поливаю детский магазин патронами пятидесятого калибра, те выгрызают из каменных пилястр внушительные куски, обрушивают какую-то штуку слева от витрины на головы стрелкам. Вжик-вжик-вжик! – сыплются дождем вокруг нас гильзы, падают в кузов. Одна врезается в меня, обжигает кожу.

И тут Питера ранят.

Он стонет и валится на пол, зажимая щеку рукой. Оттуда хлещет кровь.

А нас уже атакуют сверху.

С крыш летят кирпичи, стекло, игрушки, что-то еще.

На кабину падает детская бутылочка, оттуда выплескивается огонь.

Порадуйте своего малыша вкусным коктейлем. Молотова.

Джефферсон лупит по тормозам, машина идет юзом. Умник высовывается из окна и спокойно, методично поливает горящую бутылку из огнетушителя.

– Валим отсюда! – ору я Джефферсону.

Тот умудряется вывести пикап из заноса и дает газу. «Чикита» прыгает вперед, врезается в бушующее море барабанщиков.

Все, выбрались. Барабанщики отстали. Нас вынесло из толпы, и дальше, дальше. Мимо отеля «Дабл-ю», мимо аптеки «Си-ви-эс», на Парк-авеню.

Я откатываюсь от пулемета и изо всех сил прижимаю руку к Питеровой голове, чтобы остановить кровотечение. Моя собственная кровь пульсирует в венах: пумм-пумм-пумм. Грохот боя, урчание двигателя, звяканье стреляных гильз, стук моего сердца – барабанный бой не умолкает никогда.

Джефферсон

Аптека «Дуэйн Рид» на Двадцатой улице выглядит вполне прилично, и я останавливаю «Чикиту». Мы с Донной пересаживаем Питера в кабину, а Умник с Пифией идут в здание за лекарствами.

Питеру отстрелили половину правого уха, теперь на этом месте рваная рана. Донна зажимает ее рукой; похоже, кровь остановилась. Донна роется в своей сумке, обрабатывает рану «Бетадином», потом мажет «Неоспорином».

Питер держится молодцом. Когда не морщит лицо от боли, улыбается.

– Буду теперь вводить в моду образ одноухого, – шутит он.

Я обхожу кругом «Чикиту», обозреваю ущерб. Множество дырок в кузове. Шинам тоже досталось. Водительское окно разбито. Я поправляю зеркало заднего вида, и из внутренней обшивки выпадает покореженная пуля двадцать второго калибра. Еще пару сантиметров – и была бы она у меня в черепе.

Краска на крыше обгорела, в черном пятне – расплавленная соска.

Под ногами у меня валяется кукла, а в ее рюкзачке обнаруживается невзорвавшаяся М-80 – пока она к нам летела, фитиль погас.

Выбрасываю из кабины стреляные гильзы, проверяю пулемет. Донна – молодец.

Что ж, все неплохо, пойду взгляну, как дела у Пифии с Умником.

Внутри, конечно, полный разгром. Во время Хвори в аптеках было настоящее столпотворение. Поначалу охранникам еще удавалось выстраивать посетителей в очереди, но потом начались драки. Сейчас в каждой аптеке найдется парочка бедняг, умерших от огнестрельной раны или от тяжелого удара по голове. Вот и здесь я пулей пролетаю мимо скелета, сжимающего в руке бутылочку «Найквила».

Когда закончилась Хворь, началось мародерство. Из
Страница 14 из 15

больниц и аптек выносили любые наркотические препараты. Даже не мечтайте достать сейчас оксикодон или «Робитуссин». Некоторые предприимчивые граждане организовали на Манхэттене небольшие метамфетаминовые лаборатории, так что «Судафеда» тоже днем с огнем не сыщешь.

Я пробираюсь, как в густой траве, в куче вывернутого с полок товара. Памперсы, слабительные, зубные щетки, стельки, ошейники для собак, лекарства от изжоги, презервативы, очки, флоссы, помада, кухонные разделочные доски из экологически чистых материалов. Хлам.

Ни Пифии, ни Умника не видно.

Сворачиваю к прилавку. За ним стоит автомат выдачи таблеток – шкафчик со множеством ячеек, откуда клиентам насыпали нужное количество препарата. Иногда эти автоматы остаются целыми-невредимыми: мародеры часто так взвинчены, что обращают внимание только на коробки с вожделенными надписями. А ведь именно здесь, за прилавком, фармацевты хранили самые востребованные лекарства.

В одной из ячеек лежат полупрозрачные оранжевые капсулы. «Аддерал».

«Аддералом» лечили синдром дефицита внимания. Школьникам их выписывали чуть ли не при каждом чихе. Препарат улучшает умственные способности, а в качестве побочного эффекта вызывает у «больного» ощущение собственной важности и эйфории – часа на четыре. Так что его перепродавали страждущим из-под полы.

Выгребаю из ячейки все таблетки.

На боковой полке под грудой мусора нахожу мазь «Бактробан». Сую в карман и возвращаюсь к «Чиките».

Вдруг в просвете между стеллажами замечаю Пифию. Она стоит у стены и плачет.

– Ты поранилась? – спрашивает Умник. В руках у него упаковки с батарейками.

– Нет. Просто… испугалась, что вы меня бросите.

– Так Питер же тебя удержал. – Умник в недоумении.

– А если бы не удержал? – всхлипывает Пифия. – Вы бы за мной вернулись?

– Ну… нет. Ты ведь все равно умерла бы. Зачем же и остальным погибать?

– А я бы за тобой вернулась! И за остальными тоже. И вы должны так делать.

– Понятно, – говорит он. Без всякого выражения.

Молодец. Умеет утешить.

Неужели между ними что-то есть? Тогда Умник дал маху.

Я, как обычно, даю себе обещание: признаться Донне в своих чувствах. Скоро.

Наверное, завтра.

Нет. Сегодня. Скажу ей сегодня. Завтра может и не быть. Вот только останусь с ней наедине.

Пойду отнесу Донне с Питером лекарства.

Донна

Пока я вожусь с его ухом, Питер скулит и ноет. Ну и неженки эти мальчишки! Зато в кино – крутые дальше некуда. Что бы они запели, если б им пришлось выталкивать из своей задницы арбуз?

Говорят, именно на это похожа боль при родах.

Самой-то мне узнать не придется.

Так, выдавим «Бактробан», потом – особая фишка Донны! – суперклеем присобачим рваные остатки уха к хрящу. Залепим все клейкой лентой, и вуаля! Оригинальная перевязка ручной работы готова. Марта Стюарт со своим домоводством тихо отдыхает.

Джефферсона еще потряхивает после нашего маленького приключения на Юнион-сквер, поэтому за руль он пускает меня. Однако глаз не сводит – типа не сильно верит в мои водительские способности. Умник, Пифия и Питер устраиваются сзади. Когда Умник падает рядом с Пифией, та пулей перескакивает от него подальше, к другому борту. Чудеса прям.

После засады на Юнион я объезжаю Грамерси-парк и Мэдисон-сквер стороной. Эмпайр-стейт-билдинг оставляю слева. Хватит швырять на нас с крыш всякое дерьмо, а уж с сотого этажа, блин, – тем более не надо.

По пути встречаются одиночки. Ведут они себя по-разному. Кто-то ныряет в ближайший дверной проем. Кто-то не успевает и топает дальше по дороге. А парочка нам даже помахали.

Какой-то парень говорит по мобильнику. Тьфу ты, нет! Он просто чокнутый. Раньше все было наоборот. Увидишь, короче, такого кадра, который трепется не пойми с кем, и думаешь – шизанутый, а он на самом деле акции впаривает, а не с пришельцами общается.

Телефоны нынче – все равно что… как это?.. фантомные конечности. Типа тебе что-нибудь ампутировали, а ты чувствуешь. Сколько раз замечала: болтаешь с кем-нибудь, а он опускает голову вниз и начинает пальцами перебирать. Народ мечтает эсэмэситься, проверять почту, лазить в Инете – да что угодно, лишь бы не торчать постоянно в реале. Жалкое зрелище.

Я поглаживаю в кармане закругленный корпус «айфона». Там еще есть немножко заряда.

Мы катим мимо банков и автобусных остановок; мимо невзрачных домишек и больших величественных зданий с резными мраморными дверями и немигающими горгульями. Выглядывает солнце, я врубаю погромче музыку. Нарлз Баркли «Дальше и дальше». Дорога пуста, дует теплый ветерок, и на минуту кажется – мы обычные дети, которые поехали прокатиться на маминой машине.

Все подпевают. Впрочем, нет, Пифия и Умник молчат. Дружно надулись и сидят мрачные. Остальные поют. Вот бы и правда уехать к морю и солнцу – дальше, дальше…

Библиотека на Пятой авеню, между Сороковой и Сорок второй улицами. Рядом с ней башни из стекла и песчаника: огромные антенны – как поднятый средний палец, «фак» всему миру. Деревья перед входом разрослись, и каменные львы типа притаились в листве, ждут, кого бы сожрать.

Странное дело – библиотека хорошо сохранилась. В городе, набитом руинами, дохлой техникой и всяким печальным хламом, она выглядит прям жутко. На ступенях – ни мусора, ни трупов. Флаги Нью-Йорка (имперского штата) и США (самой империи) как ни в чем не бывало болтаются на флагштоках.

Останавливаю «Чикиту».

Джефф. Кто-то должен остаться в машине.

Пифия. Я могу.

Я. Тебе нужно оружие.

Она дергает плечом и лезет к пулемету. Усаживается, скрестив ноги, рядом с ним на крышу кабины.

Я. Ты хоть стрелять-то из него умеешь?

Пифия. А ты?

Джефферсон. Ладно, ближе к делу. Мы ищем журнал «Вестник прикладной вирусологии» за май две тысячи десятого.

Я. Вау, это в котором триста семьдесят две модных летних тенденции?

Джефферсон (после многозначительной паузы – мол, не смешно). Заходим, выясняем, где хранится научная периодика, хватаем журнал, уходим. Каждые полчаса встречаемся здесь, у главного входа. Всем сверить часы.

Будильники, ясень пень, у нас есть. Мой – с «Хелло, Китти».

Джефф заявляет, что надо разбиться на пары. Я намыливаюсь идти с Питером, но Джефф отправляет Питера с Умником, а сам достается мне.

Топаем по каменным ступеням ко входу.

С одной стороны от него сидит на сфинксе толстый бородатый грек. С другой – полуголая дамочка с целлюлитом. Это – как же оно называется? – цоколь? Над самым входом торчат еще какие-то гречанки. Короче, антураж должен намекать, что мы на пороге древнего античного храма.

Хотя, если подумать, так оно и есть. Древний храм.

Под тремя высокими арками – двери; на каждой – висячий замок. Джефферсон мчит назад к пикапу, возвращается с кувалдой. Несколько тяжелых громких ударов – и замок на земле.

Огромный вестибюль отчетливо вздыхает, расправляя легкие. Мы заходим в величественный зал со спертым воздухом.

Кругом белый мрамор. Ненормальная тишина, ненормальная чистота. Ни тебе какашек, ни крови, ни мусора. Хочется назвать это место безмятежным.

Хочется – да не можется. Что-то здесь не так.

Звук наших шагов отражается от сводов и уходит к большой светлой мраморной лестнице.

Почему здесь никого нет? Громадное здание, удобное для обороны, никем не контролируемое, куча книг для
Страница 15 из 15

растопки… Поднимаемся на следующий этаж, кругом – ни души. Только мы.

Библиотеку облюбовали призраки.

Фигня!

Зажигаем фонари. Они отбрасывают на стены маслянистые тени. Начинает отдавать фильмом ужасов, но так все равно лучше, чем тащиться в темноте.

В пятне света отходим от лестницы и попадаем в длинный широкий коридор с огромными картинами на розоватых, в прожилках, мраморных стенах.

Все росписи – про чтение и письмо. Моисей и Десять заповедей. Монахи с отстойными прическами вручную переписывают книги. Шекспироподобный чувак с кошмарной бороденкой показывает книжную страницу какому-то богачу, а богач такой: «Хм-м» – типа сомневается. Другие персонажи, не такие легендарные. Выпуск газеты двадцатых или тридцатых годов. Девчонки с книжками на лужайке. Тема всех этих художеств, видимо, «Гип-гип-ура! Чтение живо в веках!».

Целиком поддерживаю. Раньше – до Хвори, в смысле, – мы с ума сходили по «Твиттеру», «Фейсбуку» и прочей фигне и швырялись словами направо-налево. Весь мир, блин, знал, когда ты сходил отлить. Нам было влом рожать мысли, достойные жить в веках. Люди решили, будто книги – штука бесполезная, а всякие гаджеты типа «Киндла» – улет и отпад. А ведь какое чмошное название – «Киндл»! Слово-то это означает «поджигать». Вот вам и скрытое послание от электронной книги: «А раскиндлю-ка я костер из сраных бумажных книжек».

Ну и где сейчас все эти технологии, которые должны были хранить кучу добра? Какой толк от них без электричества? Когда полетели серверы, вместе с ними улетучились статусы, твитты и блоги. Испарились, будто и не было их никогда; а ведь и правда не было – в реале. Люди запаниковали. Двадцать лет назад они слыхом не слыхивали про электронную почту, а теперь, значит, Интернет оказался жизненно важен для их душевного здоровья.

С книжками все по-другому. Книжки, они под рукой. Мысли могут храниться на бумаге веками. Понадобится тебе что-нибудь – вот оно, читай. Текст не нужно выцарапывать из воздуха или восстанавливать из центра хранения данных в каком-нибудь, блин, Нью-Джерси.

Так что последнее слово осталось за книжками. Через пять лет ни один черт не вспомнит наши с Джеффом сегодняшние приключения. Разве только сам Джефферсон запишет их в свой чудный блокнот, или какие-нибудь пришельцы считают информацию с наших костей. А вот Гек Финн будет сплавляться по Миссисипи вечно.

Разделяемся. Питер с Умником идут по коридору в одну сторону, мы с Джефферсоном – в другую, в зал каталогов имени Билла Бласса.

Большое прямоугольное помещение с деревянным павильоном посредине. Вдоль стен – тысячи великанских регистрационных журналов.

Джефферсон. Вот так искали книги в докомпьютерную эпоху. Находишь нужное тебе название в одном из этих толстых каталогов, пишешь его номер на маленькой синей карточке. Карточку отдаешь библиотекарю, а тот кладет ее в стопку с другими карточками и – в специальную капсулу, которая движется по пневмопроводу.

Я. Угу.

Джефферсон. Пневмопровод – от греческого слова «pneuma», дыхание.

Я. Угу.

Джефф тушуется.

Какой же он ботаник, просто прелесть. И краснеет, как девица.

Джефферсон один за другим вытаскивает с полок каталоги. Нужный журнал никак не попадается. Я разглядываю зал и поражаюсь чистоте. Ни пылинки!

Я читала, что пыль – это в основном частички человеческой кожи. Может, поэтому тут… Нет людей – нет пыли?

Джефферсон. Пойдем.

Он входит в дверь напротив той, через которую мы вошли. Над ней золотыми буквами выведено:

«Хорошая книга – драгоценный жизненный сок творческого духа, набальзамированный и сохраненный как сокровище для грядущих поколений»

Топаю за Джефферсоном через небольшой холл…

…и попадаю в самый прекрасный зал на свете.

Представьте себе пещеру из дерева и мрамора. Высокие арочные окна с металлическими балконами. Потолок – закатное небо с серо-розовыми облаками в коричневато-золотой резной рамке. На цепях, как перевернутые вверх ногами торты, висят гигантские люстры с лампочками в несколько ярусов. Бесконечные ряды длинных столов из дерева медового цвета; на них – золотые лампы. Посредине этого супервысокого, суперширокого пространства – маленький киоск, будто пограничная будка.

Я. Твою ж мать…

Джефферсон. Ш-ш-ш. (Улыбается.) Нельзя ругаться в библиотеке.

Я улыбаюсь в ответ.

Джефферсон вдруг серьезнеет.

Джефферсон. М-м, Донна… (Будто собирается попросить меня о чем-то грандиозном и никак не может решиться.)

Я (с подозрением, заметив его странное поведение). Что?

Джефферсон. В общем… ты ведь знаешь, мы знакомы уже давным-давно…

Я. И?

Джефферсон. И вот. Я хочу. Сказать кое-что. (Подавился, что ли?)

Я. Ну так… типа выкладывай.

Джефферсон. В общем, дело такое. (Кашляет.) Донна, я тебя люблю. То есть влюблен в тебя. Не знаю, есть ли разница. Просто хотел сказать.

Ой-ей.

Джефферсон

Ой-ей.

После моего признания в любви Донна сначала растерянно моргает. Потом у нее делается такое лицо, будто она решила, что я пошутил, и хочет рассмеяться.

– Серьезно? – спрашивает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/kris-vayc/mir-unyh-11033945/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Откровение Иоанна, глава 2 стих 4. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Кого вы ищете во гробу, о христианки?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.