Режим чтения
Скачать книгу

Крым. Большой исторический путеводитель читать онлайн - Алексей Дельнов

Крым. Большой исторический путеводитель

Алексей Александрович Дельнов

Большой исторический путеводитель

«Крым. Большой исторический путеводитель» – уникальная энциклопедия жизни полуострова за последние 2000 лет, рассказывающая о народах, населяющих его территорию, выдающихся личностях и важнейших исторических событиях начиная с первобытных времен и вплоть до исторического возвращения Крыма в состав России.

Какие племена изначально населяли территорию современного Крыма? Какие события происходили на полуострове во время господства Римской империи и в составе Золотой Орды? Что привело к образованию Автономной Крымской Советской Социалистической Республики и как полуостров пережил ужасный голод 1921–1923 гг.? Чем закончилась героическая оборона Севастополя в 1941–1942 гг. и какие решения были приняты на судьбоносной Ялтинской конференции в феврале 1945 года? При каких обстоятельствах произошло включение Крыма в состав УССР в 1954 году и что привело к референдуму о статусе Крыма 60 лет спустя, в марте 2014 года? Ответы на эти и другие вопросы о регионе с богатейшей историей и уникальной судьбой ждут вас в путеводителе Алексея Дельнова, написанном в неповторимом авторском стиле.

3-е изд., испр. и доп.

Алексей Дельнов

Крым. Большой исторический путеводитель

© Дельнов А., текст, 2015

© ООО «Издательство «Э», 2017

Вступление

Крым привлекателен уже по внешнему виду на карте. Помните, как у Николая Гумилева про Африку:

Ты, на дереве древнем Евразии

Исполинской висящая грушей.

Крым же изящен, он затейливым цветком, с волоконцем Арбатской стрелки распустился над Черным морем. Прильнув все к тому же стволу, Евразии и питаясь ее живительными соками.

А ведь сравнительно недавно, тысячелетий всего восемь назад, его как такового, как полуострова, узким черешком Перекопского перешейка связанного с материком, не было. Не было и Азовского моря, да и Черное было куда меньшим по размерам пресноводным озером. Крымская же земля была частью массива суши куда более плавного очертания.

Но вот произошел прорыв вод Средиземного моря через внезапно возникший пролив Босфор. То ли землетрясение, то ли подъем уровня Мирового океана вызвал напор воды, приведший к стремительному размыву перемычки. И разве в силах людского воображения представить, как 200 Ниагарских водопадов соленой воды низринулись в спокойную прежде озерную гладь. И так – несколько месяцев, пока уровни не сравнялись. А ведь на тамошних берегах жили люди, жили и беды на чаяли, и как круто изменилась жизнь тех, кто уцелел. Возможно, именно этот катаклизм послужил основой для предания о Всемирном потопе.

А давайте займемся немного моделированием. Представим себе мяч диаметром 130 см. Не совсем шарообразный, скорее «геоид вращения» – но это почти одно и то же. На поверхности этого мяча – легкая шероховатость. Пупырышки высотой не более 1 мм (1 мм – это Джомолунгма) и щербинки да вмятинки – тоже не глубже 1 мм (которая чуть глубже – это Марианская впадина). 2/3 поверхности чуть влажные, скорее опрелость какая-то (это Мировой океан). Чуть подморозило – льдышки, которые на полюсах, вбирают в себя влагу, и мяч сразу становится суше. Как во времена Ледниковых периодов. Припечет солнышко – наледь тает, и начинаются Всемирные потопы. Так где же наше место на этом огромном глобусе, «венцы творения»? Как мелких микробов, и под микроскопом не рассмотреть. Но эти микробы, то есть мы, творения Господни, мыслью своею и духом своим способны вместить в себя все это, и всю Вселенную, и все прошлое, настоящее и будущее. Впрочем, будущее сомнительно, в настоящем – «огромное видно на расстояньи». Так что давайте займемся историей. Она лучше всего позволяет нам прочувствовать собственное величие. Крым же – он как магический кристалл, в котором преломилась судьба всех народов Европы и Азии.

Хотя на наш крупномасштабный российский взгляд, казалось бы, всего-то 26 тысяч квадратных километров, немного больше половины Московской области, где тут развернуться? Но вспомним: греческая Аттика, со славными своими беломраморными Афинами, средоточием мудрости и красоты, раз в восемь меньше. Меньше Крыма и греческий же полуостров Пелопоннес, на котором уместилось когда-то не меньше десятка городов-государств, включая Спарту и Коринф. И хватало там места и для Олимпийских игр, и для Пелопоннесской войны, которую историк Фукидид считал мировой. Но главное даже не в этом, а в том, что эллины и их культура растеклись по всему свету, не миновали и Крым. Его много кто не миновал из тех, кто прогремел на весь мир.

А он и сам по себе, как та Греция, в которой все есть, – мал, да удал. Многое в истории полуострова определил его рельеф. На 70 % это равнина, степь, всхолмленная на востоке, на Керченском полуострове, и на западе, там, где Евпатория. На юге длинной грядой, вернее, тремя грядами протянулись Крымские горы – не очень высокие, но величественные. Без острых пиков, зато со многими ровными высокогорными плато – яйлами, удобными для скотоводов. Местами горы крутыми склонами обрываются прямо в море, но хватало места и для того, чтобы Южное побережье, помимо пляжей, прославилось гаванями, удобными приютами для греческих, римских, готских, византийских, генуэзских, турецких кораблей, виноградниками и прочим садоводством.

На полуострове могли уживаться, не очень мешая друг другу, и степняки с табунами своих коней, и землепашцы, и виноградари, и мастеровые горожане, и царственные особы со своими дворцами и резиденциями, и те, кто ждет милости от стихии морской и коммерческой, – моряки и торговцы. Увы, хватило место и для великих сражений. Хватит его и для любителей истории – очень хочется, чтобы эта книга стала для них дополнительным стимулом съездить в Крым.

Глава 1. Крым первобытный

Обитали здесь люди с самых первобытных времен, с древнего каменного века – палеолита. Палеолит, длинная вереница каменных тысячелетий. Впрочем, зачем мы их так? Просто это было так давно, что из обработанного человеческой рукой, кроме камней, мало что сохранилось. А в ход, несомненно, шло все что ни попадя, происхождения и растительного (от дубины и палки-копалки до органических красителей), и животного (кости, шкуры, жилы), и минерального (красная охра, например – ею посыпали покойника, чтобы заменила кровь в загробном существовании). Голова у людей работала что надо – одна непревзойденная пещерная живопись чего стоит. Возводя жилища из костей мамонта и прочих стройматериалов, порою комбинировали эти конструктивные элементы с такой смекалкой, что, пожалуй, им бы и кубик Рубика нипочем. Те же каменные орудия поражают своим разнообразием. Множество форм и размеров, соответствующих разным нуждам и разным технологическим операциям, для которых они предназначались. А получить их, кроме как из грубого куска кремня, было не из чего.

Действовали по методу Микеланджело: узрев в глубине глыбы потребное, отсекали все лишнее. Неспроста у пращуров объем головного мозга, этого интерфейса между душой и природой, был не меньше (а то и больше) нашего. Только служил он тогда по большей части для мышления образного, а не словесного. Людям была свойственна интуиция, доступная разве что величайшим из наших
Страница 2 из 43

современников. Они вживую чувствовали и душу камня, и душу дерева, и душу зверя. Это и было анимизмом: не верою, а уверенностью в одушевленности всего на свете.

Неандертальцам, по заверениям изучавших их черепа ученых, снились замечательно яркие сны. Наверное, так. В это легко поверить, если вспомнить, что в могиле юной неандерталки нашли не только ее останки, но и следы букетика цветов.

В Крыму, в пещере Чокурга (ныне – на территории Симферополя), обнаружено жилище людей палеолита, возраст которого определяется примерно в 45 тысяч лет. Здесь среди лесов (исчезнувших к нашему времени), на границе степи, обитали неандертальцы. Найдены кости пещерной гиены, дикой лошади, мамонта, пещерного медведя, гигантского оленя, первобытного быка, носорога. Обнаружены кремневые остроконечники и скребла, костяные орудия.

Самой ценной находкой стали редкостные наскальные рисунки, каждый полуметровой высоты: солнечный диск с лучами (возможно, объект поклонения), изображение мамонта и рыбы.

* * *

Потом была неолитическая (новокаменновековая) революция, когда человек, говоря словами Священного Писания, перестал «жать там, где не сеял». Перешел от хозяйства присваивающего (охоты, рыболовства, собирательства) к хозяйству производящему. Не бери только готовое, сумей сначала вырастить, дать жизнь – а уж потом можешь взять ее (глубже всех этим прониклись индоарии, в Ведах которых мир предстает всеобщим жертвоприношением).

Неолитическая революция привела к быстрому росту населения Земли. Правда, не сразу – за много тысячелетий привыкшие к привольному охотничьему существованию, люди, оказавшиеся в скученных оседлых поселках, должны еще были выработать правила санитарии и обрести иммунитет от болезней, сопутствующих новым условиям. А за это приходилось платить очень многими жизнями, особенно детской смертностью.

Как бы там ни было, если на начало перехода к производящему хозяйству на Земле обитало порядка 2,5 млн человек, то к концу VI тысячелетия до н. э. цифра составляла минимум 4 млн – при том, что «захваченных революцией» из них было не более 1,5 млн, а остальные 2,5 млн по-прежнему охотились и собирательствовали (прикидки академика В. П. Алексеева, разумеется, очень приблизительные). К середине же II тысячелетия до н. э. на планете проживало уже около 40 млн земледельцев и скотоводов.

Понятно, что люди вынуждены были расселяться из обжитых селений, причем в старых земледельческих центрах «Плодородного полумесяца» (в Нильской долине, на Кипре, на юго-востоке Малой Азии, на территориях будущих Финикии и Ассирии, в Месопотамии) свободных земель становилось все меньше. Миграции переселенцев охватывали все Средиземноморье, берега Атлантики вплоть до Скандинавии, Иранское нагорье, Закавказье и Северный Кавказ. Складывались новые расы, новые этносы, новые культуры (ставшие в наши дни археологическими).

Новые центры в скором времени сами порождали волны переселенцев, волны пересекались. Руслами рек (например, по Дунаю), другими удобными путями земледельцы двигались в глубь континентов и на берега новых морей. По ходу дела века перестали быть каменными, люди осваивали металлы: медь, бронзу (сплав меди с оловом), а там и железо.

* * *

Одной из возникших на берегах Черного и Азовского морей культур была Кеми-Обинская III тысячелетия до н. э. Она существовала на Кубани, на соседних приазовских землях, в Крыму – в северных предгорьях и на равнинной его части, в Нижнем Поднепровье. Культура названа по раскопанному в Крыму, близ Белогорска, кургану (неподалеку от знаменитой Белой Скалы). Исследователи считают, что люди, создавшие культуру, были выходцами с Северного Кавказа, а в Крым попали через Керченский пролив (Северный Кавказ в ту эпоху был развитой металлургической провинцией).

Культура эта энеолитическая – медно-каменная, т. е. ее носителям была уже знакома медь, но большинство орудий и прочих изделий изготавливались еще из традиционных материалов (поблизости как раз находились выходы высококачественного кремня). Использовали кавказского происхождения топоры, тесла, шилья, ножи. Изготавливали простейшую глиняную посуду (без гончарного круга).

Люди жили в поселениях из домов земляночного типа, двускатные крыши которых опирались на деревянные столбы. Занимались земледелием, но больше скотоводством: разводили овец, крупный рогатый скот, лошадей (вероятно, и как тягловых, и на мясо). Обеспечивали себе неплохой досуг: обнаружены примитивные костяные коньки и игральные кости.

Интересны погребения кеми-обинцев. Вырывалась прямоугольная яма, дно которой устилалось галькой, ракушками и известью. Стены обкладывали хорошо подогнанными друг к другу каменными плитами или деревянными чурбаками. На них наносился узор из прямых и волнистых линий, при этом использовалась красная, черная, реже – белая краска. Возможно, это была имитация ковра.

Покойника укладывали в «позе эмбриона»: на боку или на спине с подогнутыми к животу ногами. Снаряжали в дорогу: клали рядом посуду, всякий инвентарь из кости и металла. После этого камеру перекрывали, щели тщательно замазывали глиной и делали сверху земляную насыпь.

Если покойный был лицом значительным, на насыпи устанавливалась каменная стела (зарытый в землю одиночный камень-менгир) – с условной головой, с обособленными изображениями деталей лица и кистей рук, с высеченными внизу изображениями животных, людей, оружия, орудий труда.

Одного усопшего почтили стелой явно фаллической формы. Никакой насмешки в этом не было: пиктограммы большинства первобытных народов, изображающие мужчин, охотников и воинов, представляли их в состоянии эрекции – с магической целью и как дань уважения доблести и животворящей силе персонажа.

Магическое содержание нес и кромлех, круг из камней, выкладываемый иногда вокруг кеми-обинских захоронений. Камни и сами по себе обычно одушевлялись первобытными людьми, наделялись таинственной силой, положенные же в круг, они выполняли функцию оберега: или защищая покойного от злых сил, или живых сородичей от него самого – ведь душа покойника непредсказуема, она может повести себя совсем не так, как вел при жизни ее обладатель.

Мы не знаем, какие обряды совершались над могилой. Наверное, были и жертвоприношения, и мольбы о душе покойного и к ней, и погребальная тризна. Но и так налицо зачатки того, что в несколько иных формах и больших размерах сооружалось в последующие века и что можно видеть в степи и посейчас: «каменных баб», курганов с вожделенными для археологов (и черных копателей) погребальными камерами.

Глава 2. Индоевропейцы

В эпоху бронзового века (а может быть, начиная с более ранних времен) в Северном Причерноморье и близлежащих краях происходили важнейшие для всего человечества события: сложилась, а где-то с начала III тысячелетия до н. э. стала распадаться праиндоевропейская общность народов. Составлявшие ее племена, распространяясь по огромным пространствам Евразии, становились инициаторами этногенеза множества новых племен и народов, говоривших на языках, имеющих в основе своей праиндоевропейский язык. В наши дни на этих языках в Старом Свете говорят народы от Исландии до Индии, это языки романские, германские, греческий,
Страница 3 из 43

славянские, албанский, персидский, таджикский, пушту, хинди и многие другие. Благодаря распространению английского, французского, испанского, португальского языки индоевропейской семьи преобладают повсюду и в Новом Свете.

Где начала складываться праиндоевропейская общность – вопрос дискуссионный. Но что здесь протекала значительная часть ее истории (или истории большинства входивших в нее народов) и отсюда после ее распада исходили передвижения составлявших ее племен (получивших собирательное название индоевропейцев) – считается почти доказанным. Да и возникла она скорее всего с большой долей вероятности все-таки именно здесь.

На границе лесостепи и степи сложились наиболее благоприятные условия для встречи и взаимопроникновения, т. е. для участия в совместном этногенезе племен «преимущественно земледельческих» и «преимущественно скотоводческих», да и присутствие рядом лесных жителей, «охотников по преимуществу», тоже не было лишним (в реконструируемом праиндоевропейском языке очевидны угрофинские влияния). Природное многообразие: леса, степь, большие реки, плодородные земли, близость кавказских металлургических центров (ведь на дворе уже был бронзовый век) – все это способствовало тому, чтобы племена с различным хозяйственным и общественным укладом при встрече ужились бы довольно мирно, без особых конфликтов – и породили бы новое этническое качество. Многие историки считают наиболее вероятным местом такой встречи область между Средним Днепром и Средней Волгой, а в качестве одного из археологических эквивалентов называют сложившуюся к 4500 г. до н. э. Средне-Стоговскую археологическую культуру.

Огромное значение для будущего имело то, что какие-то участники этногенеза «занесли» сюда ген толерантности к лактозе, который возник где-то в Северной или Центральной Европе около 5000 г. до н. э. Ген этот обеспечивает человеческому организму хорошее усвоение молочного сахара, а попросту говоря, возможность пить без нежелательных последствий коровье молоко. В будущих миграциях это давало индоевропейцам хороший шанс в борьбе за выживание – целая семья могла благополучно перезимовать благодаря одной корове. Если у большинства современных европейских народов процент не переносящих лактозу колеблется где-то между 10–15 % (у русских 16 %), то у южных индийцев (неиндоевропейцев – дравидов) он составляет 70 %, у китайцев 93 %.

Климатические неурядицы здесь имели место быть, но не катастрофического уровня, скорее, не позволяющие благодушествовать, побуждающие к действию и предусмотрительности. Возможно, именно здесь, среди праиндоевропейских (или ранних индоевропейских) племен, впервые в истории произошло одомашнивание лошади.

Поблизости находились старинные высокоразвитые земледельческие культуры Северо-Западного Причерноморья (Триполье, Кукутени) и Северного Кавказа (Майкопская, Кобанская), носители которых тоже отчасти участвовали в этногенезе праиндоевропейцев, а главное, у них можно было многое позаимствовать. Здесь было явственно и дыхание великих цивилизаций Древнего Востока (в поселении Трипольской культуры была найдена шумерская печать, не исключено также, что замысловатые черточки-рисунки на глыбах песчаника Каменной могилы, что в Запорожской области Украины, – это шумерские письмена).

Если же праиндоевропейские племена враждовали между собой (без этого никак было не можно), то это не были войны на уничтожение (или были таковыми крайне редко). Примем в соображение, что «скотоводы по преимуществу», люди обычно более воинственные и в процессах этногенеза стремящиеся занять главенствующее положение, сами не могли обойтись без занятия земледелием, у них после победы вряд ли могла появиться мысль очистить земли от местного населения под пастбища для своего скота. Вопреки знаменитой «курганной гипотезе» Марии Гимбутас, археологических свидетельств погрома, учиненного индоевропейскими племенами при их расселении по Старой Европе после распада общности, не обнаружено, а ведь это расселение происходило среди чужеродных народов.

В результате праиндоевропейцы и их потомки в большинстве своем были людьми переимчивыми, умелыми, практичными (их многочисленные божества – помощники во всем и повсюду, на пашне, на пастбище, по дому, во всей жизни семьи), боевитыми. С жизнестойкой общественной структурой, когда главенствовали – управляли и обеспечивали победу на поле боя (командовали) – профессионалы или по крайней мере полупрофессионалы. У них была высокоразвитая материальная культура, богатая культура духовная (то, что мы читаем в германских эддах, ирландских легендах и русских сказках – в значительной мере от тех времен). И – могуч и велик был их праиндоевропейский язык. Существовавший всегда, представляется в виде совокупности диалектов, иногда, возможно, с трудом взаимопонимаемых.

Где-то за три тысячи лет до новой эры произошел перегрев общности. Возможно, сказались внутренняя напряженность, проблемы с климатом, тяга к перемене мест, в немалой степени связанная с одомашниванием лошади. Постепенно отдаляясь, обособились постобщности индоевропейцев. Какое-то время в тесном контакте друг с другом жили племена, в будущем участвовавшие в этногенезе греков, фракийцев, фригийцев, даков, македонцев, армян, а также арийские племена (протоиранцы, от которых пошли многочисленные народы иранского корня, и протоиндоарии). Другую группу составили потомки славян, германцев, иллирийцев, балтов и других народов. Все постобщности перечислять не будем. Постепенно все они тоже распадались и расходились навстречу своим историческим судьбам. Тяжелее всех на подъем оказались славяне – или, лучше скажем, они больше всех привязались к родным местам.

Для нашей крымской тематики пока особенно важны арии. Они, двинувшись на восток, по пути завраждовали между собой и где-то около 2000 г. до н. э. разделились на две группы (предположительно в Средней Азии). Одни, не устрашась Гималаев, направились в Индию – и получили впоследствии у историков имя индоариев.

Другие, иранцы, сами себя любили называть просто ариями – «благородными». Скромно и содержательно. Часть из них со временем оказалась в Передней Азии на Иранском нагорье, обосновалась в Средней Азии. Некоторые из народов Средней и Центральной Азии и сейчас говорят на языках иранской группы – например, таджики, пуштуны и некоторые другие народы Афганистана. Другие со временем иранские языки утратили, подвергшись тюркской экспансии. При этом стали в большинстве своем хорошо нам знакомыми смугловатыми брюнетами, тогда как индоевропейскую их основу антропологически можно было отнести к среднеевропейскому и восточноевропейскому типу, с большой долей светловолосых и светлоглазых индивидов (каковыми были, например, киммерийцы, скифы, сарматы – народы, с которыми мы скоро встретимся).

Что же касается остальных иранских племен – они предпочли кочевой образ жизни. Уже в «Авесте», священной книге их оседлых собратьев, встречаем мы слова осуждения для этих грубых людей. В своих оргиастических ритуалах и пиршествах бессмысленно истребляющих массу скота – неумеренно принося его в жертву богам в пьяном неистовстве под
Страница 4 из 43

воздействием священного напитка хаомы (из похвальбы или когда просто отказывали тормоза). В массе своей они избрали путь навстречу солнцу, добрались аж до Алтая, Памира, современного китайского Синьцзяна.

Вот они-то нам интереснее всего. Потому что, расселившись на бескрайних просторах евразийской Великой степи, не раз оглашали их стуком копыт, боевыми кликами и свистом стрел. Несколько веков – в тамошних дальних далях, а потом у азовских и черноморских берегов, в Крыму, на Кавказе, по всей Передней Азии, – когда вернулись поближе к местам своего появления на свет буйные кочевые племена. Киммерийцы, скифы, сарматы – это те, кому Крым особенно приглянулся. А еще через века им на смену, по проложенным ими степным путям, прискакали всадники иных рас, иных, тюркских и монгольских, корней.

Теперь – кое-что из «кочевой теории».

Глава 3. Кочевники

Кочевые скотоводы (номады) появились за тысячи лет до новой эры. При каких обстоятельствах – вопрос дискуссионный. Скорее всего, при разных. Земледельцы могли доверять свою живность соседним сообществам «на выпас» – тем, что из отсталых, живущих до той поры охотой и собирательством (вариант, что такие самостоятельно могли стать на этот путь, сомнителен – охотник слишком привык видеть в животном добычу и ничто иное). Номадами могли становиться группы, откалывающиеся от общего массива земледельцев на его периферию, как своего рода маргиналы. Возможен вариант вынужденного номадизма – целые племена оседлых или полуоседлых «скотоводов по преимуществу» или даже «земледельцев по преимуществу», столкнувшись со зловещим изменением климата, могли устремиться на поиски лучшей жизни, «земли обетованной» – а поиск мог и затянуться.

Исторический опыт показал, что одним скотоводством, без поддержки земледелия или земледельцев, прожить невозможно. Земледельцы всегда делали запасы «на черный день», вернее, на черные годы. Для кочевых племен, при их образе жизни, это более чем затруднительно. Вспомним, как в ветхозаветные времена, в голодную годину, семитские племена евреев прибились к Нильской долине, к фараоновскому Египту (а потом в знак благодарности назвали это «египетским пленом»).

Тысячелетиями раньше все несметное множество скотоводов-семитов, обосновавшихся в Сахаре, двинулось к Средиземному морю, на Аравийский полуостров, в Месопотамию – из-за иссыхания почв, превратившего сочные сахарские пастбища в пустыню. Ранняя история Ближнего Востока – это, по большому счету, накат все новых волн семитских племен на земли Плодородного полумесяца и на богатые пастбищами предгорья и нагорья. Случалось, одни приобщались к благам цивилизации, переходили на оседлый образ жизни, начинали заниматься земледелием, становились высококультурным народом – как смешавшиеся с шумерами аккадцы. Но тут нагрянут другие – какие-нибудь амореи, халдеи или кто там еще – и история в лучшем случае повторится.

* * *

В любом случае скотоводам-кочевникам необходим обмен с земледельцами – для получения от них плодов земли и ремесленных изделий. Как более мобильные, более боевитые они всегда по возможности стремились дополнить отношения эквивалентного обмена отношениями подчинения. И в случаях более-менее мирного этногенеза, когда знать скотоводческих племен претендовала на то, чтобы стать по крайней мере ядром элиты зарождающегося нового сообщества. И тем более в случаях завоевания, покорения. Нередок был вариант, когда скотоводы-кочевники превращались в хронических хищников и у них складывалось «набеговое хозяйство» – как то было в случае Крымского ханства.

Классическое сообщество кочевников – это то, которое ведет образ жизни, связанный с разведением домашних животных и постоянными, на сторонний взгляд порою бессистемными, перемещениями в поисках пастбищ для них. Вероятно, настоящий номадизм, а не полуоседлый, сложился на рубеже II–I тысячелетий до н. э. в степях Евразии. Для того чтобы это произошло, нужны были условия. Главное – выведение особых, неприхотливых и достаточно продуктивных пород скота, а также не просто одомашнивание лошади (впервые оно произошло, вероятно, в приволжских или причерноморских степях в IV тысячелетии до н. э.), а такое, чтобы человек мог чувствовать себя настоящим всадником, одним целым со своим конем (кентавром, если позволите привлечь мифологический образ, который, собственно, вследствие потрясения от такого зрелища и возник, и не в Греции, а в Передней Азии – как результат нападения кочевой орды). Это было совершенно необходимо как для перегонки огромных стад, так и для битвы.

А еще необходимо было высокое чувство солидарности – родовое, племенное, а затем и ордынское. Иначе оторванные друг от друга на большие расстояния общины не смогли бы противостоять любому сплоченному нашествию. Вот почему из необъятных степей, по которым сутки скачи и никого не встретишь, при необходимости являлись армии в сотни тысяч всадников. А еще кочевники всегда обладали высоким чувством собственного достоинства и чувством справедливости. И потому, что привыкли постоянно принимать ответственнейшие решения, и потому, что в своей организации большинство кочевых сообществ, даже межплеменных, не пошло дальше военной демократии. И не живи в душах представление о высшей справедливости, межобщинная рознь могла погубить всех. Отметим только, что справедливость понималась в духе условий и времени. Например, трусливый, малодушный, слабый не заслуживал жалости, а только презрения (а к таковым могли отнести и земледельцев вообще).

* * *

История всадничества – широкого применения кавалерии в бою – насчитывает около трех тысяч лет. Но до этого была эпоха колесниц. Однако впрягали в них поначалу не лошадей: на знаменитом шумерском «штандарте» (своеобразной аппликации из цветных материалов) XXVI в. до н. э. на тему военной победы видим запряженных в телегу с высокими бортами и на четырех сплошных деревянных колесах не то онагров, не то одомашненных африканских ослов. Выглядит это атакующее средство слишком массивным, неповоротливым, но задача состоящего из двух человек экипажа была, очевидно, не столько в собственноручном истреблении неприятеля (стрелами, дротиками, копьем), сколько в прорыве всей тяжестью ослов и телеги сомкнутого вражеского строя – каковая протофаланга стала применяться тогда в Месопотамии.

Индоевропейцы переняли это изобретение (первыми, вероятно, хетты), но существенно его усовершенствовали. В двухколесную колесницу впрягали от одного до четырех коней, а сама она была намного легче прототипа: этому способствовало изобретение колес со спицами. Экипаж состоял обычно из возницы и лучника – он же орудовал копьем и дротиками, скорость которых из-за сложения движений значительно возрастала. Но, как видим в «Илиаде», реалии которой, можно полагать, не очень отличались от более ранних хеттских (троянцы, скорее всего, были хеттам этнически близки), колесницы чаще были не подвижной «огневой точкой», как махновская или буденновская тачанка, а средством доставки: выбрав себе достойного соперника, облаченный в медные доспехи аристократ спешивался – и начинался поединок.

Утверждение всадника на спине лошади, помимо практических
Страница 5 из 43

результатов этого достижения, было актом великого мужества. Потребовались века, чтобы изобрести эффективную узду – с удилами, псалиями и поводьями, подковы, седло, шпоры, – наконец, стремена. А ведь когда начинали, ничего этого не было. Смельчак держался за гриву коня, изо всех сил сдавливая внутренней поверхностью ног его бока, а под собой имел разве что подстилку. А какая нужна была сноровка, чтобы просто залезть на лошадиную спину? Отчаянные же ребята были эти первые кавалеристы!

Впрочем, следовавшие за ними тоже. Всякое изобретение означало в первую очередь не удобство, не повышение безопасности, а открытие новых возможностей: управления конем, доведенного до полного слияния двух воль, чудес джигитовки, меткой стрельбы, устойчивости в поединках и при маневре. А чего стоило выведение новых пород лошадей – быстрых, бесстрашных, выносливых, преданных хозяину? Совершенствование их выездки и ухода за ними? Изготовление самого подходящего коннику оружия, выработка тактики и приемов боя? А сколько надо было всаднику работать над собой – и над воспитанием будущего всадника, с самого младенчества? Излюбленная аристократами всех времен загонная охота – сейчас она, может быть, не более чем забава для повышения содержания адреналина в крови, а прежде это была лучшая тренировка, по степени риска и требуемым для успеха качествам максимально приближенная к боевой обстановке. У кочевников весь жизненный уклад был в значительной степени подстроен под всадника.

Глава 4. Народ тавров

Но сначала не о кочевниках, а о народе оседлом. Одним из продуктов сложных этногенезов, о которых шла речь выше, могли быть тавры – народ, весьма нелестно охарактеризованный античными авторами, – на что, однако, есть основания возразить.

Тавры известны с IX в. до н. э. как носители Кизил-Кобинской культуры в горных и предгорных районах полуострова. Происхождение их неясно. Возможно, это народ иранского корня – в пользу этого говорит большое сходство Кизил-Кобинской культуры с культурой Белозерской, распространенной в степной полосе Украины и Молдавии (но отдельные памятники которой имеются и в Крыму): считается, что в Белозерской культуре произошел основной этногенез киммерийцев. Но Кизил-Кобинская культура имеет немалое сходство с замечательной северокавказской Кобанской культурой (особо славящейся изделиями в «зверином стиле») – ее носители, которые не были индоевропейцами, возможно, тоже приняли участие в этногенезе тавров.

С IX по VI в. до н. э. тавры жили небольшими поселениями, занимались скотоводством, а по берегам рек – мотыжным земледелием. Недостаток металлов (их мало в Крымских горах) обусловил широкое использование изделий из камня, кости, кожи. Бронза шла в основном на оружие, украшения и на элементы конского набора.

Тавры поклонялись в пещерах подземным духам (там обнаружены многочисленные останки принесенных в жертву животных). Главным же объектом поклонения у них, как и у некоторых окрестных народов, была богиня плодородия, известная грекам под именем Дева. Ей приносили и человеческие жертвы.

Вот что читаем о таврах у Геродота, побывавшего в Северном Причерноморье в середине V в. до н. э. и заставшего тавров в горах и на побережье – очевидно, из предгорий их вытеснили киммерийцы. «У тавров существуют такие обычаи: они приносят в жертву Деве потерпевших крушение мореходов и всех эллинов, которых захватят в открытом море, следующим образом. Сначала они поражают обреченного дубиной по голове. Затем тело жертвы, по словам одних, сбрасывают с утеса в море, ибо святилище стоит на крутом утесе, голову же прибивают к столбу. Другие, соглашаясь, впрочем, относительно головы, утверждают, что тело тавры не сбрасывают со скалы, а предают земле. Богиня, которой они приносят жертвы, это, по их собственным словам, дочь Агамемнона Ифигения (обычно греки ассоциировали Деву не с Ифигенией, принесенной в жертву Артемиде собственным отцом Агамемноном, вождем идущей на Трою греческой рати, а с самой Артемидой). Но существовал вариант мифа, в котором уже на жертвенном алтаре богиня заменила девушку ланью, а саму ее чудесным образом перенесла в Тавриду, т. е. к таврам. Вполне возможно, что жестокое обращение тавров с мореплавателями породило о них молву, дошедшую и до Гомера. В его «Одиссее» листригоны, кровожадные великаны, разбившие камнями одиннадцать кораблей и пожравшие попавших к ним спутников Одиссея, обитают в «узкогорлой бухте» (а именно такова бухта Балаклавская. – А. Д.). С захваченными в плен врагами тавры поступают так: отрубленные головы пленников относят в дом, а затем, воткнув их на длинный шест, выставляют высоко над домом, обычно над дымоходом. Эти висящие над домом головы являются, по их словам, стражами всего дома. Живут тавры разбоем и войной».

У более поздних авторов отзывы тоже нелестные. Страбон (I в. до н. э. – I в. н. э.) сообщает, что близ гавани Симболон (Балаклава) собираются разбойничьи шайки тавров и устраивают нападения на корабли. Тацит (I в. н. э.) сообщает о гибели от рук тавров римской когорты, попавшей в кораблекрушение. Аммиан Марцеллин, живший уже в IV в. н. э., сравнивает с таврами римскую чернь – такую же злобную, разнузданную и крикливую («ревет, подобно таврам»).

Но есть и иная информация для размышления. В могилах самих тавров и в их поселениях при раскопках никаких особых богатств не найдено, более того – почти нет привозных вещей. Очевидно, прибрежные тавры при случае занимались пиратством, но при этом не забрасывали ради него свой основной промысел – рыболовство и сбор даров моря в полосе прибоя. Да и в пиратстве в те времена многие народы не видели ничего зазорного: при тогдашнем разграничении понятий «свой – чужой» иноземный корабль воспринимался как то, что «бог послал».

Можно поставить под сомнение и повышенную воинственность тавров: так, они отказали скифам в их просьбе помочь им в войне с персидским царем Дарием, а оснований опасаться царской кары у них не было. У того же Марцеллина в перечне таврских племен с наиболее жестокими нравами находим и синдов – а это племена, к таврам отношения не имеющие, обитавшие вообще не в Крыму, а на Таманском полуострове (только много позже синды основали на крымском побережье свой город Сугдею – нынешний Судак. Интересно происхождение синдов. Вероятно, они ведут его от индоариев – но тех, что после отделения от иранцев в Индию почему-то не пошли, а обосновались в конце концов в азовских плавнях).

Так что тавров, возможно, трудно было обвинить в какой-то особой некоммуникабельности. Скорее похоже на то, что античные авторы сделали из них некий собирательный образ – как следствие того, что они не встретили с распростертыми объятиями высадившихся здесь греческих колонистов. Да и с чего бы, спрашивается? Но когда колонии появились, отношения некоторое время складывались довольно мирные. В Керкинитиде, основанной на месте нынешней Евпатории, тавры составляли немалый процент населения. Греки даже переняли у тавров культ Девы, поклоняясь ей наряду со своими богами.

Ситуация несколько изменилась, когда греки-дорийцы из Херсонеса стали вытеснять тавров с их земель, а их самих обращали в крепостных. Тогда в херсонесском некрополе
Страница 6 из 43

стали появляться надгробия с пояснительной подписью: «Убит таврами». Но в те же времена на том же кладбище появлялись и захоронения тавров – вряд ли это было бы возможно при полном разладе между двумя народами.

Впрочем, однажды тавры изрядно насолили своим обидчикам. Не без их подстрекательства и их поддержки скифы в 109 г. до н. э. захватили вошедшую к тому времени в состав Херсонесского государства Керкинитиду и построенную херсонесцами Прекрасную Гавань. Прибывший на помощь грекам во главе понтийского войска полководец Диофант разгромил захватчиков, но отбитые города так и не вернулись в прежнее состояние (подробнее об этих событиях ниже).

Со скифами, появившимися в Крыму во второй половине VIII в. до н. э., тавры, используя терминологию Льва Гумилева, обладали положительной комплиментарностью. То есть, – по большому счету, на уровне этносов, – они находили взаимопонимание и умели уживаться. С конца III в. до н. э., когда центр Скифского государства переместился в Крым (к этому привели тяжелые для скифов внешние обстоятельства, но сейчас не об этом), ускоренно пошел процесс ассимиляции тавров скифами. Тавры и прежде многое заимствовали из скифской культуры, а теперь их вообще стали называть тавроскифами. Как самостоятельный народ тавры перестали упоминаться с IV в. н. э.

Глава 5. Киммерийцы и скифы

Теперь – о великих кочевниках, наследниках древнейших индоевропейских культур: ямных, катакомбных, срубной, Белозерской и других – о тех, что породили народы иранского корня.

Как выше уже было сказано, основной этногенез киммерийцев произошел скорее всего среди носителей Белозерской культуры, в степях нынешней Украины и Молдавии. Но в нем участвовали, помимо прочих, и племена балканской Сабатиновской культуры: племена эти отличились тем, что были среди «народов моря», в XIII–XII вв. до н. э. потрясших многие царства. Разрушивших Хеттскую державу, дерзко атаковавших Египет, возможно, ставших инициаторами Троянской войны.

О раннем этапе существования киммерийцев сведений мало. Жили оседло, по берегам рек и лиманов. Занимались преимущественно скотоводством, но не пренебрегали и земледелием, владели металлообработкой (бронзы, железа). Кризис хозяйства, вызванный, вероятно, переменой климата, привел к возрастанию значения скотоводства и к подвижности племен: лошадь превращается в незаменимого спутника жизни, киммерийцы становятся кочевниками. Когда проникли в Крым – точно не установлено.

Имя народа, закрепившееся в истории, не было его самоназванием. Но некоторые исследователи считают, что это искаженное «гиммиру» (большой, сильный) – так называли этот народ ассирийцы. Другие производят его от греческого слова, означающего «зимние» – те, кто живет на холодном, бессолнечном севере. У Гомера в «Одиссее»:

Там киммериян печальная область, покрытая вечно

Влажным туманом и мглой облаков, никогда не являет

Оку людей там лица лучезарного Гелиос…

(Помните, у Пушкина в «Каменном госте»: «А далеко на севере, в Париже…»)

Носили киммерийцы, как и большинство кочевников, кожаные куртки, штаны, сапоги. Стоит остановиться на их головном уборе. Многие имеют представление о красном «фригийском колпаке» – матерчатой шапочке, островерхо поднимающейся над головой и заломленной вперед. Во времена Великой французской революции колпак этот почему-то полюбился якобинцам и они сделали его символом свободы (одно из объяснений – при короле такие носили галерные каторжники). Для наглядности можно видеть его на знаменитой картине Эжена Делакруа «Свобода, ведущая народ» – там он на голове Марианны, символизирующей Францию. Так вот, фригийцы позаимствовали шапочку у киммерийцев, когда те громили Малую Азию, и их страну тоже.

Киммерийцы были отличными всадниками и стрелками из лука, умело пользовались колесницами. Это засвидетельствовано в письменных памятниках народов Древнего Востока, которым на собственной шкуре пришлось убедиться в боевых качествах степных воинов.

В киммерийских погребальных камерах под курганами находят наконечники стрел, иногда останки принесенных в жертву коней в полной сбруе, детали колесниц. Ничего лишнего. Их подруги уносили в мир иной, помимо домашней утвари, немало украшений, в том числе золотых; несомненно, значительная их часть – добыча мужей в боевых походах.

* * *

О непримиримых врагах киммерийцев – скифах до нас дошло гораздо больше сведений. Иногда, правда, таких, в какие трудно поверить. Отец истории, Геродот сообщает нам, что скифы ослепляли своих рабов – единственно для того, чтобы они, перед тем как перемешать в чане парное кобылье молоко, не выпили то, что сверху, – оно особенно ценилось скифами (смахивает на гадкую страшилку предперестроечной поры: «Мне мама в детстве выколола глазки, чтоб я в шкафу варенье не нашел…»).

О происхождении скифов Геродот приводит такие сведения. Сами они утверждали, что их народ – самый молодой на свете. Первым человеком, поселившимся в необитаемых доселе причерноморских степях, был Таргитай – сын Зевса и дочери бога реки Борисфена (Днепра). У него было три сына: старший Липоксаис, средний Арпоксаис и младший Колаксаис. И однажды к ним прямо с неба упали золотые вещи: плуг, ярмо, секира и чаша. Когда братья подошли к ним и старший протянул руку, чтобы взять, из золота вырвалось обжигающее пламя. Такая же участь постигла и среднего. Только младший, Колаксаис, смог благополучно завладеть ими. Старшие братья восприняли это как знамение свыше и признали за младшим право на власть. От старшего брата произошло племя авхатов, от среднего – племена катиаров и траспиев, а от младшего из братьев, царя, – племя паралатов. Все вместе эти племена назвались сколотами, или царскими. Греки называли этот народ скифами (этноним скорее всего имеет древнюю индоевропейскую основу, означающую «стрелять», «стрелок из лука»).

Отец Таргитай поделил страну между сыновьями. Самая большая часть, где хранились золотые диковинки, отошла младшему. Вообще же страна скифов, по Геродоту, очень велика. Севернее ее идут области с очень плохой видимостью: в отдалении трудно что-либо различить из-за того, что в воздухе постоянно полно пуха. Причину явления историк оставил разгадывать нам: то ли это, как сразу приходит в голову, снег, то ли разгадку можно найти в строках Багрицкого: «Тополей седая стая, воздух тополиный». Можно возразить, что сезон тополиного пуха не так уж долог – но ведь и до круглогодичных снегов от страны скифов очень далеко.

Местные греки поведали Геродоту свою версию происхождения народа скифов. Связана она с великом героем Гераклом. Десятый из его двенадцати знаменитых подвигов заключается в том, что по воле микенского царя Эврисфея он должен был пригнать на царский скотный двор быков (по более распространенной версии – коров) трехглавого и трехтулого великана Гериона, жившего на острове в Океане, за Геркулесовыми столпами (т. е. за Гибралтарским проливом). Просто похитить не получилось – по ходу дела пришлось убить сначала стражей стада, пастуха Эвритона и двуглавого пса Орфа, а потом и самого Гериона. Как следовало из услышанного историком рассказа, Геракл почему-то гнал свою добычу в том числе и через пустынное еще
Страница 7 из 43

Северное Причерноморье. Маршрут вроде бы странноватый, от Гибралтара до греческих Микен можно было найти путь покороче – но рассказчики разрешили сомнение доводом, что Океан обтекает всю Землю, а сделать небольшой крюк по его побережью такому герою нипочем (вспомним заодно «он шел на Одессу, а вышел к Херсону» – это тоже случилось как раз в тех местах).

Края эти оказались негостеприимными, было дождливо и холодно. Герой укрылся на ночь в пещере. А проснувшись, обнаружил пропажу своих упряжных коней, которых с вечера пустил попастись. Длительные поиски обнаружили, что коней похитило странное существо – полудева-полузмея (внизу змея, от ягодиц и выше – дева). Прелестница объявила, что вернет коней только после того, как пришелец вступит с ней в любовную связь. Связь затянулась, у парочки родилось трое сыновей – Агафис, Гелон и Скиф. Наконец, наступил момент расставания. Прощаясь, Геракл протянул женщине свои лук и пояс со словами: «Когда сыновья подрастут, испытай, кто из них сможет натянуть мой лук и опоясаться поясом. Кто способен на такое – пусть останется жить здесь, кто нет – того гони в другие земли». Когда спустя годы состоялось испытание, прошел через него только Скиф. От него и произошли все скифские цари.

Самому Геродоту более достоверной показалась версия, что скифские племена пришли на эту землю с Востока. Позднейшие исторические изыскания в целом подтвердили его правоту, с тем только уточнением, что этногенез протоскифов произошел именно в этих краях, в степях Северного Причерноморья. Здесь их предки и предки киммерийцев произошли из одного круга культур, здесь они обрели навыки кочевников, овладели верховой ездой и колесницами, стали выносливыми и воинственными. Потом, как и некоторые другие иранские племена (саки, массагеты), двинулись степями на восток (при этом логично допустить, что в еще более отдаленные времена произошло передвижение части ариев-иранцев, а именно тех, что предпочтут кочевую жизнь, на запад – если они действительно около 2000 г. до н. э. расстались с индоариями где-то в Средней Азии. Но по поводу всех вышеописанных этногенезов и перемещений народов существует множество гипотез, поэтому за истину в последней инстанции пока принимать ничего нельзя).

Именно там, по пути на Алтай и на самом Алтае, после встреч со множеством народов разных культур (порою сильно отличающихся друг от друга) они и стали теми скифами, которых мы привыкли подразумевать под этим словом.

Встречаться им приходилось и с другими кочевниками, в том числе совсем другого корня: тюрками, монголоидными хунну и другими. Велико было влияние и оседлых цивилизаций. В коллекциях Государственного Эрмитажа находится множество артефактов, связанных со скифами. Массовым интересом пользуется т. н. «золото скифов» – золотые изделия, собранные начиная еще со времен Петра Великого, с его «Сибирской коллекции». Но, пожалуй, главная ценность – вещи из раскопок алтайских курганов, датируемых VI–IV вв. до н. э. Они дошли до нас в первозданной сохранности и красоте благодаря уникальному природному явлению: в погребальных камерах курганов образовалась вечная мерзлота «местного значения», и их содержимое оказалось законсервированным на тысячелетия. Колесницы, оружие, конская упряжь, одежда, ткани, войлочные ковры – с узорами и изображениями, сохранившими прежние изящество и красочность, металлические, деревянные, кожаные изделия – то, ради чего люди специально приезжают в Петербург с другого конца земли. Во многих из этих вещей чувствуется влияние китайской цивилизации: и как непосредственные заимствования, и как преломленное через культуру дальневосточных кочевников.

Замечателен «Скифо-сибирский звериный стиль». Он имел предшествующие аналоги, несет на себе их следы. Но, сложившийся на духовной почве кочевников Евразии, он стал явлением огромного значения, оказавшим влияние на культуру многих народов и эпох. Мы видим его у лесных финнов (особенно известен Пермский звериный стиль), у древних германцев, у приполярных саамов. Его отголоски – в узорах на дракарах скандинавских викингов и в русской народной вышивке, в каменной резьбе на фасадах древнерусских соборов.

В этом стиле чувствуются отголоски тотемизма: взгляд на животных не отстраненный, а как на себе подобных. Изобразившие их мастера ими любуются, им сочувствуют, сопереживают. Завидуют их ловкости, быстроте, мощи, неукротимости – хотят быть им подобными. Да украшения «звериного стиля» тому и служат: это не красивые безделушки, это магические талисманы, способные наделить обладателя качествами изображенных или уберечь от злых сил, помочь одолеть их.

Вот изображен барс, терзающий лань. Что, жалко несчастную? Все совсем не так. Лань здесь – воплощение злого духа. Убегающей охотничьей или боевой удачи; обольщения, способного приманить – и обмануть, исчезнуть. Себя самого кочевник ассоциирует, конечно, с хищником. Эти звери всегда изображены мощными, пружинистыми.

Явление в искусстве иного рода, но в чем-то схоже. Посмотрим на ассирийские барельефы, изображающие сцены охоты. Они созданы в государстве недавних кочевников-семитов и не без влияния евразийского звериного стиля. На них человек – охотник, убийца. Но как гордо, не смиряясь, как красиво умирают убиваемые им хищные звери. Видно, что человек в свой смертный час сам хотел бы быть похожим на них, с таким же достоинством встретить в бою смерть (а охота и была подготовкой к битве).

* * *

И вот во всеоружии нового опыта, новых достижений волны кочевников-иранцев стали накатываться с востока на запад. Они недружелюбны, эти саки, сарматы, скифы, массагеты и прочие. Их перемещения во многом связаны с их взаимной враждой. И как результат, оказавшись на прародине, скифы набрасываются на киммерийцев, с которыми их связывало когда-то общее происхождение. Только кто теперь будет об этом вспоминать? На них самих напирают исседоны, исседонов тоже кто-то теснит… Такова кочевая жизнь!

Вернувшись в Причерноморье во второй половине VIII в. до н. э., скифы изгнали киммерийцев и из Крыма, и из прилегающих степей. Вот что рассказал об этих событиях через три столетия, на основании успевших уже сложиться легенд, Геродот.

Вожди киммерийцев были настроены дать отпор пришельцам, лечь лучше костьми, чем оставить родные степи. Но их народ в массе своей был настроен пораженчески. И когда на общем собрании воинов было постановлено уступить завоевателям, вожди с этим не согласились и сами решили свою участь. Они разделились на два отряда и в присутствии соплеменников вступили между собой в смертный бой, из которого никто не вышел живым.

Изгнанные, однако, не обрели покоя. Как утверждает Геродот, значительная часть скифов, оставив жен и детей, кинулась их преследовать. Что уж там у них между собой успело стрястись, какие были поводы для неискоренимой неприязни, какие несмываемые обиды, мы никогда не узнаем. В древности такое случалось, личный фактор значил очень много: пустяшная обида, нанесенная вождю, не прощалась не только им, но и соплеменниками. Вождь – это олицетворение сообщества, оскорбив его, оскорбили всех.

Впрочем, возможно, на самом деле скифы не «бросились вдогонку», а взяли с киммерийцев пример:
Страница 8 из 43

отправились в набег (растянувшийся на многие десятилетия) на области древних переднеазиатских цивилизаций – с их плодородными, веками лелеемыми землями и несметными богатствами (особенно если хорошо потрясти).

* * *

И скифы, и киммерийцы представляли собой огромную опасность для их не чаявших беды обитателей. Сам по себе неожиданный приход мобильных конных орд ужасал, и не только мирное население – тамошние полководцы долго не могли приспособиться к необычной для них тактике ведения боя. Особенно горазды были степняки на обманные маневры, на неожиданное разделение конной массы и охваты. Недавно скифы изобрели наконечники для стрел, названные по их имени скифскими, которые позволяли стрелять далеко и очень метко, киммерийцы быстро переняли новацию.

Киммерийцы, пройдя через западные перевалы Большого Кавказа, устроили себе опорную базу в Западной Грузии, совершая оттуда набеги на царство Урарту. Около 714 г. до н. э. они нанесли урартскому войску серьезное поражение. Но кочевники не умели еще брать крепостей, а их в Урарту было много, и царю Русе I удалось довольно успешно противостоять им.

Тогда киммерийцы перебрались на северо-восток Малой Азии и, обосновавшись там, повели войну с фригийским царем Мидасом (тезкой одного из его предшественников – того, у которого были ослиные уши и который своим прикосновением все обращал в золото). Но совершали также разбойные набеги на Ассирию и Урарту.

В 680 г. до н. э. ассирийский царь Асархаддон, государь могущественный и славный, перешел через горы Тавра и разбил новоявленных соседей. Их царь Теушпа погиб, часть уцелевших воинов пошла на ассирийскую службу. Им еще повезло, обычно ассирийцы захваченных с боя в плен не брали – но могли сделать исключение для опытных кочевников и колесничих.

* * *

Битвы с ассирийским войском были серьезной проверкой для киммерийцев, а позднее скифов. По происхождению ассирийцы тоже кочевники (только не такие «классические»). Их далекие предки-семиты начали свой путь в Месопотамию (междуречье Тигра и Евфрата) за несколько тысячелетий до новой эры, из стремительно превращавшейся в пустыню Сахары.

Народ это был воинственный, а его цари – с большими державными амбициями. Страна постоянно вела войны с Вавилонией, Урарту, сирийскими царствами, Фригией, Израильским царством (которое в 722 г. до н. э. разгромила), Египтом, мидянами и другими – с кем только можно. Создав при этом первую, пожалуй, в истории империю, диктуя порою свои условия фараонам (и даже господствовали в стране на Ниле на протяжении 15 лет).

Наряду с сильной пехотой, являвшейся основой ассирийской армии, всадники, колесницы тоже были широко представлены в ней. В IX в. до н. э. конница стала выделяться в самостоятельный род войск – со своим управлением и организованной подготовкой всадников. До стремян еще никто в мире не додумался (это произойдет через тысячу с лишком лет), но появилось высокое удобное седло. Чтобы всадники на спине коня меньше думали о сохранении равновесия, они вели бой парами: один был вооружен луком, другой копьем, но главное, у этого второго был широкий щит, и основной его задачей было оберегать стрелка.

Самым интересным нововведением были инженерные войска – тоже как самостоятельная часть армии. В их ведении были осадные башни, тараны, катапульты, штурмовые лестницы, бурдюки, с которыми ассирийцы переплывали реки, весь необходимый инструмент для ремонта дорог и устройства мостов и переправ.

В середине VIII в. до н. э. ядро ассирийской армии стало профессиональным, составляя так называемый «царский отряд». Племенные ополчения привлекались все меньше, повелители предпочитали теперь пополнять армию лучшими воинами побежденных, даруя им жизнь.

Но общий дух армии был таков, что ее цари, вожди и воины, бесстрашные до самоотвержения, не знали пощады и редко миловали врага. Взятая штурмом крепость срывалась до основания, ее защитников, как и плененных в открытом бою, ждала чудовищная расправа. Живых людей жгли, сдирали с них кожу, сажали на кол. Тысячами связывали кожаными ремнями – так, что не шелохнуться, и из этих тысяч складывали огромные штабеля, обрекая людей на долгую мучительную смерть. Захваченных вождей торжественно казнили в своей столице – Ниневии.

Правда, перед началом военных действий и перед штурмом крепости ассирийцы всегда предлагали покориться им без боя – и если это происходило, держали слово, были довольно милостивы, не только сохраняли жизни, но и не очень обременяли повинностями. В случае же сопротивления истреблялись не только воины, но и мирное население – поголовно, без разбора пола и возраста. То же ждало восставших.

Таковы были ассирийские боги – они требовали безусловного повиновения, а всякое нарушение их установлений предполагало жестокую казнь. И на сопротивление противника, и на восстания покоренных народов ассирийцы смотрели как на бунт против своих богов, как на богохульство. Не правда ли, схожий настрой встречаем и на страницах Ветхого Завета: еврейские воины, подобно ассирийским, не знают пощады; в захваченном городе, следуя данной своему племенному богу Яхве «военной присяге», истребляют все живое – вплоть до последнего осла, до последнего пса.

Вскоре после первых столкновений ассирийцы переняли скифские стрелы (следом это сделали и другие народы), изучили тактику степняков и придумали способы противодействия ей.

* * *

Оправившись от поражения, киммерийцы заключили было союз с фригийцем Мидасом против Урарту, но царь последнего Руса II благополучно перекупил их, и они вместе с ним пошли на Фригию и ее союзников. В разгоревшейся в 675 г. до н. э. войне Фригию ждало жестокое поражение, престарелый Мидас погиб, киммерийцы отводили душу в его осиротевшем царстве повальными грабежами.

Но к этому времени, явно им не на радость, в регионе появляются их хорошие знакомые – скифы. Предшествующие годы они провели в Восточном Закавказье, на территории Азербайджана. Там они основали полукочевое государство под названием Ишкуза. В это новообразование были включены и местные племена, а те из них, которые пасли скот в горах, были скифами ассимилированы.

Скифы внимательно следили отсюда за всем тем, что происходит в Передней Азии. Налаживали отношения с родственной по языку и по корням Мидией (мидийцы – ближайшая родня персам, и все они вместе со скифами и киммерийцами – иранцы). А вскоре скифы уже не следили, а участвовали в переднеазиатских делах. Их царь Ишпакай погиб в войне с Ассирией. Тогда заключили союз с мидянами против ассирийцев. А в недалеком будущем – с ассирийцами против мидян. Не стоит осуждать непостоянство кочевников, там все вели себя подобным образом. С кочевников спроса меньше, они были людьми пришлыми, а остальные наверняка имели с кем-то сложившиеся отношения, давние симпатии.

Скифы обрели большое влияние. Мидия стала зависимым от них государством, большие скифские отряды вторгались в Сирию, Иудейское царство, даже Египет вынужден был откупиться от них. А где-то ок. 653 г. до н. э. они добрались до своих заклятых недругов: царь Мадий с большим войском ворвался на опорную территорию киммерийцев в Малой Азии и перебил там многих из них – судя по всему, избаловавшихся от вольной
Страница 9 из 43

разбойной жизни. От полного уничтожения их спасло только то, что в Ассирии началась смута, и скифы незамедлительно устремились туда за легкой поживой.

Так что киммерийцам довелось еще повоевать с малоазийским царством Лидией, и в бою с ними погиб его царь Гигес. Для разрядки – вспомним историю, каким образом Гигес пришел к власти. В молодости он был всего лишь телохранителем у лидийского царя Кандавла. Этот Кандавл был без меры влюблен в свою юную красавицу жену, и отсутствие меры проявилось, в частности, в том, что он буквально заставил своего телохранителя полюбоваться на ее наготу. Укрытый за занавесом, Гигес лицезрел, как женщина готовится ко сну. Но царица цепким женским взглядом заметила слежку, однако вида не подала. Наутро она дозналась, в чем дело. И поставила Гигесу (который, надо думать, был ей небезразличен) условие: или он убивает Кандавла, становится царем и берет ее в жены – или умирает сам. Понятно, что верный телохранитель выбрал не второй вариант.

Гигес, надо признать, оказался на своем месте: он существенно расширил границы государства, благодаря чему Лидия получила выход к морю. Но в 650 г. до н. э. погиб в битве с киммерийцами, защищая от них свою столицу Сарды.

После этого киммерийцы еще повоевали, еще пролили немало кровушки, но из анналов истории они вскоре исчезают, вероятно, растворившись среди исконного местного населения – надежной в историческом масштабе привязки к этой земле они обрести не сумели.

О пребывании же в Передней Азии скифов еще не раз упоминалось в ассирийских хрониках и других исторических памятниках (в «Истории» Геродота, в частности). Но и они, хоть и изрядно подмяли под себя мидийское государство, глубоких корней здесь не пустили. Однажды мидийский царь Киаксар пригласил знатнейших скифов к себе на пир, его вельможи изрядно их напоили (скифы это дело любили) – и всех прикончили. Оставшись без руководства, скифы были вынуждены покинуть Мидию.

Какое-то время они еще продержались в регионе, базируясь на свои владения в Закавказье, в Ишкузе. Но в начале V в. до н. э. покинули и эти края, двинулись в природное свое Причерноморье. Часть их задержалась или осела на Северном Кавказе – там археологи находят их следы, но подробностей не известно.

Пребывание скифов в Передней Азии не прошло для них бесследно. Они многое усвоили в искусстве ведения войны, в вооружении (в главном для себя). Переняли, например, пластинчатые металлические панцири – главную принадлежность тяжелой кавалерии. Не только переняли, но и развили идею: их мастера-оружейники изобрели более надежный чешуйчатый панцирь на кожаной основе.

Геродот утверждает, что жены скифов, оставленные на время похода дома, успели нарожать детей от рабов (тех самых, которых хозяева якобы ослепили, чтобы не лакали кобыльи сливки). Дети эти подросли (еще бы – как-никак прошло более столетия) и решили не допустить возвращения законных супругов своих матерей. Для чего насыпали оборонительные валы и выступили на битву. Держались они хорошо, скифы долгое время ничего не могли с ними поделать. Наконец, один сообразил: они так доблестно бьются, потому что видят, что мы считаем их за равных себе. А что, если их – кнутами? Так и поступили. В пасынках, как только те увидели приготовленные для них бичи, сразу заговорила рабья кровь, они задрожали и разбежались. Так скифы вернулись восвояси.

При всем уважении к Отцу истории за этой легендой трудно разглядеть какие-то реальные события. Не говоря уж о временном промежутке, в поход никак не могли уйти все мужчины, даже их большинство – иначе и возвращаться было бы некуда, вон сколько орд напирало вослед аж от самого Алтая в поисках пастбищ.

Что касается упомянутых выше «скифских валов», то могли иметься в виду различные сохранившиеся частично и до наших дней сооружения. Змиевы валы южнее Киева, Траяновы валы по Днестру, Перекопский вал и другие. Возможно, начальный этап возведения каких-то из них действительно относится к скифским временам, но основные работы были проделаны гораздо позже, при готах, римлянах или славянах – со II в. до н. э. по VIII в. н. э.

О славянском участии, возможно, свидетельствует следующая легенда. Богатырь Никита Кожемяка одолел Змея, а тот, поверженный, предложил: не губи меня, а давай лучше поделим с тобой землю пополам. Никита изготовил подобающую соху в триста пудов весом, впряг Змея, и они прочертили пограничную полосу от стольного Киева до Синя моря. Моря Никита бороздить не стал, Змея убил, а труп забросил в волны. Так появились Змиевы валы, а тело убиенного пресмыкающегося, возможно, стало островом Березань в Днепровском лимане.

* * *

Геродот побывал в Скифии в середине V в. до н. э., в годы, когда его родная Греция переживала высочайший взлет культуры – подобного, может быть, не повторилось больше за всю историю человечества. Одной из причин этого подъема считается успешное отражение греками страшного персидского нашествия в начале столетия.

А еще раньше, между 519 и 512 гг. до н. э., состоялся поход на Скифию огромного войска персидского царя Дария I (по Геродоту, численность войска составляла около 700 тысяч человек, но это, представляется, очень большое преувеличение).

Внятного морально мотивированного повода для нападения у повелителя не было, разве что ссылки на давние уже похождения скифов в переднеазиатских пределах, а если по совести – экспансионизм чистейшей воды. Желание не только расширить свою и без того огромную державу (от Инда до Нила), но и сплотить ее народы совместным деянием, славной победоносной войной. Персидская империя была настолько разношерстна, что у Геродота страницы уходят на описание многочисленных контингентов двинувшегося в поход воинства, включая самые экзотические: вплоть до каких-то африканцев в доспехах из страусовой кожи. Дарий хотел на деле проверить боеспособность своей армии и повысить ее в видах более серьезных, как он полагал, предстоящих походов. В них он должен был вслед за титулом «победителя всей Азии» снискать титул «победителя всей Европы».

К западной оконечности Малой Азии войско доставили корабли подвластных персидскому царю греческих ионийских городов. Греческий инженер Мандрокл соорудил понтонную переправу через Босфор – из сцепленных бортами кораблей. Армия вступила во Фракию – и фракийские народы покорились практически без боя, только геты оказали сопротивление – но были быстро разбиты и сочли за благо встать в ряды победителей. Затем – переправа через Дунай.

Скифы следили за каждым шагом персидской армии. И незамедлительно обратились за помощью к соседним народам. Когда их вожди собрались вместе со скифскими царями на совет, им был приведен довод: царь (Дарий) идет не против нас одних, он покоряет всех, кто ни встретится на пути. Покончит с нами – примется за вас.

Но ответного энтузиазма скифы не встретили, разве что савроматы обещали помочь со временем. Выходило, рассчитывать надо только на себя.

План действий был разработан такой. Женщин, детей, стариков – немедленно в кибитки и на северные границы скифских владений, в лесостепную полосу и леса. В открытый бой не вступать. Выделить большой отряд отборных всадников. Они должны были дразнить врага, имитировать готовность
Страница 10 из 43

вступить в бой – но на деле сразу же отступать. Причем отступать таким образом, чтобы заманить персов во владения отказавших в поддержке народов – чтобы те, наконец, оказали сопротивление.

Так и стали действовать. Но заманивать-то на соседские земли заманивали, только их обитатели, завидев, какая страшная сила на них надвигается, сразу начинали искать спасения там же, где и скифские женщины. Агафирсы и подавно – заявили скифам, что, если те посмеют по каким бы то ни было военным нуждам вступить в их владения, они встретят решительный отпор.

И тогда скифы перешли к тактике, которую впоследствии так и назвали – скифской и называют уже два с половиной тысячелетия. К тактике выжженной земли и партизанских наскоков. Летучие отряды убивали воинов, отправившихся на поиск продовольствия и корма для лошадей. Постоянно совершались наскоки на вражеское войско, при этом опрокидывали конницу и гнали ее перед собой – в результате она расстраивала ряды собственной пехоты. Но с пехотой скифы в ближний бой не вступали, только обстреливали ее из луков; при этом они имели обыкновение пускать коня рысью прочь от вражеского строя, но отнюдь не со страха: круто повернувшись в седле всем туловищем назад, им удобно было прицеливаться.

Так продолжалось довольно долго, и Дарий, наконец, понял, что дело становится худо. Он послал гонца к скифскому царю Иданфирсу со словами примерно следующего содержания: «Чудак! Зачем ты все время убегаешь? Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе – остановись и сразись. Если нет, то, принеся в дар твоему владыке землю и воду, вступи в переговоры».

Иданфирс ответил, что он вовсе не убегает. Что он живет в такой стране, в которой ни городов, ни селений – так что защищать в ней нечего, и он просто ездит по степи, куда ему вздумается. Но в стране этой, продолжал он, есть еще отеческие могилы, и если пришельцы вздумают надругаться над ними – они узнают, как сражаются скифы. Владыками же своими скифы признают только своих богов Зевса и Гестию (богиню семейного очага и жертвенного огня). А вместо земли и воды они пошлют царю такие дары, что, посмотрев на них, он сам должен понять, что они значат. Но за то, что Дарий назвал себя владыкой над Иданфирсом, он еще дорого заплатит!

Скоро персидский царь получил обещанные дары. Ими оказались птица, мышь, лягушка и пять стрел. Дарий повеселел, рассудив: мышь обозначает землю, лягушка – воду, птица по быстроте схожа со скифским конем. Ну а стрелы – он их отдает, отказываясь от сопротивления!

Придворные охотно согласились со своим повелителем. И только один из них рассудил иначе: скиф хочет сказать, что если мы не улетим, как птицы, не нырнем в воду, как лягушки, не ускользнем, как мыши, – нас ждет смерть от этих стрел!

Настроение сразу переменилось: действительно, все начинало складываться согласно этому истолкованию. А потом было отступление, были огромные потери: умершими от болезней, от плохой пищи и воды, от скифских стрел. Дорог в степи не было: отстать, отбиться, потеряться ничего не стоило – а это означало верную смерть.

Огромным потерям поспособствовал и сам Дарий: однажды перед выходом он приказал оставить в лагере всех больных и слабосильных и всех ослов. Ослов – чтобы они ревели, и скифы думали, что войско в стане. А больных и слабосильных – чтобы от них избавиться. Но самим им сказали, что войско отправляется на решающую битву, а они остаются, чтобы охранять лагерь и чтобы набраться сил.

* * *

После этого нашествия скифы стали жить не слабо связанными между собой племенными союзами, возглавляемыми каждый своим царем, а, можно сказать, в условиях раннего государства, с выраженной управляющей иерархией. Во главе ее стоял единовластный повелитель – верховный царь, постоянная резиденция которого стала столицей государства (близ нынешней Каменки-Днепровской Запорожской области Украины, на левом берегу Днепра). Это было огромное поселение «городского типа», ремесленный центр Скифии. Отсюда, помимо прочего, осуществлялось управление теми общинами земледельцев, которые были подведомственны царскому двору. В окрестностях городища и сегодня можно видеть множество курганов над могилами царей и высшей придворной знати.

Прочие цари получали теперь еще и придворный статус и значительную часть своего времени проводили при повелителе. Их сыновья и другие юноши из знатных родов прислуживали при дворце в качестве конюших, виночерпиев, кравчих, слуг, вестников. «Все как у людей» – в своих переднеазиатских походах скифская знать насмотрелась на жизнь блестящих царских дворов.

Главной силой, на которую опирался скифский царь, было войско, хоть и сохранявшее в основном племенную организацию, но командующие племенными отрядами подчинялись теперь непосредственно царю. Введены были и территориальные административные единицы, округа, возглавлявшиеся назначаемыми царем номархами. Это было очень важное нововведение. Менталитет кочевника таков, что свет чужого ночного костра, пусть даже за горизонтом, невольно вызывает смутную тревогу. И если взаимоотношения на уровне отдельных семей и родов довольно успешно регулировались на основе традиций выбранными родовыми старейшинами и главами племен, то на более высоком уровне авторитет предводителей племенных союзов и их связь между собой были явно недостаточны. В результате много крови проливалось в межплеменных столкновениях из-за сочных пастбищ, источников воды, контроля над караванными путями.

* * *

Централизованное скифское государство сразу осуществило пробу сил. Сначала были надежней подчинены племена лесостепной полосы и лесов (в том числе Геродотовы «скифы-пахари», скорее всего славяне). Затем скифские цари повели экспансию на земли фракийцев.

В 496 г. до н. э. был совершен поход через всю Фракию вплоть до Херсонеса Фракийского (на Галлиполийском полуострове в европейской части нынешней Турции). Но фракийцы тоже были воинственны, в большинстве своем их племена находились на высоком уровне культуры, а вражеское вторжение заставило сплотиться и их. В середине 480-х гг. до н. э. соперники пошли на мировую – был заключен династический брак между скифским царем Ариапифом и дочерью фракийского правителя Тереса, граница между Скифией и Фракией была установлена по Дунаю.

В годы конфликта нападениям скифов подвергались и греческие колонии во Фракии (была сожжена Истрия). Но местные греки представляли немалую силу и в военном отношении, и экономически, поэтому желательно было наладить добрые отношения и с ними. Политическую выгоду принесло отсутствие у скифов единобрачия: царь Ариапиф взял в жены еще и гречанку из Истрии (она родила ему небезызвестного Скила, рассказ о котором впереди).

* * *

Геродот в своей «Истории» большое внимание уделяет племенам Скифии. Их много. В ковыльных степях Приазовья, Крыма, в примыкающих к Перекопу степных просторах кочевали «царские скифы» – самые многочисленные, самые привилегированные и «самые настоящие». В степях поблизости от них расположились другие скифские племена. К востоку и к югу – в некотором отдалении, но все равно на опасном расстоянии обитали кочевые племена из других народов иранского корня: сарматы (савроматы), языги,
Страница 11 из 43

роксоланы и другие.

В лесостепи, в лесах жили племена, из-за отдаленности которых до Геродота дошли, скажем так, несколько искаженные сведения о них. По образу жизни это в большинстве своем явно уже не скифы (хотя кого-то Отец истории и называет скифами, но «скифами-пахарями»). Это земледельцы, рыболовы, охотники. А кто-то, по Геродоту, вроде бы и скифы, и кочевники, но не скифы – потому что занимаются людоедством. А невры хоть и скифы, но рыжие и голубоглазые и едят шишки; плюс к тому они на несколько дней в году обязательно превращаются в волков. Где-то среди этих племен обособленными общинами живут переселившиеся из своих колоний греки и потомки от смешанных браков греков с местными жителями.

По материалам современных исследователей, античным историком по большей части имелись в виду славяне, балты, племена, представляющие собой остатки славяно-балтской общности, финны, возможно, какие-то фракийские группы.

Сложнее идентифицировать обитавших где-то на Северном Кавказе, по соседству с сарматами, амазонок. Да-да, тех самых. Историк рассказывает, как скифы и сарматы поначалу при встрече вступали с ними в сражения, приняв этих изготовившихся к битве красивых воинов за юношей. И только осматривая тела убитых врагов, убеждались, что ошиблись. Поэтому в конце концов решили больше с ними не воевать. Геродот приводит интересные сведения о том, как кочевники и прекрасные фурии занимались продлением рода и как делили потомство.

Если без улыбки – информация Геродота об этих народах древности, несмотря на ее порою анекдотичность, оказалась ценнейшим материалом для позднейших историков, а многие ставившиеся на протяжении веков под сомнение сведения были подтверждены данными археологии.

* * *

То, что сообщает Геродот о скифской религии, тоже представляет большой интерес. Но порою современного читателя озадачивает, как историк отождествляет богов – скифских и греческих. Читаем: «Скифы почитают только следующих богов. Прежде всего Гестию, затем Зевса и Гею (Гея у них считается супругой Зевса); после них – Аполлона и Афродиту Небесную, Геракла и Ареса. Этих богов признают все скифы, а царские скифы приносят жертвы еще и Посейдону. На скифском языке Гестия называется Табити, Зевс (и, по-моему, совершенно правильно) – Папей, Гея – Апи, Аполлон – Гойтасир, Афродита Небесная – Аргимпаса, Посейдон – Фагимасад».

Видите, как под другими именами, в обрядах и мифах другого, совсем, казалось бы, несхожего с греками варварского народа, уверенно узнаются родные боги. Вряд ли это натяжка, подгонка под знакомые реалии. Скорее, у людей древности на этот счет существовало более острое зрение и «шестое чувство»: тогда живее была ментальная память о временах праиндоевропейской общности и позднейших, производных от нее общностей, когда и рождались представления о главных богах и мифы о них. Прагреки и праарии жили когда-то вместе после распада праиндоевропейской общности. Проявление такого чувства можно встретить и у других античных историков, греческих и римских.

Смотрите, Зевса «совершенно правильно» называть Папей – так ведь «папа» по-гречески значит «отец», и Зевс в их литературе постоянно величается «отцом богов». Соответствующее Зевсу римский Юпитер – от древнелатинского Dyeus Pater Diespiter, а это словосочетание – от праиндоевропейского Dyeus Phater, «бог-отец» – бог света в той, древнейшей мифологии. В звательном падеже у греков имя Зевса звучало совсем по-праиндоевропейски, с добавлением схожей с «патер» концовки (аналогичным образом обстояло дело и в санскрите, и в иллирийских языках).

Интересен образ Посейдона. Спроси у нас, кто такой, большинство по школьной памяти сразу отчеканит: «греческий бог морей». А ведь у греков он был еще и «Посейдоном Конским», и богом землетрясений. Сразу встает образ божества с взлохмаченной бородой и трезубцем, несущегося в упряжке из бешеных коней по беснующимся (трясущимся) волнам. В степи же бег конского табуна – как землетрясение, и развевающиеся конские гривы – как гребни волн. Сколько здесь скифского! Хотя имена бога, греческого и скифского, несхожи: на путях истории, в промежуточных этногенезах, в заимствованиях исходное могло преобразиться до неузнаваемости (или просто замениться).

Далее у Геродота читаем: «У скифов не в обычае воздвигать кумиров, алтари и храмы богам, кроме Ареса. Ему они строят такие сооружения». Историк не сообщил нам, как скифы называли этого особо чтимого ими бога войны, мы узнаем лишь, что символом его был вертикально воткнутый короткий (35–40 см) меч-акинак. Но если ограничиться греческим «Арес», сколько можно наассоциировать близких по звучанию, по смыслу и по вызываемым эмоциям слов: не говоря уж о схоже звучащем римском Марсе – английское «Хурэй!», его русский аналог «Ура!», английское Hurry и русские ярость, Ярило, Сварожич – бог открытого огня.

Храмы скифскому Аресу сооружали, надо думать, без архитектурных излишеств – если судить по тому, какими были его алтари. Большая гора хвороста и воткнутый в нее меч-акинак – не более того. В жертву богу войны приносили различных животных, излюбленной его пищей был, конечно, конь. Приносили и человеческие жертвы; одного из сотни пленников – обязательно.

Случалось, человеческие жертвы подносились и великой богине Табити (Гестии) – это происходило на Таманском полуострове, если местным скифам удавалось захватить греческих мореплавателей (но можно предположить, что здесь историк путает скифов с таврами). Однако и ей, и остальным богам (кроме Ареса) обычными жертвами были животные и плоды земные. Основным местом свершения обрядов, вместо храмов и святилищ, были курганы над могилами предков.

Замечательный историк религии Мирча Элиаде собрал немало свидетельств в доказательство того, что среди скифов были широко распространены шаманистские религиозные обряды (да и вряд ли могло быть иначе, ибо скифы пребывали в Сибири как раз в то время, когда там складывался классический шаманизм, в том числе в среде кочевников). Шаман, призванный к своему служению через экзистенциальное озарение, снизошедшее на него как результат личной устремленности (зачастую им самим ясно не осознаваемой) или какого-то жизненного катаклизма, после долгого и трудного обучения и инициации обретает способность бипсихии. Она заключается в том, что посредством неистовой пляски с бубном или, что гораздо реже, другим заменяющим его музыкальным инструментом (в любом случае – местом обитания духов-помощников), пения, огромного целеустремленного волевого усилия, наконец, наркотического опьянения (что, впрочем, является признаком невысокой квалификации) шаман впадает в транс, в экстатическое состояние. В нем душа его «раздваивается»: она пребывает и здесь, вместе с телом, среди пассивных участников обряда (зрителей), которых шаман держит в курсе происходящего, – и одновременно совершает путешествие по иным мирам, небесному и подземному (загробному). Ищет сбежавшую душу больного (именно в этом, и ни в чем ином, состоит истинная причина заболевания), сопровождает в загробный мир душу умершего, вступает в схватки при встрече с душами других, враждебных шаманов, проникает в обитель высших духов и испрашивает у них советов по насущным
Страница 12 из 43

проблемам (например, не пора ли перегонять табуны и стада) и вопрошает о грядущем. Есть ли подо всем (или надо всем) этим какая-то подлинная онтологическая основа – или все лишь игра воображения, самообман, спектакль, – думать так или иначе зависит от мировоззрения читателя или его настроения.

Шаман – не жрец. Жрец устоявшейся языческой религии свершает четко определенные религиозные обряды, они же магические священнодействия, чтобы их путем вознести хвалу богам и донести до них принесенную жертву – служа им этим и испрашивая у них за это милость. Но при этом он сам остается в здешнем мире – боги не духи, они к себе не пускают, а если и являются каким-то образом человеку, то только если сами того пожелают. Но в ту эпоху в религиях еще явственны были многие заимствования из шаманизма, глубинные корни которого – во временах палеолита. Отметим, что шаманистские корни имеют культ Аполлона и сам его образ – он не только носитель «светлого начала», каким его представляли гуманисты эпохи Возрождения и рацианалисты эпохи Просвещения. Аполлон еще и бог смертоносный, бог внезапной смерти. Его прорицательницы-пифии могли вступить с ним в непосредственный контакт, по крайней мере, он вещал их устами. Возможно, немало элементов шаманизма было в тайных культах Деметры и Изиды. Безусловным шаманом по происхождению своему является германский бог Один. Образ же и культ Диониса, заимствованный греками из Фракии, отношение к шаманизму вряд ли имеют: дионисийский экстаз носил профанный характер, это экстаз массовый, разнузданный, претендующий на собственное обожествление.

Скифские жрецы, энареи (от иранского «анария» – «немужественный»), представлены Геродотом как женоподобные мужчины. Вероятно, это были кастраты или гермафродиты, рядящиеся в женские одежды (явление трансвестизма). Сам институт такого жречества заимствован был в Передней Азии из культа богини Иштар. Энареи, как и скифские шаманы, использовали коноплю – очевидно, стремясь достичь состояния транса и «боговдухновленности» при гадании на прутьях, которое тоже входило в их функции. В чем смысл гадания – из Геродота непонятно. Но есть рассказ о том, что, когда царь заболевал, к нему вызывали наиболее авторитетных гадателей – энареев. Они манипулировали с прутьями (возможно, совершая при этом потусторонние странствования наподобие шаманских – не зря же дышали конопляным дымом). После чего кто-нибудь из них мог заявить, что такой-то из подданных принес ложную клятву богами царского очага – в этом и кроется причина болезни повелителя. Подозреваемого сразу же доставляли пред царские очи, и энарей должен был повторить свое обвинение при нем. Если обвиняемый отпирался, призывали новых гадателей. В случае если они подтверждали обвинение, преступнику тут же отрубали голову. Если нет – подозреваемым становился обвинитель-энарей, и в конце концов, после новых гаданий, его могли сжечь живьем за злостный поклеп.

Вызывают трепет мрачные погребальные обряды скифов. Когда умирал царь, тело первым делом покрывали воском и бальзамировали. Потом его погружали на телегу и долго возили по всем частям Скифского государства – чтобы подданные могли с ним попрощаться. При этом мужчины отрезали себе часть уха, обстригали в кружок волосы, расцарапывали лицо, делали на руке круговой надрез и прокалывали ее стрелой.

После объезда тело доставляли в Герры – это на правом берегу Днепра напротив царской столицы, здесь и сегодня высятся остатки царских курганов. В Геррах тело опускали на дно огромной ямы. Вослед царю туда же клали, предварительно задушив, одну из его наложниц, виночерпия, повара, конюха, телохранителя, вестника. Хватало места и для коней, для первенцев других животных, для множества золотых чаш. Над ямой настилали доски, постилали их камышовыми циновками, после чего насыпали курган, причем опечаленные подданные в знак любви к покойному старались сделать его как можно выше.

Годовщина смерти отмечалась следующим образом. Из числа слуг усопшего повелителя отбирали пятьдесят самых красивых юношей (все они должны были быть прирожденными скифами), из его табунов приводили пятьдесят лучших коней. И тех и других умерщвляли, затем бальзамировали. Конские трупы водружали на деревянные конструкции, с помощью подпорок добиваясь того, чтобы они стояли, как живые. Тела прислужников насаживали на колья, основания которых пропускали сквозь конские спины. Таким образом на охрану царского кургана заступал мертвый отряд: всадники в дорогих одеждах и во всеоружии на конях в полном золотом уборе.

Мы можем успокоить себя тем, что люди того времени легче относились к смерти: на своем веку, часто недолгом, они видели много смертей, порой нежданных. В них глубоко сидели иные, чем у нас, представления о жизни и смерти. Уместно привести свидетельство из эпохи более поздней, но отражающее схожие реалии. Арабский путешественник Ибн Фадлан, посетивший в 922 г. Волжскую Булгарию, присутствовал там на похоронах знатного руса. Судя по его рассказу, девушка, которая должна была сопровождать покойного в загробный мир, вызвалась на это добровольно. Несколько дней она пьянствовала, отдавалась кому ни попадя, а явно сочувствующим ей иностранцам объяснила, что они ровным счетом ничего не понимают, что ей предстоит переход в прекрасный цветущий мир. И показывала им куда-то поверх невысокого забора, сооруженного вокруг погребальной ладьи, – будто она и на самом деле уже видела там это свое прекрасное будущее. Перед тем как зарезать у погребального костра, ей поднесли чашу с дурманящим напитком, и она встретила смерть в совершенно безмятежном состоянии, успев тепло попрощаться со своими подружками.

Когда умирал простой скиф, его тело возили по всем родственникам и друзьям, и везде сопровождающим устраивали угощенье – ставя те же самые блюда и подле покойного. На этих похоронах никаких человеческих жертв не было, а после них все присутствующие шли очиститься в паровой бане, при этом кидали на раскаленные камни семена конопли.

* * *

На войне скифы редко щадили врагов. В этом трудно усомниться, если ознакомиться с их боевыми традициями. Молодой воин, убив первого врага, пил его кровь – чтобы впитать в себя силу и отвагу поверженного. Обычаем было отрубать у убитого неприятеля голову: воин, не представивший царю такие трофеи, не участвовал в дележе добычи. На устраиваемом царем очередном празднике он не получал из его рук традиционную чашу вина.

Скифы сдирали с убитых врагов скальпы, очищали их и обрабатывали – и использовали в качестве полотенца. Наиболее доблестные герои могли скроить себе из таких лоскутов целый плащ – и гордо щеголяли в нем. Кожа с рук шла на колчан. Были любители, которые обдирали весь труп, набивали кожу на доски и такое, с позволения сказать, чучело возили с собой на коне. Может быть, чтобы нагнать в бою ужас на противника?

Из черепов заклятых врагов изготавливались кубки и чаши. Кто побогаче – оправлял их драгоценными металлами, бедняки только обтягивали кожей. Так могли поступить даже с черепами родственников, с которыми оказывались в ссоре, если побеждали их на поединке, назначенном по решению царского суда. Вот так и разрушался общественно-родовой
Страница 13 из 43

строй под напором частной собственности и связанного с ней отчуждения людей друг от друга.

Здесь кстати отметить, что суровые скифы были скупы на человеческое общение: считалось, что уважающий себя мужчина должен иметь двух-трех друзей, не более того. А если друзей у него много, он становится подобием распутной женщины.

* * *

Скифы были очень ранимы в случаях, если кто-то из их соплеменников нарушал исконный жизненный уклад, особенно если дело касалось религии. История донесла до нас трагическую судьбу двух таких знаменитых отступников, выходцев из царских семей – Анахарсиса и Скила. Причиной падения обоих была неспособность противостоять очарованию греческой культуры, главными распространителями которой в скифской среде были греческие колонии, которые начали появляться в Северном Причерноморье начиная с VII в. до н. э.

Царский сын Анахарсис (ок. 605–545 гг. до н. э.) за свою довольно долгую по меркам того времени жизнь много попутешествовал по свету, долго жил в Афинах. Человек был мало сказать, что незаурядный, – греки называли его в числе мудрейших из людей за все времена. Очевидно, тяга к эллинской культуре, эллинской мудрости ослабила в нем любовь к отечеству. Сохранился такой рассказ о нем. Некий афинянин навязчиво и грубо попрекал Анахарсиса тем, что он родился и вырос в варварской стране. В конце концов скиф срезал его: «Ну что ж, мое отечество – стыд для меня. А ты стыд для своего отечества». Еще анекдот. Анахарсиса кто-то спросил: «Поведай, как можно удержаться от пьянства?» Ответом было: «Надо только иметь перед глазами пьяницу во всем его безобразии. Этого вполне достаточно!» Здесь существенно добавить, что скифы у греков считались если не закоренелыми пьяницами (на таком счету были фракийцы), то людьми, совершенно не сведущими в застольном этикете и оттого склонными вести себя неподобающе и напиваться. Поговорка «пить как скиф» означала пить неразбавленное вино и, как следствие, терять рассудок.

Надумав в недобрый час вернуться на родину, Анахарсис по пути оказался в Кизике, городе на берегу Мраморного моря. Предстоял последний этап путешествия – плавание на корабле через Черное море. А он ужасно боялся моря. На этот счет тоже сохранился анекдот. Анахарсиса спросили: «Кого, полагаешь, на свете больше – живых людей или мертвых?» Мудрец ответил вопросом на вопрос: «А к кому прикажете отнести тех, кто плывет сейчас на кораблях?»

В Кизике как раз в это время справляли праздник в честь Матери богов Кибелы, носивший разнузданный оргиастический характер. Анахарсис, почтя встречу с процессией как указание свыше, дал богине обет: если плавание закончится благополучно, он принесет ей жертву по только что увиденному им обряду.

Сохранилось его высказывание: «Самый надежный корабль тот, который вытащили на берег». Плавание было благополучным, корабль вытащили на берег, Анахарсис сошел на родную землю. И сразу подумал о необходимости исполнить обет. Для этого он выбрал безлюдное место в лесу, вдали от посторонних глаз. Что это был за обряд, сколько в нем было участников – доподлинно неизвестно. У Геродота находим только, что Анахарсис при этом был весь увешан маленькими изображениями Кибелы и колотил в тимпан. В общем, на скифский взгляд – полнейшее непотребство. За подобные обряды скифы порицали греков больше, чем за что-либо иное. Ведь нельзя же всерьез утверждать, говорили они, что существуют боги, которых радует людское безумие.

Бдительный скифский взгляд оказался как раз там, где от него хотели спрятаться. Случайный свидетель из местных, уразумев смысл происходящего действа и кто его главный исполнитель, немедленно помчался доложить Савлию – родному брату Анахарсиса, к тому времени занявшему царский престол. Савлий немедленно отправился в указанное место, убедился в правдивости доноса и, не раздумывая, сразил брата стрелой.

До нас дошло около пятидесяти изречений мудреца-скифа по разным поводам. Слава его в прежние века была так велика, что даже в далеком от европейской культуры Московском государстве XVII в. он был изображен на фреске храма Новоспасского монастыря вместе с Платоном, Аристотелем, Гомером, Солоном, Плутархом, Птолемеем как один из «предшественников христианства».

* * *

Другой поклонник эллинской культуры, Скил, сын упомянутых выше царя Ариапифа и гречанки из Истрии, со временем сам занял скифский престол. Он трагически закончил свои дни незадолго до путешествия Геродота.

Очевидно, мать с самого раннего детства породила в мальчике своими рассказами о родном ей эллинском мире глубокий к нему интерес, да и воспитывала его в том же духе. Научила говорить, читать и писать по-гречески. В результате он проникся к скифской действительности неприязненным чувством. Тем не менее около 465 г. до н. э. он стал царем Скифии.

Вероятно, он и раньше не раз бывал в эллинской колонии Ольвии, что на берегу Днепро-Бугского лимана. Это был большой, с населением около 15 тысяч человек, и богатый город (Ольвия в переводе с греческого и значит – счастливая, богатая). Взойдя же на престол, он устроил себе там что-то вроде убежища. Судите сами. Посещая город теперь уже по своим царским делам – купцы-ольвиополиты были основными торговыми партнерами Скифского государства, сбывая на внешнем рынке дары скифской и окрестных земель, – он оставлял свою свиту вне городских стен и проезжал в город один (можно смело утверждать, что зачастую никаких дел у него там не было). Миновав ворота, он сразу направлялся в свой обнесенный высокой оградой дворец – с мраморными сфинксами и грифонами у входа. В нем его встречала тайная жена – местная гречанка. Царь принимал ванну, одевался в эллинскую одежду – и выходил на улицу вдохнуть родной для него воздух античности. Оставался в Ольвии порою по месяцу, а то и больше, случалось, совершал даже жертвоприношения по греческим обрядам. Принимал все меры, чтобы никто из соплеменников не смог проникнуть в город и увидеть своего царя в таком виде и за такими делами.

Но шила в мешке не утаишь. Царь дошел до того, что пожелал принять посвящение в таинство Диониса (Вакха), и принял его. Не устрашившись того, что как раз перед этим ему было грозное знамение – молния ударила в его дворец.

Кульминацией этого обряда было исступленное оргиастическое шествие, и многие греки стали свидетелями участия в нем скифского царя. На следующий же день один из них стал насмехаться за городскими стенами над дожидавшимися там Скила придворными: «Вы над нами, греками, смеетесь за то, что на нас нисходит божественное исступление, а посмотрели бы вы, что ваш царь вытворяет!» Слово за словом, и кончилось тем, что грек тайком провел собеседников в город. Те увидели там такое, что лучше бы не видеть: их повелитель в безумном экстазе, с тимпаном и тирсом в руках, выплясывал среди вакханок теперь уже как полноправный участник процессии.

Слухи про Скила и раньше наверняка ходили разные. Теперь же возмущению скифов не было предела. Когда царь вернулся из Ольвии, войско взбунтовалось и провозгласило нового царя, брата Скила – Октамасада. Скил бежал во Фракию, но Октамасад пошел на фракийцев войной, требуя выдать богохульника. В конце концов сражаться не стали, сошлись на том, что фракийский царь
Страница 14 из 43

выдаст Скила, а в обмен получит своего брата, нежелательного претендента на престол, который скрывался у скифов. Как только обмен состоялся, Октамасад приказал отрубить Скилу голову.

Великий историк резюмирует: «Так крепко скифы держатся своих обычаев, и такой суровой каре они подвергают тех, кто заимствует чужое».

Глава 6. Великая греческая колонизация

Раз мы уже заглянули за стены Ольвии, следует подробнее поговорить о греческих колониях в Северном Причерноморье, о их рождении и судьбе.

Возникали они в процессе растянувшейся на несколько веков колонизации, когда тысячи и тысячи семейств, со скарбом и живностью, погружались на утлые суденышки (а как еще назвать мятущиеся среди морских валов корабли, у которых зачастую и палубы-то не было) и отправлялись туда, куда и Одиссея не заносило. В чужие земли – чтобы сделать их своими и преобразить до неузнаваемости.

Колонизация черноморского побережья была частью второй волны массовой эмиграции греков. Первая пришлась на времена «темных веков», последовавших за «вторжением дорийцев»: в XII в. до н. э. на города-государства Микенской Греции, наследницы великой цивилизации Крита, нахлынули с севера греческие же племена скотоводов, в первую очередь дорийцев. Племена отсталые, но воинственные и настроенные куда как решительно (на эти времена, по мнению многих историков, пришелся какой-то климатический скачок, неблагоприятно сказавшийся в первую очередь на скотоводческом хозяйстве. Вероятно, именно с ним связаны еще и такие исторические катаклизмы, как Троянская война, гибель Хеттского царства, нападение на Египет «народов моря»).

Вторжение дорийцев современники называли еще «возвращением гераклидов»: сами дорийцы считали себя прямыми потомками Геракла (у него сил бы достало), призванными отомстить за обиды, нанесенные когда-то божественному герою. В суть обвинений можно не вдаваться, потому что понятно: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» – а кушать, похоже, действительно очень хотелось.

Многим тогда пришлось спасаться от убийств, грабежей, разрухи, порабощения (спартанские рабы-илоты были не кем иными, как потомками Гомеровых ахейцев, бывших во главе со своим легендарным царем Агамемноном в авангарде похода эллинов на Трою).

В те «темные века» за море отправились представители всех греческих народностей – включая и победителей-дорийцев. Колонии возникали на Сицилии и в Южной Италии (эти земли получили название Великой Греции), на островах Эгейского, Адриатического, Тирренского морей, на побережьях Малой Азии, Фракии, Северной Африки.

Наиболее активно повели колонизацию дальних земель ионийцы (у тех, что остались, сильнейшим полисом были Афины). В Малой Азии они колонизировали значительную часть побережья Эгейского моря, получившую название Ионии, а союз основанных там ими городов был назван Ионийским союзом. Самым значительным городом-государством стал Милет.

Вторая, или Великая, колонизация была связана как с экономическим подъемом греческих городов и сопутствующим ему перенаселением, так и с ожесточенной классовой борьбой внутри полисов. В то время происходила т. н. «гоплитская революция»: основой армий городов-государств становились не конники, крупные землевладельцы-аристократы, а представители «средней буржуазии» – не связанные с аристократией крестьяне-землевладельцы, купцы и зажиточные, во всяком случае, не бедствующие, ремесленники. Они составляли ряды тяжелой греческой пехоты – гоплитов. Тех самых, что на картинках: с большим круглым разрисованным щитом и массивным копьем, в гребенчатом шлеме (иногда закрытом – страх берет), с коротким мечом на боку, в панцире или кирасе, в наручах и поножах. Поднапрягшись, они сами обеспечивали себя всем этим вооружением, овладевали тактикой плотного строя – фаланги, на поле боя могли умело противостоять кавалерийским наскокам – и они же хотели быть во главе своих полисов. А аристократы не желали отдавать свою власть.

Борьба аристократической и демократической партий могла принимать самые ожесточенные формы. В вооруженных схватках и последующих расправах порою гибли тысячи. Нельзя сказать, что какая-то из двух сил возобладала в масштабе всего греческого мира. Но все же дорийские полисы считались склонными к аристократическому правлению, ионийские – к демократическому.

Колонии становились самостоятельными полисами. Не всегда полностью независимыми – в некоторых случаях новообразование должно было следовать указаниям метрополии. Она же могла выполнять роль арбитра в сложных судебных тяжбах. Но колонисты и сами в большинстве своем не хотели терять связи с родным городом. Там оставались чтимые с детства святилища (их огонь, статуи богов и реликвии обязательно брали с собой), узы родства и дружбы, узы воспоминаний, наконец.

Немаловажно было и то, что на основание колоний давали средства аристократы и богачи. Они оставались на месте, но надо было выполнять их условия (например, реализовывать на новом месте среди туземного населения их товары или снабжать тем, чем богата та земля, в первую очередь их. Рождение где-то в VII в. до н. э. «желтого дьявола» – звонкой монеты способствовало тому, что коммерческие интересы становились всеохватывающими и всепроникающими).

На помощь метрополии всегда надеялись: она могла потребоваться и при обустройстве на новом месте, и для обороны от туземцев – а они редко были рады новым соседям. В тяжелых обстоятельствах помощи ждали и от других колоний своей метрополии. Тем не менее, повторимся, большинство колоний были полностью независимыми. И многие сами становились метрополиями, выводя собственные колонии в еще более отдаленные земли.

На корабли вступали и те, кого гнала нужда, и те, кто оказался в стане побежденных в политической борьбе и не желал оставаться под властью победителей (тем более что часто альтернативой отъезду была только смерть), и те, кто питал честолюбивую надежду выдвинуться или разбогатеть на новом месте.

Но прежде, чем отправиться в путь, обязательно надо было заручиться божественной поддержкой. Главным покровителем переселенцев считался Аполлон. Было крайне желательно получить благоприятное предсказание от жрицы-прорицательницы (пифии) в его храме в Дельфах. Дельфийский храм Аполлона стал и духовным, и экономическим центром колонизации. Имея обширную информацию, касающуюся всей тогдашней Ойкумены, храм мог дать компетентную рекомендацию, мог помочь деньгами. Служители Дельфийского храма хорошо знали, чего хотят конкретные колонисты в первую очередь: заняться земледелием, или создать ремесленный центр, чтобы, обеспечивая местных жителей, в первую очередь местную знать, плодами эллинского мастерства, получить за них плоды их земли, или сделать упор на торговлю.

Высаживаясь после опасного плавания, колонисты явственно ощущали сакральную значимость происходящего – здесь начнется их новая жизнь, здесь обретут они новых богов – покровителей их полиса, и здесь же воздвигнут они алтари прежним богам. Часто священный огонь с родины сопровождали жрецы – они и отслуживали торжественный молебен. Руководитель экспедиции – ойкист, если он становился первым главой нового государственного
Страница 15 из 43

образования (были и штатные «экспедиторы» – их обязанностью было только обеспечить морской переход и первоначальное обустройство), после смерти провозглашался героем – статус если не божественный, то напоминающий христианских святых: на его могиле возводилась часовня – героон, ему поклонялись, через него можно было обращаться к богам, от него самого ждали защиты.

Жизнь на новом месте устраивалась не обязательно по образцу метрополии – грубо говоря, на аристократический или демократический лад. Многие не затем пускались в далекий путь, чтобы приплыть к тому же самому. Но, с другой стороны, пришельцам из городов с аристократическим правлением, не имеющим опыта самоуправления демократического полиса, трудно было обойтись без единоначалия, без твердой руки. Тогда как выходцы из полисов демократической ориентации, если они не беглые аристократы, несли в себе укорененное неприятие заносчивой знати. Хотя им мог быть знаком и опыт тирании: фактического единовластия «от лица народа», при сохранении видимости демократического устройства (кстати, тирании нередко обеспечивали достаточно благополучную жизнь большинству населения полиса, являясь выходом из тупика политического противостояния, и слово это вовсе не несло в себе тот зловещий смысл, которым наполнили его позднее).

Жизнь покажет, как им жить, греки народ сообразительный. Для чего только не было пока места – это для олигархии, засилия политиканствующих толстосумов. Таковых среди прибывших просто не могло быть, а если им и суждено было появиться – их предстояло вырастить в собственной среде.

О взаимоотношениях с местным населением мы уже немного говорили и еще будем говорить. Отметим, что вряд ли часты были случаи, когда колонисты высаживались на берег, как на острова Кука – в места обитания неведомых дикарей. Обычно на этих берегах уже успевали какое-то время поработать эмпории – торговые фактории, и колонисты имели хотя бы приблизительное представление, с кем им предстоит иметь дело. Но нужно отметить и такой момент. Известно, что всех иностранцев греки с чувством собственного превосходства называли варварами. Вероятно, слово это появилось именно в процессе колонизации – как насмешка над непонятной (или малопонятной) им речью диковатых туземцев, каким-то сплошным «бар-бар», по-русски говоря, тарабарщиной. Грубыми казались их манеры, их селения, их быт.

Конечно, сами они – совсем другое дело. Им уже рисуются храмы с колоннами строгого стиля, под стать им общественные здания, стадион, театр, гимнасий, украшающие площади статуи. У них и посуда будет не как у варваров, а чернофигурного (потом – краснофигурного) лака – амфоры, кратеры, килики. И они не ждали, что им кто-то все это подаст. Они сами построили и храмы, и театры, и прекрасные города. На произведения высшего, недоступного им эллинского мастерства зарабатывали – и покупали их. Не скупились на то, чтобы завезти к себе статуи, вышедшие из-под резца лучших скульпторов. Полюбуйтесь, сколько в Эрмитаже, Пушкинском музее, в других экспозициях хранится найденных в Северном Причерноморье изделий всемирно известных гончаров и вазописцев из Аттики и Коринфа?

Более того, в Крыму, на Таманском полуострове, на черноморских лиманах местными мастерами-греками был выработан свой неповторимый стиль. От их скульптуры, «скифских» ваз и украшений, других произведений – пусть порою лапидарных (несколько простоватых) – веет (особенно когда их много вместе, как в Эрмитаже) каким-то сокровенным, неизъяснимым, романтическим духом. «Неизъяснимое» – это основа эллинского искусства, ибо оно все (помимо мастерства) – от наития, от соприкосновения с божественным, от Платоновых эйдосов (даже если Платон еще не родился). А если оно к тому же родилось среди другого неизъяснимого – таинственного и грозного варварского мира, первозданных необъятных просторов?

* * *

Колонизацией Причерноморья занимался в первую очередь малоазийский Милет – сам когда-то, в первую колонизацию, микенская колония. Всего по Черному морю милетцы основали около сотни городов-государств (считая колонии колоний). «На долгое время Черное море и подступы к нему превратились в милетский заповедник» (Майкл Грант).

Милет был прекрасным и богатым городом, «Жемчужиной Ионии», как назвал его Геродот. В лучшие времена в нем насчитывалось около 50 тысяч жителей (столько же, сколько в столице Персидской империи Персеполисе. Афинян в их родном городе периода его расцвета проживало примерно 155 тысяч, но это был один из крупнейших городов тогдашнего мира). Город жил в значительной степени за счет морской торговли, его интересы распространялись вплоть до Египта. Вывод колоний имел огромное значение для коммерции: они становились своего рода торговыми факториями Милета. Деловые люди обеспечивали будущих колонистов кораблями для переезда, припасами на первое время. Поэтому желающие переселиться стекались сюда со всей Греции. Самих же милетян к перемене мест подстегивали, возможно, не столько экономические соображения, сколько непрерывные политические распри.

Установившееся от основания города аристократическое правление вскоре проявило тенденцию переродиться в олигархию. А олигархия, по определению Аристотеля, это продукт разложения аристократии. Природные аристократы считали управление государством не только своим святым правом, но и святым долгом, смотрели на него как на служение родному городу. Олигархия же возникала, когда интересы этих правителей теснейшим образом переплетались с интересами богачей из прочих слоев, в первую очередь купечества и тогда интересы народа переставали быть, как прежде, в какой-то степени самоцелью, они становились разве что ограничителем: «лишь бы не бузили». Это неминуемо приводило к усилению демократических тенденций (у демократий свой путь перерождения в олигархию, но это путь не милетский).

Со временем город разделился: олигархи и их сторонники (включая людей зависимых и прихлебателей) возглавлялись партией Вечных моряков, или партией Богатства. Им противостояла партия Кулачного боя, или партия Труда.

История донесла до нас рассказы о диких эксцессах этой борьбы. Одержав однажды верх, «трудовики» растоптали быками детей своих противников на глазах их отцов. А те, взяв реванш, сожгли живьем и детей побежденных, и их самих. В конце концов установился шаткий компромисс в условиях умеренной олигархии, но все равно немало милетян вступало на сходни кораблей в надежде обрести более спокойную жизнь в далекой, дикой Скифии (или в менее далеких и диких Фракии и Колхиде), а не в своем процветающем городе.

* * *

Греки, думается, называли Черное море Понтом Эвксинским – «Гостеприимным» – для самоуспокоения. Поначалу они нарекли ее ближе к истине – Понтом Аксинским, т. е. «Негостеприимным». Пересекать его напрямую было рискованно, поэтому предпочитали плавание вдоль берегов. По побережью, от Босфора и далее по часовой стрелке, одна за другой возникали милетские колонии. С южным (малоазийским) побережьем было проще, оно и было освоено в первую очередь – опорной точкой здесь стала Синопа (нынешний турецкий Синоп), возглавившая союз приморских городов.

На западном побережье милетцы
Страница 16 из 43

основали Аполлонию, потом Одесс (всем известную Одессу назвали так в предположении, что античный город был где-то поблизости, но потом его раскопали неподалеку от болгарской Варны), Томы, уже упоминавшуюся Истрию (оттуда была родом мать злополучного царя Скила).

Потом настала очередь Северного Причерноморья. Первым (в 643 г. до н. э.) был освоен небольшой (километр на полкилометра) островок, называемый теперь Березань (возможно, это он фигурирует как остров Буян в «Сказке о царе Салтане»). Греки занялись здесь земледелием, ремеслом, но в основном торговлей. Вскоре они расширили деятельность и перебрались на материк. Здесь в самом начале VI в. до н. э. в устье Южного Буга, на берегу лимана, возник город со славным будущим Ольвия (в котором царь Скил совершил свое дионисийское грехопадение). Вокруг появляются другие колонии, опирающиеся на помощь уже существующих. Города окружаются хорой – земледельческими угодьями колонистов, постоянно проживающих за городскими стенами. Поодаль возникают постоянные поселения – если позволяют условия, в первую очередь отношения с местным населением.

Другим центром колонизации стал Боспор Киммерийский (Керченский пролив). Здесь, на его крымском берегу, в середине VI в. до н. э., на месте появившегося ранее торгового пункта (эмпория), отстраивается Пантикапей (в переводе с древнеиранского «Рыбный Путь», современное название Керчь). Пантикапей стал крупнейшим полисом Восточного Крыма и Тамани – в первую очередь за счет удобной торговой гавани (в Керченском заливе). Рядом с ним возникают Мирмекий, Нимфей, Феодосия, а на противоположном берегу Боспора – Фанагория, Кепы, Гермонасса, Горгиппия (ныне Анапа). Далее, вдоль Кавказского побережья Черного моря, – Питиунт (Пицунда), Диоскурия (Сухуми), Фасис (Поти).

Вот так, взяв море в кольцо, милетцы и превратили Понт Эвксинский в «свой заповедник». На северном берегу из крупных городов только крымский Херсонес (развалины которого близ Севастополя) был основан не ими, а дорийцами из Гераклеи (колонии Мегар на южном берегу Черного моря) и с острова Делоса.

* * *

Первые плотные контакты греков с обитателями Северного Причерноморья произошли до их появления в этом регионе, причем в местах от него довольно отдаленных. Случилось это во времена вышеописанных походов киммерийцев и скифов в страны Передней Азии.

В последней четверти VII в. до н. э., после того как в бою с ними погиб лидийский царь Гигес, а его страна подверглась разгрому, киммерийцы обрушились на греческие города Ионии в Малой Азии, натворив там немало бед. На сотню лет они завладели городом Антандром на берегу Эгейского моря – его даже называли одно время Киммеридой. На Ионию напали тогда и скифы, нанеся большой ущерб, в частности, Милету.

Но, с другой стороны, милетцам и другим грекам удалось относительно беспроблемно закрепиться в Северном Причерноморье именно благодаря тому, что значительная часть его обитателей находилась тогда в этих переднеазиатских походах, а киммерийцы вообще сгинули в них как исторический персонаж. Вернувшиеся же скифы надолго занялись войнами с фракийцами. Поэтому неприятности от туземцев для греческих колонистов сводились по большей части к нечастым набегам скифов на их города и хору и к вышеописанным неприятностям от балующихся пиратством тавров.

Но со временем агрессивные выпады скифов участились, на Боспоре стали постоянно возникать конфликты с местными меотскими (приазовскими) племенами. Поселенцы стали уделять больше внимания стенам своих городов, усилили бдительность их дозорные отряды. На Керченском полуострове был возведен мощный Тиритакский вал от восточных отрогов Крымских гор до Меотиды (Азовского моря). Со временем укрепления Пантикапея превзошли афинские.

Внешняя угроза сказалась и на внутриполитической ситуации в полисах. В Ольвии возникла тирания выходца из аристократов Павсания, опирающегося как на аристократический религиозный союз, так и на возглавляемое им гражданское ополчение, у которого он пользовался большой популярностью – под его командованием оно хорошо показало себя в боях.

На Боспоре Киммерийском сложилась симмахия – военный союз находящихся там греческих народов. Лидирующее положение в союзе занял Пантикапей. В нем тоже возникла тирания успешного полководца, аристократа по происхождению, Археанакта. Он стал фактическим главой союзного войска, а также нашел опору в амфиктионии – религиозном союзе жителей всех боспорских городов, объединившихся вокруг пантикапейского храма Аполлона. Власть Археанакт передал по наследству, его потомки, Археанактиды, правили примерно до 438 г. до н. э. и даже величали себя царями.

* * *

Ситуация для греков значительно осложнилась после того, как около 480 г. до н. э. скифы и фракийцы заключили мирный договор. Теперь эллинские города стали объектом особо пристального внимания скифских царей и знати.

По-прежнему продолжались набеги, но скифская элита вынашивала куда более серьезные намерения. Хотя она всячески противодействовала проникновению чужой культуры в среду кочевников, но ничего уже не могла поделать с собственным жадным интересом к ее плодам. Анахарсис и Скил слишком далеко зашли в духовном ее приятии – но от блеска золотых украшений, красоты статуй, амфор, тканей и многого чего еще отвести взгляд трудно было всем. Все это можно было купить, выменять, получить в виде добычи или дани, но этого было мало. Неспособная сама организовать морскую торговлю, скифская верхушка решила использовать для нее греческие города: через них в обмен на золото, серебро, олово (необходимый компонент для получения бронзы, становившийся тогда дефицитным), рыбу, хлеб, меха, рабов получать все то, что радует душу. С одной стороны, для этого надо было брать все больше и больше необходимого для экспорта с племен лесостепи и лесов – за этим дело не стояло. С другой – надо было надавить на греков.

Полисы западной части Северного Причерноморья – Никоний на Днестровском лимане, Ольвия и другие – не могли успешно противостоять скифам. У них не было тесной связи между собой. Территориально они находились довольно далеко друг от друга, большой потребности в экономических и торговых взаимосвязях тоже не было. И им пришлось согласиться на скифское покровительство.

Понятно, что такой диктат был не в радость. Но, с другой стороны, значительно возросли торговые обороты этих городов. Справедливости ради – скифское покровительство было не очень обременительно. Описанные Геродотом наезды царя Скила на Ольвию в официальной их части были царским надзором за ходом коммерции. То же самое проделывал и отец Скила, и погубивший Скила брат. Надзор мог осуществляться и доверенными лицами – как скифского, так и эллинского происхождения. Что же касается полисного самоуправления, занятия не связанными с царскими интересами делами, частной жизни – здесь греки в большинстве случаев были полностью предоставлены сами себе: выбирали должностных лиц, сходились на народные собрания, поклонялись богам так, как считали нужным, организовывали вой ско, посещали театр, стадион, гимнасий, трудились и торговали.

Эти города становились центрами взаимопроникновения обеих культур.
Страница 17 из 43

Интересно, что в Никонии чеканились монеты с именем завзятого эллинофила скифского царя Скила. Недалеко было то время, когда знатные скифы будут заезжать в греческие города не только по делам, но и чтобы просто пожить некоторое время – уже безнаказанно.

Геродот пишет о живущих близ Ольвии «эллинских скифах» – колонисты называли их миксэллинами. Они вели образ жизни, все больше приближающийся к оседлому, занимались земледелием. Возможно, это отчасти были люди, произошедшие от смешанных браков, но в большинстве своем – природные скифы, нашедшие себе место в жизненном укладе греческого полиса, поселившись на его периферии в качестве военных поселенцев.

Новая ситуация существенно повлияла и на жизнь «скифов-пахарей», значительная часть которых была славянами. Они теперь во все возрастающей степени должны были заниматься производством экспортного товара – зерна.

Глава 7. Боспорское царство

Иное дело на Боспоре. Города там плотно обступали пролив с обеих сторон. Западный его берег считался европейским, а восточный – азиатским. По географическим понятиям того времени, по нему проходила граница между Европой и Азией. Значит, местная симмахия, военный союз, объединяла жителей двух частей света – это, несомненно, существенно повышало их самооценку.

Стоявшие во главе симмахии Археанактиды неплохо справлялись со своей основной задачей: подготовкой полисных отрядов, умелым руководством ими, строительством оборонительных сооружений. Все это позволило сдержать скифский натиск. Хотя, возможно, номинальное верховенство скифских царей признавалось, а скифские вельможи и вожди довольно вольготно располагались порою в Пантикапее и окрестностях: об этом и сегодня напоминает гряда из сотни курганов, протянувшихся под Керчью (ее татарское название Юз-Оба). Скифские кочевья подходили к самому Тиритакскому валу.

Примерно в 438 г. до н. э. на Боспоре произошла перемена. К власти, оттеснив Археанактидов (при неясных историкам обстоятельствах, но скорее всего насильственно), пришел основатель новой династии Спарток – возможно, фракиец по происхождению. Он и последовавшие за ним Спартокиды следовали определившейся уже тенденции боспорской власти – усиления ее централизации.

Спартокиды отказались от видимости союза городов – сложилось единое государство со столицей в Пантикапее. В историографии оно значится как Боспорское царство, или как Боспорская тирания. Царского титула его правители долгое время не принимали, но название «Боспорское царство» все же более распространенное.

* * *

В самом начале правления Спартока, в 437 г. до н. э., произошло знаменитое событие: в Порт Эвксинский вошла большая эскадра под командованием великого политического деятеля, афинского стратега Перикла. Целью похода было демонстрацией силы поддержать жителей припонтийских эллинских городов: от них к нему, главе Афинского морского союза, поступали жалобы на притеснения, чинимые местными варварскими правителями и их подданными.

Но была и другая задача: постараться склонить здешние полисы присоединиться к морскому союзу, обеспечив тем самым надежное снабжение продовольствием Афин и их союзников. Перикл знал – вот-вот начнется война со Спартой и возглавляемым ею Пелопонесским союзом.

По ходу плавания в южнопонтийской Синопе была оказана помощь местным демократам в изгнании правившего городом тирана Тимесилея – он, его семья и сторонники бежали в близкую им по духу правления Ольвию.

Далее корабли совершили отважный переход: кратчайшим путем по открытому морю прибыли к Боспору Киммерийскому. Здесь надо было решить немаловажный вопрос: склонить Нимфей, не входивший в Боспорскую симмахию, вступить в Афинский морской союз. Это удалось. Следующим пунктом назначения была Ольвия: оттуда жаловались на усилившееся вмешательство скифов во внутренние дела полиса, дошло до того, что в городе уже некоторое время верховную власть осуществлял скифский наместник. Переговоры со скифскими правителями (похоже, у них в то время была какая-то усобица) прошли успешно: наместник был удален, тирания восстановлена, Ольвия получила право самостоятельно решить, вступать ли ей в Афинский союз или нет.

На обратном пути, проходившем вдоль западного побережья, в Истрии и Аполлонии олигархическое правление было заменено на демократическое.

* * *

На ход событий на Боспоре визит Перикла и его эскадры никак не повлиял: его правителей не интересовали проблемы Афин и Спарты, им хватало своих. Спарток I (правил в 438–433 гг. до н. э.), его преемник Сатир I (правил в 433–389 гг. до н. э.) и Левкон вели затяжную войну с Феодосией, в которой укрылись противники династии. Феодосии активно помогала южнопонтийская Гераклея – из опасения, что боспорская экспансия распространится на ее дочернюю колонию Херсонес. Город все же был взят, но при его долгой осаде скончался Сатир – лавры победителя достались его сыну Левкону.

Теперь Спартокиды стали именовать себя «архонтами Боспора и Феодосии». Их государство стало самым большим во всем греческом мире. О Левконе же шла слава как о «добродетельном тиране», покровителе искусств, самом просвещенном правителе, «самом прекрасном человеке – каким только может быть самодержец». Афины пожаловали ему свое гражданство и наградили золотым венком – отчасти потому, что город ввозил 80 % потребляемого им продовольствия, а Боспорское царство при Левконе бесперебойно снабжало его зерном. Про Левкона известен анекдот: он переставал платить жалованье тем своим солдатам, которые неумеренно тратились на любовные утехи и проигрывались в кости – «все равно деньги им не впрок».

Незадолго до трагического для Афин завершения Пелопонесской войны (431–404 гг. до н. э.) их представитель в Нимфее Гелон, дед знаменитого оратора Демосфена, передал правление над городом Боспорскому царству – и получил у него за это в управление городок Кепы.

Экспансия Боспора шла также на Таманский полуостров, на меотийское (азовское) побережье, где обитали синды, меоты, фатеи – народы древнего индоевропейского корня (но, может быть, и кавказского – некоторые историки считают их предками адыгов), имевшие к тому времени свои царства. С присоединением их Боспор стал еще более значительным государством. Титул его правителей теперь звучал: «архонт Боспора и Феодосии и царь синдов и всех меотов и фатеев».

Боспор вел большую внешнюю торговлю, в Пантикапее кипела работа на судостроительных верфях. Производилось много прекрасных ремесленных изделий. За счет широкого использования кубанских земель царство не только самообеспечивалось продовольствием, но и стало «житницей Греции».

* * *

Однако Боспорское царство знало и усобицы, во время которых враждующие стороны не стеснялись звать на подмогу скифов и других варваров.

Во время одной такой смуты, вспыхнувшей в 310 г. до н. э., после смерти царя Парисада, и приведшей к гражданской войне, на стороне одного из претендентов сражались наемники-греки и фракийцы, а также большой отряд скифов, другого поддержали местные фатеи. Кончилось тем, что победитель по имени Евмел приказал умертвить не только соперника, но и всю его родню и сторонников.

Это привело в негодование понтийских
Страница 18 из 43

граждан. Но новому правителю, смело пришедшему на народное собрание, удалось успокоить их обещанием править по справедливости и предоставить всяческие льготы. Люди поверили ему – и не ошиблись. При Евмеле возросло благосостояние, расширилась территория. Укрепив военный флот, он вел беспощадную борьбу с пиратством – и немало в этом преуспел, причем на всем Черном море. Видимо, неспроста поговаривали, что у него в мыслях подчинить все берега Понта Эвксинского. Но если такие планы и были, им помешала преждевременная смерть Евмела в 304 г. до н. э., после всего лишь шести лет правления. Однажды возница его колесницы не справился с управлением, лошади понесли – царь, ища спасения, спрыгнул, но его меч попал в колесо, и он разбился насмерть.

Однако процветание Боспора продолжалось и при его сыне Спартоке II, правившем 20 лет (в 304–284 гг. до н. э.). Начиная с него царский титул «басилевса» по отношению к правителю применяли не только в варварских частях государства, но и эллины. Афины, в благодарность за поставки хлеба, постановили поднести царю, как когда-то Левкону, золотой венец.

Глава 8. Херсонес Таврический

Среди северночерноморских полисов Херсонес – особая статья. Как уже говорилось, по происхождению он единственный здесь дорийский полис. Колония была выведена южнопонтийской Гераклеей в 422–421 гг. до н. э.

Среди первопоселенцев были также прежние жители острова Лесбос: они были изгнаны из родных мест афинянами за то, что восстали против них во время Пелопоннесской войны, и нашли приют в Гераклее. У тамошних жителей они нашли полное сочувствие: те тоже во время войны отложились от Афин, за что афинское войско разорило хору их города.

Этническая ситуация на момент прибытия колонистов была, мягко говоря, неблагоприятная. На облюбованном ими берегу (близ нынешнего Севастополя) обитали племена тех самых, прославившихся жестокостью и дикостью тавров. К тому же они, несмотря на идущую о них славу, такими уж дикими не были, занимались отгонным скотоводством и земледелием и делиться своей землей, даже одним только нынешним Маячным полуостровом, на который высадились колонисты, не собирались. (Маячный полуостров – это западная часть Гераклейского полуострова, на котором сегодня находятся не только развалины Херсонеса, но и южная, самая историческая часть Севастополя. По рельефу это изрезанное балками каменистое плато.)

Но и пришельцы недаром были дорийцами, а дорийская колонизация отличалась прямолинейностью и бесцеремонностью. Дорийцы и в «темные века» своего вторжения в область Микенской культуры мало считались с прежними обитателями земель, доводя их до всем известного положения спартанских илотов: по сути – крепостных, да еще и периодически подвергающихся тайным убийствам ради тренировки и укрепления духа спартанского юношества. А ведь тогда завоеванные были греками, веровавшими в тех же богов, говоривших на почти таком же языке. Правда, теперь на дворе были не «темные века», а просвещенный пятый век до новой эры, и дорийцы были уже не те – они не могли не повариться в котле общеэллинской культуры. Но у гераклейцев был и более свежий опыт: их город поставил примерно в то же самое положение илотов местное малоазийское население. Так что – что уж там творилось после высадки гераклейских и лесбосских дорийцев на Маячном полуострове, описаний не осталось, но археология свидетельствует: все таврские поселения в ближайшей округе были уничтожены. Так рождался Херсонес.

Некоторая дополнительная информация. Малоазийская Гераклея Понтийская располагалась близ одного из предполагаемых входов в Аид, в царство мертвых, а река, впадающая близ города в Черное море, носила название то же, что и аидская, – Ахеронт. И в наши дни турецкие гиды показывают туристам пещеру, в которой совершил один из своих двенадцати подвигов Геракл: он одолел в ней трехглавого пса Цербера, караулившего вход в подземное царство.

* * *

Долг платежом красен, таврам не надо было об этом напоминать. Спокойно жить новоселам они не давали, и херсонесцам для защиты своей хоры, а паче того – для усиления обороны полиса в целом пришлось возвести два ряда стен с башнями через весь Маячный полуостров, а меж рядами расположилось военное поселение.

Город уже на начальном этапе был немаленький, хотя, по дорийскому обыкновению, он и в первую, и во вторую очередь был прежде всего земледельческим и только потом в какой-то степени ремесленным и торговым. А потому остро нуждался в полях, садах, огородах, виноградниках. Но захваченный у тавров Маячный полуостров мал (весь Гераклейский – это всего 100 квадратных километров). Плодородная земля была размежевана на небольшие наделы, которые распределяли по жребию. Наделы разграничили каменными оградами (частная собственность!).

Однако на мысли всегда приходили плодородные земли Северо-Западного Крыма. Но здесь сразу пришлось столкнуться с милетской колонией Керкинитидой (чьи руины на Карантинном мысу нынешней Евпатории) – земли принадлежали ей. Однако дорийцам, как всем было известно, редко находились равные в бою (в населенных ионийцами Афинах когда-то очень радовались, что их воинский отряд в первый раз разбил равный по численности отряд спартанский). Вероятно, отчасти поэтому стороны мирно договорились – в середине IV в. до н. э. Керкинитида становится зависимой от Херсонеса с предоставлением ее гражданам равных прав с херсонесцами.

Но дальнейшее продвижение оказалось сложнее – там начинались крымские владения Ольвии. А та уступать их не хотела, хоть и считалась прежде дружественным полисом. Разгорелся вооруженный конфликт. Сведений о том, как он протекал, не сохранилось, но археологические раскопки бесстрастно свидетельствуют: после того как сгорели усадьбы, построенные в принятом у ольвиополитов стиле, на той же земле появились херсонесские усадьбы. Глубокая вражда между Ольвией и Херсонесом затянулась более чем на половину столетия.

Таким образом, во 2-й половине IV в. до н. э. Херсонес смог приступить к полномасштабному освоению западного крыла (или, если хотите, лепестка) Крыма – Тарханкутского полуострова. Здесь появляется большое число наделов, размером намного превосходящих те, что нарезывались когда-то на Маячном. Показательно разнообразие строящегося здесь: и удобные частные виллы (в районе современного поселка Панского обнаружен целый комплекс вилл явно дачного типа, своего рода дачный кооператив. Аналога ему не существовало во всем античном мире), и целые поселки из небольших единообразных зданий – очевидно, принадлежавших военным поселенцам, и простые крестьянские дома, и мощные крепостные сооружения – для защиты территории, ведь скиф (или тавр) – он рядом. Здесь же, в удобной бухте, строится то, что должно было в немалой степени обеспечить цветущее будущее государства – город Прекрасная Гавань, или по-гречески Калос Лимен (сейчас там поселок Черноморское).

Может показаться странным, но в последнюю очередь приступили к освоению земель, ближайших к Херсонесу, – Гераклейского полуострова. Наверное, потому, что там были не самые плодородные земли, а еще потому, что там и поблизости жили тавры. Тавров изгнали при колонизации, но позднее их новые
Страница 19 из 43

поселения возникли буквально по границе их прежних владений. Раскопки показывают, что здесь они оказались в сильно зависимом положении – на соседствующих с ними наделах херсонесцев высились внушительные дома-башни. Это свидетельствует о том, что греки и боялись тавров, и угрожали им, превратив в своих в лучшем случае полукрепостных работников. Именно так их предки из Гераклеи поступили с окрестными малоазийскими племенами мариандинов.

* * *

Правление в городе, однако, в конце концов установилось не на дорийский манер – демократическое.

Но произошло это не сразу, какое-то время определяли курс и устанавливали порядки аристократы. Однако история показала, что дорийцы довольно часто и успешно отходили от своих архетипических «темновековых» установок – и в политике, и в культуре, и в быту.

Значительно изменились условия существования: если поначалу архонты запрещали вывозить зерно, минуя херсонесскую гавань, – власти должны были в первую очередь обеспечить им жителей самого государства, – то теперь, при таком изобилии земли, продовольствия было достаточно. Главной сельскохозяйственной культурой стал виноград. Херсонесское вино пользовалось спросом и шло на экспорт.

Это требовало огромного количества амфор, которые изготавливались здесь же, и очень качественные, – мастера обзавелись собственными клеймами. Обжиг осуществлялся в огромных двухэтажных печах. Следом развивались другие ремесла.

Весьма успешной была посредническая торговля «из скифов в греки» (хлеб, скот, кожи, меха, мед, воск, рыба) и обратно (драгоценные украшения, высокохудожественные изделия, оружие, оливковое масло, произведения искусства, мрамор и многое другое). Она требовала больших знаний и приносила огромный доход.

В результате появилось много людей состоятельных и притом специалистов своего дела, людей с широким кругозором и собственным интересом. Так что херсонесские аристократы, которые в большинстве своем были не отпрысками полулегендарной дорийской родоплеменной знати, а потомками первопоселенцев из числа простых крестьян, приплывших в поисках лучшей жизни, были уже не так авторитетны, как им того хотелось бы.

О том, что в городе установилась демократия и что ей должна была предшествовать долгая борьба, говорит дошедший до нас документ, интереснейший сам по себе, – «Херсонесская присяга», клятва, которую давали молодые граждане города перед лицом его богов. В ней, в частности, говорилось: «… я буду единомышлен о спасении и свободе государства и граждан и не предам Херсонеса, Керкинитиды, Прекрасной Гавани и прочих укрепленных мест из остальной территории, которой херсонесцы управляли или управляют… не буду злоумышлять ни против кого из не отпавших граждан и на суде буду судить камешками по закону».

В последнем пункте имеется в виду тайное голосование камешками разного цвета или с надписями «виновен» – «не виновен», «за» – «против». Археологами обнаружены здесь и глиняные черепки с именами – принадлежность общегреческой процедуры остракизма, когда граждане указывали таким образом на тех, кто, на их взгляд, мешает или может помешать благополучию полиса (не обязательно преступлением, это могли быть и чрезмерная популярность, и «образ мыслей») – и набравший наибольшее число «голосов» отправлялся в изгнание. В конкретном случае речь шла об изгнании сторонников возвращения аристократического правления. Но найден и документ, говорящий о возвращении изгнанников и возврате им всего имущества.

Высшим органом власти в городе было общее народное собрание, на котором избирались высшие выборные должностные лица, выборный совет и коллегии, наблюдавшие за жизнью города. Коллегия стратегов командовала войском, коллегия демиургов осуществляла прокурорский надзор. Агораномы наблюдали за порядком на рынке, астиномы – за мерами веса и объема. За обучением, за физической подготовкой мальчиков и юношей следил гимнасиарх.

Были и должности, характерные для государств с аристократическим или олигархическим правлением – номофилаки. Лица, занимающие их, наделялись чрезвычайными полномочиями в командовании войсками, в назначении послов, в наложении наказаний. Необходимость в них была вызвана постоянной военной угрозой извне и угрозой со стороны покоренных тавров.

Был и пост архаический, традиционный – царь-эпоним, присутствие которого было необходимо при исполнении важнейших религиозных обрядов. Его именем назывался год.

Город был очень красив, в нем было все, что подобает иметь крупному процветающему полису: каменные храмы, общественные здания, театр, стадион. Стены зданий украшались мозаикой и живописью. Верховной покровительницей Херсонеса была Артемида. Высоко чтились Дионис, Геракл. Были свои, особые культы: олицетворяющего город бога Херсонеса, Богини Матери – главный в городе культ, который был заимствован у местных народов и эллинизирован. Как и во многих городах Причерноморья, был распространен культ героя Троянской войны Ахилла, перешедший сюда, вероятно, из Малой Азии.

Херсонес поддерживал постоянные связи с общеэллинскими религиозными центрами, такими, как Дельфы, Делос. На Делосе на деньги, собранные гражданами полиса, даже справлялся праздник «Херсонесии».

Глава 9. Скифы, македонцы, Ольвия

С конца V в. до н. э. во внутреннем положении Скифского царства дела обстояли не лучшим образом. Судя по всему, проходили процессы, свойственные большинству молодых монархий. Номархи прибирали к рукам власть на местах и старались обособиться. На самом верхнем уровне вели борьбу ветви правящего рода. В государстве становилось все меньше единства, племена вновь начинали жить своей жизнью.

Греческие полисы, зависимые от скифов, не преминули воспользоваться ситуацией. Так, Ольвия, после плавания Перикла избавившаяся от присутствия царского наместника, но остававшаяся на положении протектората, вырвалась на свободу. Одновременно в ней вместо власти тирана установилось демократическое правление. В честь произошедших перемен граждане торжественно учредили культ Зевса Освободителя.

Ольвия воспряла: оживились торговля и ремесла, выросли новые здания, город существенно расширил свои земельные владения, в том числе в Крыму. На монетах, чеканящихся в городе, теперь значились не имена скифских царей, а гордый этникон: «ольвиополиты».

* * *

Скифам и Ольвии пришлось напрямую столкнуться с македонской монархией.

После затяжного кризиса царю Атею (правил ранее 358–333 гг. до н. э.) удалось вновь собрать в единое государство большинство скифских племен. Несколько десятилетий Скифское царство переживало расцвет. Об этом свидетельствуют курганы знати, которые вновь погребали под собой вместе с покойным множество драгоценных вещей, тогда как захоронения предыдущего периода почти ничем не могли одарить ни черных копателей всех предыдущих эпох, ни археологов.

Обретя уверенность в себе, царь Атей продолжил традиционный скифский натиск на земли Фракии. Скифы захватили Дунайскую Дельту, следом – лежащую за ней Добруджу. Здешние греческие полисы вынуждены были признать над собой царское покровительство.

Распространяя свою власть, Атей все дальше углублялся во фракийские
Страница 20 из 43

пределы. Ему удалось нанести поражение могущественному и воинственному фракийскому племени трибалов. Все это очень не понравилось Филиппу II Македонскому (382–336 гг. до н. э.) – основателю сплоченного Македонского царства, отцу Александра Великого.

В очередном походе скифское войско оказалось в крайне затрудненном положении – в окружении фракийцев близ греческой колонии Истрии. Атей отправил Филиппу послание, в котором обещал в награду за спасение завещать ему Скифское царство – как владыке более удачливому, чем он. Филипп двинулся на помощь, но скифам тем временем удалось переломить ситуацию и победить. Атей немедленно взял свои слова обратно: мол, помощь македонян ему теперь не нужна, он посильнее их; а потом, с какой стати он будет оставлять свое царство чужому человеку, если у него есть собственный сын?

Эту пилюлю Филипп проглотил, но, когда Атей ответил ему отказом на просьбу помочь в одном из походов, пришел в страшный гнев и двинулся на скифов всеми своими силами. Македонцы были сродни дорийцам, они обладали не только сильной пехотой, но и прекрасной кавалерией, костяк которой составляли тяжеловооруженные всадники.

В состоявшемся у Истрии в 339 г. до н. э. сражении скифы были наголову разбиты, царь Атей погиб. А было ему тогда, как утверждает предание, 90 лет.

Македонцы захватили огромную добычу и множество пленников, но долго радоваться им не пришлось: на обратном пути их войско было разбито все теми же трибалами, царь Филипп был тяжело ранен, а вся добыча перешла к победителям.

* * *

Второй скифско-македонский конфликт произошел при сыне Филиппа – великом и победоносном Александре Македонском (356–323 гг. до н. э.), создателе мировой державы.

Разгромив в нескольких сражениях персидского царя Дария, сам Александр не двинулся на Скифию, а продолжил завоевания в восточном направлении. Своим наместником во Фракии он оставил одного из своих полководцев – Запириона.

Запирион же рассудил, что, если он в отсутствие повелителя не совершит ничего выдающегося, Александр будет им очень недоволен. И в 331 г. до н. э. он отправился с 30-тысячным войском на скифов.

Можно предположить, что в начавшейся войне скифы сразу прибегли к своей испытанной тактике: отступали, не ввязываясь в большие сражения. Тогда Запирион, в поисках славы, осадил Ольвию, не считаясь с тем, что это независимый греческий полис, а в войске царя Александра сражается очень много греков.

Осада не удалась, не удалось и вернуться во Фракию. На обратном пути Запирион был окружен скифами и погиб вместе со всей своей армией. Александр, узнав о произошедшем, объявил в войске трехдневный траур. Но, как сообщают античные историки, сам при этом не очень огорчился: в тот же день он получил известия о гибели двух враждебных ему царей, и это умалило боль от утраты. К тому же кто-то из придворных высказал мнение, что Запирион понес кару богов за то, что напал на ни в чем не повинный перед македонцами народ, и Александр, судя по всему, не смог с ним не согласиться.

* * *

Представляет интерес, какое значение имели эти события для Ольвии. В начале осады в городе не было единодушия: должники, бедняки, рабы и прочие ущемленные и неполноправные были настроены резко против состоятельных и властных слоев и противились чрезвычайным мерам по защите полиса. И тогда в экстренном порядке были срезаны долги, освобождены рабы, наделены гражданскими правами иностранцы.

После успешной обороны и снятия осады в городе установились еще более демократические порядки, одно из свидетельств тому – установление культа олицетворенного Демоса.

Глава 10. Натиск сарматов

Относительную стабильность в регионе в середине III в. до н. э. разрушили сарматы (они же савроматы). Такие же, как скифы, кочевые пастухи-всадники на быстрых конях, отличные стрелки из лука, наводящие ужас в бою. Выносливые, неприхотливые, не имеющие домов – живущие в обитых войлоком, запряженных волами кибитках.

Пожалуй, еще более воинственные, чем скифы. Порядочная сарматская девушка не выходила замуж, не убив хотя бы одного врага. Можно себе представить, каких новых сарматов воспитывали такие матери. Не их ли образами было навеяно предание об амазонках, обитавших, по сведениям Геродота, где-то на Северном Кавказе, как раз по соседству с сарматами?

В захоронениях детей даже самого малого возраста археологи находят оружие. У Страбона читаем: «Юношей приучают ездить верхом с самого раннего возраста, а хождение пешком считается достойным презрения». Вот что сообщает нам Аммиан Марцеллин: «Почти все аланы (читай – сарматы. – А. Д.) высоки ростом и красивы видом; свирепостью своих взглядов они внушают страх… У них считается счастливым тот, кто испускает дух в сражении. Они находят удовольствие в войне и опасности».

На вооружении у сарматов, помимо луков, были арканы, пращи, железные мечи – намного длиннее скифских акенаков, до 130 см. Реже – легкие копья, дротики, боевые топоры. Защитой им служили шлемы и латы из сыромятной бычьей кожи и плетеные щиты. Сражаться могли не только верхом, но и спешиваясь.

В III в. до н. э., когда сарматские племена дошли до Северного Причерноморья и стали тесно соприкасаться с греками и народами Северного Кавказа, они вооружились тяжелыми длинными копьями и еще более длинными, чем прежде, мечами: «огромных размеров, так что держать их приходилось двумя руками» (Страбон). Перенятыми у скифов чешуйчатыми доспехами из железных пластин сарматы стали защищать не только себя, но и своих коней. Конечно, такое могли себе позволить немногие, да и немногие могли усидеть в седле, имея на себе такую тяжесть. Ведь эти подобные средневековым рыцарям тяжеловооруженные кавалеристы, в отличие от тех, не знали стремян. Атаке этих монстров, собранных в единых кулак, противостоять было почти невозможно. Только во II в. н. э. появилось достаточно эффективное оружие против них: усиленный гуннский лук, пробивающий сарматскую броню.

Этническое ядро сарматов сформировалось в степях между Волгой и Уралом, они, как и скифы, были изначально народом иранского корня, наследниками ранних индоевропейских культур (ямных, катакомбных и других). Но в своих кочевьях они регулярно заходили в Среднюю Азию, на Алтай и Памир (частично оседая там). Поэтому их антропологический тип, изначально брахицефальный (кругологоловый) европеоидный – схожий со славянским, дополнялся монголоидными вкраплениями. Но в целом это были типичные европеоиды. Так что, если при слове «кочевник» нашему внутреннему оку обычно предстает хитровато-хищный прищур и без того раскосых глаз, это не сарматы и не скифы, это представление, унаследованное от более поздних времен.

В восточном направлении группы сарматов добрались в конце концов до тихоокеанского побережья, а на западном в эпоху Великого переселения народов под собирательным именем аланов их заносило аж в Испанию и на Британские острова, даже в Северную Африку, где вандальские короли отвели им землю для поселения близ Карфагена. Личная стража римского императора Грациана (правил в 375–383 гг. н. э.) целиком состояла из аланов, и сам он любил щеголять в аланском наряде (длиннополом лосиновом или суконном кафтане, называемом «курта», штанах «саравара», скифского типа
Страница 21 из 43

сапогах и островерхой войлочной шапке-башлыке).

Занятие земледелием претило большинству сарматов не меньше, чем пешая ходьба. Но на периферии их мира, как и скифского, возникали сообщества, смешанные с местными земледельческими племенами.

У сарматов были вожди и цари, возможно наследственные, но главенствующую роль играла военная демократия. «Все они благородного происхождения… Вождями выбирают тех, кто прославил себя в сражениях» (Аммиан Марцеллин).

Классовое расслоение было налицо: при раскопках одних сарматских могил не находят практически ничего, в других, капитально устроенных, – множество золотых украшений и завезенных из дальних стран вещей.

О религии сарматов сведений дошло мало. Известно, что служительницами ее часто становились женщины. Сарматы поклонялись солнцу и огню – подобно персам, у которых на основе этих культов возник зороастризм – просматриваются их общие арийские корни. В первые века нашей эры зороастризм получил распространение и у сарматов, преимущественно у аланов. Как и скифы, сарматы важное значение придавали гаданию по прутьям. И так же как скифы, они поклонялись воткнутому в землю мечу, видя в нем своего бога войны.

Несомненно, какое-то религиозное значение имел обычай искусственной деформации черепов – вытягивание их вверх, для чего голову мальчика еще в младенчестве стягивали тугой повязкой. В поздние времена этой операции подвергалось до 70 % маленьких сарматов.

* * *

Сарматская народность состояла из многих племенных групп, часто враждовавших между собой и стремившихся потеснить одна другую на степных просторах. Их условные границы постоянно менялись, тем более что с востока напирали не менее беспокойные сообщества. В результате в середине III в. до н. э. несколько сарматских племенных объединений пошло в наступление на Скифию. Из тех, кого можно более-менее достоверно идентифицировать и локализовать их расселение, выделяют языгов и роксоланов (при этом надо помнить, что проблема настолько сложна, что некоторые исследователи, например, сомневаются в сарматской принадлежности роксоланов, но для взаимоотношений самих кочевников это, возможно, мало что значило: для сармата хороший роксолан был лучше плохого сармата). Языги продвинулись по Великой степи к западу от Днепра, роксоланы занимали нижнее Левобережье Днепра, северный берег Азовского моря и надвигались на Северный Кавказ.

У скифов в то время, похоже, опять была полоса разобщенности, и их племенная знать вступала в переговоры с сарматскими вождями, устанавливала с ними отношения, не согласуясь с другими племенами и царским двором. Впрочем, то же можно сказать и о сарматах.

Существует гипотеза, что место «царских скифов» с этого времени заступили «царские сарматы», став ведущей силой в Скифском царстве, а их предводители обосновались на царском престоле. Нужно только иметь в виду, что это гипотеза польских историков, у которых есть основания сарматам симпатизировать: поляки исстари считают, что сарматы приняли деятельное участие в этногенезе их народа, став родоначальниками благородных панов-шляхтичей. Сарматами поляков нередко называли русские публицисты патриотического направления XIX в., но без чувства симпатии.

До нас дошло описание того, как проходило сарматское нашествие. Правда, можно усомниться в степени его соответствия подлинным реалиям: это фрагмент из сочинения греческого писателя-сатирика Лукиана Самосатского, жившего много позже событий. Остается надеяться, что он использовал какое-то достаточно достоверное свидетельство. На худой конец, даже если он руководствовался только устными преданиями, в основе которых – долетевшие из далекой Скифии слухи, то и в этом случае в рассказе может быть зерно истины. Объектом нападения в приводимом фрагменте были скифы.

«Пришли на нашу землю савроматы в числе десяти тысяч всадников, пеших же, говорили, пришло в три раза больше. Так как они напали на людей, не ожидавших их прихода, то и обратили всех в бегство, что обыкновенно бывает в таких случаях; многих из способных носить оружие они убили, других увели живьем, кроме тех, которые успели переплыть на другой берег реки, где у нас находилась половина кочевья и часть повозок. В тот раз наши начальники решили, не знаю по какой причине, расположиться на обоих берегах Танаиса. Тотчас же савроматы начали сгонять добычу, собирать толпой пленных, грабить шатры, овладели большим числом повозок со всеми, кто в них находился, и на наших глазах насиловали наших наложниц и жен. Мы были удручены этим событием».

Остановимся на интересной детали: пеших в три раза больше, чем всадников. Но ведь сарматы хоть и умели воевать, спешившись, но передвигались они исключительно верхом. Можно предположить, что речь идет о выходцах из лесостепей и лесной полосы, составлявших земледельческую периферию скифского и сарматского мира. Историк-евразиец Георгий Вернадский приводит немало доводов в пользу того, что сарматам постоянно сопутствовали, среди прочих, некоторые племена славян или по крайней мере их отряды. Так было, вероятно, и при нападении на Скифию, и в позднейших походах, когда сарматы присоединились к гуннам в их нашествиях на Кавказ и Европу; и в еще более поздних, когда они под именем аланов продолжали самостоятельно терроризировать европейские народы.

Как бы там ни было, скифы были вытеснены с большинства своих земель. Часть их погибла в боях, часть ушла в низовья Дуная, где на территории Добруджи существовала еще некоторое время Малая Скифия. Но большинство уцелевших скифов сосредоточилось в степной части Крыма и близлежащих степных районах, в том числе в Нижнем Поднепровье. Их столица на берегу Днепра пришла в полное запустение. Великая Скифия стала Великой Сарматией.

Глава 11. Период Позднескифского царства

Во II в. до н. э. у крымских скифов укрепилось наконец царское правление, престол занял царь Скилур (ок. 130–113 гг. до н. э.), после него он перешел к его сыну Палаку.

Позднескифской столицей стал Неаполь Скифский (городище Керменчик близ Симферополя; «Неаполь» – то же, что «Новгород», «Новый Город»). Его окружили циклопические стены – огромные каменные глыбы, сцепленные цементным раствором. Основными занятиями городского населения были земледелие и скотоводство, но проживало немало ремесленников и торговцев. Возник греческий квартал. Царь Скилур стал чеканить в Ольвии свою монету. Надпись на ней была на греческом, на греческий манер было и изображение – чтобы была признана «своей» в эллинском мире.

Скифы частично переходили на полуоседлый и оседлый образ жизни. Появляются поселения, в которых, помимо строений, похожих на юрты, были каменные дома с черепичными крышами греческого типа. Строятся крепости. Как племенные центры, возникают города. Базовой социальной единицей становилась малая семья, в которой мог использоваться труд рабов.

Трудно сказать, многие ли из этнических скифов занялись земледелием, но, несомненно, о традиционном кочевом скотоводстве многим пришлось позабыть – не те просторы.

Сарматы кочевали к северу от Крыма. Иногда заходили и в степи полуострова, хотя значительных следов пребывания их здесь не сохранилось. Однако разрушение
Страница 22 из 43

некоторых скифский селений в Центральном и Северо-Западном Крыму археологи связывают с ними.

Сарматов больше влекли предгорные районы и приморские греческие города. В предгорьях они создавали оседлые скотоводческие поселения – в Крымских горах много вершинных плато – яйла, удобных для летнего выпаса скота.

В городах богатые сарматы обосновались для ведения торговых дел, причем старались селиться не обособленно, а среди греков – при этом, очевидно, в немалой степени эллинизируясь. Происходило и обратное влияние: искусствоведы уверенно указывают на «сарматский оттенок» в местном греческом искусстве.

Торговые дела в городах у сарматов могли быть свои, но они могли и представлять интересы своих царей и племенной знати, живших вне Крыма. Поэтому между городской верхушкой и власть имущими сарматами могли устанавливаться неплохие отношения. Писатель Полиэн сообщает историю о сарматской царице Агаме, жене царя Медосака, жившей в конце III – начале II в. до н. э. Херсонесские греки пожаловались ей на постоянные набеги скифов. Тогда она, вскочив на коня и взяв с собой сотню всадников, нагрянула в скифскую царскую ставку. Не пускаясь в долгие объяснения, она убила царя, а власть передала его сыну, предварительно взяв с него клятву править справедливо и никогда не нападать на соседей (есть предположение, что царица Агама захоронена в большом кургане в Нижегорском районе Крыма). Скорее всего, каких-то формальных вассальных отношений у скифов с сарматами не складывалось, но право сильного – оно у кочевников действенно больше, чем у многих других народов, поэтому и по другим поводам могло происходить нечто подобное этому рейду.

Но, пусть и переходящим постепенно на оседлость, скифам требовались пастбища, да и плодородные земли были теперь все более кстати. И от агрессивных замашек они отказываться не собирались, тем более что самоуверенность к ним вернулась довольно быстро. Заметим, что вышеописанный подвиг царицы Агамы был свершен ею еще до Скилура, до укрепления у скифов авторитета царской власти. И уже при Скилуре Ольвия, расположенная близ устья Днепра, оказалась в зависимом от него положении – власть новоскифских повелителей распространилась на обширные области к западу от Перекопа.

* * *

Скифам давно приглянулись земли Тарханкутского полуострова на западе Крыма, принадлежащие Херсонесу. Несмотря на противодействие греков, к концу II в. до н. э. эти ухоженные земли принадлежали уже не им – на них возникают селения и крепости скифов. Из-за разорения и захватов утрачиваются даже земли на прилегающем прямо к городу Гераклейском полуострове.

Но мало того. Скифские всадники и их присные замыслили торговать с внешним миром самостоятельно и устремили пристальный взгляд на греческие порты – Керкинитиду и расположенную поблизости Калос Лимен (Прекрасную Гавань). Их интерес разделили также сарматы-роксоланы и тавры. Греки постарались укрепить свою обороноспособность, но сил не хватало, и Херсонес оказался вскоре в зависимом положении, а в Керкинитиде и Калос Лимен агрессоры обосновались, как у себя дома, и повели заморскую торговлю. При этом новые хозяева мало того, что снесли оборонительные стены, они стали использовать общественные здания как источник строительных материалов для собственных архитектурных затей.

Тогда граждане стали перебираться в Херсонес. Но там царили внутренние раздоры. Нищающий народ ожесточился против зажиточных слоев, а те видели выход в тирании или олигархии.

В конце концов власти полиса обратились к царю могущественного Понтийского царства (оно включало к тому времени и Боспорское царство) Митридату VI Евпатору. Тот внял мольбам и в 110 г. до н. э. прислал шеститысячное войско во главе с талантливым полководцем Диофантом. Скифы, роксоланы и тавры выставили 50 тысяч (возможно, историк несколько преувеличил). Но, несмотря на огромный численный перевес, союзники были разбиты сведущим в военной науке Диофантом и его умелыми профессионалами – они впитали опыт всех войн Александра Македонского и сменивших его эллинских диадохов, которые изрядно поднаторели в ведении сражений против яростных, напористых, но плохо организованных и владеющих лишь устарелыми уловками орд варваров.

Однако война не закончилась одной битвой. Она растянулась на три года – кочевники умели партизанить. Но в итоге земли Тарханкутского полуострова, Керкинитида и Прекрасная Гавань были возвращены Херсонесу, в скифских городах размещены понтийские гарнизоны, а на неапольский престол посажен верный Митридату претендент, при котором на всякий случай пребывал понтийский наместник.

Однако вернуться из Херсонеса в свои освобожденные города их прежние обитатели не пожелали. Митридат далеко, а скифы и прочие – вот они, и было обоснованное опасение, что спокойно жить, как когда-то жили, они все равно им не дадут. К тому же большинство успело неплохо обжиться на новом месте – люди из портовых городов везде окажутся при деле.

Керкинитида была заброшена, разве что существовала в виде небольшого скифского поселения. А Прекрасная Гавань впоследствии стала единственным и преуспевающим портом Позднескифского царства.

Херсонес получил широкие права автономии в рамках Понтийской державы, его положение было достаточно стабильным и благополучным. Но во время войн Митридата с Римом Херсонес, как и почти все города Северного Причерноморья, перешел на сторону римлян (в 60-х гг. I в. до н. э.).

* * *

Ольвия, расположенная на берегах Днепровско-Бугского лимана, пребывала в ту эпоху в положении крайне сложном.

Беды ее начались давно. Со второй половины III в. до н. э. она подвергалась непрестанным нападениям скифов, сарматов, кельтских племен галатов. Большинство ее сельских поселений погибло. При этом ситуацию усугубило фактическое предательство миксэллинов, или «эллинских скифов», – сообщества то ли смешанного происхождения, то ли эллинизированных скифов. Они во множестве расселились по периферии Ольвийского государства и занимались там земледелием. Прежде в минуту общей опасности они всегда вместе с ольвиополитами выступали на защиту полиса, а в более спокойные времена служили живым щитом от «дежурных» набегов кочевников. Теперь же предпочитали оставаться в стороне.

Мы видели, как граждане полиса смогли сплотиться во время македонской угрозы, когда город осадили войска Запириона, наместника Александра Македонского во Фракии. Тогда правители и богатые слои населения пошли на большие уступки бесправным и неимущим, и это оказалось спасительным. Но сейчас ситуация была такова, что значительная часть населения просто оказывалась не у дел – сказывалась разруха. Чеканящаяся в городе монета полегчала вдвое. Шла борьба враждебных политических группировок, волновались рабы и обнищавшие. По-видимому, дело доходило до кровавых побоищ – археологи установили, что в эти годы на агоре (площади народных собраний) были разрушены лучшие здания. Горожане торжественно чествовали своих богатых благодетелей, за счет которых еще отправлялись из гавани способные держаться на плаву корабли, осуществлялись бесплатные раздачи хлеба и прочего самого необходимого. Но, как следствие, немногие, заняв
Страница 23 из 43

привилегированное положение, еще больше обогащались, а все больше людей вынуждено было жить на одни подачки.

Вынужденное согласие на покровительство скифского царя Скилура и его преемников на некоторое время облегчило положение – через гавань Ольвии пошел больший товарооборот, а после того, как Скифское царство завладело херсонесскими землями на Тарханкутском полуострове в Крыму, когда-то принадлежавшими Ольвии, она смогла туда частично вернуться. Правда, ненадолго – в самом конце II в. до н. э. их, как мы видели, отвоевал для Херсонеса понтийский полководец Диофант.

В начале I в. до н. э. отношения со скифскими правителями резко ухудшились. Пришлось искать покровительства Митридата Евпатора – и вскоре в городе разместился понтийский гарнизон. Но Митридат ввязался в череду войн с Римом, помощь его стала чисто номинальной, и к 70-м гг. до н. э. отношения, по-видимому, полностью прервались. В 48 г. до н. э. Ольвия подверглась нападению войска гето-дакского царя Буребисты и была разрушена.

Через какое-то время произошло возрождение города, но его владения еще больше сократились.

Интереснейшую и наглядную картину жизни античного полиса, находящегося под постоянной угрозой варварского нападения, оставил нам римский философ и оратор Дион Хрисостом («Златоуст»), побывавший в Ольвии в конце I в. до н. э. во время своего изгнания императором Домицианом. Вот она в изложении нашего замечательного историка С. М. Соловьева: «Когда жители Ольвии увидали заморского оратора, то с греческой жадностью бросились послушать его речей: старики, начальники уселись на ступенях Юпитерова храма, толпа стояла с напряженным вниманием. Дион восхищался античным видом своих слушателей, которые все, подобно грекам Гомера, были с длинными волосами и длинными бородами, но все они были также вооружены: накануне толпа варваров показалась перед городом, и в то время, когда Дион произносил свою речь, городские ворота были заперты и на укреплениях развевалось военное знамя. Когда же нужно было выступить против варваров, то в рядах горожан раздавались стихи Илиады, которую почти все ольвиополиты знали наизусть».

В 198 г. н. э. Ольвия вошла в состав Римской империи. Окончательно город погиб от нашествия гуннов в 370-е гг.

* * *

Нельзя сказать, что концентрация скифов в Крыму представляла собой первоочередную угрозу для Боспорского царства. И его правители, и население привыкли соседствовать со скифами. Давно и плотно – Керченский полуостров не отгорожен горами от степного Крыма. Досаждали соседи побеспокойнее – сарматские племена роксоланов и сираков, чьи кочевья примыкали к Азовскому морю и кубанским владениям государства. Сарматские вожди постоянно требовали увеличения дани – за то, чтобы их подопечные не прогулялись лишний раз по заманчивой сопредельной территории. Так что боспорское правительство старалось поддерживать хорошие отношения с позднескифской столицей Неаполем и с позднескифской знатью – благо дружить было против кого. Немало скифских аристократов находилось при пантикапейском дворе, многие находились на службе в боспорской армии.

Сарматская угроза оставила зримые следы. Археологи отмечают появление на Керченском полуострове укрепленных усадеб, относящихся как раз к тому времени, а также миграции населения из угрожаемых областей. Налицо и противонаправленное движение: появление окраинных деревень типа военных поселений, в которых проживали представители аборигенных меотийских племен.

Пришлось преодолевать трудности, связанные с проблемами во внешней торговле. Теперь, в системе эллинистических государств, возникших после похода Александра Македонского, многим из них стало выгоднее покупать зерно не в Причерноморье, а в Египте. Появились новые конкурирующие торговые центры – Александрия и Родос.

Но правительство вело активную политику, чтобы протолкнуть боспорские товары на дальние рынки, и в то же время старалось увеличить внутрипонтийские торговые обороты. Кризисные полосы были, но в целом экономика в III–II вв. до н. э. не приходила в упадок. Строилось много красивых храмов, общественных и частных зданий. Росло число крупных мастерских: камнетесных, деревообрабатывающих, по производству черепицы. Керамисты освоили производство краснофигурной посуды, не уступающей той, что изготавливалась в Аттике. Государство само принимало деятельное участие в экономике: было немало огромных царских мастерских, верфей. Сложился и своего рода государственно-монополистический сектор из частных мастерских, работающих на государственные заказы и при государственной поддержке. Мелкие частные мастерские тоже трудились в полную силу.

* * *

Но с середины II в. до н. э. обозначилось ухудшение положения. Наверное, правительству все труднее стало справляться с экономическими трудностями, да и состояние общества становилось явно неблагополучным. Сверх меры росло богатство крупных землевладельцев, купцов и владельцев мастерских – особенно тех, что при государстве. И все больше страдали от обезземеливания жители деревень: население росло, а на благодатных степных землях кочевали сарматы. А ведь на памяти были времена, казавшиеся теперь золотым веком, когда огромный хлебный сбыт обеспечивал неплохой достаток практически каждому. В итоге люди выходили из подчинения, а богатые слои считали, что правительство не способно призвать их к порядку.

* * *

В 106 г. до н. э. при дворе последнего царя из династии Спартокидов – Перисада V созрел заговор, сведения о котором туманны, но кое о чем можно догадываться. Во главе его стоял некий Савмак, судя по имени, скиф – очевидно, из той скифской знати, что постоянно находилась при дворе. Есть основания полагать, что Савмак при царском дворе еще и воспитывался.

Причины для выступления были и поконкретнее, чем вышеприведенные, вполне подходящие под ленинское определение революционной ситуации («низы не хотят, верхи не могут»). Знакомый уже нам понтийский полководец Диофант, спаситель Херсонеса, находился в это время на Боспоре. Местные знатные скифы разузнали, что он ведет переговоры с царем Перисадом – ни о чем другом, как о передаче власти понтийскому повелителю Митридату VI Евпатору. Возможно, эти скифы питали надежды, что бездетный Перисад сделает своим наследником кого-нибудь из детей скифского царя, а то и его самого, и тогда они будут заправлять всеми делами на Боспоре. Теперь же, получив такие тревожные сведения, они стали всячески подначивать против Перисада скифских аристократов. А возможно, дело не столько в знатных скифах, сколько в боспорских аристократах, которых и подначивать не надо было – они ни под какую руку не собирались, ни под понтийскую, ни под скифскую. А еще возможно, что дело было в первую очередь не в скифах и не в аристократах, а в народном недовольстве – ведь во вспыхнувшем вскоре восстании решающей силой были боспорские низы. Также возможно то, что Савмак был вовсе и не скифом, а фракийцем. Что поделаешь, сведения источников слишком отрывочны и противоречивы, а потому можно принимать за основу разные версии.

Как бы там ни было, восстание было успешным. Царя убили, Савмак занял престол. Но Диофант с войском был поблизости, к тому же к
Страница 24 из 43

нему на помощь прибыл отряд из Херсонеса. С восстанием было покончено быстро, Савмака захватили и отправили в качестве пленника к царю Митридату. Династия Спартокидов прервалась, Боспорское царство оказалось под властью понтийского Митридата VI Евпатора (Евпатор, согласно академическому словарю, – «от благородного отца», «благородный»).

Глава 12. Понтийское царство

Чтобы вести разговор о дальнейшей истории Боспорского царства, надо поподробнее рассказать о царстве Понтийском – их судьбы переплелись теснейшим образом.

Понтийское царство появилось на свет как результат похода Александра Македонского на ахеменидскую Персидскую державу, приведшего к ее гибели. Сразу после смерти великого полководца в 323 г. до н. э. виднейшие его боевые соратники занялись дележом плодов его побед – завоеванной им и ими половины мира. Едва став диадохами («преемниками») и обосновавшись в отведенных им владениях, они принялись за их передел, причем передел кровавый. Во время этих «войн диадохов» и ухитрилось сообщество знатных персов, глава которых носил имя Митридата, выкроить себе из бывшей 19-й сатрапии державы Ахеменидов небольшое независимое государство в Малой Азии. Сатрапия и в персидские времена была не из завидных, поэтому операция увенчалась успехом. Новообразование состояло из двух частей – прибрежной и нагорной, разделенных между собой Понтийскими Альпами, лежащими параллельно берегу Черного моря. В прибрежной части наибольшую ценность представляли обладающие хорошими торговыми гаванями греческие полисы Синопа и Трапезунд и несколько других поменьше, основанные во времена Великой колонизации. В этой части государства говорили на греческом языке. Кроме мореходства и торговли, здесь занимались выращиванием оливковых деревьев, ловлей рыбы. В нагорной, включающей в себя части исторических областей Каппадокии и Пафлагонии, находился город Амасья – первая столица Понта. Земли здесь были бедные, для земледелия непригодные. Их обитатели занимались скотоводством, в частности, разводили прекрасных лошадей, а главное, мулов, пользующихся большой славой. Про самих нагорных жителей говорили, что это «грубый, суеверный и глуповатый народ, но прекрасные наездники». Этнически они представляли остатки древних анатолийских народов, не очень просветившихся от просиявших здесь когда-то цивилизаций, хеттской и последующих.

Греки относились к обитателям Понтийского государства с предубеждением, само государство считали полуварварским и даже хуже – несмотря на то что оно было признано, хоть и не сразу, как одно из полноправных эллинистических государств, а жители его, которые не прибрежные, эллинизировались, т. е. огречились. В недрах понтийской земли были богатые залежи серебра и железной руды. Религия была синкретичной: наиболее почитаемыми богами были Ахурамазда – верховное божество иранского происхождения, отождествляемое с Зевсом, бог Луны Мен, богиня плодородия Ма – она же Кибела.

Понтийское царство понемногу расширялось, отвоевывая земли у соседей, хотя на качественно новый уровень не переходило. Но все круто изменилось, когда на престол взошел Митридат VI Евпатор – человек, стремившийся к созданию великой державы, имевший в себе немалые задатки для этого, порой приближавшийся к цели – но все же не преуспевший, хоть и пробыл на престоле свыше полувека. Ну, так и противники у него были – как на подбор. Годы его жизни – ок. 135–63 гг. до н. э. По тогдашним меркам – долгожитель.

* * *

Характер Митридата сложился в специфических условиях придворной жизни эллинистического Востока. Отец, Митридат V Эвергет, был убит в результате заговора, когда мальчику было 13 лет. До этого страшного дня (к смерти отца, возможно, были причастны самые близкие люди) он получил воспитание, традиционное для царевичей малоазийских эллинистических династий. Его учили говорить и писать по-гречески и по-персидски, приобщали к греческой культуре, обучали искусству владения оружием, верховой езде, охоте на диких зверей. Но после смерти отца его овдовевшей матушке, урожденной сирийской царевне Лаодике, так пришлось по душе тяжкое бремя обязанностей регентши, что она готова была избавиться от сына любыми средствами. В той среде дело обычное. В одном соседнем государстве царская вдовушка, цепляясь за власть, извела пятерых своих сыновей.

Митридата, якобы в целях воспитания, сажали на диких коней. Пытались отравить – с тех пор он всю жизнь постоянно принимал противоядия. Рассудительный не по годам, подросток понял, что головы ему не сносить, – и исчез. Какое-то время жил в горах охотой, есть основания полагать, что некоторое время он провел при дворе боспорского басилевса Перисада – видно, неспроста тот впоследствии намеревался передать ему свое царство.

Домой Митридат вернулся около 117 г. до н. э. красивым и сильным юношей и начал с того, что приказал убить мать, а потом и младшего брата. Он всю жизнь был подозрителен, особенно к людям близким. Часто бывал жесток, но при этом еще и по-восточному охоч до утех и радостей жизни. Умел, когда хотел, расположить к себе людей, был красноречив, обладал прекрасной памятью. Мог свободно изъясняться на двух десятках языков своих подданных. Был отличным наездником, воином – и великим любителем эллинской культуры, значительную часть своего досуга проводил среди философов и поэтов.

Завоевания свои он начал с земель близлежащих. Подчинил Колхиду (прибрежное царство в Западной Грузии, родину Золотого руна), Малую Армению (историческую область в верховьях Евфрата, где происходил основной этногенез армянского народа). Мы видели, как его полководец Диофант выручил херсонесских греков, разбив скифов. В результате Позднескифское царство признало свое зависимое положение, Херсонес, а позднее Ольвия вошли в состав его государства. То же случилось с Боспорским царством – как это происходило, мы были тому свидетелями.

Затем пошли дела посерьезнее – завоевание Малой Азии. Куда уж серьезнее: Малую Азию, подчинив себе до этого Македонию и Грецию, к тому времени начал прибирать к рукам Рим. На землях полуострова была уже образована пространная римская провинция Азия, а Вифиния стала вассальным царством.

Конфликт был неизбежен, он растянулся на три Митридатовых войны, продолжавшиеся с перерывами с 89 по 64 г. до н. э. Подробно не будем на них останавливаться – они были перенасыщены событиями, рассмотрим в общих чертах. В первых сражениях Митридат разбил римлян и союзных им вифинцев. Развивая успех, захватил всю Малую Азию и устроил свою столицу в Пергаме. Используя успевшую уже возникнуть у малоазийских народов ненависть к Риму, Митридат, проведя необходимую пропагандистскую и организационную подготовку, устроил в 88 г. до н. э. чудовищную резню: в один день по всей Малой Азии было уничтожено 80 тысяч римлян и италиков – убивали всех, от мала до велика, без разбора пола и возраста, убивали даже рабов. Половина имущества несчастных доставалась их убийцам, другая отходила царю. Используя свой прекрасный флот, в котором к понтийским кораблям присоединились боспорские, Митридат приступил к завоеванию густонаселенных и богатых островов Эгейского моря. На Делосе, одном из главных
Страница 25 из 43

торговых центров всего Средиземноморья, опять было истреблено 20 тысяч римлян и италиков.

Затем понтийская армия высадилась на территории материковой Греции. Это послужило там сигналом к восстанию против Рима, одними из первых выступили Афины. Под властью Митридата оказались основные греческие области: Аттика, Пелопоннес, Беотия, Фессалия, а также Македония и Южная Фракия.

Но Рим есть Рим, а Митридат хоть и много сил потратил на подготовку своих армий и флота, но все же, видно, недооценил противника. Против него выступили лучшие римские легионы под командованием Суллы и флот во главе с Лукуллом. Нанеся противнику страшные поражения в нескольких битвах, не зная при этом пощады, римляне лишили Митридата большинства плодов его захватов. Не только европейских, но и большей части малоазийских – таковы были тяжкие условия заключенного в 84 г. до н. э. мира. Рассказывают, что при личной встрече с Суллой гордый Митридат долго молчал, ожидая, когда тот станет инициатором разговора. Наконец, римлянин действительно прервал молчание, но назидательным тоном: «Первыми говорят просители, молчать могут победители».

Но Митридат был не тот человек, чтоб смириться. Да и обстоятельства благоприятствовали ему. Сулла со значительной частью армии отбыл в Рим – там началась гражданская война, в которую он не мог не вмешаться. Митридат возобновил военные действия, разбил преемников Суллы – и по новому мирному договору вернул себе часть утраченного в Малой Азии.

Третья Митридатова война началась в ситуации, схожей с той, что была недавно на Боспоре: в 74 г. до н. э. умер бездетный вифинский царь Никомед, и по его завещанию страна переходила к Риму. Митридат не мог этого допустить и занял Вифинию своими войсками. Сулла к тому времени скончался, командование армией было поручено Луцию Лукуллу, уже знакомому понтийскому царю как флотоводец. Митридат опять добился успехов, на суше и на море. Опять была резня вновь обосновавшихся в Малой Азии римлян. Но потом колесо Фортуны завертелось в другую сторону. Против Митридата были не только римские легионы и корабли, но и сама природа. При эвакуации армии морем из Вифинии в Понт погибло 60 кораблей и около 10 тысяч человек.

После неудач, спасаясь от наступающей римской армии, которая уже занимала собственно понтийские города, царь отправил евнуха Бакха в свой дворец со страшным поручением: умертвить всех его сестер, жен и наложниц. Что и было исполнено.

В Риме решили заменить Лукулла на посту главнокомандующего: там решили, что полководец по каким-то своим соображениям нарочно затягивает войну. На его место в 66 г. до н. э. сенат назначил Гнея Помпея, знаменитого будущего соперника Юлия Цезаря в борьбе за власть в Вечном городе, но и тогда имевшего уже на счету немалые боевые заслуги. Однако, пока проходила смена руководства, Митридат сумел добиться ряда успехов. Но радикально изменить ход событий он уже не мог.

Сорокалетний Помпей действовал с неутомимой энергией, буквально не давая старику Митридату перевести дыхание. Понтийский царь вынужден был бежать в Колхиду, римляне погнались за ним и туда. Но, воспользовавшись тем, что преследователям оказали яростное противодействие горные колхидские племена: горцы никогда не терпят незваных гостей в своих владениях, а Митридат как-никак был их царь, он с небольшими оставшимися у него силами успел перебраться в Боспорское царство – больше ему деваться теперь было некуда. Произошло это в 65 г. до н. э.

* * *

Граждане боспорских и прочих припонтийских городов, входивших в Понтийское царство, все эти годы в массе своей были лояльно настроены по отношению к Митридату – они видели в нем силу, способную защитить их от варваров. И им вряд ли претил полуварварский характер Понтийского царства: по сравнению с теми, с кем им приходилось уживаться постоянно, понтийцев вполне можно было посчитать за без малого греков. Митридат с самого начала обещал гражданам полисов сохранить их прежнюю автономию и самоуправление – и исполнил обещание. Как и прежде, без всяких ограничений чеканились монеты. Когда понтийский царь повел свои затяжные войны с Римом, его черноморские подданные оказывали ему всю необходимую помощь.

Но все же однажды настал день (в 80 г. до н. э.), когда подозрительному Митридату то ли что-то примнилось, то ли действительно долетел какой-то ропот недовольства (военные тяготы есть военные тяготы), но он решил отправить своего сына Махара в Пантикапей в качестве наместника. Когда же сам наезжал на Боспор, то выказывал большее предпочтение не грекам, а знати местных племен – будто в них видел свою опору в Боспорском царстве. Их соплеменниками населял он пограничные военные поселения.

Махар исправно выполнял волю отца, оказывал все необходимое материальное содействие его походам. Но однажды, видно, решил сыграть свою игру. В 71 г. до н. э. он отправил к Лукуллу посольство, которое поднесло римскому полководцу золотую диадему (как призыв на царствование?). Был заключен договор, по которому Махар обещался снабжать всем необходимым не отцовские, а римские войска. Особенно большая помощь поступала им в то время, когда они осаждали Синопу – главный порт его родного Понтийского царства.

Так продолжалось до 65 г. до н. э., когда разнесся слух: к Боспору приближается с остатком своего войска разбитый римлянами царь Митридат Евпатор. От перспективы встречи с отцом Махар пришел в ужас и бежал в Херсонес.

Тем временем граждане греческих полисов, оценив ситуацию, приняли решение отложиться от Понтийского царства. Но прибывшему Митридату быстро удалось вернуть их к повиновению. Теперь он подавно видел свою опору не в них, а в туземцах. Их ставил он в первую очередь в ряды своей вновь создаваемой армии. Набирал он в нее также наемников и рабов.

Царь послал отряд воинов в Херсонес за Махаром. Но тот не дался им в руки, предпочтя самоубийство (есть, однако, версия, что его выманили из убежища обещанием отцовского прощения – и немедленно казнили).

Митридат Евпатор по-прежнему был полон энергии, жажды реванша и планов. С воссоздаваемой армией он опять собирался идти на римлян, поднимать против них Фракию. Но оптимизма старика не разделяли даже самые близкие ему люди. Вспыхнуло восстание в Фанагории (на Таманском полуострове) – была подожжена городская крепость, где находились четверо сыновей и две дочери царя. Они, кроме дочери Клеопатры, вынуждены были сдаться на милость победителей – их помиловали, но страха натерпелись. Клеопатра же возглавила тех, кто решил сопротивляться до последнего, и смогла пробиться со своим отрядом к отцовским кораблям. Фанагория отложилась от царства. В августе 2013 г. при ее раскопках была обнаружена мраморная надгробная плита, которая гласила, что здесь была похоронена царская наложница Гипсикрания, погибшая во время восстания.

Любимый сын Митридата Фарнак (97–47 гг. до н. э.), был человеком недюжинных способностей, отец видел его наследником своего дела. Но у того были насчет происходящего свои соображения. В 63 г. до н. э. он составил против отца заговор, который поддержали армейские и флотские командиры. Собравшаяся на площади толпа моряков и римских перебежчиков, нашедших в Пантикапее убежище от
Страница 26 из 43

превратностей войны, провозгласила Фарнака царем. Отовсюду стекался народ, из храма вынесли золотой плоский стебель и под клики ликования осенили им царского сына (очевидно, это было подобием обряда венчания на царство).

Старик Митридат и несколько его приближенных наблюдали за происходящим из окна. Раздумывать царь не собирался, для него оставался один выход – самоубийство. Оставшиеся верными ему приближенные решили последовать за ним. Приняли яд, один за другим умерли все – кроме Митридата. Не зря же он всю жизнь принимал противоядие. Выручил начальник галльского караула, по его просьбе заколовший царя мечом.

* * *

Приняв бразды правления, Фарнак отправил тело Митридата Евпатора Помпею в Малую Азию, а тот приказал похоронить его с царскими почестями в Синопе.

За свержение своего отца Фарнак получил от римлян титул их «друга и союзника». За ним оставили Боспорское царство. Но в этом «друге и союзнике», как оказалось, бродили помыслы, достойные отцовских. Вскоре он вернул Фанагорию в лоно своего царства. И стал ждать момента, когда сможет присоединить к нему и царство предков – Понтийское. А имея такой плацдарм, далеко ли до обладания всей Малой Азией и всеми землями, которые пошлет ему Ахурамазда?

Момент настал в 48 г. до н. э., когда в Риме опять разбушевалась гражданская война. Фарнак завладел достопамятной Синопой. После этого, в предположении захватить и первую понтийскую столицу Амасью, он начал боевые действия против римского полководца Домиция и его малоазийских союзников. У Никополя в Малой Армении противники сошлись в битве. Фарнак одержал крупную победу: из того, что осталось от трех римских легионов, едва ли можно было набрать и один.

Остатки армии Домиция ушли в римскую провинцию Азию, а Фарнак стал хозяином Понтийского царства. Повел он себя там, правда, как тиран в худшем, по нашим понятиям, смысле. Громил не желавшие подчиниться города, бесцеремонно присваивал имущество и римских, и понтийских граждан, неоправданными расправами стремился, очевидно, нагнать страха – чтобы почитали, как отца. Ко всему прочему, стал проделывать с молодыми красивыми мужчинами нечто такое, о чем историки не говорят прямо, но высказывают мнение, что тем лучше бы умереть (Фарнаку было к пятидесяти, так что «седина в голову…»).

Но тут на театре военных действий появляется такой персонаж, с каким лучше бы никому не встречаться. Уладив свои египетские дела и прервав на время не по возрасту африканский роман с тамошней царицей Клеопатрой, в мае 47 г. до н. э. в Малую Азию прибыл Юлий Цезарь (100–44 гг. до н. э.). «Veni, vidi, vici» (пришел, увидел, победил). Эту крылатую латинскую фразу многими веками заучивали школяры и гимназисты всей Европы и царской России. А произнес (или написал) ее Цезарь 2 августа 47 г. до н. э. после разгрома, учиненного им Фарнаку при понтийском городе Зеле. После одержанных побед тот, похоже, слишком много о себе возомнил, да и место было памятное – близ него в 67 г. до н. э. его отец Митридат одержал крупную победу над римским легатом Триарием (впрочем, согласно одному источнику, царь Фарнак сначала предпринял попытку покончить дело миром и даже предложил Цезарю в жены свою дочь Динамию – но тот ответил отказом).

Царское войско занимало один высокий холм, армия Цезаря – соседний. Фарнак первым повел свое воинство в стремительную атаку, решив застать римлян врасплох – большинство их, по римскому обыкновению, было занято земляными работами по обустройству своего лагеря. Но кончилось тем, что понтийско-боспорское войско было зажато в узкой лощине между этими холмами, в которую оно опрометчиво спустилось, и понесло огромные потери. Фарнак едва успел бежать с тысячей всадников. Это поражение бросило тень не только на него, но и на память о его отце и его воинах, дав Цезарю основание для еще одной броской фразы: «Легко было Помпею прослыть Великим, побеждая людей, которые не умеют воевать».

Добравшись до Синопы, Фарнак со своим отрядом погрузился на корабли и переправился в Крым. Но здесь успел захватить власть его военачальник Асандр, оставленный царем в качестве наместника. Фарнак сумел привлечь к себе отряды сарматов и скифов, ему удалось захватить Феодосию и Пантикапей. Но в открытом бою его наспех собранная армия была разбита Асандром. Фарнак погиб, сражаясь до конца.

Глава 13. Боспорские страсти

Победитель Асандр (ок. 75–17 гг. до н. э.) понимал, что его власти явно не хватает легитимности в глазах Рима. Чтобы поднять свой престиж, он женился на дочери Фарнака – Динамии. Но все же, чтобы не дразнить лишний раз римлян, поначалу называл себя не царем, а архонтом (высшим должностным лицом полиса). Лишь в 44 г. до н. э., когда после убийства Юлия Цезаря в Вечном городе опять началась кровавая усобица, Асандр принял титул басилевса.

Император Октавиан Август (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.), вышедший победителем из гражданской войны, был человеком, предельно трезво смотрящим на вещи, – и признал Асандра законным правителем Боспора, которым тот и оставался до самой своей смерти.

А еще раньше, когда Октавиан был не императором Августом, а одним из триумвиров, его коллега по властной тройке Марк Антоний (который сменил Цезаря на ложе Клеопатры) по каким-то своим политическим соображениям возродил Понтийское царство и поставил во главе его сына Фарнака – Дария. Но тот, похоже, не оправдал доверия, и Антоний заменил его на Полемона, который до этого правил уже с царским титулом некоторыми малоазийскими областями. После гибели в гражданской войне его покровителя Антония Полемон сумел наладить хорошие отношения и с императором Августом, даже был внесен в списки «друзей и союзников Рима». Но однажды Август отобрал у Полемона одно из его владений – Малую Армению (тоже ничего личного, только какие-то свои соображения) и впоследствии счел не только возможным, но и просто необходимым компенсировать ему эту утрату. Когда в 17 г. до н. э. после тридцатилетнего правления скончался царь Боспорский Асандр, император Октавиан Август преподнес осиротевшее царство ему.

Императора сподвигла к этому не столько симпатия к «другу и союзнику», сколько необходимость разрешить коллизию, сложившуюся в Боспорском царстве после смерти Асандра. Тогда на престоле неизвестно каким образом оказался некий Скрибоний, никаких прав на царство не имеющий, но объявивший себя внуком Митридата Евпатора. Чтобы обрести какой-то реальный политический вес, он женился на вдове усопшего царя – Динамии, дочери Фарука и подлинной внучке Митридата Евпатора. Та, возможно, сама предложила ему этот союз – женщине сильной и очень умной, он нужен был ей для того, чтобы в такой скользкой ситуации остаться у престола.

Но Рим, хоть и дал разрешение на этот брак, признать за самозванцем трон не пожелал. Не пожелали иметь его своим царем и граждане Боспора – они восстали, и Скрибоний был убит. В государстве, надо думать, началось нестроение. Вот тогда-то император и принял решение передать в ведение Полемона и этот трон – он, несомненно, хорошо зарекомендовал себя в делах управления.

Но Полемон, прибывший в свои новые владения, не сразу смог утвердиться у власти. Его соглашались принять граждане греческих полисов, они ставили только условием,
Страница 27 из 43

чтобы он тоже взял в жены Динамию (можно только гадать, что при этом было для них важнее: ее семейное благополучие или собственное желание иметь своей царицей внучку Митридата – если уж царем будет сын всего лишь ритора, пусть и богатого). Но племена приняли пришельца в штыки, то есть в копья и стрелы. Пришлось действовать силой, при умиротворении был сожжен Танаис в тогдашнем устье Дона – город, основанный греками, но окруженный племенами и используемый для торговли кочевниками, почему и получил прозвище «варварского торжища».

К 14 г. до н. э. вроде бы наступило замирение, но вот незадача – не сложились отношения у царя и Динамии. Ровно через два года после первой свадьбы состоялась вторая: Полемон взял в жены Пифодориду, внучку Марка Антония – своего прежнего покровителя, триумвира.

Оскорбленная Динамия со своим сыном Аспургом (от царя Асандра) удалилась к племенам на азиатский берег пролива. Возможно, это она подстрекнула их на мятежные выступления, но туземцы и без того были недовольны тем, что Полемон пытался изменить порядки, заведенные еще опиравшимся на них Митридатом. В 8 г. до н. э. во время войны с местным племенем аспургианов царь Полемон попал в засаду и был убит.

Император Август принял решение поделить все владения Полемона между двумя его вдовами: Пифодориде досталось Понтийское царство, Динамия стала правительницей Боспорского, в котором прошла вся ее жизнь (правила с 8 г. до н. э. по 7 г. н. э.).

После смерти матери царем Боспора стал Аспург, с которого получила свое начало династия Аспургидов.

* * *

Когда в 37 г. скончался Аспург, разгорелась борьба за власть между его сыновьями, в которую оказался глубоко втянут Рим. Перипетии ее дошли до нас в описании великого римского историка Тацита.

Аспург оставил трон своему сыну Митридату, которого историки, чтобы отличить от великого прапрадеда, положили называть почему-то Понтийским, а не Боспорским. Правивший тогда в Риме император Калигула не согласился с такой передачей власти – у него был свой кандидат, которого он и назначил царем (это был царь меотийского племени дандариев, которое входило в состав Боспорского государства).

Однако Митридат проявил строптивость и, не убоявшись гнева взбалмошного римского самодержца, применил силу и исполнил отцовскую волю. Возможно, его спасло только то, что Калигула в скором времени был зарезан заговорщиками (в 41 г.), а новый император Клавдий утвердил самовольное воцарение.

Новый царь отправил во главе посольства в Рим своего брата Котия. А тот, по прибытии в Вечный город принятый императором, неожиданно стал обличать перед ним Митридата в том, что он готовит отпадение от империи и расправу над римскими гражданами. Возможно, в его словах была доля правды, Клавдий же в тот момент припомнил еще и то, с какой дерзостью Митридат взошел на трон. Обличитель был назначен царем вместо низверженного брата, и с ним на Боспор была отправлена римская армия во главе с Дидием Галлом.

Митридат не собирался уступать, но сил противостоять римлянам у него не было, и он бежал на азиатский берег Боспора. Там он бесцеремонно воссел на царский престол племени дандариев и принялся настраивать соседние варварские царства против Котия и спешно набирать армию.

Но Дидий Галл не придал серьезного значения этим телодвижениям Митридата и, рассудив, что Котий решит проблему и сам, отбыл со своей армией обратно, оставив лишь небольшой отряд под командованием Юлия Аквиллы.

Братья, готовясь к решающему выяснению отношений, оба обратились за помощью к соседним сарматским правителям: Котий – к царю аорсов Эвнону, Митридат – к царю сираков Зорсину. В произошедшей битве греко-римско-сарматское войско Котия оказалось сильнее.

Победители обложили осадой город сираков Успу (Митридата в нем не было). Осажденные жители отправили к Котию посольство с мольбою, чтобы он пощадил граждан города, а в качестве добычи забрал бы всех их рабов – в количестве 10 тысяч. Котий подумал и дал ответ, в котором претензия на благородство сочеталась с крайним цинизмом: «Перебить сдавшихся было бы бесчеловечной жестокостью, а сторожить такое множество затруднительно – пусть уж они лучше падут по законам войны». Во главе штурмующих были поднаторевшие в таких делах римские легионеры, город был взят и в нем была устроена бойня. Без сомнения, целью Котия было нагнать на будущее страха на всех потенциальных противников – чтобы никто не смел идти на него войной.

Царь сираков Зорин оказался перед выбором: продолжить ли войну на стороне Митридата, рискуя навлечь этим на себя и на своих подданных еще и новые беды, или смириться. Он выбрал последнее: в присутствии римского военачальника совершил земной поклон перед статуей императора Клавдия и этим заслужил прощение. Рим и сам был заинтересован в хороших отношениях с царством сираков: его владения простирались далеко на восток и через них проходило немало важных торговых путей, в том числе и тех, что вели до самого Китая (Великий шелковый путь).

Митридат решил сдаться. Но не брату (очевидно, полагая, что это было бы верной смертью), а недавнему своему противнику – царю аорсов Эвнону. Тот был обязан отправить пленника в Рим. Но Эвнон знал, что, по римскому обычаю, плененного побежденного царя положено предать казни после триумфального шествия победоносного войска. И он отправил с посольством, которое должно было препроводить злосчастного Митридата в Рим, послание императору, в котором просил пощадить пленника. В нем были и такие слова: «Исход войны только тогда бывает истинно славным, когда она завершается великодушием к побежденному».

И Клавдий помиловал Митридата. Тот прожил в Риме на положении свободного человека более двадцати лет. Но, поведя приятельство со знатными римлянами, в 68 г. оказался втянутым в заговор против императора Гальбы – и тут уж ничего не могло спасти бывшего боспорского царя от казни.

Тацит сообщает, что Юлий Аквилл и его воины были очень горды своей победой. Но на обратном пути от Боспора многих из них постигло несчастье. Во время шторма несколько кораблей затонуло; кто не погиб в волнах и добрался до берега, оказался во владениях тавров, а те, исполненные благочестия, всех принесли в жертву богине Деве.

Возможно, совсем недавно эти сведения получили вещественное подтверждение: во время археологических раскопок под Ялтой в развалинах таврского храма были обнаружены предметы римского военного снаряжения. Вполне вероятно, что эти вещи принадлежали тем самым легионерам и были посвящены таврами храму Девы.

* * *

По большому счету, то, о чем мы сейчас говорили, – не более чем династические хитросплетения, интриги и открытая борьба за власть. По существу же, политика боспорских правителей заключалась в том, чтобы демонстрировать свою лояльность Риму и чтобы Рим был доволен ими; чтобы иметь опору в греческих полисах – уважая для этого их автономию и право чеканить монету, а также иметь на своей стороне верхушку варварских царств, как входивших в состав Боспорского государства, так и соседствующих с ним, – для чего она должна была быть заинтересована в добрых отношениях с греками.

Варвары охотно шли в войско. Для защиты от внешних врагов государство раздавало
Страница 28 из 43

им наделы на приграничных «царских» землях, а они несли за это сторожевую службу. И в этих военных поселениях, и по всему государству строились крепости.

Рим видел в Боспорском царстве прежде всего свой важнейший форпост на северо-восточных границах империи. Поэтому, если в нем возникали внутренние неурядицы (мы их не раз наблюдали), имперские власти прибегали к усилению своей роли в управлении государством.

Царство смогло пережить начавшиеся в середине III в. вторжения готов – хотя они и привели к упадку некоторых городов. В те годы Рим вынужден был вывести из Крыма свои гарнизоны – они нужны были для защиты подвергающихся нападениям варваров провинций империи.

Страшнее было нашествие гуннов в 70-х гг. IV в. Но значительная часть городов уцелела, некоторые смогли возродиться и даже пережить новый расцвет и после этого катаклизма.

Глава 14. Херсонес в Римской империи

Римляне применили в Крыму относительно крупные военные силы между 63 и 64 гг., когда Херсонес попросил защитить его от натиска скифов. Империя свой долг суверена выполнила, но временно перепоручила защиту полиса Боспорскому царству. Однако вскоре был восстановлен статус прямого подчинения – Херсонес обычно пользовался особым вниманием Рима.

Когда в середине II в. в Крыму было размещено несколько римских гарнизонов, их общее командование и самый большой из них находились в Херсонесе. В городе была построена для них цитадель, а в своем военном городке они расположились со всеми удобствами античной цивилизации: с алтарями для поклонения богам, с банями-термами, бассейном и даже ватерклозетами.

В Херсонесе же была стоянка кораблей римского военного флота.

* * *

Херсонес был местом ссылки из Рима первых христиан. Среди них наиболее прославлен священномученик Климент, четвертый епископ (папа) римский.

Климент родился в 30-е гг. I в. в очень знатной римской семье, приходился родственником самому императору Тиберию. С детства был увлечен изучением наук и философии, его очень интересовал вопрос о жизни души после смерти.

Узнав в 24 года о пришествии в мир Спасителя и о жизни Его в Святой земле, решил отправиться на Восток, в Александрию. Там он слушал проповеди апостола Варнавы, а в Иудее, по преданию, произошла его встреча с апостолом Петром, от которого он принял Святое крещение и наставления в вере.

По возвращении в Рим Климент прославился там своими проповедями. «Смиренный и кроткий, сведущий как в Святом Писании, так и в греческой премудрости, он умел обращать к вере иудеев и язычников» (из Жития священномученика). В 91 г. он был рукоположен в римские епископы под именем Климента I.

За свои проповеди и обращение в христианскую веру многих знатных язычников ок. 98 г. по приказу императора Траяна папа Климент был сослан на каторжные работы в Инкерманские каменоломни близ Херсонеса Таврического. Там трудилось уже около двух тысяч сосланных христиан. Каторжники особенно страдали от нехватки воды, но по молитве святого Климента из скалы забил святой источник. Слух об этом разнесся по всей округе, и к Клименту отовсюду стали стекаться язычники, чтобы принять от него Святое крещение и услышать наставления.

Об этом дошло до Рима. В Херсонес прибыл специальный посланник с приказом императора утопить Климента в море, привязав его к корабельному якорю – чтобы тело священномученика не стало объектом поклонения. Злодеяние было в точности исполнено, но по молитве собравшихся христиан море отступило и люди смогли припасть к телу. С тех пор это повторялось в течение 700 лет, в день рождения священномученика Климента, и при этом совершались многие чудеса.

Уже после того, как море перестало отступать, в 861 г. мощи святого были обретены апостолами славян святыми Кириллом (Константином) и Мефодием – при этом по их молитве море вновь отступило. Мощи были внесены в Херсонесский храм, и там стали совершаться чудеса. Часть мощей была перенесена Кириллом и Мефодием в Рим.

После того как киевский князь Владимир, захватив Херсонес, принял там Святое крещение, по его приказу мощи были перенесены в Киев.

Папа Климент глубоко почитается как православной, так и католической церковью. В Москве, на углу Пятницкой улицы и Климентовского переулка, стоит прекрасная «Церковь Климента папы Римского в Москве на Пятницкой». В 1991 г. частица мощей священномученика была передана из Киева в Инкерманский Свято-Климентьевский монастырь в пригороде Севастополя.

* * *

Херсонес стал городом старейшей в Крыму христианской общины. На Первом Вселенском соборе в Никее (325 г.) Крым (Тавриду) представляли два епископа: Филипп Херсонесский и Кадм Боспорский. Там решались важнейшие богословские вопросы: была осуждена арианская ересь, утвержден постулат о единосущии Сына Отцу и Его предвечном рождении, был составлен Символ веры, названный Никейским (впоследствии был дополнен). В V в. христианство стало государственной религией Боспорского царства.

Но в IV в. в Херсонесе численно значительно преобладали язычники. Император Феодосий Великий (правил в 379–395 гг.), большой ревнитель христианской веры, пошел даже на применение силы для насаждения ее в Херсонесе: посланные им воины держали в заложниках детей, пока не согласятся принять крещение их родители.

Но гораздо действеннее, чем это грубое давление, были проповеди боспорского епископа Кадма, прибывшего в Херсонес. Согласно преданию, он не устрашился войти в печь для обжига извести, чтобы развеять в собравшихся язычниках сомнение в истинности веры.

При археологических раскопках были обнаружены остатки храма VI в., возведенного над этой печью.

Глава 15. Готы

Следующее судьбоносное для Северного Причерноморья крупное перемещение племен зародилось в I в. в далекой Скандинавии – еще одном очаге (скорее всего, не первичном) индоевропейского расселения. Германские племена готов сначала перебрались оттуда на южные берега Балтийского моря под водительством конунга Берига, но надолго обосновываться там не стали и в начале II в. двинулись от низовий Вислы по направлению к Черному морю.

Бесценные сведения о древних германцах оставили нам Юлий Цезарь в своих «Записках» и Корнелий Тацит в специальном труде «Германия». В них перед нами предстает народ преимущественно оседлый, земледельческий и скотоводческий – и воинственный. Воевали со всеми соседями – галлами, балтами, славянами, со своим же иноплеменным братом-германцем. Для покоя душевного им было необходимо, чтобы в ближнем отдалении вокруг их селений никакого чужеродного присутствия не было.

Но покой это был относительный: стоило кому-нибудь из знати или просто из успевших зарекомендовать себя бойцов позвать за собой в поход – охотников находилось достаточно. Поэтому чередовались: половина мужчин из семейства уходила на кровавый промысел, половина оставалась хозяйствовать. На следующий год половины менялись местами. Но чем больше у германца было военного опыта, тем ленивее он был дома. Исправно трудились в основном женщины и рабы, а из германских мужчин – кто поплоше, т. е. миролюбивые и робкие. Поэтому земля обрабатывалась плохо, да германцы за нее и не цеплялись: почти ежегодно производили ее передел. Как объясняли несведущим – чтобы
Страница 29 из 43

не прирастать к ней корнями, не засиживаться дома, со спокойной душой уходить на войну. А также чтобы сосед не завидовал не в меру богатому соседу. Как далеко им было до трудоголиков-немцев грядущих веков!

Военная добыча была предметом вожделенным, но в почете было героическое нестяжание: поистине знатным воином считался великодушный «даритель колец», с легким сердцем одаривающий своими сокровищами и друзей, и тех, кто просто чем-то приглянулся (однако и зарытых в землю кладов до сих пор находят немало, и неспроста складывались легенды о гномах, видевших в добыче и сокрытии драгоценностей смысл своего существования).

Твердой власти не было. Племенные вожди не обладали большими полномочиями, текущим управлением занимались в основном местные старейшины и главы семей. Верховным органом было народное собрание, которое проходило под председательством главного жреца. Но можно проследить и показательную динамику. Тацит писал свой труд на полтора столетия позже Цезаря, и у него мы видим, что, в отличие от прежних реалий, за день до народного собрания сходятся вожди, старейшины, прочие авторитеты – и в сравнительно узком кругу обсуждают проблемы и принимают «проекты постановлений». Наутро простым воинам оставалось выразить свое согласие или неодобрение громкими криками или грохотом оружия о щиты.

У вождей, у знати появляется свое постоянное окружение: отличившиеся в боях воины, без разбора рода и племени, обретшие у хозяина кров. На войне они его преданная дружина: для них несмываемый позор, если предводитель пал в бою, потому что они не смогли его уберечь. В мирное время дружинники помогали заниматься хозяйственными делами, вечерами пировали во главе со своим вождем: по ходу застолья, наряду с разными забавами, шутками и героическими песнопениями, обсуждались текущие дела, а когда общество упивалось – нередко доходило до увечий и смертоубийства.

На время войны избирался походный конунг, и вот его власть была неограниченной, он обладал правом жизни и смерти над своими подчиненными. Так, трусов обычно вешали на деревьях.

Боги германцев были им под стать. На их великолепной необъятной мифологии останавливаться не будем. Но отметим, что верховный бог-шаман Один, разъезжающий по небесам и преисподней на своем восьминогом коне Слейпнире, был еще и богом войны и победы, а его сын, бесстрашный воитель Тор, – общепризнанный покровитель всех германских воинов. А какой замечательный рай – Вальгалла – был у германцев! Прекрасные и крылатые девы-валькирии доставляли в него души со славою павших воинов прямо с поля битвы. Там их главным развлечением были каждодневные яростные поединки, в которых они могли изрубить друг друга на куски. К вечеру же все склеивались и шли на веселое пиршество в огромную нарядную горницу Одина. Кстати, о коне Слейпнире: по мнению многих исследователей, его восемь ног появились под впечатлением зрелища четырех воинов, несущих своего павшего вождя или товарища.

Германцы были хорошими наездниками – лучшими, чем галлы, а те, по признанию Цезаря, превосходили римлян. Вот отрывок из Плутарха, повествующий о сражении войска римского полководца Мария с германскими племенами кимвров и тевтонов, вторгшимися на италийские земли во II в. до н. э.: «Конница, числом до пятнадцати тысяч, выехала во всем своем блеске, в шлемах в виде страшных, чудовищных звериных морд с разинутыми пастями, над которыми поднимались султаны из перьев. Отчего еще выше казались всадники, одетые в железные панцири и державшие сверкающие белые щиты».

Но в той битве германцы были разгромлены. Представление об искусстве ведения войны большими армиями у них было в то время, похоже, еще младенческое; а противостоял им один из лучших полководцев за всю римскую историю. Да и дисциплина у германцев, если верить Тациту, хромала.

Во вражеском лагере глазам победителей предстало страшное зрелище: «Женщины в черных одеждах стояли на повозках и убивали беглецов – кто мужа, кто брата, кто отца, потом собственными руками душили маленьких детей, бросали их под колеса или под копыта лошадей и закалывались сами. Рассказывают, что одна из них повесилась на дышле, привязав к щиколоткам петли и повесив на них своих детей».

Примем в соображение: попасть в плен значило стать рабом, а в том мире это было для человека несчастием силы просто мистической. Обряд порабощения был предельно прост: пленника брали за руку и, рванув на себя, имитировали насильственный увод. Но отныне он переходил в совершенно иное, презренное качество – даже в глазах родных и близких. «Удар божественной судьбы» – прежним человек уже не мог стать и в случае освобождения.

* * *

Почему готам не стоялось на месте в Прибалтике? Наверное, кто-то их сильно притеснил, не будем забывать, что они не были старожилами в тех краях. Но почему отправились в такую даль, к Черному морю? Просто так вышло, пошли, пошли и пришли? Не думаю, наверняка у них уже были обширные сведения о дальних краях. Германцы тесно общались с галлами, цивилизация которых была, возможно, не ниже римской (во всяком случае, во многих отношениях) и которые вели обширную внешнюю торговлю. Да и сами, как все варвары, были жадно любопытны и плюс к тому по-индоевропейски переимчивы во всем, что им казалось полезным. Они были наслышаны о широких просторах и богатых странах у моря и за морями, дорогу к которым загораживали не римские легионы, а леса и равнины, населенные не очень сильными племенами (они и сильных не боялись, и римлян не раз побеждали, но были, опять же, по-индоевропейски практичны: умный в гору не пойдет, если гору можно обойти. Переть на рожон полагалось штатным героям, но это особая статья).

Однако германские племена вандалов и ругов готам пришлось отбросить со своего пути сразу же, а те, лишившись своих земель (в нынешней Южной Польше), потеснили еще кого-то – в сторону римской границы. Все это происходило не так быстро, как падают костяшки домино. Но со второй половины II в. империи пришлось выдерживать массированный напор варварских племен, и император-философ Марк Аврелий писал свою знаменитую книгу «Наедине с собою», почти не вылезая из седла, отбивая одно за другим варварские вторжения.

* * *

В Приднепровье готы пришли под предводительством Филимера, которого готский историк Иордан называет пятым королем после Берига (главный наш источник, книга «Происхождение и деяния гетов», или сокращенно «Гетика», написана Иорданом в VI в., когда королевская власть была уже безусловной данностью).

Нельзя однозначно утверждать, что именно в связи с этим походом простая деревянная телега, запряженная быками, стала одним из главных сакральных символов королевской власти у германцев. Но согласитесь: если не в этом одном походе, то как результат совокупности подобных походов (а сколько их еще будет!) могло возникнуть такое представление.

С приходом в Приднепровье связана легенда о разделении готов на две основные ветви этого народа – восточную и западную, остготов и вестготов. Произошло это будто бы как раз на месте нынешнего Киева. Днепровская стремнина вдруг снесла с трудом наведенную переправу, и кто успел перебраться на левый, восточный, берег, стали остготами. Оставшиеся на западном
Страница 30 из 43

берегу сочли происшествие за грозное предупреждение и не пошли дальше, предпочтя стать вестготами. В действительности разделение произошло скорее всего позже и не так вот – в одночасье.

Большинство ученых связывают с пребыванием готов в Приднепровье возникновение Черняховской археологической культуры. Культуры высокоразвитой и очень сложной. Она была распространена на территории от Карпатских гор до нижнеднепровского Левобережья. Имеются многочисленные ее локальные варианты, каждый из которых характерен и уникальными отличиями, и множеством заимствований как внутри культуры, так и извне. Неудивительно: происхождение культуры связывают со славянами – вендами и антами, фракийцами, сарматами, скифами, балтами, родственными готам германцами-гепидами, возможно, и с другими германскими племенами, мигрировавшими вместе с готами или подошедшими позднее. Все эти народы ко времени возникновения Черняховской культуры достигли высокого уровня развития и обогатили в ней друг друга. Пожалуй, вся европейская (и мировая) история могла бы сложиться совсем по-другому, просуществуй эта культура, вернее, симбиоз творивших ее народов, подольше. Но ей было отпущено менее двух столетий, пока ее не уничтожили гунны.

На политическом уровне пребывание готов в Приднепровье отмечено возникновением их первого государства, которое у Иордана носит название Ойум (от готского «речная область», «страна вод» – по утверждению историка, по границам его находилось много обширных болот, но некоторые производят «ойум» от «поле», «степь»). Около 230 г. область расселения готов распространилась до Черного моря.

Наиболее сильными соседями готов были сарматы. Значительная часть их племен ушла к тому времени на запад, в придунайские степи, откуда они часто устраивали набеги на земли фракийцев, которые входили теперь в Римскую империю. Их войны с империей чередовались с замирениями, пока при Марке Аврелии не был заключен мирный договор, означавший относительную стабилизацию.

В Северном Причерноморье на первый план вышли сарматские племенные объединения аланов и аорсов. Они имели большое влияние и в междуречье Дона и Волги, где прежде долгое время кочевали. Большое значение для них имели экономические связи с Нижним Подоньем, где находился, как мы знаем, богатый греческий город Танаис, прозванный «торжищем варваров». Там сарматы в обмен на традиционные для здешних мест и транзитные товары получали доступ к изделиям мастерских всего античного мира.

С ближайшими соседями, аланами, отношения у готов складывались непросто. Готы потеснили некоторые племена аланов, а те даже среди сарматов отличались воинственностью. Так что без столкновений с пролитием крови не обошлось. Но, по большому счету, была основа для примирения: готы хоть и хорошо владели конем, но были по преимуществу земледельцами, в любом случае народом сугубо оседлым. В войске же у них преобладала пехота: готы были не из тех германцев, которые выставляли на поле боя многочисленную кавалерию – как в рассказе Плутарха. Сарматам же дороже всего, разумеется, были их степные табуны и стада. Так что наличествовали условия для разделения сфер деятельности и широкого товарообмена.

Судя по всему, отношения более-менее сложились (хотя судить о том, как сложились отношения у двух бесписьменных народов в причерноморских степях две тысячи лет назад, при том, что сторонние наблюдатели, которые могли бы поделиться впечатлениями, в те края не заглядывали, – сложновато). Готы многое переняли у аланов в конном деле, в упряжи, искусстве верховой езды и конного боя, позаимствовали соответствующее вооружение и доспехи. Показательно, что позже, когда и готы, и аланы были увлечены гуннским нашествием в поход на Европу, они там постоянно упоминаются вместе.

Но следует также принять во внимание, что ни у тех, ни у других не было достаточно авторитетной центральной власти, а при таких условиях во взаимоотношениях отдельных племен могло случиться всякое.

Для справки: существует гипотеза, что донские аланы были впоследствии ассимилированы восточными славянами-антами, составив при этом, однако, элиту этнического новообразования. Новообразованием же этим стало донское казачество. Антропологически аланы отличались от прочих сарматов вытянутостью черепа, долихокефалией – чем и выделяются донские казаки среди прочих представителей великорусского народа. Но если уж речь зашла об антропологических типах, можно вспомнить, что когда в 1856 г. в Германии в ущелье Неандерталь был впервые найден череп неандертальца, ученые поначалу решили, что это череп донского казака, погибшего в Наполеоновских войнах.

* * *

Тогда же, в 230-е гг., готы вступили и на Крымский полуостров, вероятно, на плечах у скифов, отступающих через Перекопский перешеек под их напором из прилегающих степей.

Овладеть немногочисленными скифскими городами и поселениями для готов не составило большого труда. При раскопках Неаполя Скифского в слое, относящемся к последнему этапу его существования, обнаружено множество скелетов людей, захороненных без всякого соблюдения обрядности. В одной из ям оказалось сразу 42 отделенных от тел проломленных черепа (впрочем, они могли принадлежать и победителям, погибшим при какой-то временной неудаче – ведь отрубание голов убитых врагов было в обычае у скифов. Такой же обычай был у кельтов – но не у германцев. Разве что готы переняли его у сарматов или у тех же скифов?)

Многие из уцелевших скифов были ассимилированы, но в каком качестве существовали они среди победителей – трудно сказать. Будем надеяться, что не только и не столько, как рабы – они ведь могли стать и отличными кавалеристами в готском войске. Обнаружено только одно достоверно скифское поселение, уцелевшее после этого погрома, – оно дожило до 370-х гг., когда его сожгли гунны.

Почему так быстро пало Позднескифское царство – на этот вопрос тоже трудно ответить. Вероятно, его силы подрывали нападения сарматов – в пользу этого говорит то, что сразу вслед за готами в Крыму, в степных и предгорных его районах, стали в большом количестве селиться аланы. Возможно, что приложили руку и боспорские греки. Надпись одного из их царей гласит о «завоевании сираков и скифов и присоединении всей Таврики по договору», другой повелитель величает себя царем «всего Боспора и тавроскифов».

Часть побежденных могла добраться до Добруджи, где теперь уже на землях Римской империи все еще существовала Малая Скифия – последнее пристанище великого народа. Эта область была окончательно поглощена славянами и булгарами в VII в. – в их жилах продолжают жить капли скифской крови.

* * *

В Крыму готов влекли в первую очередь не скифские степи, а греческие города, гавани и корабли. Большинство полисов выстояло – несмотря на то, что германцы заняли большую часть южного побережья полуострова и сожгли там немало поселений. Отбился Херсонес – помогли римские гарнизоны, укрепившиеся в самом городе, в крепости на мысе Ай-Тодор (на западе Ялтинской бухты) и в других крепостях. Но помогли в последний раз – ок. 244 г. римские войска эвакуировались из Крыма.

Не пало Боспорское царство, хотя его владениям досталось (была разгромлена Горгиппия
Страница 31 из 43

и некоторые другие города на Таманском полуострове). Но готы обосновались поблизости, в том числе на самом Керченском полуострове, и вскоре установили над царством контроль. Их знатная верхушка завязала тесные отношения с боспорской элитой и стала как бы ее составной частью. Правда, источники говорят о новых варварских нашествиях в ближайшие десятилетия. Скорее всего, по большей части это были вторжения новых готских племен, которые вполне могли вступать в конфликты и с ранее обосновавшимися здесь собратьями – пока не утряслось.

На захваченных землях готы занялись земледелием и прочим сельским хозяйством, но, как и в прежние столетия, как в Скандинавии, Прибалтике, Приднепровье, основным делом настоящих мужчин стали военные походы. Только главным средством передвижения в них стали не собственные ноги, не кони, а корабли. Боспорский флот в скором времени оказался очень кстати. Можно не сомневаться, что готы занимались мореходством и на Балтике, водоплавательные навыки могли поддерживать на Днепре и на других реках. Конечно, освоить греческий тип судов было делом непростым, но к их услугам были греческие экипажи. Вскоре и из среды готов вышли не только моряки и «морпехи», но и корабелы.

* * *

В те же годы существенно продвинулся обозначившийся уже раньше процесс разделения готской народности на две ветви – остготов и вестготов. Те, что совершили из Ойума «бросок на юг», в Крым и прилегающие степи, были в большинстве своем остготами. Вестготы двинулись на запад, заняв территорию между Днестром и устьем Дуная. Они сохранили связи с Ойумом, но уже нацеливались на дунайские провинции Римской империи – Дакию и Мезию – и на Балканы.

Крупномасштабные нападения и тех и других, продолжавшиеся примерно с 238 по 271 г., получили у римлян название Скифской войны, хотя, конечно, правильнее было назвать ее Готской. Скифской она стала с легкого языка черноморских греков, для которых «скифы» были собирательным наименованием всех варваров (веками спустя для жителей Московского государства все западноевропейцы были немцами).

Варварам (не только германцам) в их вторжениях на руку был разразившийся в империи страшнейший внутриполитический кризис, названный историками «Кризисом третьего века». В значительной степени он этими вторжениями и был вызван: легионы, неустанно отбивающие нападения со всех сторон, осознали свою значимость. Они провозглашали императоров и свергали их. Бросали свой участок границы и шли выяснять отношения с другими претендентами. Но преданность своему повелителю была еще та. Случалось не раз: стоило не выплатить вовремя жалованье, допустить перебои с продовольствием – и того, кого еще недавно под восторженные вопли рядили в пурпурный плащ, безжалостно убивали. Иногда одновременно властвовало несколько императоров, «солдатских» и «сенатских». А всего их промелькнуло с 235 по 270 г., когда при Аврелиане стал устанавливаться какой-то порядок, несколько десятков (впрочем, Аврелиана тоже убили армейские заговорщики).

Первыми пошли в наступление вестготы, действуя со стороны Нижнего Дуная. К ним примкнули желающие из других германских племен, аланы, другие сарматы, некоторые фракийские племена, славяне. Кого там только не было!

В 240 г. имперские войска были разгромлены под Филиппополем (ныне Пловдив в Болгарии). Затем нападение следовало за нападением, битва за битвой – год за годом. В 251 г. немолодой уже римский император Деций Траян (правил в 249–251 гг.) собрал все наличные силы, чтобы дать отпор очередному нашествию. Он детально продумал широкий план действий, начал его уже осуществлять – перекрыл готам пути отхода в степь. Но те обрушились на римскую армию при Абритте (современная Болгария) внезапно. Римляне успели изготовиться, однако в самом начале сражения стрелою в глаз был убит сын императора – дурнее предзнаменование для солдат трудно придумать. Деций, собрав всю свою волю, старался не выказать горя, говорил воинам, что это касается только его и никого более. Но битва была проиграна, сам Деций Траян стал первым римским императором, погибшим на поле боя – вероятно, утонул в болоте.

Вестготы продолжали нападения, пока император Клавдий II не нанес им в 268 г. жестокое поражение в битве при Нише (в современной Сербии), а его полководец Аврелиан (будущий император) вытеснил их из Фракии. Тем не менее империя не могла защитить все свои территории и в 270 г. вынуждена была вывести легионы из Дакии. Там, на левом берегу Дуная, вестготы и обосновались в ожидании лучших времен. Впоследствии в 322 г. император Константин Великий заключил с ними договор, по которому они получили права федератов: за ежегодную плату должны были обеспечивать защиту границ империи и посылать воинов в римскую армию.

* * *

Остготы оперировали преимущественно на побережьях, используя базирующийся на Боспоре флот. Как и у вестготов, состав их набегов был интернациональный: германцы, сарматы, меотские племена. Инициаторами первого их нападения, на берега Иверии (современной Грузии), были бораны – с большой долей вероятности, это славяне. По примеру собратьев морские набеги стали совершать и вестготы – поначалу на традиционных небольших судах, которые они тысячами строили в устьях рек.

Разгрому подвергались богатые области и города Малой Азии, островов Эгейского моря, Греции. Среди них были Фессалоники, Эфес, Спарта, Коринф, Афины. В Эфесе был разграблен и сожжен прекрасный храм Артемиды, одно из семи чудес света. Тот самый, в который пустил когда-то красного петуха маниакальный искатель славы Герострат. Эфесцы вновь отстроили храм в прежней красе, а тут вот опять принесло богомольцев…

В Афинах готы собирались поджечь городскую библиотеку, одну из богатейших в античном мире: они по собственному опыту знали, как красиво, как ярко горит папирус. Но какой-то отважный мудрец наврал их предводителю, что в этих книгах – вся премудрость ведения войны и кто постигнет ее, будет непобедим. Готский вождь пощадил сокровищницу знаний, наверное, в тот момент он и сам верил, что когда-нибудь будет читать книги.

Добровольными помощниками готов нередко становились социальные низы разоряемых городов. Святой Григорий Чудотворец, богослов, епископ Неокесарийский (епархия в Малой Азии, в Понте), в своем послании к пастве грозил проклятьем тем, кто во время нашествий сам убивает и грабит, наводит на богатые дома, указывает дорогу к усадьбам.

Набегам и нашествиям не всегда сопутствовала удача. У империи были умелые полководцы, а в рядах ее легионов сражались храбрые и отлично обученные солдаты. Они и без афинской библиотеки знали все секреты военного дела и могли применить их на практике. Готы и их союзники нередко терпели поражения, несли большие потери. После своих упомянутых выше побед император Клавдий II похвалялся: «Мы уничтожили триста двадцать тысяч готов, потопили две тысячи судов. Реки покрыты их щитами, все берега завалены их палашами и короткими копьями. Не видно полей, скрытых под их костями, нет проезжего пути, покинут огромный обоз. Мы захватили в плен такое количество женщин, что каждый воин-победитель может взять себе по две и три женщины». Очевидно, мало сказать, что прихвастнул – готы могли потерять тогда
Страница 32 из 43

никак не более 50 тысяч человек. И они сами побеждали и большие римские армии – если не хватало умения, так яростью. Но и умения у них после битв с римлянами постоянно прибывало. Недаром тот же Клавдий приказал зачислять пленных готов в свою армию (а тех, кто почему-либо не годился в солдаты, – сажать на землю крестьянствовать).

* * *

Во время этих походов готы познакомились с христианством. Суть веры им разъяснили пленные греческие священники, но не в тех догматах, которые легли в основу православия (или католичества, тогда это были синонимы), а в арианской форме.

Арианство позднее было признано ересью – по его догматам, Иисус Христос родился простым человеком и лишь потом за праведность на Него снизошла Благодать Божья. Но при их уровне посвященности – готам, вчерашним язычникам, где было рассуждать о тайне богочеловеческой природы Спасителя, нераздельной и неслиянной? Что услышали, тому и поверили – да им так было и понятнее, и казалось разумнее.

* * *

Никакого официального завершения Скифской войны не было, но после 270 г. наступило некоторое замирение. Однако сила инерции, особенно в разбойных делах, велика. Остготы, подчинившие себе Боспорское царство, не раз еще ходили походами на земли Малой Азии. И не только они, но и отряды из соседних варварских царств, независимых и полузависимых. Даже боспорские басилевсы по собственной инициативе организовывали нападения.

В 291–293 гг. царь Фофорс (вероятно, аланского происхождения) присоединил к своей армии варварские отряды и, высадившись в Малой Азии, дошел до реки Галис – где, однако, потерпел поражение. За это предприятие римляне существенно ограничили его власть. В конце своего правления (в 309 г.) Фофорс восстал против империи, намереваясь отложиться от нее. Мятеж был подавлен с помощью херсонесского ополчения. О дальнейшей судьбе Фофорса доподлинно неизвестно, но есть сведения, что в 322 г. римские и херсонесские войска разгромили на Дунае каких-то кочевников (сарматов?), которых возглавлял «бывший боспорский царь».

После Фофорса произошли две боспоро-херсонесские войны, в результате которых царство лишилось земель западнее Феодосии. К тому времени греческая, аланская, меотская, готская и прочая знать составила единую элиту Боспорского царства, но сил это ему, видимо, не прибавило.

* * *

В Ойуме, стране готов, происходили важные политические изменения. Собственно, первое время по прибытии в Причерноморье их общество еще нельзя было назвать государством, даже раннего типа. Иордан, историк VI в., смело называет королями предводителей готов даже скандинавской поры. Однако он, хоть и прирожденный гот (а может быть, прирожденный алан – сведения разнятся), в то же время был чиновником византийской администрации и невольно переносил на прошлое реалии Византийской империи и возникших к тому времени западноевропейских монархий, возглавляемых королями-германцами. Принцип историзма (необходимости понять события минувшей эпохи, исходя из всей полноты ее жизни) не был еще в достаточной мере на вооружении исторической науки той поры. А лично Иордану, возможно, и общей культуры не хватало, хотя он неплохо знал не только греческий, но и латынь (вплоть до конца VI в. латинский язык был официальным языком византийской имперской администрации), и пользовался источниками, для нас навсегда утраченными.

Во время дальнего перехода от Вислы до Среднего Днепра готы, конечно, сплотились, выдвинулись люди выдающиеся, авторитетнее стала племенная знать. Это современным историкам легко говорить «впечатляющий бросок от берегов Балтийского моря (или от берегов Вислы) к берегам Черного». У историков свои мерки, а если мерить продолжительностью человеческой жизни? У кого-то вся сознательная жизнь вместилась в эти десятилетия – и других походных вождей, кроме тех, что его вели, он не знал. Поэтому власть многих конунгов закрепляется как постоянная (с соответствующими ограничениями военной демократией, разумеется), а кое-где становится наследственной.

Но централизации, необходимой для того, чтобы можно было говорить о государстве, пока не видно. По приходе в Ойум происходит разделение на остготов и вестготов, племена уходят к Дунаю, на берега Понта, в Крым. Не видно «генеральной линии» в отношениях с аланами и прочими кочевыми племенами, да и между собой. Все вроде как «сами по себе мы господа».

Но постепенно оформляется ядро остготской общности в Поднепровье и соседних областях, а потом складывается держава, создание которой Иордан связывает с именем великого короля (уже именно короля) Германариха, или Эрманариха, как его называют некоторые авторы. Готами были подчинены (силой оружия или добровольно подчинились) племена самого разного происхождения – германского, балтского (айсты), славянского (венеты, анты, склавены), аланского, финского (чудь, мордва, меря, мещера). У Иордана названы и такие, кого историки до сих пор не могут идентифицировать.

Заметим, что о славянах Иордан говорит слова, не льстящие нашему национальному чувству: «… Германарих двинул войско против венетов, которые хотя и были достойны презрения из-за слабости их оружия, были, однако, могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться. Но ничего не стоит великое число негодных для войны, особенно в том случае, когда и бог попускает, и множество вооруженных подступает. Эти венеты… происходят от одного корня и ныне известны под тремя именами: венетов, антов, склавенов. Хотя теперь, по грехам нашим, они свирепствуют повсеместно (Иордан имеет в виду современные ему набеги славян на земли Византии. – А. Д.), но тогда все они подчинялись власти Германариха».

В целом география державы впечатляет: Прибалтика, Поднепровье, Карпаты, Поволжье, Приуралье… Сбор дани со всех этих племен, ответное обеспечение (пусть пока в минимальной степени) безопасности и свободы передвижения для всех, регулирование взаимоотношений, организация совместных походов – для решения одних только этих первоочередных задач без государства было не обойтись. Пусть самого примитивного, когда нет даже наместников – задачи решаются через посылаемых дружинников, через обязательные посольства от подвластных народов, через полюдье для сбора дани (ежегодный объезд государем с дружиной всех своих владений – вспомним, как ездил и доездился к древлянам киевский князь Игорь). А внешние отношения, а казначейство, а содержание двора… Голова кругом – без государства никак. Вскоре у германцев появятся и наместники, известные как герцоги и графы – но сначала это будут титулы германской знати.

И все эти свершения Иордан приписывает одному лишь Германариху. Правда, и срок он ему для этого намерил немалый -110 лет (это при том, что закончил свою жизнь король в 375 г. самоубийством).

Как шло в те времена расслоение готского общества, читаем у Г. В. Вернадского: «Первоначально их организация была схожа с существовавшей у тевтонских племен. Люди принадлежали к трем классам: свободные, полусвободные и рабы. Лишь первая группа представляла нацию политически. Вооруженные свободные граждане каждого племени или рода составляли племенное собрание, которое выбирало вождей племени… Благодаря формированию
Страница 33 из 43

кавалерийских подразделений класс свободных был теперь разделен на две части: всадники и пешие. Поскольку значимость кавалерии в готской армии быстро возрастала, всадники рассматривали себя как цвет нации. Таким образом, аристократический социальный режим постоянно вытеснял старый демократический стиль жизни. Все высшие должности в армии и администрации были заполнены всадниками. Следующим шагом было получение ими прав на землю от герцога (здесь в смысле вождя племени. – А. Д.). Итак, среди готов появилась земельная аристократия, постепенно обретая феодально выглядящую власть над крестьянским населением. Ситуация местного населения, а среди них славян, должна была выглядеть ненадежной».

* * *

Что касается самоубийства Германариха, на этот счет предание таково. Один знатный придворный из германского племени росомонов изменил своему королю, а тот (т. е. Германарих), «движимый гневом», приказал разорвать его жену Сунильду на части, «привязав к диким коням и пустив их вскачь. Братья же ее, Сар и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом». Король очень мучился от раны, не мог в полную силу вести дела. Об этом разнюхали подступившие уже к донской границе королевства гунны и решили, что для нападения самый подходящий момент. Германарих же, оценив ситуацию, понял, что успешно противостоять не сможет, – и предпочел уйти из жизни.

Может быть, это и не легенда. Гунны действительно стояли на пороге, так что супруг несчастной Сунильды вполне мог перебежать к ним, тем более что он не был готом. Что же касается чудовищной расправы – в те времена (как и во все времена) каждому предоставлялось право на произвол, извинительный для его ранга.

Глава 16. Гуннское нашествие

Согласно преданию, один готский конунг приказал собрать всех колдуний, проживающих среди его народа, и выгнать в степь. В степи эти ведьмы совокупились со злыми духами, рыскающими по ней без счета, – плодом этой любви и стали гунны.

Если же быть ближе к истории, чрезвычайно судьбоносным для Европы стало то, что еще в конце III в. до н. э. монголоидные кочевые племена хун-ну, или сюн-ну, а попросту – гуннов стали вламываться в Китай с явно грабительскими намерениями. Крови пролилось много, но китайцы в конце концов их разгромили и отбросили куда подальше в степь. Это если верить одним источникам. Хотя источники не менее надежные сообщают, что в той войне гунны китайцев одолели, но их выбили из Поднебесной другие кочевые охотники до чужого добра. Кому верить – дело вкуса историка.

Впрочем, неважно, чья это заслуга. Факт то, что далеко зайти на китайскую территорию гуннам не дали. А тут еще, как утверждает Лев Гумилев, бескрайние евразийские степи поиссохли, местами до степени полупустынь. И гунны двинулись на запад. Но до этого они многое успели позаимствовать из достижений китайской цивилизации. Появился вкус к украшениям, к шелковым нарядам. Это, конечно, баловство. Главное, в Поднебесной было на высоте военное искусство, а гунны не только внимательно приглядывались сквозь раскосый прищур к ранее незнакомому, но еще и довольно милостиво обходились с пленными китайскими полководцами и другими военными специалистами. Те шли к ним на службу, да у них и не было выбора – вернись они на родину, их, как живьем сдавшихся врагу, согласно обычаю, ждала бы мучительная смерть.

Так что в дальний поход гунны устремились с присущим им боевым задором и во всеоружии новых знаний. Это был впечатляющий марш огромной конной орды. Гунны захватывали чужие кочевья, а прежде пасшие там скот племена или погибали, или сторонились, отскакивая или на холодный север, или на пустынный юг (впрочем, за пустынями и горами были богатые, населенные земледельцами страны, и некоторые неплохо устраивались среди них – хотя бы в качестве завоевателей). А некоторых орда гнала перед собой, и они сами бесцеремонно расправлялись с теми, кто жил еще дальше от них на закат солнца.

Но не надо слишком сгущать алую краску. Конечно, иногда победители бывали беспощадными – ведь даже в спокойные времена кочевники (да и не только кочевники) не мыслили мир без элементов «борьбы всех против всех». Однако была не только борьба, но и сосуществование – большинство племен и народов давно было знакомо друг с другом (насколько густо нити торговых и культурных связей пронизывали всю Евразию – предмет особого разговора, читайте Георгия Вернадского и Льва Гумилева). Так что кого-то гунны оставляли на прежних (или почти прежних) местах, но ясно давали понять, чьи это теперь места и как надо себя вести, чтобы земля эта не стала для них преждевременной могилой. А кого-то брали с собой: тоже, конечно, обозначив приоритеты (но со временем акценты могли измениться).

Насчет этнической принадлежности гуннов, которые подступали к Северному Причерноморью, наиболее распространенное мнение таково. Те, изначальные хун-ну, были монголами, а потом произошли значительные тюркские и индоевропейские (иранские) напластования.

Вот какими увидел гуннов поздний римский историк Аммиан Марцеллин: «Никто в их стране никогда не вспахивал поля и не дотрагивался до рукояти плуга. У них у всех нет постоянного дома, очага или оседлого типа жизни, и они скитаются с места на место, как беженцы, сопровождаемые фургонами, в которых они живут… На своих конях каждый из этой нации покупает и продает, ест и пьет и, склонившись над узкой шеей животного, предается глубокому сну, в котором видит множество снов… Они не нуждаются ни в огне, ни во вкусной пище, а едят коренья диких растений или полусырое мясо любых животных… Они воюют на расстоянии метательными снарядами, имеющими заостренную кость вместо металлических наконечников, с чудесным мастерством присоединенную к древку. Они галопируют по местности и сражаются в боевом столкновении мечами, не задумываясь о своих собственных жизнях. В то время как враги пытаются уберечься от ранений мечом, они кидают арканы из завязанных узлами полос материи на своих противников и вяжут их».

* * *

Выйдя на подступы к Причерноморью около 200 г., потеснив аланов и утвердив этим свой авторитет, гунны дальше на запад в тот раз не пошли – подались даже назад. Причина этого была опять китайского происхождения. Вспомним, что с начала II в. стал складываться Великий шелковый путь – до сих пор не воспроизведенная магистраль Восток – Запад. Конечно, от этой магистрали шли мощные (в смысле прибыльные) ответвления на юг. И везли по ней не только шелк, но шелк был товаром приоритетным. Л. Н. Гумилев (может быть, вследствие своего евразийски-ироничного отношения к Западу) язвил, что в шелковых сорочках особенно нуждались греческие и римские дамы. Потому что обитатели и обитательницы античного мира изрядно завшивели, но за шелковые рубахи вши не могли зацепиться лапками, а потому беспомощно летели вниз, под безжалостные элегантные сандалии.

Монопольным производителем шелка был Китай, и был он таковым много веков. Только в эпоху расцвета Византии тамошние монахи-миссионеры забрались в такую даль и в полых рукоятках своих дорожных посохов тайно вынесли личинки шелкопряда. Но это будет не скоро, а пока гуннские вожди рассудили, что самое прибыльное дело – контролировать возможно больший
Страница 34 из 43

участок Великого шелкового пути, желательно – поближе к его исходной точке и у поворотов на Индию, Иран и прочих крупнейших потребителей. Поэтому виднейшие гуннские вожди пока не спешили на Запад.

* * *

Но вот около 370 г. гунны вернулись на когда-то оставленные позиции. Первыми опять подверглись удару аланы. После недолгого сопротивления часть их ушла на Северный Кавказ и стала предками осетин, другие покатились к Дунаю, третьи, и их, пожалуй, было большинство, подчинились завоевателям.

Дальше на пути гуннов была земля Ойум, где располагалось ядро державы Германариха. Если вернуться к истории о смерти ее основателя, то представляется, что все же никакой женщины он конями в тот раз не рвал и никто его за это ножом не пырял (людям всегда было свойственно привнести в свое повествование о событиях что-нибудь душещипательное, а еще лучше душераздирающее). Вероятнее всего, что в 375 г. старый король сам вывел свою армию на битву и в битве пал, как и многие его воины.

Некоторые историки задаются вопросом – а с кем была битва? Есть основания полагать, что на готов напали не гунны, а аланы. Гуннские предводители решили на этот раз не задействовать свою основную орду, а проверить в деле примкнувших к ним аланов. И те послушно, а может быть, и не без азарта, не без боевого задора напали на своих вчерашних… ну, приятелей, что ли.

От гуннов, от аланов ли, несмотря на гибель своего вождя, поражение остготы понесли не разгромное. Но часть их и союзных им герулов сразу признала над собой гуннскую власть, часть ушла на Северный Кавказ к тем аланам, которые тоже не пожелали жить по гуннское воле, часть ушла к сородичам в Крым, часть – к римлянам за Дунай. Однако большинство, вместе с примкнувшими бургундами, герулами и другими германцами стали отступать в низовья Днепра.

Новым королем был избран Витимир (Иордан называет его Винитарием, Г. Вернадский считает, что у него было оба этих имени, одно славянское, другое германское, а сам он, возможно, был смешанного происхождения). Но путь германцам заступили славяне-анты под предводительством своего верховного вождя Боза (Буса).

По Аммиану Марцеллину, анты уже успели признать над собой власть гуннов (вполне возможно, что они смотрели на пришельцев как на освободителей из-под гнета державы Германариха). Началась война. В первой битве германцы опять потерпели серьезное поражение, но, собравшись с силами, во второй разгромили славян наголову. Расправа над побежденными была зверской: захваченные в плен Боз, его сыновья и 70 антских старейшин были распяты.

Но долго радоваться готам не пришлось. Подоспели гунны (или опять верные им аланы?) и нанесли им поражение, Витимир погиб. Иордан приводит малоправдоподобное описание сражения: оно свелось якобы к перестрелке из луков двух вождей, в которой гунн Баламбер оказался искуснее.

После этого побежденные остготы и их союзники признали превосходство гуннов. Те оказались снисходительными: позволили остготам остаться на прежнем месте, их вожди (конунги) сохранили свою власть. Но у остготов больше не было державы, они сами стали зависимым народом. Их обязанностью стало снабжать гуннов плодами своих земледельческих трудов, а при необходимости ходить с ними в походы. В них германцы проявили себя с лучшей стороны, и вскоре в числе первых полководцев многоязычной гуннской армии оказалось немало остготов.

Есть другая версия развития событий. Согласно ей, война остготов с антами произошла уже после подчинения их гуннам. Свою досаду от поражения германцы решили выместить на славянах, поэтому и погибли такой страшной смертью Боз, его сыновья и старейшины. Но гунны насторожились: не слишком ли много они предоставили конунгу Витимиру свободы действий, как-никак анты их союзники, и решили обуздать его. Далее, как по первому сценарию: проигранная остготами битва и павший в ней Витимир.

Существует и еще один вариант: часть остготов сохранила независимость, сын погибшего Витимира, Видерих, стал их королем, а за молодостью его лет командовали полководцы Алатей и Сафрах. Однако гунны быстро отбросили германцев к Днестру.

* * *

Одновременно одна из гуннских орд прошла через Крым. Она или обогнула с востока Азовское море, или пришла со стороны Кавказа: в любом случае в Крым она ворвалась через Боспор (Керченский пролив).

Позже сложилась легенда, что гунны долгое время жили на азиатском берегу Боспора (на Таманском полуострове) и знать ничего не знали ни о Крыме, ни о Боспорском царстве, ни о готах. За морем, мол (или за Большим озером), ничего не видели. Но однажды то ли бык, спасаясь от замучившего его овода, то ли убегавшая от охотника лань навели их на брод – и гунны оказались на Крымском полуострове. Мудрено, конечно, было и без быка, и без лани не поинтересоваться, что же там за Керченским проливом (ширина которого в самом узком месте всего 4,5 км) – даже если ты совсем уж сухопутный гунн. Еще мудренее не заметить множество боспорских городов по азиатскую сторону пролива, сидя прямо под их стенами. Ну да в легендах чего только не бывает – лишь бы бык с оводом дорогу через море указали.

Согласно некоторым описаниям, картина того, что представляло собой Боспорское царство во время этого нашествия, предстает страшная: сплошной разгром и море пламени. Но на самом деле Боспорское царство уцелело и даже материально не очень пострадало. Возможно, вторжение не было внезапным, боспорское правительство смогло договориться с предводителями гуннов, откупившись от них. Но и гуннские вожди не могли удержать всех своих горячих раскосых молодцов от того, чтобы погулять, пограбить, утолить страсть и поиграть со спичками, да и не все вожди пожелали отказать себе в такой радости. Погром, море пламени были – но пылали селения и предместья, большинство же населения отсиделось за стенами уцелевших городов. Перед ликом бесстрастной Истории, к судьбам отдельных людей равнодушной, это главное. Сколько раз горела наша Москва, наша Русь – ничего, отстраивались.

Херсонес уцелел во многом благодаря тому, что Рим расселил на его землях в качестве федератов империи немало готов и аланов, а еще незадолго до нашествия выделил средства для укрепления защитных сооружений.

Но в степном Крыму и в предгорьях орда похозяйничала от души, об этом неоспоримо свидетельствует археология. Жители, в том числе крестьянствовавшие здесь готы, искали спасения в труднодоступных горных местах.

В крымских степях главным хозяином стало гуннское племя альциагиров, хватало места и аланам.

* * *

Следующими в западном направлении на пути гуннов были вестготы, расселенные на правах федератов в оставленной римлянами Дакии, на левом берегу Дуная. Только к тому времени их права были урезаны: в 367–369 гг. произошла война между ними и Римом. Причиной стало то, что германцы поддержали мятеж некоего узурпата Прокопия против Валента, главенствовавшего в этой части римской державы соправителя императора Валентиниана. Война закончилась для вестготов плачевно, они понесли огромные потери, и по условиями мира их вождь Атанарих (носил титул, означающий «судья») должен был поклясться, что ноги его соплеменников больше не будет на римской территории.

Удара гуннов вестготы не выдержали, хоть и
Страница 35 из 43

собрали большое войско. Те тактически переиграли их, лунной ночью, не встретив сопротивления, переправившись через Днестр и нанеся неожиданный удар.

Германцы были в ужасе. Кто-то искал убежища в Карпатах, но основная их масса ринулась к Дунаю – искать спасения на территории Римской империи. Вождь Фритигерн (враждовавший с Атанарихом и к тому времени пользовавшийся поддержкой большинства соплеменников) отправил посольство к Валенту (этот соправитель тоже носил титул императора) с мольбой позволить их народу переправиться через Дунай и поселиться на землях провинции Мезии – обязуясь беззаветно стоять на страже границ империи.

Валент решил внять мольбам. Началась переправа и расселение. Но распоряжавшиеся процессом римские чиновники продемонстрировали многим из нас знакомые черты. Во-первых, по условиям договора германцы должны были сдать оружие – распорядители за взятки оставили его им. А во-вторых, они не обеспечили беженцев обещанным хлебом, и у тех начался страшный голод. Дело дошло до того, что несчастные стали продавать в рабство жен и детей, чтобы спасти их и самим спастись от голодной смерти. Чинуши первыми стали скупать славящийся своим здоровьем и силой товар.

Но кончилось тем, о чем они за своими вороватыми делами не подумали, но чего стоило ожидать. Выведенные из себя варвары с оружием в руках ворвались во Фракию, разоряя все на своем пути. Сюда же, прослышав о происходящем, подоспели другие германцы, отряды аланов и даже гуннов. Здесь оказалось немало и германцев-рабов, к восставшим присоединялись фракийцы-рудокопы с золотых приисков, условия на которых были не лучше каторжных. Местные жители охотно служили проводниками.

Фритигерн через христианского священника предложил императору примирение, настаивая лишь на точном выполнении прежнего договора. Валент отверг мир и сам возглавил римскую армию, двинувшуюся на восставших. В его распоряжении были опытные воины и командиры, но численно его армия не имела превосходства над готской. Однако Валент был слишком уверен в победе и слишком желал ее, завидуя военным лаврам своего западного соправителя императора Грациана. Тот спешил на подмогу, но так и не успел.

После взаимного маневрирования стороны встретились 9 августа 378 г. у Адрианополя (ныне Эдирне в европейской Турции). Перед сражением римляне совершили утомительный марш, а битва началась в жаркие послеполуденные часы.

Готы выстроили традиционный для себя вагенбург – кольцо из повозок, защищающее пехоту. Но исход дела решила в первую очередь атака тяжелой готско-сарматской панцирной кавалерии, проломившей строй легионов (что стало примером на грядущие столетия – в открытом бою тяжелая конница имеет явное преимущество перед пехотой). Римляне бежали, но спастись от преследования удалось далеко не всем (потери армии составили две трети от ее численности).

Раненого Валента вынесли с поля боя и укрыли в какой-то лачуге. Но враги мимоходом подожгли ее, и повелитель Востока погиб в огне.

* * *

Но империи повезло – престол занял Феодосий Великий (346–395, правил в 379–395 гг.), последний император, объединявший под своим скипетром восток и запад империи. Искусной дипломатией ему удалось разъединить силы противников: примкнувшие к вестготам аланы ушли в Бессарабию. Феодосий привел в порядок армию, она опять представляла собой грозную силу. Так что оставшихся пришельцев удалось призвать к порядку. Вестготы стали федератами во Фракии, остготы, та меньшая их часть, что ушла от нашествия гуннов к вестготам или присоединилась к ним позднее, отправились в Паннонию, где обосновалось уже немало разноплеменных германцев. Остготы получили также возможность селиться в малоазийских Лидии и Фригии – поближе к границам вновь набирающей силы Персии. Есть основания полагать, что тогда же в Паннонии стали селиться гунны.

* * *

В тот раз гунны не вступили всей ордой в пределы Римской империи, римское правительство не считало их еще врагами, даже строило планы, как использовать их против германцев. Кочевникам пришлись по душе недавно завоеванные степи между Днестром и Нижней Волгой – там они и обосновались, поддерживая связи с другими частями своего огромного гуннского сообщества.

Где-то с конца IV в. можно говорить о Гуннской державе, а не о совокупности племенных орд, связанных общностью текущих целей и традиционными связями. Слишком разноплеменным стало войско, широка география подчиненных земель и народов. Необходимо было стать солидней: не довольствоваться немудреным грабежом земледельцев во время набегов, а переходить к относительно мирной их эксплуатации. Тем более что представители некоторых этих народов, таких, как готы и другие германцы, были и соратниками в битвах.

Возникла потребность в большей централизации власти – чтобы она стояла над племенными объединениями, и не только во время войны, а на постоянной основе. Процесс начался довольно давно, но у каждого из возникавших межплеменных объединений были свои местные, манящие на грабеж соблазны – это мешало дальнейшему слиянию. Теперь же, когда обозначился такой гигантский объект приложения сил, как Римская империя, все стало выглядеть иначе, это было интересно всем. Выдвинулся знатный род, из которого вышел впоследствии «бич божий» Атилла. Нашелся и удобный географический центр державы – придунайские степи Паннонии.

Примерно полтора десятилетия гунны не давали о себе знать античным историкам – можно надеяться, что они относительно тихо провели это время в своих кочевых трудах. Археология, по крайней мере, дает основания утверждать, что оставшиеся на Днепре и на Дону остготы, а также анты и другие земледельческие народы спокойно жили и выращивали урожай: степняки получали часть его в виде дани.

* * *

Но в 395 г. гунны опять выходят на арену писаной истории, и с большим грохотом.

Одна волна племен устремилась на юг: через кавказские проходы в Армению, далее – на земли Восточной Римской империи (после смерти Феодосия империя была поделена на две части между его сыновьями). Были разгромлены малоазийские Каппадокия и Киликия, земли в верховьях Евфрата, кочевники ворвались в Сирию и, как утверждали христианские писатели, намеревались в конце концов уничтожить Иерусалим – «по грехам нашим».

У одного из этих авторов, блаженного Иеронима (342–440), читаем: «Сколько монастырей было захвачено, сколько рек окрасилось человеческой кровью!.. Толпы пленников были вытянуты из дома; Аравия, Финикия, Палестина и Египет были охвачены страхом. Но даже если бы у меня была сотня языков и сотня ртов, и сильный голос, я не смог бы пересчитать названия всех бедствий… В то время римская армия была далеко, гражданская война в Италии помешала ей вовремя оказаться на месте… Пусть Иисус в будущем избавит Римскую империю от этих зверей! Они появились всюду раньше, чем их ожидали, со скоростью, опережающей скорость распространения слухов. Они не испытывали жалости ни к монахам, ни к старикам, ни к плачущим детям… Было точно известно, что они направились к Иерусалиму из-за безумной жадности к золоту».

Насчет безумной жадности к золоту это хорошо сказано, содержательно. В те предстоящие шесть десятилетий, что гунны проведут на
Страница 36 из 43

территории Римской империи, Западной и Восточной, денежный эквивалент всех плодов трудов человеческих и всех благ земных станет главной их целью, а грабеж, военная добыча, взимание дани – едва ли не единственным способом существования.

* * *

Зима 395 г. была очень холодной, низовья Дуная замерзли – и по этому природному мосту орды устремились на запад. Их кровавый путь начался в и без того многострадальной Фракии и протянулся до Далмации на Адриатическом побережье. Именно тогда значительная часть гуннов прошла в Паннонию и на дунайские равнины нынешней Австрии, чтобы совершать оттуда набеги на Восточную империю (на Придунайские и Балканские ее области), не забывая о Западной.

У Западной империи и без них бед хватало. Сразу после смерти Феодосия в 395 г. взбунтовались поселенные в Македонии федераты империи вестготы. Они подняли на щит, т. е. провозгласили конунгом, удалого Алариха (Аларих в переводе с готского – «могущественный король», он первым королем вестготов и стал). Он объединил под своей властью большинство соплеменников и двинулся с ними на Грецию. Были разграблены Афины и Коринф. Греция – это земли Восточной империи, и Аларих явно нацелился на ее столицу – Константинополь. Однако царьградские придворные мудрецы убереглись от нашествия по-византийски изящно: Аларих был «принят на службу», получил огромное жалование и вдоволь оружия из имперских арсеналов, а потом ему и всей его ораве (воинам, их семьям и близким) пожелали успеха на Западе – и те повернули туда.

На Западе им противостоял выдающийся римский полководец, большой государственный деятель Стилихон – германец-вандал по происхождению. По ходу борьбы он не раз ставил вестготов в практически безвыходное положение, но Алариху каждый раз удавалось ускользнуть. А как раз под новый 407 год (31 декабря 406 г.) Стилихону стало не только до него: по предварительному, несомненно, сговору, перейдя по льду Рейн, в Галлию одновременно хлынули со своих племенных территорий германские племена бургундов, вандалов, свевов, а заодно с ними и аланы. На поток и разграбление сразу были пущены будущие Майнц, Трир и другие прекрасные прирейнские города. Во всей Галлии из больших городов уцелела только Тулуза.

Стилихон, задавшись целью не допустить варваров в Италию, эвакуировал легионы из Британии (там закончилась эпоха римского правления и началась эпоха легендарного короля Артура и его рыцарей Круглого стола). Стилихон призвал на подмогу наемников-гуннов. Но враг в Италию все же прорвался.

Стилихон действовал по-прежнему довольно успешно. Но он понимал, что в создавшейся ситуации всех победить невозможно, и предложил сенату ввести чрезвычайный налог, чтобы откупиться от вестготов. Налог должен был лечь бременем в первую очередь на богатые слои, и ему этого не простили. Императору Гонорию нашептали, что германец Стилихон (хотя он по воспитанию и по духу был высокообразованным человеком латинской культуры) все свои действия согласовывает с германцем Аларихом, что он прочит на императорский трон своего сына Евхерия. Подозрительный Гонорий поверил или сделал вид, что поверил, – по обвинению в государственной измене Стилихона приговорили к смерти. Он бежал в Равенну, укрылся там в церкви, но его выманили обманом и убили. В Риме произошел погром проживавших там германцев, уцелевших изгнали из города.

В конечном итоге 24 августа 410 г. измена открыла Алариху ворота Вечного города – событие, потрясшее весь античный мир, воспринятое как предвестие конца света.

Но это был еще не конец. Вестготы с несметными награбленными сокровищами ушли на юго-запад Галлии, где основали свое государство. Однако Алариху править им не довелось – он вскоре после взятия Рима скончался от болезни.

Алариха похоронили на дне реки, прорыв на время обходное русло. Вместе с ним в гробницу положили несметные сокровища, потом воду пустили прежним путем, а всех причастных к тайне рабов умертвили. Возможно, после этого и родилась легенда о сокровищах Нибелунгов, о «золоте Рейна».

* * *

Гунны внимательно следили за тем, что происходит на Западе. Не только следили: они тоже иногда получали статус римских федератов, их отряды служили в качестве наемников обеим империям против германцев или присоединялись к германцам. Или действовали самостоятельно против обеих империй и против германцев, или нанимались стражей к богатым галло-римским латифундистам. Около 408 г. гунны возобновили систематические набеги на Фракию и другие земли Восточной империи (император Феодосий II предусмотрительно обнес Константинополь дополнительными стенами, которые были прозваны Феодосиевыми). А около 420 г. смекнули, наконец, что рискуют остаться в стороне от слишком лакомых дел, – и двинулись на Запад основными своими силами, которые обосновались к тому времени в Паннонии.

Первым действительно державным (с некоторыми оговорками) повелителем гуннов считается Ругила (имя его в источниках и исторической литературе приводится по-разному: Руа, Руас, Руга), хотя список «гуннских королей» начинают с правившего еще в 360–378 гг. Баламбера (помните, того самого, который якобы собственноручно застрелил из лука остготского конунга Винитария). Правил Ругила до 434 г., когда умер поразительной в прямом смысле смертью – был сражен молнией (так в источнике, но, может быть, имелся в виду «гнев господень» или «удар судьбы»). Долгое время он правил вместе со своим братом Октаром – как братья делили власть, неизвестно, скорее, каждый имел свою территориальную сферу влияния – совместно принимать решения у гуннов вряд ли получилось бы, не тот менталитет. С 432 г. Ругила упоминается как единоличный правитель. Был еще и третий брат, Мундзук, но он в делах управления или не участвовал, или участвовал незначительно, а в историю вошел потому, что имел сыновей Бледу и Атиллу – «бича божия».

Помимо локальных военных инициатив на их территориях, Ругила вмешивался в дела обеих империй, и по большому счету. В 423 г., когда скончался император Запада Гонорий, его власть узурпировал начальник имперской канцелярии Иоанн, гот по происхождению. В узурпаторах он числится потому, что, во-первых, его самоназначение медлил признать восточный император Феодосий II, а во-вторых и главных – потому что проиграл. Против Иоанна выступил наместник провинции Африки Бонифаций, прекративший поставки хлеба в Рим (провинция Африка – нынешний Тунис, главная житница Западной империи).

В ответ Иоанн, пользовавшийся поддержкой некоторых видных военачальников, в 425 г. послал войско на усмирение несогласного. Но тем временем стало известно, что на него самого движется армия, посланная Феодосием II. Иоанн немедленно обратился за помощью к Ругиле, тот выслал огромное 60-тысячное конное войско, но оно опоздало на два дня. Вернее, промедлил сам император – вместо того, чтобы идти навстречу неприятелю, он заперся в Равенне (резиденции западных императоров с 402 г.) и стал дожидаться гуннов. В результате восточноимперская армия прошла кратчайшим путем через болото (ее провел какой-то пастух, впоследствии объявленный «ангелом божьим») и неожиданно вступила в Равенну.

Иоанн был пленен и отправлен к вдове Гонория Галле Плацидии, которая приговорила его к
Страница 37 из 43

смерти. Несостоявшемуся императору отрубили кисть правой руки, усадили на осла и в таком виде выставили на поругание толпы в цирке – после чего казнили. Галла Плацидия добилась от Феодосия II, чтобы тот провозгласил императором Запада ее несовершеннолетнего сына Валентиниана III, а сама стала при нем фактической правительницей.

При Ругиле в 433 г. было заключено соглашение с Римом о формальной уступке гуннам провинции Верхняя Паннония: фактически они уже основательно расположились и в Верхней, и в Нижней (восточноимперской). Согласно договору, римское правительство обязалось выплачивать гуннам ежегодную дань примерно в 100 кг золота (возможно, эта дань представлялась как плата федератам за охрану границ).

От «поражения молнией» гуннский царь погиб, возглавляя поход во Фракию в 434 г. Причиной нападения было невыполнение Восточной империей гуннского ультиматума: Ругила требовал, чтобы ему были выданы гунны, вопреки его царской воле поступившие на имперскую службу. Среди них были и представители высшей знати, даже царские родственники. Можно предположить, что им, вольнолюбивым кочевникам, не по душе оказались вновь заведенные порядки: им не хотелось становиться подданными, пусть даже придворными. Ведь жили же многие племена, особенно за Дунаем, в Причерноморье, так, как повелось исстари, без опасения услышать оклик новоявленного повелителя – чем они хуже?

Поход закончился неудачей, множество гуннов погибло от эпидемии чумы. Может быть, ее жертвой стал и Ругила, а людская молва сделала его смерть не такой прозаической, приукрасив молнией? У христианского автора находим такой назидательный комментарий: «Господь уничтожил его и его приспешников в соответствии с пророчеством, изложенным в книге пророка Иезекииля (38:22)».

* * *

Место Ругилы заняли его племянники братья Атилла и Бледа, скорее всего, поделившие власть по территориальному принципу – как это сделали когда-то их дядья Ругила и Октар. Но в переговоры с Римской империей они вступили совместно. Совместно же захватили они в 441–442 гг. восточноимперскую провинцию Иллирик (современная Сербия).

Есть указание, что Бледа был старше брата, но образ Атиллы совершенно затмил его. Краткое сообщение, позволяющее как-то судить о личности Бледы, оставил в своих записках секретарь римского посольства Приск, побывавший в паннонской стране гуннов и в их столице. Во Фракии в качестве военной добычи Бледе достался шут, кривоногий и горбатый карлик Зенон, прежде принадлежавший восточноимперскому полководцу Аспару. Бледа души в нем не чаял, потешаясь прежде всего над раскоряченной походкой. Чтобы это выглядело еще смешнее, карлику специально смастерили нелепые доспехи. Атилле же игрушка брата вовсе не нравилась, уродец вызывал у него отвращение. Однажды Зенону удалось бежать с несколькими другими рабами. Когда беглецов поймали и карлика привели к хозяину, Бледа поначалу встретил его с гневным лицом, но, окинув взглядом, громко расхохотался и простил. Шут объяснил свой проступок тем, что хозяин совсем позабыл о том, что он ведь мужчина и ему требуется женщина. Бледа расхохотался, обещал любимцу одну из первых красавиц – и, по обыкновению, усадил подле себя за трапезой.

До нас дошло описание встречи царей-соправителей с посольством из Константинополя, состоявшейся вскоре после смерти их отца. Необходимость переговоров была вызвана тем, что отношения по поводу судьбы перебежчиков и еще кое-какие вопросы так и остались невыясненными. Атилла и Бледа встретили дипломатов вне городских стен верхом на конях, с которых они в течение всех переговоров так и не слезли – ибо так принято у гуннов, которые все дела предпочитали решать, сидя в седле. Послы, чтобы не ронять своего достоинства, не стоять, подобно слугам, у лошадиных морд, ответили тем же. Договорились, что империя не только впредь не будет принимать перебежчиков, но и вернет уже находящихся у нее. Что она не будет заключать союзов с врагами гуннов. И будет отныне платить вдвое большую ежегодную дань – на наши мерки, более 200 кг золота.

Впоследствии, когда Константинополь выполнил условия соглашения и передал беглецов, они, включая двух отпрысков царского рода, Маму и Атакия, были распяты в назидание всем, у кого в душе роятся какие-то дурные помыслы.

Из взаимоотношений братьев известно еще то, что в 444 г. Атилла убил Бледу: как, за что – сведений никаких. У одного хрониста читаем только: «Атилла, царь гуннов, Бледу, брата своего и соратника по царству, убил и его народы вынудил себе повиноваться».

* * *

Что касается личности Атиллы, можно привести характеристику, данную ему Г. А. Вернадским: «Атилла был одним из тех неукротимых завоевателей мира, которые время от времени преуспевали в объединении кочевых племен в могучую империю. Подобно Чингисхану, он был не только военным гением, но также очень одаренным политическим деятелем. Безжалостный на войне, Атилла не был жесток по природе. Его лицо было смуглым, с маленькими, глубоко посаженными глазами, широким носом и жидкой бородой. Его спокойное достоинство и жесткий взгляд впечатляли всех, кто сталкивался с ним, и одно племя за другим признавало его в качестве своего властителя. Тип гуннского преуспевания был одинаков во многих случаях. Сначала врагу наносилось быстрое военное поражение; затем следовали дипломатические переговоры, связывающие его накрепко с гуннской ордой. Личное влияние великого хана завершало затем задачу слома воли бывшего врага».

Можно добавить еще, что, как и большинство людей того времени, в религиозном отношении Атилла был куда больше склонен к магии, чем к мистике. При нем постоянно находились гадатели и маги разных религий. Рядом с ним содержали и пленного христианского епископа, «чтобы святой человек принес счастье войску» (в империи христианство стало к тому времени государственной религией).

В глубине же Атилла придерживался скорее всего исконных степных верований, переходящих, похоже, от одного кочевого народа к другому, от скифов к гуннам. Когда у одного пастуха корова поранила ногу и он решил выяснить, обо что, то нашел в траве древний меч. Он принес его Атилле, и тот объявил, что это меч бога войны, который чтили раньше, но он был утерян. Теперь же меч поможет ему всех одолеть на войне. Тот же, кто усомнится, что после смерти Бледы вся бывшая у того власть перешла к нему, Атилле, будет иметь теперь дело не только с ним, но и с силами небесными.

* * *

В 435 г. в остатки римской Галлии вторглись германские племена бургундов. Когда-то они, как и готы, обитали на южных берегах Балтийского моря, а затем большинство их переместилось к Среднему Рейну (часть ушла вслед за готами к Черному морю). В 413 г. на правах федератов империи они перебрались на рейнское Левобережье. И вот, во главе с королем Гундахаром, они вознамерились расширить свои владения за римский счет: по-видимому, полагая, что империя совсем плоха.

Оказалось, что это не так. Против них выступил римский полководец Аэций и разбил их в битве. Был заключен довольно снисходительный мир, бургунды получили часть земель, на которые претендовали.

Но уже в 437 г. по неизвестно чем мотивированной просьбе Аэция на маленькое Бургундское королевство (около 80 тысяч
Страница 38 из 43

жителей) напали гунны во главе с самим Атиллой и разгромили его. Король Гундахар пал в битве, погибло около 20 тысяч бургундов (остается надеяться, что меньше, все-таки четверть населения – это геноцид, а бургунды в ближайшие века будут появляться на страницах истории как довольно большой народ).

Здесь интересны два момента. Гибель Бургундского королевства описана в двух великих памятниках мировой литературы – «Старшей Эдде» и «Песни о Нибелунгах». Действующие в них эпические Этцель (или Атли) – это исторический Атилла, Гунтер – Гундахар, павший в бою с бургундами Бледель – не кто иной, как Бледа, удостоенный в эпосе менее драматической кончиной, чем на самом деле.

А еще необходимо подробнее остановиться на таком реальном историческом персонаже, как Аэций (390–454). Это самый яркий образ эпохи конца Западной Римской империи, старинный друг гуннов, одержавший над ними победу в одной из самых кровавых битв человеческой истории, «Битве народов» на Каталаунских полях. «Последний римлянин», как принято называть его у историков (широкому читателю известен роман Теодора Парницкого «Аэций, последний римлянин»).

Вот как охарактеризовал его древний историк Ренат Фригерид: «Он был среднего роста, крепок, хорошего сложения, то есть не хилый и не тучный; бодрый, полный сил, стремительный всадник, хороший стрелок из лука, неутомимый в метании копья, весьма способный воин и прославлен в искусстве заключать мир. В нем не было ни капли жадности, ни малейшей алчности, от природы был добрым, не позволял дурным советчикам уводить себя от намеченного решения; терпеливо сносил обиды, был трудолюбив, не боялся опасностей и очень легко переносил голод, жажду и бессонные ночи. Видимо, ему с малых лет предсказали, к какому положению его предназначила судьба».

Думается, в моральном аспекте набор качеств несколько идеализирован, такому человеку трудно было бы добраться до высот власти. Но не ошибемся, если скажем: человек большой, сильной, неоднозначной души, наделенный великими дарованиями, чувством долга и не лишенный честолюбия.

Его, выходца из знатной семьи, в юные годы судьба забрасывала к тем, кем принято было пугать детей. По обычаям древних времен, в обеспечение договоров, заключенных римским правительством, он находился в качестве заложника сначала в ставке вестготского короля Алариха, потом того хлеще – при дворе гуннского короля Ругилы, где провел несколько лет. Но юноша везде пришелся ко двору, даже стал другом своего младшего сверстника Атиллы, да и просто завел среди гуннов немало знакомств. В жизни ему это очень пригодилось.

Вернувшись в Рим, Аэций стал быстро делать военную карьеру, а это означало и карьеру политическую: это было время, когда не только во внешней, но и во внутренней политике меч весил больше всего.

Однажды он оказался в очень рискованной ситуации. Помните узурпатора Иоанна, который при приближении восточно-имперских войск послал за гуннской подмогой? Так вот, послал он Аэция, зная о его широких связях при дворе царя Ругилы. Читаем у Фригерида: «Иоанн, побуждаемый этим, послал Аэция, который в то время был смотрителем дворца, с большим грузом золота к гуннам, известным Аэцию еще с того времени, когда он был у них заложником, и связанным с ним тесной дружбой, и приказал ему: как только вражеские отряды вторгнутся в Италию, он должен напасть на них с тыла, тогда как сам Иоанн ударит им в лоб». Аэций шел с гуннским войском (а путь немалый даже для кавалерии), но, пока дошел, Иоанн успел проиграть и погибнуть.

Однако благодаря своему уму и дипломатическому дару, а главное, тому, что с ним были тысячи гуннских всадников, он сразу сумел наладить хорошие отношения с Галлой Плацидой, матерью-опекуншей при малолетнем законном наследнике престола Валентиниане III.

Ему поверили и не ошиблись: поставленный во главе римской армии в Галлии, он одержал там победы как над германцами (вестготами, франками, ютунгами), так и над кельтскими племенами нориков. В 429 г. Аэций по заслугам получил высшее в империи военное звание «главнокомандующего войсками», а чтобы закрепить его за собою, через год обвинил прежнего его обладателя Флавия Феликса в заговоре, выступил против него во главе отряда, арестовал и казнил (без комментариев).

Но Галла Плацидия стала задумываться: не слишком ли силен и влиятелен становится этот главком? И она решила передать звание другому полководцу, наместнику (комиту) Африки Бонифацию – тому самому, который в 423 г. перекрыл поставку хлеба для свержения «узурпатора Иоанна». В 432 г. она вызвала Бонифация в Рим (во главе армии, разумеется), и главнокомандующим стал он. (А оставленная им плодородная провинция Африка вскоре была окончательно завоевана германцами-вандалами во главе со знаменитым королем Гензерихом и примкнувшими к ним аланами.)

Но не все было во власти регентши, Аэцию тоже было на кого опереться в армии. Между ним и Бонифацием разгорелись боевые действия, в которых войска Бонифация взяли верх, но сам он был смертельно ранен и вскоре скончался. Аэций укрылся в своем галльском поместье, а когда его там едва не убили, нашел убежище в Паннонии у своих друзей гуннов. Те произвели «демонстрацию силы» в его поддержку, и вскоре Аэций опять был при своем звании. И при новой жене, которой стала вдова Бонифация Пелагея (вандалка по происхождению).

Более того – с тех пор (с 432 г.) и до самой своей гибели в 454 г. Аэций фактически единолично определял внешнюю политику Западной Римской империи (тем паче что повзрослевший Валентиниан, не про кесаря будет сказано, был откровенным балбесом, никакими делами заниматься не любил и думал только о том, как бы сорвать побольше радостей жизни, хотя бы и в самых неизящных формах – например, беспардонно овладевая женами своих придворных).

Говоря о Ругиле, мы не оставили без внимания тот факт, что при нем, в 433 г., гунны стали законными обладателями Верхней Паннонии (со всем ее коренным населением в придачу). Приходит на ум: не было ли это благодарностью Аэция за оказанную поддержку? О разгроме гуннами Бургундского королевства в 437 г. мы тоже говорили – остается принять к сведению, что дело происходило поблизости от огромных земельных владений полководца и дипломата Аэция, охрана которых состояла из наемников-гуннов.

* * *

К тому времени гуннами уже правил его давний приятель Атилла. Слово «друг» к их возрасту, жизненному опыту и общественному положению, наверное, уже не подходило, но личные контакты поддерживались. Аэций по просьбе Атиллы послал к нему на службу опытного секретаря, а когда Атилла его по какой-то причине убил – послал другого.

При поддержке гуннов римляне воевали с королевством вестготов. Война закончилась вничью, хотя лично Аэцию удалось одержать одну большую победу. Известен эпизод этой вой ны: когда из осажденной римлянами Тулузы вестготы прислали для переговоров несколько арианских епископов, один из римлян усмехнулся: «Пока они возлагают надежды на бога, мы полагаемся на гуннов» (гунны, как оказалось, неплохо владеют осадной техникой: вынесли кое-какие познания еще из Поднебесной, а потом приумножили). С их же помощью было временно подавлено движение багаудов – многолетняя вооруженная борьба обездоленных в
Страница 39 из 43

Галлии.

Уговорами, деньгами Аэцию удавалось оберегать от массированных гуннских набегов земли Западной империи, и в первую очередь Италии. Восточная империя тоже старалась гуннов не раздражать, скрупулезно соблюдала договоры и не скупилась на золото. К тому же Атилла на несколько лет был отвлечен делами «далеко на севере», т. е. в Северном Причерноморье и на Северном Кавказе. С кем именно ему там пришлось разбираться – доподлинно неизвестно. Предположительно с крымскими гуннами-альциагирами и тоже обосновавшимися в Крыму протобулгарами-акацирами, а также с какими-то аланскими племенами.

Конечно, о полном покое в империях речи идти не могло. Отдельные орды, пока не поступил сигнал «общего сбора», могли действовать по собственному усмотрению, а не сидеть сложа руки – и не сидели. Но все ж таки…

Интересно описание столицы (или ставки) Атиллы, которое оставил нам секретарь римского посольства Приск. Она представляла собой целый деревянный город, укрепленный деревянными же стенами. Многие здания были огромные, величественно выглядел дворец самого Атиллы, расположенный на холме. Но и он был деревянным – каменной была только баня, устроенная у дворца главной жены.

Приск встретил и там, и по дороге множество пленных греков. Они, по их собственным словам, чувствовали себя здесь вполне неплохо и наслаждались свободой. Жители Римской империи могли только завидовать обитателям царства Атиллы. Они даже не платили налогов – зачем царю эти гроши, когда казна ломилась от военной добычи и дани.

Как мы помним, Атилла не был зол по природе. Суровый воин, он мог лично рубить головы взятым с боя – сдавшихся же щадил и, как видим, не ущемлял.

* * *

Выросло не первое поколение гуннов, прижившихся в Европе. Они уже и в расовом отношении были не те, что их деды: про многих конкретных индивидов говорили, например, что он полугунн-полугот.

Эти новые гунны не жаждали, конечно, приобщиться к глубинам античной цивилизации, но занять подобающее положение среди этих неповоротливых и страдающих от излишеств европейцев – желали. Тем более желал этого Атилла. Не могла не приходить ему мысль, хотя бы иногда: «А почему бы мне не стать императором; не восточным, не западным, а просто – императором?»

«Атилла – бич Божий!» – это определение закрепилось за ним в трудах римских историков и в сочинениях христианских писателей. Но какие обстоятельства послужили тому, что именно на Западную империю пришелся главный удар этого бича?

Предание донесло до нас такую мелодраму. У императора Валентиниана была сестра Гонория – умная и честолюбивая. Желая избавиться от докучливого вмешательства матери, Галлы Плацидии, в ее жизнь (девушка вела себя весьма свободно), а также ненавидя брата, она направила Атилле послание, в котором просила гуннского царя заключить с ней брачный союз. Ничего личного – она обрела бы полную свободу, а он мог требовать за ней половину Западной империи – по ее утверждению, законную ее долю в отцовском наследстве.

Валентиниан знал, что сестра может представлять для него серьезную опасность, а потому уже раньше начал устраивать ее судьбу. Он решил выдать ее замуж за старичка-сенатора, одного из своих верных прихлебателей. Но Гонория, поняв, что Атилла проявил интерес к ее предложению, обратилась к нему с просьбой о защите, а в знак помолвки послала ему свое кольцо. И царь гуннов поспешил на выручку к своей нареченной невесте – с такой армией, какой, может быть, во всем свете еще никто не видел.

Скорее всего, это легенда. Но не в той ее части, которая касается похода огромной армии Атиллы. Было сватовство, не было ли – но Атилла наконец принял решение, куда опустится бич божий. Он двинулся на завоевание Рима.

* * *

Оборону империи возглавил Аэций. Энергия его была бешеной – времени терять было нельзя. Стягивались, усиливались, приводились в полный боевой порядок знаменитые римские легионы. Они не стали слабее оттого, что в их рядах теперь много варваров. Но с ними одними империю уже не отстоять – Аэций лучше других знал, с кем придется биться. И он с той же энергией, но дипломатической, сколачивает мощный союз: вестготы, бургунды, франки.

Но Атилла тоже великий человек, и он тоже спит мало. Собрал все орды, заручился поддержкой значительной части остготов и аланов, старинных гуннских вассалов и попутчиков, а также гепидов, герулов и части франков (ловкой дипломатией он сумел расколоть их). Поддержку пообещал и старый вандальский король Гензерих, но благоразумно остался у себя в Карфагене.

Ареной войны 451 г. стала несчастная Галлия. Соперники устремились к важному стратегическому центру – сильно укрепленному Аврелиану (Орлеану). Аэций опередил. Тогда Атилла совершил дальний маневр и развернул свою несметную рать на огромных Каталаунских полях близ современного Труа в Шампани.

Мы более-менее детально можем восстановить ход событий и зрительно представить себе вторую великую Битву народов – под Лейпцигом в 1813 г., где Наполеон отчаянно бился с коалицией восставших на него европейских государств и проиграл. У нас есть масса источников: донесения, приказы, карты, воспоминания, письма, картины, неплохо сохранившееся оружие и амуниция. Но та первая Битва народов в июне 451 г. видится нам сквозь очень густой дым столетий.

Как протекала битва? Как рубились и разили друг друга стрелами не армии даже, а целые народы? Какие-то описания есть, но очень уж обобщенные (еще более скомканные, чем хрестоматийная картина Полтавской битвы. Она обычно преподносится как безуспешная атака шведов на русские редуты в чистом поле. А на самом деле баталия эта происходила на огромном пространстве, на местности настолько пересеченной, что чуть ли не треть шведской пехоты попросту заблудилась в лесах и болотах).

На Каталаунские поля с обеих сторон вышло более миллиона человек, а полегло в ней около 180 тысяч. Есть свидетельство, что протекающий через поля ручей разбух от крови, как в половодье.

Далее – очень коротко одна из версий. Главный удар по гуннам и их союзникам нанесли вестготы. Натиск их был неудержим, враг пятился, но вечером погиб их старый конунг Теодорих. Разгневанный сын его Торисмунд собрал весь народ вокруг себя, чтобы наутро мощным ударом штурмовать гуннский лагерь. Там будто бы потерявший всякую надежду Атилла собственноручно готовил себе погребальный костер. Но Аэций прикинул, что непомерно усилившиеся после своей победы вестготы будут представлять опасность не меньшую, чем гунны. А потому, будучи уверен, что управится с ослабевшим врагом без них, уговорил Торисмунда покинуть поле боя, открыв ему, что дома у него заговор (который якобы сам на всякий случай заранее и подстроил). В результате недобитый Атилла благополучно отступил к Дунаю.

Такое описание местами смахивает на театр абсурда. Последнему великому римлянину в жизни приходилось идти на всякое, но чтобы на такое и в такой ситуации – никак не верится. И потом – откуда ему было знать про погребальный костер Атиллы? И к чему Атилле такая театральность в духе ассирийских владык? Главное же – если наутро продолжение битвы, как можно отказываться от доброй половины войска, при том, что гунны и их союзники были еще настолько сильны, что буквально через
Страница 40 из 43

год чуть было действительно не захватили Рим?

Достовернее другая версия. На следующий день битва продолжилась в полную силу, на нее не вышли только те, кто пал накануне. Атилла был разбит, но не наголову. Торисмунд же действительно после битвы поспешил домой – у него были вполне понятные опасения, что братья, узнав о гибели отца, разберутся с наследством в его отсутствие. Он успел вовремя, благополучно стал королем, но через два года братья его задушили.

Как бы то ни было, самосожжение Атиллы не последовало, гунны с боем ушли на Дунай. Сколько точно в том побоище полегло людей – мы никогда не узнаем. Но неспроста же такое тревожное вино родится в Шампани.

* * *

Новой встречи ждать пришлось недолго. Атилла начал готовить новый поход осенью того же 451 г., а по весне 452 г. двинулся прямо на Италию.

Коалиции, собранной Аэцием, уже не было. Атилла окружил Аквилею. Город не сдался, и гунны разрушили его до основания. Настала очередь Милана.

И тут произошло то, что многие современники могли объяснить только заступничеством святых апостолов Петра и Павла. У Милана гуннов встретили посланцы из Рима: папа Лев I, только что заслуживший огромный авторитет на Халкидонском соборе, и два сенатора. Вряд ли Атиллу смягчили поднесенные ими дары – нашли кого удивить. Но папа стал долго и красноречиво уговаривать гунна, и тот неожиданно повернул свою армию и ушел с ней обратно, в Паннонию. Некоторые античные авторы сделали акцент на то, что к римлянам успела подойти армия, посланная восточным императором Маркианом, и Аэций удачно расположил союзные войска. Вдобавок у гуннов началась чума.

Бич не хлестнул, однако никакого договора подписано не было. Атилла не отказался от притязаний ни на Гонорию, ни на половину империи и еще собирался вернуться к этому вопросу. Пока же его планы были связаны с Восточной империей.

И вот еще одна захватывающая и страшная тайна истории. Среди забот о новом походе царь сыграл свадьбу с юной и прекрасной германкой Ильдико. Наутро после брачной ночи молодого (ему было порядком за пятьдесят) нашли мертвым.

Вот что мы узнаем о событиях 453 г. от Приска (в пересказе Иордана): «Он взял себе в супруги – после бесчисленных жен, как это в обычае у того народа, – девушку замечательной красоты по имени Ильдико. Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его…

…Среди степей в шелковом шатре поместили труп его, и это представляло поразительное и торжественное зрелище. Отборнейшие всадники всего гуннского племени объезжали кругом, наподобие церковных ристаний, то место, где был он положен; при этом они в погребальных песнопениях поминали его подвиги. После того как он был оплакан такими стенаниями, они справляют на его кургане страву (так называют это они сами), сопровождая ее громадным пиршеством. Сочетая противоположные чувства, выражают они похоронную скорбь, смешанную с ликованием. Ночью тайно труп предают земле, накрепко заключив его в три гроба – первый из золота, второй из серебра, третий из крепкого железа. […] Для того чтобы предотвратить человеческое любопытство перед столь великими богатствами, они убили всех, кому поручено было это дело».

Смерть царя похожа на инсульт. Но не могли не поползти слухи, что его отравила Ильдико. Подобные слухи или что-то более конкретное отразились в германском эпосе: там жена Атли (Атиллы) бургундка Гильда убивает мужа, мстя ему за смерть трех братьев-королей (схожая сюжетная линия вошла и в «Песнь о Нибелунгах»).

* * *

Аэций пережил своего друга-врага всего лишь на год. В 454 г. императору Валентиниану нашептали, что полководец, возгордившись не по заслугам, метит на его место и уже готовит для этого заговор. И тогда император, психика которого была уже явно не в порядке, собственноручно убивает последнего великого римлянина. Он вызвал к себе Аэция якобы для отчета по налогам, а сам вместе с евнухом Ираклием (который и донес до Валентиниана сплетню) напал на полководца с мечом и зарубил его. После этого у римского императора хватило не то бесстыдства, не то подлости спросить у присутствующего здесь же придворного: «Не правда ли, смерть Аэция прекрасно исполнена?» А в ответ услышал: «Прекрасно или нет, я не знаю. Но я знаю, что ты левой рукой отрубил себе правую».

Но Валентиниан III прожил еще целых полгода: его зарезал Петроний Максим – одно из высших должностных лиц империи, державший на Валентиниана обиду за то, что тот изнасиловал его жену, но не торопился с назначением его на более высокую должность (возможно, это именно он стал инициатором интриги, приведшей к смерти Аэция).

Совершив убийство, Максим занял престол покойного и женился на его вдове. Всего лишь два месяца спустя после его воцарения до Рима донесся страшный слух: из Карфагена вышла огромная эскадра под командованием короля вандалов Гензериха и взяла курс на Вечный город. Император Максим пытался бежать в Равенну, но был схвачен обезумевшей от ужаса толпой и забит камнями насмерть.

Через несколько дней в Рим действительно прибыли вандалы и устроили в нем такое, что с тех пор оно так и называется – вандализм. Корабли Гензериха увезли в Африку столько награбленного – как днища выдержали, а Рим был полон мраморных осколков прекрасных статуй и колонн, пожарищ и трупов походя убитых людей.

Окинув мысленным взором весь этот букет исторических событий, согласимся: Западная Римская империя неумолимо катилась к своему концу, и спасти ее могло только чудо. Но чудеса – редкие гости в нашем мире, а одно из них случилось совсем недавно, когда Рим был спасен от Атиллы: апостолами ли Петром и Павлом, папой ли Львом I или все же полководцем Флавием Аэцием.

Западная Римская империя пала в 476 г., хотя эта дата, по сути, была уже только для протокола, а само происшествие мало кто и заметил. К тому времени там давно уже фактически правили германские военачальники, а теперь один из них просто объявил себя еще и королем – только и делов.

* * *

После смерти Атиллы во всем Гуннском царстве не нашлось личности, способной единолично занять его место. Поэтому царство принялись делить его сыновья. Но подвластные германские короли возымели теперь свои виды на Паннонию, Дакию и прочие земли. Они давно уже считали себя, после стольких войн и походов, не вождями покоренных народов, а верными соратниками великого Атиллы. Тем больнее оскорбило их то, что наследники собрались делить царство, а значит, и их в том числе, по жребию. Наследников же этих, сыновей Атиллы, по утверждению Иордана, «из-за распущенности царя» было столько, что они «составляли целый народ». Вроде бы поделили, но сразу принялись выяснять отношения между собой.

Из германцев против царевичей первыми выступили паннонские остготы, заявившие, что не собираются терпеть то, что с ними обошлись как с рабами. В битве они победили гуннов, захватили изрядную территорию на Дунае и стали развиваться в сильный самостоятельный народ (спустя несколько лет после падения Западной империи они завладели Италией, а их король Теодорих стал одним из славнейших
Страница 41 из 43

правителей в ее истории).

В 455 г. остальные паннонские германцы в битве при реке Недао, притоке Савы, во главе с королем гепидов Ардарихом разгромили гуннов, которых возглавлял старший сын Атиллы Эллак. Битва была беспощадной, гуннов, по утверждению Иордана, погибло 30 тысяч, погиб и Эллак. Какие еще пали царевичи, неизвестно, уцелевшие с остатками войска бежали в Причерноморские степи. Туда, откуда 80 лет назад победой над остготами начался их поход на Европу.

Но и там, за Дунаем, гунны кипели лютой ненавистью к остготам – как к первыми восставшим против них. Совершили на остготов внезапное нападение, но, хотя те не успели собрать все силы, гунны опять потерпели жестокое поражение. Из их вождей в битве уцелел только любимец «бича божия», младший его сын Эрнак. Ему и остаткам гуннского воинства византийский император Маркиан позволил поселиться в Добрудже, в Малой Скифии.

Часть гуннов на время закрепилась в Дакии, откуда совершала набеги на дунайские города Восточной империи. Когда же остготы напали на одно из их племен – садагов, двинулись на обидчиков, присоединилась и часть германцев (германцы, совместно выступившие при Недао, недолюбливали остготов, потому что они не присоединились тогда к ним). И опять полное поражение, опять уцелевшие откатываются на исходный стратегический плацдарм – в Причерноморье, а то и дальше – в Приазовье и Прикаспий.

Вождями гуннов в этом походе были Эрнак и другой сын Атиллы – Денгизих. В 468 г. они опять дали о себе знать. В Константинополь от них прибыло посольство к императору Льву I – с просьбой разрешить гуннам торговать в пограничных районах Византии. Но послы получили отказ: басилевс «не пожелал, чтобы гунны, причинившие так много вреда его земле, пользовались имперскими торговыми уставами». Узнав об этом, Денгизих пришел в ярость и объявил, что намерен начать войну с Византией. Но его брат Эрнак отказался выступать вместе с ним – с него, мол, войн уже хватает, и остался в стороне. Пожалуй, он оказался прав – его народ впоследствии принял участие в этногенезе булгар как племенная группа, известная у историков как утигуры.

Денгизих же перешел Дунай. На предложение имперского полководца Анагаста вернуться восвояси вождь ответил надменным отказом и начал традиционную гуннскую военную кампанию. Закончилась она тем, что из нападавших мало кто уцелел, а голову Денгизиха Анагаст отправил в Константинополь, где ее выставили на всеобщее обозрение к радости горожан.

Последний относительно крупный набег на Византию гуннской орды произошел около 480 г. при императоре Зеноне. Его без труда удалось отразить. Отметим, что это «без труда», как и вообще ставшие в последние десятилетия почти что правилом успехи имперских и германских войск в битвах с гуннами, дорогого стоят. Чтобы научиться одерживать победы над этим одержимо воинственным, умелым конным народом, надо было далеко продвинуть у себя военное дело, в том числе многое у гуннов перенять. Великолепная западноевропейская рыцарская конница Средних веков в своих истоках во многом обязана и гуннам, и аланам, и другим кочевым народам.

Глава 17. Ранневизантийские времена

Гунны-утигуры, мигрировав в конце V в. с Дуная в Крым, заняли первенствующее положение в степной его части. А используя свой европейский опыт, сразу решили поставить под контроль греческие города. Как сложились у них отношения с крымскими готами (готами-трапезитами), селения которых находились на Керченском полуострове близ городов Боспора, а элита давно уже встроилась в верхние слои Боспорского царства, – не совсем ясно. Как, впрочем, не совсем ясно, в каком виде существовало царство после прокатившегося через него сто лет назад волны гуннского нашествия: большинство городов вроде бы выстояло и воспряло, но насколько тесны были теперь их взаимоотношения – вопрос. Остававшиеся в Крыму гунны, мягко говоря, вряд ли содействовали нормальной городской жизни. Но в сохранившихся надписях присутствуют названия государственных должностей, судя по остаткам храмов, продолжалась христианизация населения. Однако уцелевшие произведения искусства свидетельствуют о явном упадке.

Византийский историк VI в. Прокопий Кесарийский сообщает о жарких битвах между гуннами и готами, но дальше у него следует нечто странное: когда противники убедились в том, что силы у них примерно равны, они объединились и ушли на азиатский берег Боспора, на Таманский полуостров. Возможно, эти слова следует понимать так, что готы и гунны действительно о чем-то договорились, но поскольку всем вместе на юго-востоке Крыма было тесновато, то какая-то часть тех и других переселилась на Таманский полуостров и на Кубань. Часть готов ушла в горные районы, присоединившись к тем соплеменникам, что сделали это прежде, спасаясь от гуннского нашествия. Поблизости от греко-гото-аланских городов Боспорского царства расположились племенные центры гуннов – «для общего руководства».

* * *

Длилось это недолго. История донесла до нас следующий интересный рассказ. Вождь боспорских гуннов Горд под воздействием христианской проповеди отправился в Константинополь и принял там крещение, причем его крестным отцом стал сам великий византийский император Юстиниан I (правил в 527–565 гг.). Горд дал там согласие на то, чтобы в города Боспора были введены византийские гарнизоны. Но когда он вернулся, известие о предстоящих переменах очень не понравилось большинству гуннов, а организующей силой протеста стали гуннские жрецы, страшащиеся падения своего авторитета. В заговоре принял участие и брат Горда. Когда дело дошло до того, что вождь в своем неофитском рвении вознамерился не просто низвергнуть языческих идолов, но и переплавить их на монеты, произошло восстание. Горд был убит. Напав на города, гунны произвели там большие разрушения, погибло немало прибывших с Гордом византийских солдат.

Император Юстиниан, узнав о гибели крестника и об учинении гуннами разгрома, отправил на Боспор большую армию. Гунны были изгнаны, Боспорское царство ок. 530 г. стало провинцией Византии.

Конечно, обращение Горда к истинной вере и мученическая его кончина были не причиной, а поводом для такой значительной акции. Восточная Римская империя давно была заинтересована в приобретении северночерноморских городов, обеспечивавших доступ к огромному региону, изобилующему дарами природы и являющемуся бездонным рынком сбыта для изделий византийских мастерских, а также важнейшим стратегическим регионом.

Вернее, речь шла не о приобретении, а о возврате своего законного. Византия, как мы теперь будем постоянно называть Восточную Римскую империю, это слово книжное, введенное в оборот историками Нового времени на том лишь основании, что греческая колония, на месте которой впоследствии разросся Константинополь (на Руси называемый Царьградом), носила имя Византиума. Сами же жители Византии до самого последнего дня считали себя наследниками всей Римской империи, а называли себя ромеями (от Roma – Рим). Хотя государствообразующим народом Византии были греки (составлявшие, правда, в VI в. не такую уж большую часть ее 35-миллионного населения), до конца столетия официальным языком делопроизводства был
Страница 42 из 43

латинский.

Византия знала блестящие времена, но и тогда ей далеко было до могущества всей Римской империи эпохи ее наивысшего подъема. И мир вокруг нее был не тот: не со страхом и трепетом ожидающий, куда на этот раз кинет свой взор ненасытный Рим, а мир, бывший свидетелем упадка и разорения Вечного города. А потому не прочь был при случае поживиться за счет его восточной наследницы.

Поэтому отличительной особенностью византийской внешней политики была политика всезнающая, тонкая, упреждающая. Так что истории с Гордом наверняка предшествовала длительная предварительная работа, благо и почва на Боспоре была подходящая: противоречия между греками (православными христианами), готами (в части своей христианами арианского толка), аланами (почти сплошь язычниками еще в V в.), гуннами (язычниками почти поголовно). И противоречия между гуннскими племенами, к полку которых нежданно-негаданно прибыли утигуры, о существовании которых здесь уже и думать позабыли.

* * *

На личности и деяниях императора Юстиниана (482–565, император в 527–565 гг.) стоит остановиться подробнее – его правление многое определило в жизни Византии на столетия.

Происхождения Юстиниан был самого незнатного, из иллирийских крестьян (Иллирия – область на западе Балканского полуострова). Его дядя Юстин пришел в Константинополь с котомкой за плечами. Человек незаурядный, но простоватый и малообразованный. Поступил на военную службу, и на ней раскрылись его способности: через какое-то время он стал начальником императорской гвардии. Детей у него не было, и, желая иметь около себя родного человека, он вызвал из деревни племянника Юстиниана. Обеспечил ему самое лучшее образование.

Затем обстоятельства сложились невероятным образом. Когда в 518 г. скончался престарелый император Анастасий I Дикор, надзиратель царских опочивален евнух Амантий решил разыграть интригу по самому высшему счету: возвести на трон преданного ему придворного по имени Феокрит (сам он, как скопец, на престол претендовать не мог). Он вручил начальнику гвардии большую сумму денег с указанием раздать их как людям влиятельным (побольше), так и из простонародья (им тоже не скупясь) – тем, кто мог быть полезен в задуманном им деле.

Но Юстин, похоже, что-то не так понял и распорядился деньгами по-иному: он стал императором сам (правил в 518–527 гг.). После чего приказал умертвить и Амантия, и Феокрита, и еще некоторых. А все управление поручил своему даровитому племяннику. В 527 г., после смерти дяди, тот воцарился сам как законный наследник престола. Пожалуй, Юстиниан был величайшим императором в истории Византийской империи.

Вот что читаем о нем у Ю. Р. Виппера: «Юстиниан обладал неутомимой жаждой деятельности. В великолепном дворце он вел жизнь аскетичную. Никогда не видели его отдыхающим. Он сам набрасывал планы военных кампаний, сам разбирал судебные дела, спорил с монахами о догматах, отправлял проповедников к язычникам, сочинял церковные гимны, крестил приезжавших в Константинополь варварских вождей. Нередко ночью он поднимался, чтобы пересмотреть какое-нибудь политическое или церковное дело, или бродил в лихорадочном возбуждении по бесконечным галереям, «точно демон в образе человеческом» (по выражению его биографа Прокопия). Его жена, Феодора, так же, как сам Юстиниан, вышедшая из низкого звания, в молодости актриса и танцовщица, отличалась острым умом и таким же, как сам император, непомерным честолюбием. Точно для того, чтобы забыть свое прошлое, чтобы вознаградить себя недосягаемым величием, Юстиниан и Феодора создали, по образцу персидского двора, церемониал, который возводил государя на степень божества. Особенным блеском старались они ослепить иностранные посольства… Как в театре, дожидались послы поднятия занавеса, которым был скрыт император; наконец, он показывался на высоком престоле, среди двух статуй победы, в сияющей одежде и в венце бога Солнца, послы три раза припадали к земле, целовали ноги государя, выслушивали его милостивое приветствие и получали позволение поднести подарки… В окружении Юстиниана и Феодоры были даровитейшие деятели на самых различных поприщах: военные командиры Велизарий и Нарзес, финансист Иоанн Каппадокийский, юрист Трибониан из Памфилии, архитекторы и ученые-математики Антоний из Траллеса и Исидор из Милета (строители собора св. Софии в Константинополе)».

Юстиниану сразу же сослужило добрую службу его незнатное происхождение: он не пожелал терпеть давно уже сложившуюся в империи олигархию. Она состояла из крупных землевладельцев, бывших царьками в своих огромных поместьях, «номенклатурных» сенаторов, абонирующих высшие должности для себя и своих людей, военачальников, придворных. Юстиниану органически претили эти люди, и он сумел отстранить их от власти и расставить на руководящие посты тех, кого считал нужным.

Это могло ему дорого обойтись. Обиженные возбудили против него толпы цирковых болельщиков, распространяя среди них слухи, будто бы император дал своим выскочкам-чиновникам указание выжимать побольше соков из народа. Мятеж, начавшийся на трибунах ипподрома и вошедший в историю под названием «Ника» (по раздававшемуся тогда призывному кличу – «Победа!»), стоил жизни тысячам людей, приконченных солдатами при его подавлении. По ходу событий был момент, когда император чуть было не ударился в бега, но верная подруга Феодора призвала его быть мужественным до конца.

Идею своего правления Юстиниан выразил в таких словах: «Единый Бог проповедан всему миру, одна держава поставлена для того, чтобы собрать и скрепить все народы; Римская империя и христианская вера предназначены объединить узами согласия род человеческий».

Для проведения идеи справедливости во внутренней жизни страны Юстиниан и его лучший правовед Трибониан создали т. н. «Юстинианов кодекс», ставший и сводом законов, и учебником, и руководящим пособием для юристов многих поколений. С ним можно сравнить только знаменитый «Кодекс Наполеона».

Во времена Юстиниана укрепилась система управления, когда города существенно утратили остатки своей полисной сути – широкого самоуправления. Организацией городской жизни – строительством и поддержанием общественных зданий, водопроводов и прочего, работой всех городских служб, обеспечением порядка – ведали теперь по большей части правительственные чиновники. Зарегулировано было управление и частями империи, административными ее единицами.

Во внешней политике Юстиниан достиг многого – хотя положение империи было очень нелегкое. Балканы постоянно подвергались нападениям пришедших с Дуная славян. Этот их напор был связан с тем, что место гуннов в Паннонии заняли авары – еще одно кочевое сообщество центральноазиатского происхождения. Они основали там могучий и агрессивный каганат, постоянно нападавший на земли соседних государств. Авары покорили значительную часть славян, причем обращались с ними немилосердно. Спасаясь от них, многие славянские племена двинулись на земли Византийской империи – где тоже вели себя по-варварски.

На востоке шло постоянное противостояние с Персидской державой, во главе которой стоял тоже очень значительный правитель шах Хосров Нуширван
Страница 43 из 43

(«Благословенный»).

Начал византийский император с того, что направил своего лучшего полководца Велизария против королевства вандалов, основанного ими на месте бывшей римской провинции Африки. Велизарий, располагая незначительными силами, очень удачно распорядился наемниками-гуннами («эхом минувшей войны») и добился победы: в 534 г. «Королевство вандалов и аланов» прекратило свое существование, здесь появилась провинция Византии.

В Италии война с остготами растянулась на 20 лет, но в конце концов Велизарий и Нарзес довели ее до победы в 553 г. Владения Византии распространились даже на юг Испании.

Для успешной борьбы со славянами, а также с аварами и другими кочевниками надо было иметь мощные дипломатическую и разведывательные службы: чтобы отслеживать перемещение всех бессчетных племен и их объединений, знать намерения, интересы и слабости их предводителей, уметь столкнуть их друг с другом.

* * *

Чтобы защитить северночерноморские владения, империи необходимо было создать более надежную оборонительную линию по южному берегу Крыма.

Стены Херсонеса, перестроенные в конце V в., были отремонтированы и еще больше поднялись ввысь, появились новые валы и другие сооружения. Близ нынешней Ялты выросли две крепости: Алустон (Алушта) и Горзувита (Гурзуф). Была обнесена крепостной стеной и Сугдея (Судак) – город, основанный еще в 212 г. входившими тогда в состав Боспорского царства синдами, меотийскими племенами, название которых к тому времени звучало как сугды.

На Боспоре, в Пантикапее, была сооружена мощная цитадель на горе Митридат, оборона города постоянно усовершенствовалась. Пантикапей и Херсонес несли на себе основную нагрузку по морской обороне побережья – на их верфях строилось все больше новых кораблей.

Не были забыты и горные районы – ведь главную угрозу стоило ожидать со стороны степного Крыма. Горы были населены преимущественно готами, и общая опасность заставила их объединиться с византийцами. Во время правления Юстиниана готы признали верховную власть императора и обязались в случае войны выставить три тысячи своих воинов.

Вот что сообщает о крымских готах Прокопий Кесарийский: «На этом побережье есть страна по имени Дори, где с древних времен живут готы. В военном деле они превосходны и в земледелии, которым они занимаются собственными руками, достаточно искусны. Гостеприимны они больше всех людей. Сама область Дори лежит на возвышенности, но она не камениста и не суха, земля очень хороша и приносит самые лучшие плоды».

Можно добавить, что готы достигли больших успехов в разведении винограда. Что касается религии, горные готы исповедовали тогда православное (т. е. византийского обряда) христианство. При раскопках обнаружен фундамент базилики времен Юстиниана. По их просьбе епископ к ним назначался из Константинополя.

В страну готов прибыли византийские инженеры и архитекторы. Главный готский город Дорос (Мангуп) был превращен в неприступную твердыню, на северных склонах Крымских гор появилось еще шесть крепостей. Возможно, тогда была построена и крепость близ Бахчисарая, названная впоследствии Чуфут-Кале (Еврейская крепость).

* * *

В те годы с востока приближалась новая волна кочевых миграций, стартовавшая от северных границ Китая (Поднебесная была тогда в неплохой форме, и туда лучше было не соваться). Это были орды Великого Тюркского каганата. Племена, этнически представлявшие собой весьма гремучую смесь: они несли в себе кровь монголов, тюрков, восточных иранцев, мадьяр (угров, венгров), кавказцев и других (запомним, что те же самые компоненты будут кипеть в жилах всех последующих кочевых общностей).

В 565 г. в Константинополь поступает известие: эти кочевники после жаркой битвы покорили среднеазиатскую Согдиану, населенную народами западноиранского корня. Возможно, именно тогда началась масштабная тюркизация ираноязычных народов: мы уже говорили в своем месте, что иранцы (в том числе восточные – скифы, сарматы, киммерийцы) по внешнему виду были весьма похожи если не на современных русских (великорусская народность – она изрядно офинена; отатарена, вопреки поговорке, в гораздо меньшей степени), то на белорусов. Сейчас про иранцев, узбеков, таджиков, пуштунов такого не скажешь.

В 567 г. войсками каганата в битве под Бухарой была одержана победа над эфталитами, или «белыми гуннами» – кочевыми племенами тоже смешанного, но преимущественно восточноиранского происхождения (а потому в значительной части светловолосыми), давнишними соперниками тюрков по контролю над важными участками Великого шелкового пути (кочевники, повторимся, они не только разбойники, грабящие чужие караваны, многие из них сами купцы и караванщики). Теперь тюрки, или, лучше, тюркиты (так предложил называть тюрков Великого, Восточного и Западного каганатов Лев Николаевич Гумилев, чтобы отличить их от тюрков вообще), а также подчиненные им отныне богатые согдийские купцы были особенно заинтересованы в торговых связях с Византией. Но установления этих связей очень не хотела враждующая с Византией и имеющая свои торговые интересы Персия.

В 568 г. в Константинополь прибыли послы каганата. Юстиниана уже нет (скончался в 565 г. в возрасте 83 лет), подобием живого божества перед ними предстает его племянник Юстин II. Высокие договаривающиеся стороны заключают союз против Персии. Та тоже начинает искать дружбы с Великим каганатом – обязуется платить ему ежегодную дань и не мешать торговле. Но потом в политике что-то переигралось, и в 575 г. Персия и Византия объединяются против тюркитов.

А в 576 г. опять пылают города и селения вокруг Боспора Киммерийского – войска Великого Тюркского каганата, пройдя по Северному Кавказу, переправляются через Керченский пролив и врываются в Крым. Завоеватели контролируют теперь весь Шелковый путь, и для торговли им очень нужны крымские гавани.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksey-delnov/krym-bolshoy-istoricheskiy-putevoditel/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.