Режим чтения
Скачать книгу

Ложь во благо, или О чем все молчат читать онлайн - Диана Чемберлен

Ложь во благо, или О чем все молчат

Диана Чемберлен

Роман-потрясение. Д. Чемберлен и Р. Коулман

Джейн, молодая жена успешного врача, даже не могла предположить, с какими тайнами ей придется столкнуться, когда решила отказаться от уютной жизни и отправилась в неблагополучный уголок Северной Каролины в качестве социального работника. В поисках правды она рискнула потерять все, что у нее есть.

Айви – сирота, которой приходится тяжело работать на табачной ферме, чтобы прокормить больную бабушку, сестру и племянника. Сможет ли она исполнить свои мечты и вырваться из этой жизни? Или ее ждет такая же судьба, как и других неугодных обществу бедняков?

Это история о двух молодых женщинах, таких разных, но связанных общей трагедией. О женщинах, отважившихся бросить вызов несправедливости и отвоевать право самим решать свою судьбу. О женщинах, открывших всем глаза на страшную правду…

Диана Чемберлен

Ложь во благо, или О чем все молчат

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается людям, лишенным выбора

22 июня 2011 г

1

Бренна

Странную я выполняла просьбу: побывать в чужом доме и заглянуть там в стенной шкаф. Я колесила в поисках нужного адреса и чувствовала нарастающую тревогу. Вот и дом номер 247. Не ожидала, что он окажется таким внушительным. Он стоял отдельно от соседних домов, на плавно извивающейся дороге, в окружении раскидистых магнолий, высоких дубов, скорбных миртов. Дом был выкрашен в неброский, как крылышки бабочки, желтый цвет, все его горизонтали были обозначены белыми полосами, на раннем утреннем солнце он сиял аккуратностью и чистотой. Все особняки, мимо которых я проезжала, при заметных различиях в архитектуре выглядели одинаково: величаво, но не гостеприимно. До этого момента я никогда не была в Рейли, но определенно сейчас я находилась в одном из самых старых и красивых кварталов во всем городе.

Я подрулила к тротуару и пошла по дорожке к широкому крыльцу, на котором несли караул цветы в горшках. До возвращения в отель у меня оставался еще целый час. Торопиться было некуда, хотя нервы у меня были на взводе. Я возлагала на этот день слишком много надежд, но слишком на многое не могла повлиять.

Я дернула колокольчик, и он еще звенел, когда в боковом окошке показался силуэт и дверь открылась. Передо мной предстала женщина лет сорока, во всяком случае, на десяток лет моложе меня. Улыбка не могла скрыть ее недоумения. Мне стало неудобно, что я потревожила ее в такую рань. На ней были белые шорты, розовая полосатая футболка, ее загару можно было позавидовать. Сама она была маленькая, спортивная; при виде таких фигурок я всегда стесняюсь, что запустила себя, хотя тоже неплохо выглядела в черных брюках и белой блузке.

– Бренна? – Она кое-как пригладила стоявшие торчком короткие светлые волосы.

– Она самая. А вы, насколько я понимаю, Дженнифер?

Дженнифер заглянула за мою спину.

– Она не с вами?

Я покачала головой.

– Думала, что поедет, но в последний момент она отказалась.

Дженнифер кивнула.

– Да уж, ей не позавидуешь. – Она сделала шаг назад. – Входите. У моих детей кончился учебный год, но сегодня утром у них занятие по плаванию, так что нам повезло: дом в нашем распоряжении. А то у детей вечно уйма вопросов!

– Спасибо. – Я шагнула в холл. То, что дома почти никого не оказалось, было удачей, хотя, честно говоря, предпочла бы полное одиночество. Я бы охотно здесь порылась. Но я явилась не за этим.

– Что вам принести? – спросила Дженнифер. – Кофе?

– Нет, ничего не надо, благодарю.

– Тогда идемте. Я все вам покажу.

Она повела меня к широкой винтовой лестнице, и мы поднялись наверх бесшумно, не считая стука моих каблуков по сверкающему темному паркету.

– Давно вы живете в этом доме? – спросила я у нее на втором этаже.

– Пять лет. Мы все здесь переделали, все перекрасили. Включая стенные шкафы, за исключением одного.

– Почему вы его пощадили? – спросила я, следуя за ней по короткому коридору.

– Нас попросила об этом женщина, у которой мы купили дом. Прежние жильцы, супружеская пара, просили ее о том же самом, хотя причины никто не понимал. Женщина, у которой мы купили дом, показала нам надпись. Мой муж хотел ее закрасить, кажется, она его чем-то напугала, но я его отговорила. Она же внутри, пускай остается незакрашенной. – Мы подошли к закрытой двери в конце коридора. – Я не знала, что она означает, пока не поговорила с вами по телефону. – Она распахнула дверь. – Теперь это комната моей дочери, не обращайте внимания на беспорядок.

Я бы не назвала это «беспорядком». Вот мои дочери-двойняшки устраивали в своем логове настоящий кавардак!

– Сколько лет вашей дочери? – спросила я.

– Десять. Без ума от Джастина Бибера. – Взмах ее руки извинялся сразу за все: за светло-сиреневые обои, за покрывавшие стены кричащие постеры.

– То ли еще будет! – Я улыбнулась. – Сама удивляюсь, как пережила подростковые годы своих дочурок! – Я стала думать про свою семью – мужа, дочерей, их детишек, оставшихся в Мэриленде, – и поняла, что соскучилась. Оставалось надеяться, что к выходным все это останется позади и я вернусь домой.

Дженнифер открыла стенной шкаф – неглубокий, как часто бывает в старых домах, плотно набитый одеждой на плечиках, со свалкой обуви внизу. Меня пробил озноб, словно я почувствовала у себя за спиной призрак. Я стиснула руки, Дженнифер дернула за шнурок, и в шкафу зажегся свет. Она сдвинула одежду вбок и сказала, указывая на стену примерно на уровне моих коленей:

– Вот, любуйтесь! Принести фонарь? Нет, лучше вынуть часть одежды. Надо было сделать это еще до вашего прихода…

Она схватила в охапку вещи и начала дергать за вешалки. В шкаф хлынул свет, я присела на корточки и отодвинула пару туфель и сандалии, чтобы дотронуться до вырезанных на стене слов. Старая краска вокруг букв крошилась от малейшего прикосновения.

«Здесь были Айви и Мэри».

Я сразу почувствовала тот страх, который они, должно быть, испытывали, их отвагу. Выпрямившись, я смахнула с глаз слезы.

Дженнифер тронула мою руку.

– Вам нехорошо?

– Все в порядке, – ответила я. – Спасибо, что не закрасили надпись. Все так реально!

– Если мы отсюда съедем, я попрошу новых хозяев не трогать надпись. Это ведь уже история, правда?

Я кивнула. Потом вспомнила про телефон в сумке.

– Можно мне ее сфотографировать?

– Конечно! – согласилась Дженнифер со смехом и добавила: – Только, чур, без беспорядка, устроенного моей дочерью!

Я достала телефон и присела, чтобы запечатлеть надпись на стене. Призрак снова дал о себе знать, только теперь он меня не пугал, а обнимал.

1960 г

2

Айви

Я болталась возле табакосушилки в надежде перекинуться словечком с Генри Алленом. Но он застрял со своими мулами на другом конце поля и как будто не собирался закругляться. Смысла ждать больше не было. Все поденщики уже разошлись, и мне не следовало попадаться на глаза мистеру Гардинеру, а то бы он стал выпытывать, почему я все еще в поле. Мэри Эллы, ясное дело, тоже след простыл. Я не желала знать, с кем из парней – или из взрослых мужчин – она ушла. Скорее всего она спряталась в лесу, у ручья, в зарослях деревьев и
Страница 2 из 20

жимолости, и там, в укромном уголке, чего только не вытворяет… Мне ли не знать этот уголок! Почему бы и Мэри Элле про него не пронюхать? Но Генри Аллен велел мне об этом не думать, вот я и старалась выкинуть это из головы. Пусть моя сестрица занимается чем хочет. Ни я, ни кто другой ей не указ. Я ее предупредила – чтобы больше никаких детей в доме! – но в ответ получила пустой взгляд, как будто обращалась к ней на тарабарском языке. Когда у Мэри Эллы такой взгляд, до нее не достучаться. Ей было семнадцать лет, на два года больше, чем мне, но меня можно было принять за ее мамашу – так усердно я удерживала ее на прямой и узкой дорожке, ведущей в рай. Выпадали дни, когда я чувствовала себя матерью всех вокруг.

Я отправилась домой по дороге Дохлого Мула – она пролегала между двух табачных полей, уходящих за горизонт. Глаза бы мои не глядели на эти бесконечные акры табака, где нам еще только предстояло вкалывать. После рабочего дня у меня на пальцах осталась липкая табачная смола: она даже волосы не пощадила. Шагая, я вытянула из-под платка светлую прядь и проверила: ничего страшного, привычный цвет сухого сена. Это Нонни, моя бабка, придумала такое сравнение для моих волос, не побоявшись меня обидеть. Что поделать, она права. Одна красотка у нас в семье – это Мэри Элла. Щечки розовые, кудри цвета сладкой кукурузы, глаза немыслимой голубизны, как само небо Каролины. «Не внешность, а сущее проклятие! – говаривала Нонни. – Стоит ей выйти за дверь – и все парни в графстве Грейс сходят с ума!»

Я разулась и пошла по мягкой пыли босиком. Лучшее ощущение за целый день! Когда я так делала – шла босиком по проселку между двухэтажным домом Гардинеров и нашим домишкой, – мне казалось, будто под ногами у меня старая мамина шаль из вельветина. Это все, что у нас от нее осталось. Раньше я брала шаль к себе в постель, но теперь со мной и с Мэри Эллой спит малыш Уильям, так что места больше нет, приходится просто вспоминать маму, хотя прошло уже столько лет, что и воспоминаний-то у меня о ней кот наплакал.

Я дохожу до места, где дорога уходит в лес. Здесь приходится обуться: по корням и камням, хоть я и знаю их все наперечет, колко ступать. С заросшей сорняком поляны уже были слышны вопли малыша Уильяма. Он так надрывался, а Нонни так орала на него в ответ, что я перешла на бег: не хватало, чтобы она его пристукнула! Хотя, судя по его реву, она весь день распускала руки. Нонни вовсе не злюка, просто теряла терпение от ревматизма и иногда могла отпустить ребенку затрещину. По ее словам, она вырастила нашего папашу, потом Мэри Эллу и меня и уже мечтала об отдыхе, но Уильям спутал ее планы.

– Я уже здесь! – крикнула я, вбегая во двор. Наш с Мэри Эллой велосипед валялся в грязи, я перепрыгнула через него, обогнула поленницу. Малыш Уильям встречал меня на крыльце, с висящим между толстых ножек мокрым подгузником, с багровой мордашкой, с бороздками слез на грязных щечках. Его черные кудри были так густы, что можно было подумать, что на ребенка напялили парик. Увидев меня, он протянул ко мне свои ручонки.

– Вот и я, мой маленький! – Я схватила его на руки. Он, как всегда, мигом угомонился, только тельце еще вздрагивало от недавнего рева. Окажись рядом Мэри Элла, он потянулся бы к ней – своей матери, но сейчас он был мой.

– Никуда не денешься, сладенький! – прошептала я ему на ушко.

Я заглянула в дом – куда подевалась Нонни? Но внутри было темно, я высмотрела только освещенный солнцем угол жалкого дивана. Нонни весь день не поднимала жалюзи, чтобы сберечь в доме прохладу. Гардинер провел в наш домишко электричество, когда я еще была ребенком, но Нонни, похоже, так и не научилась с ним обращаться. Ну и что с того? Единственный истинный свет в доме я сейчас сжимала в объятиях.

– Пора тебя переодеть, – сказала я, взбегая на крыльцо. Первым делом я подняла старые скрипучие жалюзи на двух окнах, чтобы стало светло. По комнате поплыли клочья пыли. Из кухни выглянула Нонни со стопкой подгузников и полотенец в левой руке. Правой рукой она опиралась о клюку.

– Мэри Элла не с тобой? – спросила она, будто когда-то бывало по-другому.

– Нет. – Я чмокнула ее в щеку. Я была готова поклясться, что по сравнению с утром у нее изрядно прибавилось седых волос. Она превращалась в старуху у меня на глазах: толстые руки, три подбородка, сгорбленная спина. Повышенный сахар, гипертония. Я страшно боялась ее потерять. Когда все идет наперекосяк, ничего другого ожидать не приходится. Но я оставалась оптимисткой. Миссис Рекс, моя школьная учительница, сказала два года назад, что я из тех людей, которые во всем стараются разглядеть светлую сторону. Каждый раз, уже готовая совершить в речи грамматическую ошибку, я вспоминала миссис Рекс и успевала схватить себя за язык. «Человек с неграмотной речью ничего в жизни не добьется», – твердила она нам. Ну и много я добилась со своей правильной речью?

Свободной рукой я забрала у Нонни белье, видя сквозь полотенце солнечный луч.

– Может, она забирает у Гардинера объедки? – предположила я, пытаясь думать о хорошем. Вот бы Нонни перестала недовольно кривиться! Раз-два в неделю мистер Гардинер, отец Генри Аллена и владелец всех несчетных акров табачных плантаций в округе, совал Мэри Элле кое-что съестное из собственного сада, а то и из коптильни. Он вполне мог бы передавать то же самое мне, но, видимо, для него было важно, что она старшая сестра. Или что она уже мать и что так еда достанется малышу Уильяму? Не знаю. Зато я точно знала, что нам эти подношения очень кстати. Гардинер всячески о нас заботился. Он дал нам холодильник, поставил новую дровяную печь – такую большую, что при открытой двери тепло доходило до спальни, тем более что мы всегда оставляли дверь открытой. Нонни собралась было попросить провести в дом воду, но тут как раз у Мэри Эллы стал расти живот, и Нонни решила ни о чем больше не просить.

– Мэри Элла пожаловалась ему на оленей, опять повадившихся к нам в сад? – спросила она. Как я ни огораживала жалкий клочок земли, который Гардинер разрешал нам обрабатывать для самих себя, оленям все было нипочем.

– Да, – ответила я, хотя сама пожаловалась на вторжения оленей. Мэри Элла не любила много болтать с Гардинером. Она вообще не была мастерицей по части болтовни.

– С вами рассчитались? – задала Нонни свой каждо-дневный вопрос.

– Вот переодену мальчика – и отдам тебе деньги, – ответила я по пути в спальню. Гардинер платил нам гораздо меньше, чем остальным работникам. Зато разрешал нам жить здесь бесплатно, так что нам было грех сетовать.

Я положила малыша Уильяма на кровать и давай его щекотать, уж очень мне хотелось его рассмешить. Пару минут мы с ним катались по кровати, чтоб забыть дневные тревоги. Иногда мне бывало достаточно просто на него засмотреться, такой он был красавчик: кудри черные, атласные на ощупь, ресницы тоже черные, длинные и густые, и глазенки почти черные. Все это при том, что Мэри Элла даже светлее мастью, чем я. Мне не хотелось гадать, в кого малыш Уильям такой чернявый.

За окном зашуршали листвой деревья, и он повернул головку в ту сторону. Мы сперва боялись, что он глухой, потому что он не реагировал на звуки. Миссис Веркман и окружная медсестра Энн даже пугали нас школой для глухих. Теперь я ликовала всякий
Страница 3 из 20

раз, когда он что-то слышал.

– Мама? – спросил он, глядя на окно. Пока что он освоил только это слово, и миссис Веркман утверждала, что это непорядок, потому что к двум годам ребенок должен произносить больше слов. Ох, и не нравилось же мне, что она вечно находила у него недостатки! Я убеждала ее, что просто он молчун, весь в Мэри Эллу, а не говорун вроде меня.

– Нет, это только ветерок, – сказала я, целуя его в шейку. – Мама скоро придет.

Хорошо бы это оказалось правдой!

Я прошла в кухню и усадила Уильяма себе на колени. Нонни мелко крошила для салата курятину, которой мы питались почти всю неделю. Уже смеркалось, а Мэри Элла все не возвращалась. Малыш Уильям был не голоден и упорно отталкивал мою руку с ложкой, разбрызгивая кашу.

– Вечно от него за ужином житья нет! – проворчала Нонни.

– А вот и нет! – возразила я. Я терпеть не могла, когда она так про него говорила. Не иначе нам с Мэри Эллой тоже доставалось в детстве от ее языка. – Просто ему нужна ласка. Правда, Уильям? – Я покачала его, и он повис на мне, как обезьянка. Миссис Веркман советовала больше не брать его на руки при кормлении. Пусть, мол, сидит за столом, хотя бы на полене вместо табурета, как мы с Мэри Эллой в детстве. Но мне нравилось держать его на коленях, к тому же так он меньше капризничал. Иногда, когда я сажала малыша Уильяма себе на колени, у меня в памяти вроде бы возникали ласки моей матери.

– Это вряд ли, – буркнула Нонни, когда я однажды поделилась этим с ней. – Она была не любительница тискать детишек.

Но я-то помнила! Может, и нафантазировала, что за беда?

Нонни вытряхнула из банки майонез и стала размешивать салат, не сводя глаз с окна.

– Скоро совсем стемнеет, – сказала она. – Ступай-ка ты за своей сестрой. Как бы она не заблудилась!

Я позволяла Уильяму слизывать кашу с пальцев.

– Где мне ее искать, Нонни? – спросила я, хотя знала, что идти придется, иначе нам полночи не будет покоя. Я встала и отдала ребенка и ложку Нонни. Она усадила его на полено, он взвыл, она зажала ему рукой рот.

Первым делом я на всякий случай проверила уборную, но там было пусто. Тогда я прошла через лес и вышла на пастбище, вертя головой в поисках Мэри Эллы. Идти по тропинке вдоль табачной плантации на ночь глядя было страшновато. В детстве я слышала от мамы, что в табаке живут феи. Нонни утверждала, что это мои выдумки и что мама никогда бы такого не сказала, но мне все равно. Если надо, я и не такие воспоминания о маме выдумаю. Раньше я мечтала когда-нибудь спросить ее саму, не обманывает ли меня память, но миссис Веркмен говорит, что теперь навещать маму уже не стоит. «Это не нужно вам обеим» – вот ее слова. Она так их произносит, что я чувствую ее страх.

Слева от меня сиял светом во всех окнах дом Гардинеров. Я ускорила шаг, чтобы быстрее увидеть задний фасад и два окна, находящихся в комнате Генри Аллена. Я бывала в этой комнате – ясное дело, тайком. Узнай кто об этом, мне не жить. Хоть мистер, хоть миссис Гардинер, хоть Нонни… О, Нонни точно оторвала бы мне голову! Но Генри Аллен не давал меня в обиду. Никому я не доверяла так, как ему. Даже когда мы были маленькими детьми, он никому не позволял дурно обо мне отзываться. Но тогда мне было невдомек, что я так в него влюблюсь!

Я то и дело спотыкалась, потому что не сводила глаз с окон в надежде увидеть хотя бы тень Генри Аллена. Но дом был далеко, его окна оставались всего лишь квадратиками света. Уже совсем стемнело, и он бы меня не разглядел, даже если бы выглянул. Но я все равно чувствовала невидимые нити, давно протянувшиеся между нами.

Впереди я увидела освещенное крыльцо дома Джорданов – еще одной семьи, жившей на ферме. Я знала, что Мэри Элла не там, поэтому зашагала назад и снова увидела окна главного дома. Я так вглядывалась в окна Генри Аллена, что почти забыла, что мне полагается искать сестру. Что он сейчас делает? Слушает радио? У него был маленький переносной приемник: он брал его с собой, когда мы встречались у ручья. У нас был, конечно, большой старый радиоприемник, но его приходилось включать в сеть. Генри Аллен обещал подарить мне такой же транзистор, как у него, и у меня кружилась голова от мысли, что при мне всегда будет любимая музыка. У Гардинеров был даже телевизор, и Генри Аллен клялся мне его показать, но для этого пришлось бы улучить момент, когда дома не будет ни его родителей, ни слуг. Что для этого должно было стрястись? Похороны, не иначе. Но мне не хотелось, чтобы кто-то умер только ради того, чтобы я увидела телевизор.

Я пожалела, что не захватила фонарь – до того стало темно. Правда, в небе сияла почти полная луна, серебрившая табак справа и слева от меня.

– Что выгнало тебя из дому на ночь глядя, Айви?

Я подпрыгнула от неожиданности. Целая минута ушла у меня на то, чтобы узнать шедшего мне навстречу Эли Джордана. Он был такой темный, что буквально растворялся в ночи. Я замедлила шаг.

– Я ищу Мэри Эллу, – сказала я нарочито спокойно, чтобы не выдать свою тревогу.

– Эта девушка любит побродить.

Мы уже сошлись почти лицом к лицу, и он завертел головой, как будто тоже ее высматривал. Он был ровесником Мэри Эллы, но ему можно было дать все двадцать лет. На полголовы выше меня, косая сажень в плечах. Нонни называла его быком. «Этот бык Джордан способен работать за четверых, – говорила она как будто в восхищении, но тут же добавляла: – Держись от него подальше, Айви», – как будто я способна сдуру связаться с цветным. Мне такие предостережения ни к чему. Иногда мне казалось, что он ко мне неровно дышит, а иногда его мощь внушала мне страх. Помню, как однажды он поднял с земли толстенный ствол дерева и погрузил его в кузов синего пикапа Гардинера: мускулы у него при этом вздулись, как вода в реке в половодье! От этого парня можно было ждать и хорошего, и дурного. Какое настроение было у него на этот раз?

– Ты видел ее сегодня после работы? – спросила я.

Он покачал головой и направился к своему дому.

– Не видал, – бросил он на ходу через плечо. – Ступай домой, она, наверное, уже там.

– Наверное, – согласилась я и ускорила шаг.

Луна осветила табачные ряды. Шагая, я опять не сводила глаз с окон главного дома. Моя рука нащупала в кармане шорт записку. «Завтра, в полночь», – написал Генри Аллен. Почти каждый день он оставлял для меня записку у основания заветного столбика старого забора, в трещине. Он старался засунуть ее поглубже, чтобы никто, кроме меня, не догадался о нашей переписке. Иногда он назначал свидание в час или в два ночи, но чаще в полночь. Так мне нравилось больше всего, нравилось, как это звучит. Я мечтала, как однажды расскажу нашим внукам: «Я встречалась с вашим дедушкой в полночь у ручья». Но чем мы там занимались, я им, ясное дело, рассказывать не стала бы.

Впереди показался фонарь: кто-то брел по дороге Дохлого Мула между домом Гардинеров и лесом. Для Генри Аллена было еще слишком рано. Подойдя ближе, я узнала по волосам свою сестру: она была так растрепана, что волосы в свете луны выглядели безумным нимбом. Она что-то несла – не иначе корзину с подарками от Гардинера. Я перешла почти на бег и крикнула, решив, что она меня услышит:

– Мэри Элла!

Она остановилась и оглянулась, пытаясь понять, откуда донесся крик, а потом, видимо разглядев меня, пересекла мою тропинку вместо того,
Страница 4 из 20

чтобы пойти мне навстречу, и бросилась через лес к дому. Я поняла, что она не желает меня видеть. Или это мне нельзя было сейчас ее видеть? Странная у меня сестрица!

Придя, я застала Мэри Эллу на крыльце: она сидя качала малыша Уильяма на руках. Даже в темноте было видно, что она так крепко его сжимает, что он разорался бы, не будь это материнские объятия. Только ей было под силу его унять, когда он приходил в отчаяние от своего неумения сказать нам все слова, что у него накопились. Он знал, кто прижимает его к самому сердцу. В такие мгновения они походили на две безмолвные души, скроенные из одного отреза.

– Где ты была? – спросила я, как будто надеялась услышать в ответ правду.

– Ходила за остатками к мистеру Гардинеру.

Что толку спорить? На то, чтобы забрать остатки еды, не нужно тратить несколько часов, разве что она сама ее готовила… Я умолчала про то, что за несколько минут до встречи с ней наткнулась на Эли. Мэри Элла была такой хрупкой, что казалось, тронь ее – и она рассыплется.

Нонни вышла на крыльцо и порылась в корзине.

– Банановый пудинг Дезире! – воскликнула она. – Вот бы получать его каждую неделю!

– Тебе это нельзя, Нонни! – напомнила я ей, опускаясь на ступеньку. – Забыла про свой высокий сахар?

– Прекрати меня учить, что мне можно, а что нет! – окрысилась Нонни. – Это ты забыла, кто тут внучка, а кто бабка.

Что тут скажешь? Нонни была лакомкой, совсем как ребенок. Скажешь, что ей что-то нельзя – и она непременно это слопает из одного упрямства. О чем ей ни напомнишь – обязательно окажется, что она обошлась без напоминаний.

Я прихлопнула на своей коленке мошку. Долго здесь не просидишь: стоит замереть – и они норовят тебя облепить.

Нонни ушла в дом и через минуту вернулась с ложкой. Села в кресло-качалку, поставив миску с пудингом себе на колени. Я отвернулась, чтобы не быть свидетельницей этого самоуничтожения, и услышала вздох наслаждения.

– Моя естественная трудовая жизнь подошла к концу, девочки, – сказала она. Она годами это твердила, но теперь я была готова ей поверить. Сегодня она выдержала в табакосушильне всего два часа; гоняться за малышом Уильямом и то стало для нее трудно. От нас с Мэри Эллой требовалось удвоенное трудолюбие, чтобы Гардинер не выгнал нас из дому. Вместо нас он мог бы поселить в нем кучу настоящих работников, семью с отцом и сыновьями, которые делали бы раз в пять больше, чем мы с сестрой и Нонни. Я всегда боялась, что он нас прогонит. Куда бы мы тогда делись?

Глядя на бабку, расправлявшуюся с банановым пудингом, и на сестру, хранившую свои тайны так же крепко, как прижимала к себе сына, я гадала, долго ли все это протянется.

3

Джейн

Доктор Карсон подал мне руку, помогая сесть. Кутаясь в тонкий халат, я кое-как примостилась на краю смотрового стола, неудобно свесив ноги. Он отъехал от меня в своем кресле, сложил на груди руки и улыбнулся. Густая седая шевелюра превращала его в дедушку-добряка.

– Думаю, вашему жениху повезло, – изрек он.

– Спасибо. – Из чего он сделал такой вывод? Пока он меня осматривал, я от смущения помалкивала, знай себе таращилась в потолок. Теперь мне пришлось на него взглянуть. Он не отвел глаз, сильно увеличенных стеклами очков в черной роговой оправе.

– Хотите обсудить какие-то тревоги из-за брачной ночи? – предложил он.

Как странно было слышать такой вопрос от незнакомого мужчины! Родная мать меня о таком не спросила бы. Как и Глория, хотя она моя соседка по комнате и лучшая подруга. Тем более Роберт. Я почувствовала, что у меня вспыхнули щеки – не в первый раз за последний час. Этот мужчина трогал меня за грудь, засовывал внутрь меня пальцы, изучал такие части моего тела, каких я сама никогда не видела. Но почему-то меня сильнее всего смутил именно этот вопрос о брачной ночи.

– Нет, меня ничего не тревожит, – пролепетала я. Мне не терпелось сбежать из его кабинета, но сначала надо было кое-что у него получить. Сейчас или никогда! Он ждал, как будто знал, что сейчас я обращусь к нему с просьбой. Я откашлялась.

– Не могли бы вы прописать мне эти новые противозачаточные пилюли?

Его мохнатые седые брови полезли на лоб.

– Не хотите детей? – Это прозвучало осуждающе, и я почувствовала, что упала в его глазах.

Я плотнее запахнула на груди халат.

– Первую пару лет. Хочу сначала немного поработать.

– Это вам совершенно ни к чему. – В его взгляде появилось любопытство. – Ведь у вас будет муж-педиатр! – Он уже говорил мне, что познакомился с Робертом на каком-то собрании врачей Рейли – ох, как мне это не понравилось!

– Я ХОЧУ работать, – повторила я. Доктор Карсон напомнил мне мать, которая утверждала, что при жизни отца работала только потому, что его учительской зарплаты не хватало на оплату счетов, а после его смерти – потому, что страховки было недостаточно, чтобы поставить нас на ноги. Но я знала, что ей нравилась работа библиотекаря, что бы она ни говорила. Роберта этот мой план тоже не слишком обрадовал. Нет, он не запретил мне работать, просто сказал, что это странновато, ведь ни у кого из его друзей жены не работают. Меня поняла одна Глория, учившая второклашек.

– Чем вы хотите заниматься? – Доктор Карсон хмурился, словно не мог представить подходящую для меня работу.

– Я недавно окончила женский колледж в Гринсборо, – сообщила я. – Сегодня днем у меня собеседование в управлении социального обеспечения.

– Нет, только не это! – возмутился он. Можно было подумать, что я претендую на должность мусорщицы. – Разве это занятие для такой очаровательной блондинки? Скука смертная! Раз вам так хочется работать, наймитесь в универмаг «Белкс»: будете торговать драгоценностями и шляпками и заодно сами приоденетесь.

– Мне хочется помогать людям, как Роберт.

– Тогда вам надо в медсестры.

– Надо бы, но я не выношу вида крови. – Я изобразила приятную улыбку, чтобы скрыть смущение.

– Что ж… – Вставая, он хлопнул себя по коленям. – Мне еще не доводилось выписывать противозачаточные, и я не примусь за это сегодня, не располагая одобрением своего коллеги. – Он вытянул сигарету из пачки «Филлип Моррис», приготовленной на полочке над раковиной, щелкнул бронзовой зажигалкой, затянулся. – Вот выйдете замуж – попросите мужа мне позвонить. Если он разрешит, я выпишу вам рецепт.

Мне было 22 года, и я считала унизительным просить у Роберта разрешение. К тому же в этом не было смысла: он бы наверняка отказал. По его мнению, эти пилюли еще не прошли положенных испытаний и грозили опасными побочными эффектами. И потом, ему хотелось настоящую семью. Как и мне. Я мечтала о троих детях, только не прямо сейчас.

Врач выдохнул дым и уставился на меня. Я по-прежнему куталась в куцый халатик.

– Девственница в наше время – редкость. Примите мои поздравления. У вас есть голова на плечах.

– Благодарю. – Мне его похвала была ни к чему. К тому же я осталась девственницей каким-то чудом. Мы с Робертом не могли друг от друга оторваться и чуть было не переступили черту, но все же решили подождать. Если бы это зависело от меня одной, не знаю, сумела ли бы я устоять.

Врач приоткрыл дверь.

– Дети – величайшее благословение. – Бросив через плечо эти слова, он вышел.

Оставшись одна, я скинула халат и стала торопливо одеваться, удивленная
Страница 5 из 20

слезами у меня в глазах. Я не добилась этим посещением желаемого – надежного противозачаточного. Ко мне отнеслись снисходительно, даже презрительно. Я бы с радостью поставила зазнайку-врача на место, если бы не опасение, что об этом прознает Роберт. Я уже и так побаивалась, как бы доктор Карсон не рассказал Роберту о моей просьбе. Мне не хотелось думать о том, что у моего нежелания делиться с Робертом своим намерением принимать противозачаточное может быть глубокий смысл. Все остальное между нами было чудесно. Я присела, чтобы пристегнуть к поясу чулки. Мы с Робертом были прекрасной парой: от одной мысли о нем у меня потеплело на сердце. Я ни капельки не сомневалась в его любви, а перед любовью не устоит ни одна проблема.

По пути на собеседование я продолжала переживать постигшую меня неудачу. Машина была отцовская, как будто хранившая слабый запах его табака – он курил трубку, хотя Роберт утверждал, что ничего не чувствует. В меня этот запах вселял уверенность, и я постаралась выкинуть из головы доктора Карсона. Не хватало еще явиться на собеседование огорченной и обозленной! Но неудача с противозачаточным сидела во мне как заноза. Глория получила рецепт на пилюли у своего врача несколько месяцев назад, еще до ее официального одобрения. Никакого замужества – и пожалуйста! Ничего, я запишусь к ее врачу и попытаюсь раздобыть пилюли еще до начала своего медового месяца.

«Все получится», – сказала я себе вслух, остановившись на светофоре. Глория всегда мне это твердила в ответ на мои сомнения, приживусь ли я в кругу Роберта. Мы оба, он и я, происходили из семей среднего класса, но для него все резко изменилось, когда у его фамилии появилась приставка M.D.[1 - Доктор медицины (M.D., от лат. Medicinae Doctor) – степень, присваиваемая специалистам в области медицинских наук. – Здесь и далее прим. перев.] Его отец был электриком, никто из его родни не заканчивал колледж, не говоря о медицинском факультете. Он много лет упорно трудился, чтобы взлететь, и для него немало значило членство в загородном клубе, гольф с самыми видными жителями Рейли. Меня богатство и статус не завораживали – в отличие от него. Он гордился своими достижениями, а я – им. Я на все пошла бы, чтобы сделать его счастливым, за одним исключением: тут же начать рожать я была не готова.

Нашему знакомству как раз исполнился год. После первого полугодия, показавшегося вечностью, он сделал мне предложение. «Полгода – это только полгода, неважно, что тебе кажется», – предупредила меня мать, когда я сообщила ей, что обручилась. Хотя Роберт ей приглянулся. Особенно ей понравилось, что он врач: с ним я забуду про нужду. Вдова не могла не думать о таких вещах.

Мы познакомились на свадьбе моей подружки по колледжу, потому что оказались соседями за столом. Минул только год после аварии, погубившей моих отца и сестру, и я еще не оправилась от горя. Но, сидя рядом с Робертом, я вдруг очнулась, как будто перед этим целый год пробыла сомнамбулой. Боже, какой красавец! Он напомнил мне Рока Хадсона: ямочка на подбородке и все прочие атрибуты. Он в ответ сравнил меня с Грейс Келли – смешно, конечно, но мне сравнение польстило. Меня всю жизнь дразнили простушкой. Тереза – вот кто была хороша! А тут я вдруг почувствовала себя красавицей. Меня так к нему потянуло, что я перестала замечать всех остальных гостей свадьбы. Ему было тридцать лет, а мне всего двадцать один – подумаешь! А уж когда я узнала, что он врач… Немудрено, что он стал для меня вдвое привлекательнее.

Всего за один вечер мы все друг о друге узнали. Ему понравилась моя нетипичность. Я не стала скандалить, когда соседка по столу случайно уронила мне на подол масло, оставившее жирное пятно. Не покраснела от прозвучавшей за столом неприличной шутки. Мы болтали о нашей любимой музыке, о любимых фильмах. Я недавно посмотрела «Пейтон Плейс»[2 - Самая кассовая мелодрама 1958 г. с Ланой Тернер в главной роли – Прим. перев.], и он от этого названия вытаращил глаза. Меня фильм шокировал, но об этом я умолчала. Когда заиграл ансамбль, мы стали танцевать. Казалось, этому не будет конца. Я была на высоких каблуках, так что ноги буквально отваливались: пришлось забросить туфли под стол и продолжить танцевать босиком. У меня от радости кружилась голова. Я уже забыла, что это такое – быть счастливой.

На прощание он так меня поцеловал, что мои колени превратились в желе. Он попросил у меня номер телефона. «Ты – сама свежесть, – сказал он. – Ты не как остальные. Не бегаешь в дамскую комнату пудриться или проверять прическу. Мне понравилось, как ты разулась, чтобы танцевать дальше. Ты вообще очень мне понравилась».

У него была большая семья, очень для него важная, поэтому я согласилась на свадьбу в его родной Атланте, а не у себя в Рейли. Его воспитали методистом, поэтому нашей с ним церковью должна была стать Эдентонская методистская, а не моя любимая Пулленская баптистская, в которой раньше был дьяконом мой отец. Когда родители Роберта навестили сына в Рейли, я с гордостью повела их в свою церковь, не побоявшись, что там выступает с проповедью заезжий цветной пастор. В Пуллене это было обычным делом, но для моих будущих свекра и свекрови это оказалось перебором: во время службы они вышли. Надо отдать должное Роберту: он досидел со мной до конца и извинился за их грубость; но я знала, что в Пуллен он больше ни ногой.

Смена церкви стала лишь одной переменой среди множества других. Я прощалась с привычной жизнью и знакомилась с загородным клубом, где долго чувствовала себя не в своей тарелке, и с Молодежной лигой, куда мне еще только предстояло вступить. Зато у меня был Роберт, и этого должно было хватить с лихвой. Он вернул меня к жизни, когда я, сама того не сознавая, была мертва.

Я нашла перед управлением социального обеспечения местечко, где припарковаться, и вылезла из машины с прилипшим к ляжкам подолом платья. Я не сомневалась, что после езды с открытыми окнами на голове у меня черт знает что, и, входя в здание, попыталась привести волосы в порядок. Мой облик не мог произвести благоприятного впечатления, и я заранее трусила. Уж очень мне хотелось получить эту работу.

В холле, где я ждала вызова на собеседование, работал вентилятор, и я села как можно ближе к нему, но так, чтобы он совсем меня не растрепал. На меня дуло струей раскаленного воздуха, но все-таки это было лучше, чем ничего.

Из кабинета вышла женщина.

– Мисс Макки? – с улыбкой обратилась она ко мне. Она была стройная, в блузке с короткими рукавами, заправленной в бежевые брюки, – вылитая Кэтрин Хэпберн.

– Да, это я! – Я встала и протянула ей руку.

– Шарлотта Веркмен, – представилась она. – Заходите.

Я последовала за ней в кабинетик с распахнутым окном. На столе медленно вращался вентилятор, шуршавший бумагами.

– Будьте добры, закройте дверь. Присаживайтесь.

Я села напротив нее и разгладила на коленях платье. Все здесь было мне интересно: настенный календарь с фотографией губернаторской резиденции, фотографии детей разных возрастов, семейное фото: мужчина, женщина, двое детей. Ваза, полная цветов: лепестки уже начали буреть по краям, зато благодаря им кабинетик приобретал живость. Когда-нибудь и у меня будет такой, решила я.

– Что ж… – Она уселась поудобнее и
Страница 6 из 20

благожелательно улыбнулась. Мне она сразу понравилась: сколько в ее улыбке тепла и доверия! Она ничуть не походила на социального работника, каким я его себе представляла. Потрясающая женщина! Ей могло быть и сорок лет, и пятьдесят, и даже больше, но если не считать сеточки морщинок по краям глаз, кожа у нее была как у героини рекламы мыла «Айвори». Глаза огромные, серые; светлые, почти белые волосы были собраны на затылке в хвостик. Больше всего меня впечатлила ее улыбка: от нее я расслабилась и развалилась в кресле. Мне сразу захотелось стать похожей на нее, уметь одной улыбкой поднимать людям настроение.

– Это будет ваша первая работа? – спросила она. Я увидела на столе перед ней тонкую папку.

– Первая профессиональная, – уточнила я, указывая на свое резюме, где был написан полученный мной в Женском колледже средний балл – 4,0. Там также перечислялись моя работа в летних детских лагерях и добровольная служба в Красном Кресте: мы с отцом и с Терезой посвящали этому по неделе каждый год. Я подготовила рекомендательные письма от преподавателей, хваливших мою высокую профессиональную этику. Это было лучшее, на что я была способна. Я надеялась, что этого хватит.

– У вас диплом социолога, – сказала она. – Почему не по социальной работе?

– Такого варианта в женском колледже не было, – ответила я. – Но я прошла курс психологии. Думаю, вместе с социологией это составляет крепкую основу.

Она кивнула.

– Лучше, чем у других кандидатов, – согласилась она. – Меня заинтриговал отзыв профессора Адамса о вас. – Она вынула из папки одно из писем. – «Страсть мисс Макки к работе сопоставима только с ее жаждой совершенства», – зачитала она. – Как вы думаете, что он хотел этим сказать?

Я сама не переставала перечитывать это место из письма доктора Адамса, зная, что на самом деле это не похвала. Он считал меня чересчур увлекающейся натурой, говорил, что я единственная студентка, решившая переделать работу, за которую он поставил «А», из рвения ее улучшить.

– Для меня важно всегда выкладываться по полной, – объяснила я миссис Веркмен.

– Не слишком ли много вы на себя взваливаете?

– Доктор Адамс считал именно так. Что поделать, я такая! – Я широко улыбнулась.

Она улыбнулась в ответ.

– По вам этого не скажешь. Вид у вас милый, задорный, привлекательный, вам никак не дать ваших двадцати двух лет. Не уверена, что вы готовы к грязной работе.

– Еще как готова! – возразила я, надеясь, что не кривлю душой.

– Мне нужна уверенность, что у вас нет иллюзий, будто вас ждет синекура.

– Ничего подобного я не ищу. Мой отец всегда говорил: «Истинного счастья можно достичь, только помогая людям». Я тоже в это верю.

Она опять улыбнулась.

– Ну, тогда перечислите ваши сильные стороны. – Она откинулась в кресле, готовая слушать.

– Я все быстро схватываю, – начала я. – Люблю людей. Не представляю себя в деле, не подразумевающем взаимодействия с другими людьми. Хорошо соображаю. – Я опять указала на свое резюме. – Коммуникативна. И с письменной речью проблем нет. Знаю, эта работа подразу-мевает подробную отчетность.

– По телефону вы сказали, что скоро выходите замуж.

– Да, через две недели.

– Кто ваш будущий муж по профессии?

– Врач-педиатр.

– Вот как? Ну, при таком муже вам точно работать будет ни к чему.

«Снова-здорово!» – промелькнуло у меня в голове.

– Но я хочу работать!

– Я вдова, – продолжила она, – так что у меня нет выбора. Хотя мне нравится моя работа. Как ваш жених относится к вашему намерению трудиться?

– Соболезную вашей утрате, – проговорила я.

Как он относится? Я задумалась. Мой взгляд скользнул по фотографиям на ее книжной полке и прирос к фото, на котором застыла семья из четырех человек: на этом фото она выглядела гораздо моложе. У мужчины была чудесная улыбка. У меня на глаза навернулись слезы.

– Не надо… – Мисс Веркмен потянулась ко мне с желанием утешить. – Не слишком ли вы добросердечны для такой работы?

– Нет, просто… – Я смущенно улыбнулась. Все мои старания выглядеть твердой пошли насмарку. – Мой отец погиб два года назад. – Про Терезу я умолчала, чтобы совсем не разреветься.

– Понимаю. Печально это слышать. – Она проследила мой взгляд. – Это не моя семья! – сказала она со смехом. – И кабинет не мой, просто я иногда провожу здесь собеседования. Мужа я потеряла давным-давно. Сначала было ужасно, конечно, но потом я привыкла. Здесь речь идет о вас, а не обо мне. Вам придется быстро это усвоить, мисс Макки.

– Усвоить… что? – растерянно пролепетала я.

– То, что в работе с вашими подопечными главное – это они, а не вы. Вас может трогать то, что они переживают, но эти чувства придется подавлять. Никогда не говорите о собственной жизни. Сосредотачивайтесь на подопечных и на их нуждах, иначе никогда не сумеете им помочь.

– Понимаю, – сказала я.

– Тогда вернемся к моему вопросу. Жених поддерживает вас в намерении работать?

– Я знаю, какое удовольствие ему доставляет его работа – помогать людям в качестве врача. Знаю, он не будет против, чтобы и я испытывала это чувство. – Этот уклончивый ответ был лучшим, на что я была способна.

– Как насчет детей?

– Пока что таких планов нет.

– Девяносто процентов времени вы будете находиться «в поле», – предупредила она.

Я согласно кивнула. Это «в поле» очень мне понравилось. Работа начинала казаться мне приключением, ее значимость росла прямо на моих глазах, распухая от важности.

– Половиной вашего контингента будут цветные. – Ее огромные светло-серые глаза смотрели на меня испытующе: как я отреагирую?

– Вот и хорошо, – сказала я, вспомнив бедные цветные кварталы Рейли. Если честно, в некоторые из них я боялась заглядывать. Придется учиться смелости; возможно, какое-то время Роберт будет знать не все. Он бы ни за что не позволил мне соваться в такие места.

– Как вы относитесь к случившемуся в Гринсборо?

Я смутилась, вспоминая наш Женский колледж в Гринс-боро. Потом до меня дошел смысл вопроса.

– Вы о протесте в кафетерии «Вулворт»?

– Да. Каково ваше мнение?

Я насторожилась. Мнение мнением, но вдруг честный ответ будет стоить мне места? Впрочем, соврать я бы не смогла.

– По-моему, они настоящие храбрецы. – Я имела в виду негритянских студентов, осмелившихся сесть за стойку для белых. На память пришли фонтанчики с питьевой водой «для цветных» и «для белых», которые я заметила в холле, пока шла на прием к миссис Веркмен.

– По-моему, все люди достойны одинакового уважения и должны обладать равными правами.

– Идеалистка! – сказала она с улыбкой.

– Если приверженность демократическим принципам и есть определение идеалистки, то да, я идеалистка.

– Боюсь, эта работа способна превратить вас в реалистку, что достойно сожаления. Ваши идеи скоро получат широкое распространение на Юге. Сами увидите, что натворили века неравенства с вашей чернокожей клиентурой. Да и белые, честно говоря, будут немногим лучше. Самое трудное для нас – находить общий язык с людьми, сильно отличающимися от нас происхождением, независимо от расы. Вы обнаружите, что главный источник трудностей – чрезвычайно низкий интеллект многих из них.

– Я люблю преодолевать трудности, – заявила я вполне серьезно.

– Оставайтесь верны
Страница 7 из 20

своим идеалам, – сказала она. – Не забывайте про них в работе, и да поможет вам Господь!

– Я принята?!

– Да, мисс Макки. Будете получать сто восемьдесят пять долларов в месяц. Сможете начать через две недели, с понедельника?

Меня приятно удивила сумма: я готовилась к меньшей. Потом я осознала, с какой даты меня просят приступить к работе, и удрученно помотала головой.

– Как раз в ту субботу у меня венчание.

– Ах да… – Она повернулась к календарю. – А потом, надо полагать, медовый месяц?

– Всего неделя. Я могла бы начать неделей позже. Тоже с понедельника.

– Так тому и быть. Вы замените меня. Наш директор уходит на пенсию, и я займу его место.

– Поздравляю!

– Спасибо. – Она засмеялась. – Я буду скучать по практической работе, зато постараюсь изменить что-то к лучшему в управлении. Итак… – Она снова покосилась на календарь. – Вы приступаете к работе с понедельника, через три недели. Сначала я буду вас сопровождать, чтобы вы познакомились с некоторыми подопечными. Наша совместная работа продлится всего две недели: сами увидите, как нам недостает сотрудников. Одеваться скромно, повседневно. Сама я предпочитаю работать «в поле» в брюках и несколько лет назад принудила управление ослабить дресс-код. Можете тоже носить брюки, если хотите. Приобретите примерно такой портфель. – Она подняла с пола свой – из потертой коричневой кожи, с медной застежкой. Такой был у моего отца. Мне понравилась мысль, что и я стану владелицей такого же портфеля.

– Хорошо.

Она бросила на меня предостерегающий взгляд.

– Готовьтесь к большой нагрузке. На данный момент я веду шестьдесят дел, хотя не сразу все на вас навьючу.

– Где это? – спросила я. – В какой части Рейли?

– Это вовсе не в Рейли, – ответила она. – Графство Грейс. Сельские семьи.

Графство Грейс?.. Вот не ожидала!

– Для вас это проблема?

– Нет, просто неожиданность. Никогда раньше не бывала в графстве Грейс, разве что проезжала по пути на пляж. – Это была неправда, но сказать правду значило бы рисковать разрыдаться.

– Придется проводить много времени за рулем. Как вам это?

– Обожаю ездить! – ответила я, думая про себя: «Где именно в графстве Грейс?»

– Как я погляжу, вы – страстная натура, мисс Макки. Ваш профессор был прав. Мне это по душе. Но мотаться туда-обратно придется каждый день. Ваш кабинет будет, конечно, в самом графстве. В Ридли. Мой тоже там, просто здесь проще проводить собеседования с кандидатами.

– Ничего страшного, у меня есть машина.

– Где вы живете?

– Сейчас в Камерон-Парке, с матерью. Но с женихом, то есть с мужем, мы будем жить в Хейс-Бартон.

– Надо же! – Она расширила глаза. – Вот и чудесно.

Она встала, я тоже. Она проводила меня до двери кабинета.

– Глядя на вас, я вспоминаю себя в ваши годы, – проговорила миссис Веркмен, открывая мне дверь. – Правда, вы более… хрупкая, что ли. Меня это беспокоит. Работа может вас ожесточить.

– Я могу быть очень сильной, – ответила я, гадая, чем себя выдала. При упоминании графства Грейс у меня и вправду подкосились ноги.

– Там видно будет, – сказала она. – Счастливой свадьбы!

Я ехала домой счастливая и одновременно напуганная. Позвонить Роберту на работу и обрадовать его сообщением, что меня приняли, нечего было и думать. Надо было дождаться вечера и упомянуть об этом вскользь, как о чем-то малозначительном. Только бы избежать лавины вопросов! Но с кем-то я должна была всем этим поделиться. Поэтому я поехала в библиотеку. Мать как раз отдыхала на скамейке перед входом, читая книгу и дымя сигаретой. Я села с ней рядом, она удивленно подняла на меня глаза.

– Угадай, кого взяли на работу?!

– Тебя?! – Она опустила книгу на колени кверху обложкой. – В социальное обеспечение?

Я кивнула и взяла ее сигарету, чтобы разок затянуться. Я не была заядлой курильщицей. Роберту не нравился табачный дым, и при нем я никогда не курила. Правда, иногда он с удовольствием позволял себе сигару.

– Что ж, поздравляю, милая, – сказала она, хотя испытывала к моему рабочему рвению противоречивые чувства.

– У меня будут собственные подопечные, – похвасталась я, отдавая ей сигарету. – Я буду зарабатывать сто восемьдесят пять долларов в месяц!

– Где именно ты будешь работать?

Я пожала плечами.

– Пока точно не знаю. Где-то за городом. – Я убрала ей за ухо выбившуюся прядь седых волос. Пока что не стану распространяться про графство Грейс. Мама после аварии так полностью и не оправилась. Теперь я почти не вижу, чтобы она улыбалась. Не хотелось лишний раз ее огорчать.

Свободной рукой она погладила меня по плечу.

– Папа так гордился бы тобой! – сказала она. – Надеюсь, Роберт тоже тобой гордится. Он знает, какое сокровище ему досталось?

– МАМА! – Я засмеялась, услышав в ее голосе волнение. Мне стало бы неудобно, если бы эти ее слова кто-нибудь подслушал, а с другой стороны, как же хорошо, когда тебя любят! Я поцеловала ее в щеку. – Поеду покупать рабочую одежду. Увидимся вечером дома?

– Как много перемен! – пробормотала она, словно не расслышала. – Ты больше не будешь жить дома, выйдешь замуж, пойдешь работать… – Она покачала головой. – Мне будет тебя сильно не хватать.

– До меня будет всего две мили, – подбодрила я маму, встревоженная грустью в ее голосе.

– Вот моя детка и выросла, – молвила она со вздохом. Может, это было просто мое воображение, но мне почудилось, что она думает о втором своем ребенке. О той, у кого не было шансов вырасти. Что ж, я буду расти сразу за двоих.

4

Айви

С нашей кровати мне был виден освещенный луной циферблат заводных часов на комоде. Я не сводила с них глаз. 11.00. 11.15. 11.30. Я ждала одиннадцати сорока пяти, боясь, что от усталости меня разморит сон. Вечером мне пришлось дать бой Нонни, чтобы она сдала анализ мочи на сахар. Она с каждым днем все больше упрямилась и отказывалась кипятить использованные пробирки, утверждая, что достаточно простого споласкивания. Правда, для нее даже толком пописать в пробирку и то было проблемой. Первую она просто уронила в дыру в уборной, вторую разбила о кухонный пол. После этого медсестра Энн принесла нам сразу две, чтобы была запасная, а я велела Нонни сначала писать в чашку, а потом переливать мочу в пробирку.

Глядя, как она ест банановый пудинг, я сходила с ума. Было ясно, что утром ее моча в пробирке будет зеленой. Я уже сомневалась, кто в доме взрослый. Кончилось тем, что она забыла синие таблетки для анализов на кухонном столе, откуда малыш Уильям запросто мог бы их схватить. Медсестра предупреждала, что, если это случится, они выжгут все у него внутри. После этого я стала следить за Нонни как коршун, чтобы не сомневаться, что после анализа она убрала таблетки куда следует – на полочку высоко над раковиной.

11.35. Уильям загулил во сне. Мне хотелось верить, что он видит счастливый сон. Лежавшая рядом с ним на другом краю кровати Мэри Элла дышала совсем неслышно. Если бы я не знала, что она здесь, ни за что не догадалась бы, что нас в постели трое.

Мэри Элла тоже мотала мне вечером нервы: говорила, что ей совсем худо, что она, может быть, вообще при смерти. Пока я складывала выстиранное белье, она качала малыша в гостиной, крепко прижав его к себе. Нонни всегда говорила, что Мэри Элла – вылитая мать, и хотя она отказывалась
Страница 8 из 20

уточнить, что имеет в виду, я догадывалась, что в этом нет ничего хорошего. Когда Мэри Элла говорила, что ей худо, я начинала бояться, что она опять выкинет свой фокус: заведет еще одного ребенка. Нового ребенка я уже не потяну.

11.45. Наконец-то! Я проворно вскочила и засунула свою подушку под простыню, как делала всегда, когда сбегала ночью: не чтобы изобразить, что я в постели, а чтобы помешать малышу Уильяму скатиться во сне с кровати. Он спал очень беспокойно. Мэри Элла тоже: иногда я будила ее своим вставанием, хотя производила не больше шума, чем бабочка. До ее бодрствования мне не было дела: она знала, куда я иду. Не знала одна Нонни. Все эти годы, почти всю жизнь, я убегала, радуясь, что Нонни из пушки не разбудишь. Пусть хоть весь дом сгорит – она все равно не проснется. Это было мне на руку: я должна была прокрасться мимо старого дивана в гостиной, на котором она спала. В этот раз в темноте ее было не разглядеть, но она так громко храпела, что трясся шаткий пол – я чувствовала это босыми ступнями.

Я выскочила из дома в одной ночной рубашке. В более прохладную погоду я либо одевалась перед уходом, либо ложилась одетой, но эта ночь была такой душной, что о шортах и рубашке даже подумать было страшно: ткань сразу прилипла бы к потному телу. Покидая дом с фонарем в руке и устремляясь по тропинке к ручью, я наслаждалась прикосновением тонкой ткани. Ветерок задирал рубашку, я чувствовала себя голой и не могла дождаться встречи с Генри Алленом.

На самом деле фонарь был мне ни к чему: достаточно было луны, освещавшей дорогу, которую я знала наизусть. Вокруг благоухала жимолость, и я, как всегда, сорвала несколько цветущих побегов. Я бегала по этой тропинке по ночам с самого детства. Раньше мы с Генри Алленом боялись леса: населяли его разными чудищами и пугали друг друга рассказами про привидения. Возбуждение осталось, только теперь оно было совсем другого рода.

Генри Аллен уже был на месте: сидел на мшистом берегу со своим неизменным транзистором, по которому Элвис Пресли пел «Now or never»[3 - Песня «Now or never» была записана Элвисом Пресли в 1960 г.]. Он уже расстелил колкое шерстяное одеяло, и я растянулась на нем. Генри Аллен был копией своего отца в молодости: тот же рост, та же стройность, та же темная шевелюра. Правда, Гардинер-старший был кареглазым и носил очки, а у его сына глаза были голубые, и в очках он не нуждался. Вечно ему на глаза падали волосы, так было и сейчас. Мне нравилось убирать волосы с его лба. Годился любой повод, лишь бы до него дотронуться. Неудивительно, ведь я была в него влюблена.

– Я принес тебе вишневый пирог нашей Дезире. – Он посветил своим фонариком на тарелку в вощеной бумаге.

– Она его не хватится?

– Просто решит, что я добрался до пирога. Тут много: хватит и для тебя, и для Мэри Эллы, и для Нонни. Может, и вашему Уильяму останется, если потоньше порезать.

– Ты такой славный! – умилилась я. – Только Нонни нельзя. Придется спрятать. Она уже слопала банановый пудинг, который прислал твой папа.

– Да, я забыл про ее сахар.

Я заметила на одеяле большую плоскую коробку.

– Что там у тебя? – Я направила на коробку луч своего фонаря.

– Новая книга про Калифорнию, – ответил он, и я увидела, что никакая это не коробка.

– Ты побывал в передвижной книжной лавке? – Он никогда их не пропускал, как ни трудно было вырваться из дому в страду.

– Конечно! – Он осветил фонариком обложку.

– Никогда не видела таких огромных книг! – Я погладила глянцевую суперобложку. На ней красовались скалы, море, все тонуло в тумане. Вид был загадочный и чудесный, мне так туда захотелось – прямо до тошноты! Графство Грейс тоже красивое – одних деревьев сколько, поля меняют цвет в зависимости от времени года, но до Калифорнии нашим краям, ясное дело, как до луны.

– Иди сюда! – позвал он, переворачиваясь на живот. – Давай покажу.

Я плюхнулась на живот рядом с ним. Он открыл книгу и стал светить фонариком на страницы. В жизни не видала такой красотищи! Генри Аллен побывал в Калифорнии в восьмилетнем возрасте и с тех пор твердил, что никогда этого не забудет и обязательно когда-нибудь туда переселится. Лишь бы убраться подальше от нашего графства! Он говорил, что здесь ему душно. Мне тоже было знакомо это чувство. Иногда я вставала утром с ощущением, что в легких совсем нет воздуха. У нас была мечта: пожениться и зажить семьей в Калифорнии. Я не знала в точности, когда она зародилась. Кажется, мы мастерили в лесу луки и стрелы и сами не заметили, как в разговоре всплыла женитьба. Больше всего на свете я любила мечтать, как заживу в прекрасной Калифорнии с Генри Алленом в роли его жены и как мы будем каждый год возить наших детей в Диснейленд. Эта мечта помогала мне в самые тяжкие дни. Медсестра Энн сказала, что мне нельзя заводить детей из-за моих припадков, хотя они вроде бы прекратились. Я давно перестала принимать лекарства и отлично себя чувствовала, поэтому не беспокоилась об этом.

– Вот мост Золотые Ворота. – Генри Аллен посветил на огромный оранжевый мост, выступавший из тумана.

– В Калифорнии часто бывает туман, – заметила я, вручая ему цветок жимолости.

– Чаще там, в Сан-Франциско. – Он вынул из цветка серединку и всосал из нее мед. – Красиво, правда?

– Ты ходил по этому мосту?

– Нет, но когда-нибудь обязательно по нему пройду. Ты тоже. – Он толкнул меня плечом, и я хихикнула.

По радио завели песенку «Крохотный супермини-бикини в желтый горошек»[4 - «Itsy Bitsy Teenie Weenie Yellow Polka Dot Bikini» – шуточная песенка-хит о том, как девушка стесняется показаться на пляже в бикини. В 1960 году ее исполнил Брайан Хайланд (1943), а затем перепела на французском и итальянском языках Далида.], и мы оба прыснули. Эта песенка неизменно нас смешила.

– На калифорнийском пляже ты могла бы щеголять в бикини, – сказал он.

– Как туда доберешься без машины? – спросила я. Генри Аллен иногда водил один из отцовских пикапов, но не могли же мы на нем уехать!

– Раз мы мечтаем о жизни в Калифорнии, то ничто не мешает нам помечтать об автомобиле, – сказал Генри Аллен и перевернул страницу. На новой фотографии была ярмарка. Люди уплетали хот-доги и крутились на чертовом колесе. Вдали виднелся океан.

– Помню, однажды твой отец повез меня, тебя и Мэри Эллу на ярмарку штата. А ты помнишь?

– Никогда не забуду, как меня затошнило на «русских горках»! – фыркнула я.

– Все равно хорошие были деньки! Чего только твой папа не придумывал! Помнишь, как он возил нас и Джорданов за сеном?

Я что-то проворчала в ответ. Мысли об отце нагоняли на меня грусть.

– Он сделал это просто так, для удовольствия. Я хочу быть таким отцом, как он, а не как мой отец. От моего веселья не дождешься. Одна работа на уме!

Мне Гардинер-старший нравился, и мне не хотелось, чтобы Генри Аллен судил его слишком строго.

– Может, с моим папой потому было так весело, что тогда мы были еще малы, чтобы заставлять нас работать?

– Может быть, – согласился Генри Аллен. – Но все равно я лучше помню свое детство с ним, чем с родным отцом.

Как это мило с его стороны, подумалось мне. Я прижалась щекой к его плечу.

– Ему бы понравилось, что мы вместе, – сказала я. Я обратила внимание, что он не упоминает мою мать. Кому нужна такая мать? Я указала на книгу.

– Что на следующей странице?

Так мы
Страница 9 из 20

пролистали всю книгу. Там были деревья, развесистые, что твоя табакосушильня, затянутые туманом скалы Биг-Сур, камни посреди океана, на которых отдыхали тюлени и большие черные птицы. И даже пальмы. Как в одном месте могло уместиться столько красоты? Он переворачивал страницы, и у меня в груди нарастало нетерпение. Мне хотелось попасть внутрь этой книги, хотелось этой замечательной жизни. По словам Генри Аллена, в Калифорнии все богачи, у всех собственные бассейны. Я размечталась, что Калифорния находится рядышком с нашим графством, что прямо завтра я смогу там побывать…

– В каком месте ты хочешь жить? – спросил меня Генри Аллен.

– В любом.

– Нет, серьезно. Давай выберем среди этих фотографий лучшее местечко.

– Где-нибудь у воды.

Он опять стал листать книгу.

– Здесь! – остановила я его, ткнув пальцем в одинокое деревце на утесе над океаном. – Самое место для нас!

– Монтерей, – прочел он. – Направление выбрано: Монтерей, Калифорния.

– А ты? Где бы хотелось жить тебе самому?

– Там, где ты.

У меня перехватило дыхание.

– Что, если я застряну здесь, Генри Аллен? Что, если мне отсюда не вырваться?

Мы с ним договаривались доучиться в школе и сбежать. Мне оставалось ждать этого три года, а ему два. Правда, я не понимала, как я смогу бросить Мэри Эллу, Нонни, малыша Уильяма. Без меня у них все пойдет наперекосяк. Мне вдруг стало очень грустно. Ничего у нас с Генри Алленом не было, кроме нашей мечты. Мы старались обходить молчанием вопрос «когда», занимаясь только темой «где».

– Ничего… – Он обнял меня и прижал к себе. – Скоро обязательно что-нибудь придумаем.

– В Калифорнии есть табачные плантации? – спросила я, возвращаясь к мечтаниям. – Надо же где-то работать.

– Только не в поле! – сказал он. – Найдем что-нибудь получше.

– Что это будет?

– Еще не знаю. Главное, чтобы ты не портила себе руки, а я не надрывал спину.

– Мне хочется стать учительницей, – сказала я.

– Для этого нужно учиться в колледже.

Я застонала. Лишних три года учебы – вот ужас! Но пока что я не собиралась из-за этого горевать.

Генри Аллен повалился на спину и притянул меня к себе. Через мгновение он замер.

– На тебе ничего нет!

– А вот и есть! Ночная рубашка, не видишь, что ли?

– А под ней?

– Просто я.

– Ну и как мне себя контролировать, когда ты явилась ко мне голая?

Я опять засмеялась.

– Мне кажется, ты уже давно себя не контролируешь.

Его теплые ладони очутились под моей ночной рубашкой, заскользили по моим бедрам, а я нагнулась и поцеловала его. Поцелуй был долгим и нежным, как он любил. Когда мы с Генри Алленом сделали это в первый раз, меня пробил испуг. Чего я только тогда не боялась! Что наша дружба изменится, и мы ничего не сможем с этим поделать. Что я стану такой же, как Мэри Элла. Но нет. Это только еще больше нас сблизило. И он обещал, что судьба Мэри Эллы меня не постигнет. Он всегда успевал вовремя из меня выйти, как ни трудно это для него бывало. Он очень обо мне заботился.

Весь день я переживала за других. Не пора ли Нонни начать колоться от диабета? Когда Уильям скажет что-нибудь еще, кроме «мама»? Не останется ли он дурачком, над какими потешаются другие дети? Не нагуляет ли себе Мэри Элла новых бед? Одни беспокойства! Но когда я оказывалась с Генри Алленом, вот как сейчас, когда он стягивал с меня через голову ночную рубашку и прижимался ко мне всем телом, такой нежный, такой заботливый, я обо всем забывала. Оставались только мы с ним и наши мечты о будущем.

5

Джейн

– Мы ждем вторую пару, – сказал белокурый капитан нашего катамарана, расправив паруса. Мы провели на Гавайях уже пять дней, и никогда еще я так не загорала, никогда не испытывала такого счастья. Никогда не была так влюблена. Я сидела на скамейке катамарана рядышком с Робертом и ждала, держа его за руку. После свадьбы мы никак не могли перестать друг к другу прикасаться. Мы уже посвятили целый день плаванию с ластами и с маской, а также попыткам научиться балансировать на волнах на длинных тяжелых досках для серфинга, а теперь предвкушали романтическую прогулку на закате. Пока что катамаран находился одной половинкой на воде, другой – на девственно-белом пляже.

Я припала губами к теплому плечу Роберта, вдыхая запах лосьона для загара. Всю неделю я не могла им насытиться. Будь моя воля, я бы сбежала в номер, чтобы насладиться еще несколькими часами в его объятиях. У нас было собственное маленькое бунгало у самого пляжа: там было так романтично заниматься любовью под шум волн, набегающих на берег, под вентилятором, дарящим блаженную прохладу!

Прошлой ночью он сказал, что я слишком наслаждаюсь любовью.

– Я не жалуюсь, – быстро добавил он с улыбкой, – просто это как-то необычно.

– Откуда ты знаешь, что обычно для большинства девушек? – спросила я. – Или вы с друзьями это обсуждаете?

– Нет, – заверил он меня, – конечно нет! Ты меня удивила, вот и все.

Еще его удивило, что после первой брачной ночи у меня не пошла кровь. Я тоже не поняла, почему так вышло. Разве не у всех девушек первый раз сопровождается кровотечением? Я испугалась, как бы он не подумал, что он у меня не первый. Первый-первый, пусть не сомневается!

– Должно быть, это они, – сказал Роберт, указывая на бегущую через пляж парочку.

– Здравствуйте! – сказал мужчина, помогая своей спутнице устроиться в катамаране. Хватило одного словечка, чтобы я расслышала выговор янки.

– Надеюсь, мы вас не задержали, – сказала женщина.

– Вовсе нет. – Роберт встал и пожал мужчине руку. – Будьте как дома. – Он указал на длинное сиденье, где хватало места для четверых. Они сели, женщина оказалась рядом со мной. Капитан прыгнул на песок, легко оттолкнул катамаран в воду, запрыгнул на борт – и вот мы уже скользим прямиком на оранжевое закатное солнце.

Попутчики, Брюс и Кэрол, ньюйоркцы, праздновали в Гонолулу десятилетнюю годовщину своей свадьбы. Благодаря их энергичной говорливости мы уже через три минуты узнали, что Брюс – биржевой брокер, а Кэрол – президент PTA. Оба были горячими поклонниками Джона Кеннеди[5 - Джон Фицджеральд Кеннеди (1917–1963) – американский политик, тридцать пятый президент США.], и мы высказали надежду, что на выборах в ноябре он заткнет за пояс Никсона. То есть надежду высказала я, а Роберт промолчал. Я догадалась, что его раздражает эта тема, когда он вдруг спросил:

– Ну и чем вы занимаетесь на острове?

Вопрос прозвучал неожиданно, застигнув Брюса и Кэрол врасплох. Я пришла на помощь Роберту, зная, что он не любит разговоров о политике.

– Мы, например, этим утром осваивали серфинг.

– Правда, чудесно? – подхватила Кэрол. – У нас это было вчера. У меня получалось ужасно, зато Брюс словно родился на доске.

– Жаль, что досок нет на пляже Джонс, – посетовал Брюс, ободрав меня своим акцентом, как наждаком.

– Расскажи им, чему посвятили сегодняшнее утро мы, – попросила Кэрол, толкая мужа локтем.

– Мы ныряли с аквалангами! – провозгласил Брюс. – Самый захватывающий опыт в моей жизни!

– А мы плавали с маской, – сказала я. – Вот ты в обычном мире, а через мгновение, опустив голову, переносишься в совершенно новую Вселенную!

– Согласен! Это то же самое, только в сто раз лучше, – подхватила Кэрол. – Прямо чувствуешь себя рыбой!

– А клаустрофобии
Страница 10 из 20

не возникает? – осведомился Роберт.

– К этому быстро привыкаешь, – ответил Брюс. – Сначала нам дали урок в бассейне. Хотите скажу, как зовут парня, который нас учил?

– Обязательно! – воскликнула я. – Ужасно хочется попробовать.

Я почувствовала, что Роберт относится к этому с меньшим энтузиазмом, но Брюс уже достал из кармана блокнот и записал на листке имя инструктора.

– А вы чем занимаетесь? – обратился он к Роберту, отдавая ему листок.

– Я врач, – сказал Роберт. Наши спутники вытаращили глаза. Я знала, какие мысли посетили этих северян: для них странно, что у южанина хватило мозгов, чтобы стать врачом.

– Педиатр, – уточнила я. Мне очень хотелось продолжить, поведать, как он зашивал страшную рану на ноге у маленькой девочки, отвлекая ее смешными шутками, какой он отзывчивый, как одну субботу в месяц бесплатно работает в больнице для бедных. Но ему моя откровенность не понравилась бы.

– Вот это да! – ахнула Кэрол.

Брюс уперся локтями в колени и подался к Роберту.

– У нашего сына никак не заживет порез на лодыжке, – начал он. – Наш педиатр пробует то одно, то другое, и все без толку…

Почти весь предзакатный круиз Роберт давал безвозмездную медицинскую консультацию с серьезным выражением на красивом загорелом лице, а Брюс с Кэрол впитывали каждое его словечко. Я буквально лопалась от гордости за своего мужа.

После круиза мы с Робертом ужинали у бассейна, перед своим бунгало. Мы сидели рядышком перед огромным блюдом рыбно-мясного ассорти пупу.

– Мне так хочется нырнуть! – сказала я, лакомясь креветкой на бамбуковом шампуре.

Роберт поежился.

– Ты серьезно?

– Представляю, какая там красотища!

– Разве стоит из-за этого рисковать? Вдруг утонешь или легкое лопнет?

Я со смехом впилась зубами в колечко ананаса.

– Ты слишком драматизируешь!

Он забрал у меня колечко ананаса, поцеловал, накрутил себе на палец мой локон.

– Ты заставляешь меня волноваться, не староват ли я для тебя.

– Глупости! – Наши девять лет разницы казались мне чепухой. Почему это должно его тревожить?

Он оставил в покое мои волосы и сказал с улыбкой:

– Хочешь нырнуть – нырнем. Не хочу лишать тебя того, чего тебе хочется.

– Например, работы, – ляпнула я и сразу об этом пожалела. В первый понедельник после нашего возвращения с Гавайев мне предстояло приступить к работе, и Роберту это не очень нравилось. Он поднял ладонь, чтобы пресечь мою болтовню.

– Хочешь – попробуй. Я уже тебе говорил, не надо снова и снова к этому возвращаться.

– По воскресеньям я буду готовить, так что по вечерам в будни останется только разогреть, воспользовавшись духовкой. – Мы предполагали, конечно, нанять горничную, но не для готовки. – Я буду обязательно возвращаться вовремя, чтобы все успеть.

Жены всех его друзей в Рейли ждали мужей по вечерам, чистенькие и причесанные, у накрытого стола.

– Дело вовсе не в еде. – Он подцепил на блюде что-то жареное и уставился на вилку, соображая, что это за невидаль. – Ты знаешь, что меня беспокоит. Если тебе так хочется работать, нашла бы себе что-нибудь… Даже не знаю, что. Но это неподходящая работа для моей жены. – Он положил вилку. – Одно дело – учительница или библиотекарь, как твоя мать. Ты бы все равно помогала людям, если тебе это так важно.

Я проглотила кусочек креветки.

– Мне всегда хотелось заниматься именно ЭТИМ.

– Надеюсь, тебе не придется иметь дело с цветными? – спросил он. – Для этого у них должны быть социальные работники из цветных.

Одна ложь между нами уже затесалась – пилюли, зарытые в мое белье в комоде бунгало. Я получила их у врача Глории, пообещавшего, что они позволят мне не забеременеть прямо в брачную ночь.

– Нет, у меня будут и темнокожие подопечные, – храбро сказала я.

– Но это неправильно!

– Почему, скажи на милость? Им тоже нужна помощь.

– У них должны быть свои социальные работники.

– Для меня это не проблема.

– Ты набралась радикальных идей в своей левой церкви, – сказал он. – Хорошо хоть, что наши дети не будут в нее ходить.

Я прикусила язык, не желая спорить. Некоторое время мы ели молча. Потом Роберт отхлебнул вина и вздохнул.

– Что я скажу своим друзьям? – спросил он, ставя на стол бокал.

– Насчет моей работы? – смущенно пискнула я.

– Ни у кого из них жены не работают. Они решат, что я недостаточно зарабатываю.

– Объясни им, что я упрямая, а ты так меня любишь, что не хочешь мне мешать. – Изображая беззаботность, я потянулась к нему, чтобы чмокнуть в щеку.

– Я скажу, что ты занимаешься благотворительностью. Это оно самое и есть, разве что за плату. – Он усмехнулся. – Разве сто восемьдесят пять долларов в месяц назовешь зарплатой?

Это меня задело.

– Для меня это немало, – возразила я.

Он поймал мою руку.

– Прости. Правда, прости! Я не хотел тебя обижать. Просто иногда ты меня пугаешь.

– Уверена, в опасные места меня не пошлют.

– Я не о работе. – Он положил мою руку себе на колени и зажал ее ладонями. – Послушай, дорогая, я люблю тебя такой, какая ты есть: упрямой и пылкой, понимаешь?

– Я не упрямая.

Он засмеялся.

– Еще какая! Сама сейчас в этом призналась. Вот и хорошо. Я тебя люблю, но теперь ты моя жена, так что изволь вне стен нашего дома сдерживать свой нрав.

– Это как?

– Я хочу, чтобы ты нравилась окружающим, Джейн, только и всего. Для моей карьеры важно, чтобы от нас не шарахались.

– Что от меня требуется?

– Будь собой, но… стань немного более смирной. Не обсуждай политику, как сегодня на катамаране. Только разговоров о поддержке Кеннеди мне не хватало! Тем более в клубе.

– Но ведь я за него.

– Брось, Джейн, это же смешно!

– Да, я за него. Потому что он за простых людей.

– Но за чей счет? – Он отпустил мою руку и выпрямил спину. – Это и есть упрямство. Ты говоришь такие вещи только с целью меня позлить.

– Честно, я думаю, что он – наилучший выбор.

Он вздохнул.

– Что мне с тобой делать?

– Если тебе это так важно, я не буду говорить об этом в присутствии твоих друзей.

Я и так смущалась его коллег-врачей, смотревших на меня как на ребенка. Мы обычно видели их в загородном клубе; сколько бы лет я ни пробыла женой Роберта, мне можно было не мечтать там освоиться, и я знала, что все это понимают. Другие жены сначала были ко мне дружелюбны, но, поняв, что я от них отличаюсь – не их возраста и из другого социального класса, – утратили ко мне интерес. Роберт говорил, что дело во мне самой. Я не старалась вписаться – что ж, наверное, он прав. Теперь, когда он запретил мне говорить с его друзьями о своей работе, а еще о политике, мое положение дополнительно ухудшалось.

– Ладно, – сказала я, – если меня спросят, что я думаю про выборы, прикинусь дурочкой. Но мне хотелось бы быть честной хотя бы с тобой. – Я отвернулась, вспомнив про противозачаточные. Мне ли рассуждать о честности? Роберт хотел, чтобы мы зачали ребенка прямо в медовый месяц, а я помалкивала.

– Политика и религия, – сказал Роберт, как будто я ничего не говорила. – Вот две вещи, которые мы не обсуждаем на людях.

– Я уже обещала. При твоих друзьях я буду осторожной. – И тихо добавила: – Но, Роберт, ты же знал, какая я, до того, как сказал «согласен».

– Верно. – Он притянул меня к себе и поцеловал в кончик носа. А я думала о том, знаю ли на самом
Страница 11 из 20

деле, какой он.

6

Айви

Первой песню, как водится, затянула Лита Джордан. Мы с ней как раз только принялись за первый тюк табачных листьев: стали привязывать их к длинным шестам для сушки. «Долго ждать пришлось, но перемены близко», – запела она чистым голосом, совсем как птица, приветствующая солнышко туманным утром. Песня отозвалась эхом от железной крыши навеса, где мы с ней работали, и пошла гулять по полю, где вкалывали Эли и Дэвил, ее старшие сыновья, Генри Аллен и поденщики, долетала до дороги Дохлого Мула. Не знаю, почему ее пение так брало меня за душу. Этому голосу полагалось звучать в церкви. Однажды в детстве, проходя мимо методистской церкви, я услышала доносившийся оттуда женский голос и сказала: «Это Лита». «Не всякая цветная певица – Лита», – возрази-ла Нонни. Но я была уверена, что это она.

Она пела и шуточные песенки, от которых мы покатывались со смеху. Больше всего мы любили «Дырку в ведре» и песенку про старуху, проглотившую муху, но Лита понимала, что начинать день надо именно с этой песни. Другие цветные девушки, которых мистер Гардинер каждый день привозил в поле, стали подпевать, я тоже не удержалась. Слова знали все. Было весело смотреть на Нонни: она тоже запела, а потом спохватилась и умолкла. Решила, наверное, что это ненавистная ей негритянская музыка. А по мне иногда стоит уступить чувству, дать себе волю.

Нонни уже не могла подолгу стоять, поэтому немного работала у стеллажа, а потом уходила домой отдохнуть, и так несколько раз за день. За малышом Уильямом нужен был глаз да глаз: он путался у нас под ногами вместе с младшим сынком Литы, трехлетним Родни. Тот был славным, только лип к Уильяму, как к леденцу, и вместе они могли здорово напроказничать. Приходилось все время за ними следить.

Я взмокла в клеенчатом фартуке, но его нельзя было снимать, пока на табаке не высохнет роса, иначе не избежать зеленой табачной крапивницы, как было прошлым летом. Фартуки надевали все, особенно поутру, кроме пятнадцатилетнего сына Литы Эвери, таскавшего в сушильню корзины, а потом развешивавшего связки листьев. Он был моим ровесником, но выглядел старше. Все трое старших сыновей Джорданов уже смахивали на взрослых мужчин. Эвери был рослый и сильный и вполне мог бы работать в поле с братьями, если бы не плохое зрение: даже в своих толстых очках он бы не различил, какие листья табака уже можно срывать, а какие надо оставить на солнце еще на несколько дней. Он терпеть не мог работать у стеллажа, но ему нравилось, что рядом Мэри Элла, одна из подавальщиц. Иногда он даже ей помогал: они вместе брали со стеллажа три-четыре листа и передавали мне или Лите. Думаю, его привлекало молчание Мэри Эллы: она не пела с остальными и не болтала. Она вроде бы воплощала покой, так ему необходимый: вечно его задирали братья и ребята в школе для цветных. Иногда, оглядываясь, я видела, как они с Мэри Эллой тихо переговариваются, и вспоминала, что моя сестрица, при всех своих странностях, может быть приятной девушкой. В общем, Мэри Элле было не до пения. Я была уверена, что ее мысли бродят где-то в поле. Весь женский пол, включая меня, вглядывался в поле, высматривая там своих мужчин – Генри Аллена, Эли, Дэвила, поденщиков, – то и дело нагибавшихся, чтобы отрывать листья от высоких стеблей табака и складывать в салазки.

Выпадали дни, когда сплетни вспыхивали раньше песен. А бывало, мы принимались сетовать на жару или громко ругаться на машины, заменяющие на некоторых фермах людей. Это волновало главным образом Литу, ведь ее сыновья трудились в поле, где машины могли бы обогнать их в два счета. Но где машинам угнаться за женскими пальцами, где им научиться крепить табачные листья к длинным шестам!

Цветным поденщикам нравилось работать на мистера Гардинера. Он платил им столько же, сколько белым, да еще ближе к полудню угощал всех нас сэндвичами с сыром пимиенто, приготовленными Дезире. Обедать мы уходили домой: там соскребали с себя смолу и лопали как в последний раз. Джорданы тоже тащились домой, в свой домик вроде нашего, только по ту сторону табачного поля, на открытом месте. В это время года я считала, что нам везет из-за тени, но зимой они, наоборот, грелись на солнышке, а мы замерзали чуть ли не до смерти. Мне нравилось у них бывать: уж больно вкусно там пахло едой. Даже если я заглядывала к ним сытой, у меня сразу начинали течь слюнки. Нюх подсказывал: под этой крышей орудует мама. Там чувствовалось присутствие человека, окружающего всех остальных своей заботой. У меня в доме никогда не пахло так, как у Джорданов, даже когда мы готовили что-то вкусное.

Остальные цветные работники обедали за столами вокруг дома Гардинеров. Случалось, мистер Гардинер приглашал нас – меня, Нонни и Мэри Эллу – поесть внутри с ним и с Генри Алленом. Мы с Генри Алленом всегда вели себя так, словно едва знакомы, когда вместе обедали, старались не смотреть друг другу в глаза из страха, что нас разберет смех. То же самое происходило, когда по утрам в воскресенье они подвозили меня в церковь. Нонни и Мэри Элла после рождения Уильяма стеснялись бывать в церкви, а меня Гардинеры брали с собой. Мы с Генри Алленом устраивались на заднем сиденье их старого «Форда» как можно дальше друг от друга и делали вид, что не знаем друг друга по именам. Мне нравилось, что никому невдомек, что я знаю этого парня буквально как облупленного, вдоль и поперек. Гардинеру-старшему это пришлось бы не по нраву: я была на его земле арендатором, не более того.

– Не зевай! – сказала мне Лита тихо, так, чтобы Нонни не услышала и не заорала на меня. Я связывала листья не так шустро, как раньше, потому что следила за Мэри Эллой. Нельзя было, чтобы она загляделась на кого-то из парней, тем более из взрослых мужчин, вкалывавших в поле: от этого у нее в башке могли завестись опасные мысли.

Потом Лита запела «Ступай, скажи это на горе», а мы стали ей подпевать. Эту песню Нонни любила, поэтому тоже не удержалась и заголосила во все горло, хотя голос у нее был теперь совсем не тот, что прежде. Помнится, в раннем детстве я очень любила слушать ее пение. От ее гимнов дрожал весь дом. Это было еще до того, как все пошло не так, когда у нее еще не было ни диабета, ни ревматизма, когда с нами жили мама и папа, а в страду мы с Мэри Эллой носились с Генри Алленом и с младшими Джорданами, швыряясь друг в дружку рогатыми гусеницами, и ужасно важничали, если могли заработать пару грошей подбором опавших табачных листьев. Всех нас, белых и цветных, сплачивали игры и труд, мы не различали цвета кожи. Но однажды – мне тогда было десять лет – Эли занес в лавку Гардинеров пакет для миссис Гардинер, и я спросила его в присутствии других покупателей: «Хочешь пойти рыбачить?» Тут Нонни схватила меня за руку и так сильно ущипнула, что я потом месяц ходила с синяком.

«Не смей с ним болтать!» – прошипела она мне в ухо. Можно было подумать, что бывал хотя бы один день, когда бы мы с Мэри Эллой с ним не болтали! Но Эли понял и даже на нас не взглянул: сделал вид, что ничего не слышал. Он-то уже уяснил то, что нам еще только предстояло усвоить: что цветные и белые на людях держатся отдельно. Особенно цветные ребята и белые девочки. В тот день мы получили урок. Дома мы могли дружить, но для внешнего мира мы должны были оставаться друг
Страница 12 из 20

другу чужими.

Я смотрела, как работает Лита. Она поглядывала в поле, как и мы, и я не могла не предположить, что кто-то из мужчин, гнущих там спину, – близкий ей человек. По-настоящему близкий. Уж не отец ли Родни? Болтали, что у нее все дети от разных отцов. «Не могут держать себя в узде, – втолковывала нам Нонни. – Как были, так и остались зверями из джунглей». Но Лита совсем не напоминала мне зверя. Я завидовала всем ее сыновьям: у них была мать, на которую они могли положиться.

После обеда было до того жарко, что малыш Уильям раскапризничался хуже мула: то падал в грязь, то лез к нам и даже бил по рукам, требуя внимания. Все мы уже измаялись и измучались от жажды, и я не могла дождаться, когда Гардинер принесет нам попить. Уильям припустил к ведру с водой у сушильни и потянулся за черпаком из зеленой тыквы. Нонни бросилась за ним с неожиданным проворством и схватила за руку.

– Это черпак для цветных! – С этими словами она протянула ему половинку желтой тыквы, которой пользовались мы. Он так заверещал, что заглушил пение.

– Хватит! – сказала Нонни. – Увожу его домой.

И она потащила мальчонку по пыльной дороге. По пути он без устали дергал ее за руку и болтал ногами в воздухе.

Потом из-за сушильни появился мистер Гардинер.

– У меня не хватит на всех сырных крекеров, – обратился он ко мне. – Принеси из лавки новую коробку.

Я удивилась: обычно он никого из нас не посылал в лавку, потому что все работники были наперечет. Он так внимательно на меня смотрел, что я опустила глаза и притворилась, что счищаю с рук смолу. Когда он так ел меня глазами, я начинала бояться, что он знает про нас с Генри Алленом.

– Чего это ты краснеешь? – спросил он меня. – Давай без солнечных ударов!

– Все хорошо, сэр, – ответила я. – Я мигом, одна нога здесь, другая там.

Я подняла из пыли свой велосипед и покатила в лавку. Я гадала, как поступил бы Гардинер, узнай он про меня и своего единственного сына. По словам Генри Аллена, родители ему твердили: «Никаких девушек, пока не окончишь школу!» Но кто из парней обращает внимание на такие предостережения?

Я ехала по дороге Дохлого Мула, потому что лавка стояла как раз на ее углу. «Лавка» – громко сказано: просто старая деревянная халупа с надписью «Магазин Гардинеров» на щитке, причем «Маг» в первом слове почти стерлось. Внутри старательно крутился вентилятор. Передо мной стояли цветная женщина и белый парень, пришедшие с той же целью, что я: за дневным перекусом для работников в поле. Из-за прилавка мне помахала рукой миссис Гардинер.

– Привет, Айви! Разве ты не работаешь в сушильне?

– Мистер Гардинер прислал меня за крекерами.

– Наверное, ему нужна целая коробка?

– Да, мэм, так он и сказал.

– Сейчас принесу. Возьми что-нибудь выпей. Жарковато нынче для езды!

– Верно, мэм, – согласилась я, шагнув к холодильнику, чтобы достать банку пепси-колы. Будь моя воля, я бы простояла над холодильником весь день, наслаждаясь прохладой. Вместо этого я поторопилась захлопнуть крышку. Не хватало, чтобы на меня орали, что я слишком долго держу его открытым. Хотя кому было на меня орать? Не пареньку же, которого я знала по школе? И не цветной – она никогда не поднимет голос на белую. А у миссис Гардинер не было привычки повышать голос. «Она святая, – всегда учила меня и Мэри Эллу Нонни. – Образцовая христианка! У нее можно многому научиться».

Когда я вернулась со своей баночкой к прилавку, она уже притащила коробку «Нэбс». От одного взгляда на коробку у меня слюнки потекли. Со времени обеда я, оказывается, успела проголодаться.

– Как нынче дела в сушильне, Айви? – спросила миссис Гардинер, кладя коробку в бумажный пакет. Как она была хороша! Кожа белая-белая, на ферме такой ни у кого больше не было. Узел мягких черных волос блестел на затылке. Глаза синие, как у Генри Аллена. Назвать ее красавицей мешал только ужасный шрам от затылка до подбородка. На него неприятно было смотреть, но стоило ей улыбнуться – и шрам забывался.

– Все в порядке, мэм, – ответила я. – Людей немного не хватает, а так все хорошо.

– Приятно слышать. – Она отдала мне пакет и наклонилась. – Иногда бывает полезно охладиться. Можешь приходить и засовывать голову в холодильник. – Она улыбнулась, я ответила ей тем же.

– Я так и сделаю. Спасибо.

Я запихала пакет в корзину на своем велосипеде, допила пепси, села и покатила обратно на ферму, вспоминая ее слова и восхищаясь ее добротой. Казалось бы, она вправе плохо относиться к нам с Мэри Эллой, так ведь нет! Хотя никто ее за это не осудил бы, потому что шрам у нее на лице – дело рук нашей матери.

7

Джейн

Шарлотта Веркмен ездила на удивительно пыльном «Шевроле» 1954 года. Выехав из Рейли, мы опустили окна. Начался мой первый рабочий день. Я умудрилась опоздать на 20 минут, потому что заблудилась. Ни за что не догадалась бы, что управление социальной помощи графства Грейс расположено над прачечной самообслуживания! Пол его четырех комнатушек дрожал от работавших внизу стиральных машин.

Первые две недели, пока я буду привыкать, мне предстояло делить кабинет с Шарлоттой. Она представила меня директору Фреду Прайсу, высокому лысеющему мужчине, предвкушавшему, похоже, скорый выход на пенсию, и другим сотрудницам: мрачной пожилой Гейл, с виду страшно уставшей от работы, и молодой хохотушке Поле. Мне показалось, что мы с Полой немного похожи: обе кареглазые блондинки; я обрадовалась тому, что она моя сверстница. Она, похоже, тоже была вдохновлена и засыпала меня вопросами: где живу, замужем ли, кто по диплому – социальный работник? Сама она специализировалась в английском языке, но считала, что от этого нет никакого проку.

Гейл была примерно одного возраста с Шарлоттой. Она поприветствовала меня усталой улыбкой, как будто за долгие годы привыкла к новым сотрудникам и не видела в их появлении совершенно ничего нового. Она была очень бледной, что особенно бросалось в глаза из-за коротких черных волос и ярко-красной помады, от которой морщины вокруг рта показались еще глубже. Она стала рассказывать Поле и мне об одной своей подопечной, недавно овдовевшей и пожелавшей передать пятерых своих детей в приемные семьи, но тут Шарлотта позвала меня к себе, чтобы вручить толстое руководство с правилами и инструкциями. «Это на случай ночной бессонницы», – сказала она с улыбкой.

Теперь я сидела в ее машине с новым портфелем в ногах и с сумкой на коленях. Я очень надеялась, что она свернет на запад, а не на восток, не на Ридли-Род.

Она все же повернула на восток, и у меня екнуло сердце. «Все будет хорошо», – успокаивала я себя. Шарлотта рассказывала о зонах моей ответственности, но я слушала вполуха. Вспоминалось, как я ездила здесь раньше, в куда более счастливые времена, когда мы с Терезой были детьми и родители возили нас на пляж. На память пришли слова матери: «Здесь родина Авы Гарднер». Тереза, сидевшая рядышком со мной на заднем сиденье, сказала: «На самом деле она из Брогдена». Я ее лягнула, отец спросил, откуда она знает, и Тереза прикусила язык, потому ей не дозволялось читать журналы про кино. По ее мнению, Ава и Фрэнк Синатра были непревзойденной супружеской парой. Узнать про их развод Терезе было не суждено. Как и о многом другом.

– Куда мы едем? – спросила я с деланой
Страница 13 из 20

беспечностью, только сейчас поняв, что в графстве Грейс мне придется тяжелее, чем я раньше воображала.

– Думаю, мы начнем с семьи Джордан. Обычно я навещаю заодно с ними Хартов – они почти соседи, но сегодня вряд ли хватит времени на тех и других, потому что я, то есть мы, – она с улыбкой покосилась на меня, – должны еще забрать одного пожилого мужчину и отвезти его к полудню к врачу. Кроме того, сейчас убирают табак, значит, все, наверное, в сушильне. Надеюсь застать дома Литу Джордан – ей пора готовить обед для сыновей. – Она опять взглянула на меня. – Это их главный прием пищи за день.

Мы проехали мимо плаката Ку-клукс-клана. Он казался еще больше, чем в тот страшный день два года назад. Красный фон, всадник в капюшоне на белом коне с горящим крестом. «Вступайте в Соединенные кланы Америки и поддержите их. Боритесь с интеграцией и с коммунизмом!» Рядом с плакатом росли высокие ладанные сосны, то и дело мне снившиеся. Мы в один миг миновали и плакат, и сосны. Я облегченно перевела дух. Сама не знала, что сидела затаив дыхание.

– Ава Гарднер – здешняя уроженка, – сказала Шарлотта.

– Да. – Я мысленно улыбнулась и не стала с ней спорить. – Вы смотрели «На пляже»?

– В этой картине она потрясающая! Хотя сам фильм вгоняет в тоску.

По обеим сторонам от дороги простирались табачные плантации, зеленое море, в котором трудились люди – главным образом цветные, хотя попадались и белые. Всех их нещадно жарило солнце. В машине были опущены все стекла, но я все равно обливалась потом. Трудно было представить, какая жара свирепствует у них в поле.

По пути нам попадались дома, дворики с деревцами и кустиками, велосипеды и грузовики. Большинство фермерских домов, которые я видела, были выкрашены в белый цвет и выглядели ухоженными. Потом мы съехали с Родни-Род на узкий проселок. Вокруг нас заклубилась пыль, но поднять стекла не позволяла жара. Теперь я поняла, почему машина у Шарлотты в таком виде. Моя через пару недель станет такой же пыльной.

Шарлотта взглянула на часы.

– Все в порядке.

Мы уже ехали по длинной аллее к белому дому с красной железной крышей. От дома во все стороны тянулись, насколько хватало глаз, табачные поля.

– Давайте-ка я расскажу вам про ваших подопечных.

– Они что же, живут здесь?! – удивленно спросила я, глядя на широкое парадное крыльцо. Разве не поразительно, что, живя в таком доме, можно нуждаться в пособии?

– Нет, не в этом доме. Сейчас сами увидите. – Она затормозила на обочине и выключила зажигание. Машина тотчас превратилась в раскаленную консервную банку. – Хозяин фермы – Дэвисон Гардинер. Не родственник Авы. – Она улыбнулась. – Пишется по-другому. Его семья обрабатывала эту землю на протяжении многих поколений. Ваши подопечные – Джорданы и Харты, живущие на его земле. Харты сейчас почти наверняка в табакосушильне, поэтому завтра или послезавтра мы вернемся сюда ближе к вечеру, и вы с ними познакомитесь. Сегодня и так полно дел.

– Хорошо, – согласилась я, гадая, насколько поздний час она имеет в виду. Мне придется, вернувшись, первым делом позаботиться об ужине. Роберт очень мило отнесся к тому, что я начала работать: даже купил мне портфель и пожелал удачи, целуя утром на прощание. Но накануне вечером он сказал, что работа, похоже, вдохновляет меня больше, чем уют в нашем чудесном новом – новом для нас – доме. Так оно и было. Дом и так был хорош. Я бы не возражала, если бы кто-то другой подобрал занавески и если бы обои в гостевой спальне остались немного выцветшими. Он пошутил, что я ненормальная женщина. То есть я надеялась, что это шутка.

– Джорданы живут вон в том доме. – Шарлотта показала на некрашеный домик в конце дороги под открытым небом. Я бы приняла его за служебную постройку, но, приглядевшись, увидела белье, сохшее на веревках, натянутых между домом и низенькими деревцами. Хотя служебная постройка тоже имелась – позади домика.

– В доме нет канализации? – спросила я.

Она посмотрела на меня терпеливо, как на ребенка, которому еще предстоит учиться жизни.

– Мало у кого из ваших подопечных есть канализация в доме, – ответила она. – У некоторых даже электричества нет. У миссис Джордан четверо сыновей и дочка. Шину, дочку, она пять лет назад отправила к родственникам на Север, так что остались одни мальчишки.

– Шестеро в таком маленьком домишке? – поразилась я. Возможно, вблизи дом окажется больше. Пока что он выглядел меньше столовой в моем новом доме.

– Именно так. Но, к счастью, больше у Литы детей не будет. После рождения ее последнего ребенка мне удалось записать ее в Евгеническую программу, хотя пришлось изрядно повозиться. Вы, наверное, не знаете, что это такое?

Я слышала слово «евгеника» единственный раз в жизни, и то в связи с нацистской Германией, поэтому даже не догадывалась, о чем она говорит.

– Честно говоря, нет. Мне на ум приходит Гитлер.

– Я вас умоляю! – Она весело засмеялась. – Немедленно выкиньте это из головы. У нас есть комиссия по евгенике, к которой мы обращаемся для стерилизации нуждающихся. Для многих из них это величайшая удача. Лита Джордан – хороший пример, но знали бы вы, чего стоило добиться от комиссии одобрения ее обращения!

– Она сама этого хотела?

– Еще как! Она устала рожать и уже думала, что этому пришел конец, но через несколько лет опять забеременела. О программе она узнала от подруги в церкви и стала меня умолять, чтобы я устроила ей стерилизацию.

– Почему это было так сложно?

– Она не отвечала их требованиям. Необходимо соответствовать хотя бы одному из трех. Например, быть умственно отсталой, продемонстрировать такой низкий уровень IQ, чтобы ее признали слабоумной. Вы знакомы с проверкой IQ? Каким он бывает?

Я попыталась хоть что-то вспомнить о проверке умственных способностей из лекций по психологии.

– Семьдесят?

– Верно. Чтобы претендовать на слабоумие, надо набрать меньше семидесяти. А у нее оказалось целых сто пятнадцать! Представляете? Большинство местной бедноты не дотягивает до нормального уровня, но эта женщина – другое дело, она могла бы управлять фермой. Она закончила среднюю школу для цветных в Ридли – серьезное достижение, учитывая среду, в которой она росла.

– Так она цветная!.. – Я почему-то представляла себе белую семью. Теперь требовалось исправить сложившееся у меня заочно представление о Лите Джордан и ее детях.

– Да, цветная. И слишком неразборчивая в связях. Пятеро детей – и в доме нет отца! Но неразборчивость – еще не причина для стерилизации, хотя некоторым социальным работникам удается это провернуть… – Она отвернулась от дома Джорданов и как будто задумалась. Я вернула ее к нашему разговору:

– Значит, умственная отсталость – это причина, а неразборчивость в связях – нет?

– Если удается доказать, что неразборчивая в связях женщина не в состоянии растить своих детей, то комиссия принимает дело на рассмотрение, но с детьми Литы Джордан все в порядке, Дэвисон Гардинер утверждает даже, что она – образцовая мать. Поэтому у меня были связаны руки. Две другие причины, в которых комиссия видит причину для стерилизации, – психическое заболевание и эпилепсия. Но к ней не относилось ни то ни другое.

– А как насчет предохранения от беременности? – Я вспомнила о своих пилюлях
Страница 14 из 20

и еще раз подумала, что мне с ними очень повезло.

– Медсестра из департамента здравоохранения, Энн Лэнг, по моей просьбе возила ей все, что только могла: презервативы, диафрагмы и прочее, но она все равно забеременела и произвела на свет своего младшего, Родни. Если мы получим доступ к новым противозачаточным пилюлям, то я буду прыгать до неба, вот только те из здешних, кому они больше всего необходимы, не так дисциплинированны, чтобы принимать их по схеме…

– Как же вы добились согласия от комиссии по евгенике?

– Я вспомнила правило «ста двадцати». Умножаешь ее возраст – тогда ей было тридцать три – на количество ее детей, и если произведение превышает сто двадцать, то ее можно стерилизовать. Пять раз по тридцать три – и пожалуйста! Я обратилась к комиссии, и после рождения Родни Лите сделали лигатуру труб – так называется перевязка фаллопиевых труб. Видели бы вы ее благодарность!

Я пригляделась к веревкам с бельем. Издалека трудно было разобрать, что на них сушится, но это не мешало представить, сколько Лите приходится трудиться в доме, полном мальчишек.

– Разве отец… то есть отцы не должны им помогать? Финансово?

– Посмотрите на это поле, Джейн!

Я послушалась – и вдруг увидела работающих на нем людей в новом свете. Теперь это были не безликие автоматы, а мужчины, которым в конце дня требовались постель и женщина. А домик миссис Джордан стоял у самого края поля, где они горбатились…

– Это мог быть кто угодно из доброй сотни, – продолжила Шарлотта. – Вернее, пятеро из сотни. Для многих здесь жизнь очень уныла, так разве можно осуждать их за стремление хотя бы к маленькой радости? – Она говорила с сочувствием. – Иногда они находят ее в постели, иногда в бутылке. Что угодно, что ненадолго дарит удовольствие, будущее-то совершенно беспросветно.

Я кивала, обмахивая ладонью лицо. Мне было стыдно, что я так взмокла: кожа Шарлотты оставалась совершенно сухой.

– Вот так-то! – Она улыбнулась. – Увидите, мамаш у нас хоть отбавляй, а папаш раз, два и обчелся. Сплошное беспорочное зачатие!

Я рассмеялась.

– Всегда проверяйте, не живет ли в доме мужчина, – сказала она. – С Литой это не так важно, но некоторые женщины скрывают, что с ними живут мужчины, чтобы не прерывать поступление социальных выплат.

Как такое проверишь?

– Что вы делаете для этих семей? Что МЫ делаем?

– Много чего. Определяем, какую помощь они получают, и проблемы, которые надо решать. Эвери – мальчишка Джордан со слабым зрением – уже не мал, ему пятнадцать, а на вид можно дать еще больше. Раз в неделю я вожу его в Рейли, к окружному преподавателю азбуки Брайля – если меня не подменяет кто-нибудь из их церкви. Потом эта ответственность ляжет на вас.

Я представила себя водителем слепого подростка. О чем бы я стала с ним говорить?

– Как вы добиваетесь от людей откровенности? – Я подумала о сокровенных беседах Шарлотты с Литой Джордан о предохранении от зачатия.

– Надо научиться слушать.

– И тогда они автоматически выложат самое наболевшее?

– Для этого надо только повторить услышанное. Вам говорят: «Не знаю, за что хвататься!» Вы в ответ: «Не знаете, за что хвататься?» Удивительно, но от этого пробка вылетает со страшной силой!

– Неужели? – Это прозвучало глупо. Уж наверное, она лучше меня знала, как все это работает.

– Можете мне поверить. Я дам вам полезные книжки.

– О, это было бы чудесно!

– Если бы вы учились социальной работе, то уже обладали бы навыками правильного построения беседы. Мы с Фредом – единственные дипломированные социальные работники на все управление. У Гейл диплом бакалавра по психологии – уже неплохо, а вот у Полы…

– Диплом по английскому языку, – подхватила я. – Она мне говорила.

– Тем не менее, – продолжила Шарлотта со смехом, – Пола уже шесть лет работает с неблагополучными семьями и знает, что к чему. Овладела разными приемами – например, манипулированием.

– Манипулированием?..

Она отмахнулась от моего вопроса, повернула ключ зажигания и несильно нажала на газ.

– Итак, на этой неделе вы только наблюдаете, но уже на следующей можете начать действовать активнее, под моим надзором. Так мы быстрее добьемся результата.

В машину опять хлынул воздух, и я испытала облегчение. Мы объехали табачное поле и подобрались по проселку к ветхому домику. Вблизи он оказался еще меньше. Мы остановились на утоптанном дворе.

– В офисе мы с вами Шарлотта и Джейн, – сказала Шарлотта. – Но здесь, «в поле», я – миссис Веркман, вы – миссис Макки.

– Теперь я Форрестер.

– Форрестер так Форрестер.

Выйдя из машины, мы увидели в открытой двери дома женщину.

– Здравствуйте, миссис Джордан! – радостно крикнула Шарлотта.

– И вам здоровья, миссис Веркман. Кого это вы привезли? – Загородив ладонью глаза от солнца, она оглядела меня с ног до головы. Рядом с ней стоял, цепляясь за подол, маленький мальчик.

– Это миссис Форрестер, – представила меня Шарлотта. – Она заменит меня. Я перехожу на административную работу.

– Что вы говорите! – Миссис Джордан нахмурилась. Было видно, что грядущая перемена ее не порадовала.

– Впустите для разговора? – спросила ее Шарлотта. Гейл предупреждала меня, как важно видеть дом изнутри. По ее словам, однажды она нашла в гостиной своей подопечной хороший телевизор и новую мебель и вычеркнула семью из списка получателей пособия.

– Угостить мне вас нечем, – сказала миссис Джордан, поправляя на голове синий платок, – но все равно, милости прошу.

И она посторонилась, пропуская нас с Шарлоттой в дом. Я несла в руке новый портфель, где теперь вместе с блокнотом находился полученный от Шарлотты учебник. Мне нравилась его тяжесть.

Шарлотта наклонилась, чтобы поздороваться с малышом.

– Привет, Родни. Кажется, за прошедшие две недели ты подрос на пару дюймов.

– Это точно, – поддакнула миссис Джордан. – Все мои парни такие: не успеешь оглянуться – уже вымахали.

От входной двери можно было увидеть весь дом. Мы стояли в маленькой темной гостиной. Дальше располагалась кухня, где на двухконфорочной плите готовилось что-то вкусное. От аромата у меня сразу разгорелся аппетит. Я увидела край стола и угол койки. В кухне тоже кто-то спал. Справа от меня, за распахнутой дверью, стояла чугунная кровать. Непонятно, как в домишке размером с почтовую марку умещались целых пятеро детей с матерью. Неудивительно, что одного из них она спровадила.

– Я боялась, что вы будете в сушильне и мы вас не застанем, – сказала Шарлотта, протискиваясь следом за миссис Джордан и ее малышом в кухню.

– Я готовлю для парней обед, – ответила хозяйка дома.

Мы сели за стол, занимавший половину помещения. Теперь я смогла как следует разглядеть миссис Джордан. Из-под платка выбился клок жестких черных волос, темные глаза были немного раскосыми, как будто в ее жилах текла восточная кровь. Глаза придавали ей красивый, экзотический вид.

Я постаралась проявить наблюдательность и все рассмотреть. С койки свисали до самого полу простыни. Родни вскарабкался на койку и принялся по ней скакать. Мать, не вытерпев, схватила его за руку и велела слезть. Над раковиной висел умывальник, водопроводный кран отсутствовал. Раньше я не видела ничего подобного. У задней двери стоял узкий ящик со льдом. Над
Страница 15 из 20

кухонной стойкой тянулись открытые полки, провисшие от тяжести банок с домашними соленьями.

– В машине кое-какая одежда для мальчиков, – сказала Шарлотта. – Напомните мне потом о ней, – попросила она меня.

– Это то, что надо, – сказала миссис Джордан. – Больше всего обновки нужны Эли. Остальные донашивают друг за другом, но Эли так быстро растет, что ему уже ничего не годится. Дэвисон, то есть мистер Гардинер, отдал ему свой старый комбинезон.

Шарлотта повернулась ко мне:

– Миссис Джордан и мистер Гардинер знакомы с детства.

– О! – откликнулась я, пытаясь понять, как это получилось.

– Больше всего Эли нужна обувь. Та, что есть, ему мала, приходится резать спереди и выпускать наружу пальцы.

– Ах, да! – Шарлотта вооружилась блокнотом и что-то в нем черкнула – по-видимому, «привезти обувь для Эли». Я раздумывала, следует ли и мне достать блокнот. Все-таки Джорданы – мои будущие подопечные. Мне нравилось, как это звучит: «подопечные». Звук этих слов наполнял меня желанным чувством ответственности.

– Что еще им нужно? – спросила Шарлотта.

Миссис Джордан перечислила еще кое-что, в основном одежду и постельное белье, а также лекарство от астмы для Эвери, своего полуслепого сына. Похоже, она относилась к Шарлотте с симпатией и с доверием: они беседовали как давние приятельницы. В манере Шарлотты было что-то располагающее. Миссис Джордан то и дело косилась на меня, как будто я не вызывала у нее большого доверия, а я сидела с застывшей на лице полуулыбкой, размышляя, обрету ли когда-нибудь простоту и уверенность Шарлотты.

В кухню вбежал Родни, нацепивший на себя старую разваливающуюся картонную коробку с намалеванными фарами. Носясь по дому, он изображал автомобиль и издавал соответствующие звуки. Я прыснула: на него невозможно было смотреть без умиления. Ринувшись в заднюю дверь, он проделал краем своей коробки очередную дыру в сетке.

– Новая сетка для двери тоже не помешала бы, – с иронией заметила миссис Джордан, и мы втроем засмеялись.

Родни опять ворвался в дом. Коробка пропала, теперь он волочил ветку от дерева вдвое больше его самого.

– Унеси это, Родни! – прикрикнула на него миссис Джордан. – Только деревьев мне в доме не хватало!

Родни застыл посреди кухни, вцепившись в ветку и соображая, подчиниться или ослушаться. При этом он поглядывал на нас с Шарлоттой, как будто ждал подсказки.

– Ты слышал? Убери эту гадость из дома!

Он вылетел в дверь, миссис Джордан закатила глаза, не переставая улыбаться.

– Я рада, что он у меня последний, но он лучше всех, – сказала она. – Он все время нас смешит.

Родни вернулся, уже без ветки.

– Родни! – позвала Шарлотта. – Иди сюда, ангел.

Он охотно подошел к ней и положил руки ей на колени. Она достала из сумочки леденец.

– Ну и растешь же ты!

Он улыбнулся, показав белые зубки, и потянулся за гостинцем.

– Дай, хочу!

– Вот грубиян! – Мать со смехом шлепнула его по руке. – Как надо просить?

Он уставился на нее, как будто понятия не имел, о чем речь.

– Какое нужно слово?

– Пожалуйста?

– Так-то лучше.

Но Шарлотта не торопилась отдавать ему леденец.

– Какого он цвета?

– Зеленый, – ответил мальчуган.

– Какой формы? – не унималась Шарлотта. Родни был озадачен. – Квадратный или круглый?

– Круглый.

– Правильно. Круглый-круглый. Ты умница! – Она развернула леденец и вручила ему.

– Он заткнет за пояс остальных, – сказала мать Родни. – Как бы сам себя не перехитрил! Мой маленький путешественник! – Она прижала к себе сынишку, которого в этот момент интересовал только леденец.

– Путешественник, говорите? – подхватила Шарлотта, и я сразу распознала ее коронный метод беседы. И действительно, метод сработал безотказно.

– Ни минуты не сидит смирно: то к Гардинерам наведается – клянчить у Дезире сладости, то к Хартам пожалует – поиграть с их маленьким Уильямом.

– За таким не уследишь! – посетовала Шарлотта.

У миссис Джордан был такой вид, словно она сболтнула лишнего.

– Ничего, у меня получается, – сказала она. – Мальчишки помогают. Эли – помощник хоть куда, Дэвил тоже уже подрос.

– Это как раз то, что нам надо обсудить, – сказала Шарлотта. – Ведь Эли уже исполнилось семнадцать?

– Только не снимайте его с пособия! – взмолилась миссис Джордан. – Прошу вас, миссус Шарлотта, не снимайте! Иначе нам не выжить!

– Пока он учится в школе, выплаты будут продолжаться, – успокоила ее Шарлотта. – Ему учиться еще год. Останется в школе – будет получать пособие. – Она повернулась ко мне. – Многие сверстники Эли бросают школу, но он…

– Я ему не позволю! Ясное дело, его, бывает, с постели не сгонишь, но я умею поговорить с ним по душам, пока он валяется, как ленивый мул. Мол, таким манером он останется пустым местом. И все такое прочее.

– Помогает? – спросила Шарлотта.

– Если бы! Я вам отвечу, что помогает: я не только вправляю ему мозги, но и тыкаю его вилкой. Несильно, – спохватилась она, – просто чтобы лежать больше не мог. Знаете, как назойливая муха: не захочешь, а вскочишь. Вот что помогает!

Мы рассмеялись. Она все еще не спускала с рук своего Родни. Наконец он вывернулся, и она разжала объятия.

– Как дела у Эвери? – спросила Шарлотта. – На этой неделе я его не видела: к преподавателю азбуки Брайля его возил пастор Фрид.

– Сказали, ему нужны новые очки, – ответила миссис Джордан со вздохом. – Как же мне хочется, чтобы он стал нормально видеть!

– Он может помогать на уборке табака? – спросила Шарлотта.

– Несколько недель назад он занимался обрезкой. Цветы он видит и может их убирать. Ему хочется работать вместе с остальными, особенно на разгрузке и на переноске. Он спит и видит, чтобы стать как все. – Глаза матери увлажнились, и я впервые по-настоящему ее пожалела. До меня дошло, каково ей живется, и я отвернулась, чтобы не разрыдаться от сочувствия. Слабость посетила меня ненадолго, всего на две-три секунды, но успела заронить сомнение, гожусь ли я для этой работы. Дело было не в том, что я узнала про ее больного сына – я была готова и к худшему, а в ее собственной боли: я ощутила ее как свою.

– Он интересуется девушками? – спросила Шарлотта.

Она отрицательно помотала головой.

– Нет, мэм, и безо всякой операции.

Шарлотта кивнула.

– Меня это беспокоит, – заговорила она. – В последний раз по пути в Ридли я заметила, как он вырос. Очки его не портят, он красивый парень, рослый, сильный…

– Все мои парни красавчики, – похвасталась мать.

– Согласна. И чем красивее они становятся, тем мне тревожнее.

– Я знаю, что с такими глазами ему нельзя иметь детей. Знаю, что он очень даже на это способен. Только не надо операции! Я сумею за ним уследить.

До меня не сразу дошло, о чем они говорят. Сначала я думала, что речь об операции на глазах, а потом смекнула: нет, о стерилизации! Раньше мне было невдомек, что евгеническая программа распространяется и на мужской пол. Как это делается? Неужели кастрация?

– Не хочу причинять ему такой вред, – сказала миссис Джордан.

– Пока что время терпит, – сказала Шарлотта. – Когда оно выйдет, вы с миссис Форрестер вернетесь к этому вопросу.

При упоминании моей фамилии миссис Джордан уставилась на меня.

– Вы все помалкиваете, – заметила она.

Я открыла было рот, хотя еще не
Страница 16 из 20

решила, что скажу, но Шарлотта меня выручила.

– Пока что она погружается в обстановку. В следующий раз разговаривать будет уже она.

Шарлотта провела с этими людьми едва ли не всю жизнь. Как мне с ней сравняться?

– Как поживают ваши соседи? – спросила Шарлотта. – Как там Харты?

– Мэри Элла все такая же странная. Вся в Вайолет. – Миссис Джордан опять взглянула на меня. – В свою мать. Я выросла с Вайолет.

Я покивала, хотя понятия не имела, о ком она толкует.

– Объясните ей, – попросила Шарлотта.

– Мы с братом выросли здесь, в этом доме. Перси Харт, отец Мэри Эллы и Айви, вырос в том доме, где сейчас живут Харты. – Она посмотрела на Шарлотту. – Она хоть с ними знакома?

– Скоро познакомится.

– Вайолет, их мать, жила чуть подальше. Дэвисон был еще мальчишкой, рос себе в господском доме. Все друг друга знали, вместе играли, вместе работали на табачной плантации. Как теперь наши дети.

– Понимаю, – сказала я.

– Вот я и говорю, Мэри Элла становится с каждым днем все более чудной. Вот Айви – та славная девочка. Играет иногда в школу с Родни и с их маленьким Уильямом, учит их цифрам и всякому такому… Родни смекалистый, а вот Уильям… – Она покачала головой. – Прелесть мальчонка, но что-то с ним не то… Это сразу видно. Ну а теперь Айви тоже стала убегать по ночам. Пару раз я видела, как она бродит, – совсем как ее сестрица.

– Куда она бегает?

Она пожала плечами.

– Не знаю, я видела ее на дороге.

– Вы уверены, что это была она?

– Да, мэм, кто же не узнает ее по волосам? У Мэри Эллы они желтые и растрепанные, а у Айви нет, к тому же она покрупнее, мясца у нее на костях побольше. Нонни тоже сдает, – добавила она, снова косясь на меня. – Вам придется научиться разговаривать: на этой работе иначе никак.

Я улыбнулась.

– Жду не дождусь, чтобы лучше со всеми вами познакомиться. – Я была рада, что сумела наконец составить и произнести законченную фразу.

Мы побрели назад через гостиную, где я увидела аккуратный ряд фотографий на стене.

– Это ваши дети? – спросила я, подойдя ближе.

– Они самые. Вот это Эли. – Она указала на парня, на вид взрослого мужчину. Все фотографии были цветные, но мелкие – скорее всего сделаны в школе. Эли не улыбался: видно, ему не понравилось, что его фотографируют. Меня заворожили его глаза – цвета прозрачного янтаря.

– А этот? – Я указала на темнокожего херувима с широкой белозубой улыбкой. – До чего симпатичный! – Я оглянулась на Шарлотту, испугавшись, что повела себя непрофессионально, но ее лицо осталось непроницаемым.

– Это мой Дэвил, – радостно сообщила миссис Джордан. – Правда, ему подходит это имечко?

– Его так и зовут? – спросила я, трогая угол фотографии.

– Я назвала его Дэвон Джеймс Джордан, но моя старшая, Шина, никак не могла выговорить «Дэвон», получался «Дэвил», так и пошло. Он ничего, только хитрец, каких мало! Фотография старая, теперь он старше. – Она ткнула пальцем в следующее фото: – А вот и Эвери.

Я посмотрела на парня в черных роговых очках. Мне было очень жаль его: неужели с его зрением все и вправду так плохо?

– Таким он был пару лет назад, – уточнила миссис Джордан. – Теперь он совсем большой.

– Это верно, – подтвердила Шарлотта.

Я шагнула к последней фотографии.

– Это, наверное, Шина. – Вылитая мать, тот же экзотический разрез глаз.

– Да, мэм. Очень по ней скучаю. – Она поджала губы. – Скучаю по моей девочке.

Мне хотелось узнать, почему Шину отдали в другую семью, но Шарлотта тронула меня за локоть.

– У нас впереди еще несколько семей, – сказала она.

– Одежда, – напомнила я.

– Действительно! – Можно подумать, она не вспомнила бы без моего напоминания. Мне ни секунды в это не верилось. – Давайте достанем одежду.

Мы оставили Лите Джордан три мешка одежды и уселись в машину.

– О чем вы с ней беседовали в конце? – спросила меня Шарлотта, поворачивая ключ зажигания. – О фотографиях?

– Да, а что? – Я напряглась, готовая к осуждению.

– Все правильно, – одобрила она. – Так и надо делать, чтобы они раскрылись. Чтобы добиться их доверия. Вы коснулись сокровенного, а она в ответ испытала к вам естественную симпатию.

Я облегченно перевела дух.

– Спасибо. Я подумала, не привезти ли ей рамки для фотографий. Жалко, что они висят вот так, прилепленные к стенке.

– Сначала спросите, хочет ли она этого. Никогда не знаешь, почему люди поступают так, а не иначе. Мало ли, вдруг у них в семье такая традиция – лепить фотографии на голую стену! – Она усмехнулась. – Хотя как-то сомнительно…

Я приготовилась спросить про дочь миссис Джордан, Шину, но Шарлотта указала пальцем влево, на деревья:

– Вон там живут Харты.

Я попыталась преодолеть взглядом зеленую завесу, но ничего не разглядела, кроме древесных стволов и густой тени. Где-то там обитала странная девушка Мэри Элла и ее блуждающая сестра Айви. Мне не терпелось услышать их историю.

8

Айви

Среда была третьим днем уборки. Ох и длинный выдался денек! Когда все работники разошлись, меня можно было выжимать, но все же я выстояла. Я осталась у табакосушильни одна. Я терла пальцы половинкой зеленого помидора, чтобы избавиться от табачной смолы, полная надежды увидеться с Генри Алленом, прежде чем уйти домой. Я знала, что он работает под навесом на другом краю поля. Мы не договаривались о встрече этим вечером. Предстоял третий вечер подряд с ним врозь. Накануне мы не виделись по моей вине. Меня не отпустил на полуночное свидание малыш Уильям: своим кашлем он разбудил Нонни и Мэри Эллу, так что мне было не улизнуть. Этим утром Генри Аллен удивленно на меня взглянул и спросил, почему я не пришла, а я ответила: «Уильям прихворнул». Это все, что мы друг другу сказали за весь день, и я с ума сходила, глядя, как он тащит к нам в сушильню салазки с табаком, а потом уходит, не перекинувшись со мной ни единым словечком. Сейчас любой заметил бы, что я лодырничаю. Половинка помидора расквасилась, а пальцы у меня так и остались липкими.

Когда я смывала водой из ведра помидорный сок с рук, на дороге появилась Нонни. Она очень торопилась и едва касалась земли своей клюкой. Ну и перепугалась я! Самого дня смерти отца я не помнила, но то чувство, которое у меня тогда было, всегда оставалось со мной. Горячечное, паническое чувство. Вот и сейчас при виде приближающейся Нонни я испытала примерно то же самое.

Я выронила помидор и бросилась ей навстречу, помня синюю мордашку Уильяма во время ночного приступа кашля. В это время дня он всегда был с Нонни, но сейчас она пришла одна.

Нонни остановилась и поманила меня.

– Что случилось? – крикнула я на бегу. – Что-то с малышом Уильямом?

– Я видела машину миссис Веркмен, – сказала запыхавшаяся Нонни, останавливаясь неподалеку от меня. – Значит, ей подавай тебя и твою сестру.

– Это все? – Я тоже остановилась. Из густого табака прямо перед моим носом вынырнул малыш Уильям. Я хотела его шлепнуть за то, что он меня напугал, хотя взбучка полагалась бы Нонни, нерадивой надсмотрщице. – Я уже решила, что стряслось что-то ужасное.

– Лучше поторопимся. – Она схватила мою липкую руку своей толстой потной ручищей.

– Напрасно ты бежала, – сказала я. – И напрасно отпустила Уильяма в поле. Помнишь, что было в прошлый раз?

И двух недель не прошло с тех пор, как он потерялся
Страница 17 из 20

в табаке. Хватились – нет его! Все стали его искать. Мэри Элла – та со страху ревела. Нашел его Эли: малыш сидел на грядке с перепачканной мордашкой и играл с огромным, страшным табачным червем. Увидев Эли, выносящего с поля ее ребенка, Мэри Элла с рыданием повалилась на землю.

– А тебе давно пора домой, – огрызнулась Нонни. – Где Мэри Элла?

– Не знаю. – Я не желала этого знать. – У Мэри Эллы своя жизнь.

С миссис Веркмен мне нужно было поговорить о необходимых нам вещах: о пеленках, о нижнем белье и одежде для нас с Мэри Эллой. Но больше всего мне хотелось оконный вентилятор. Некоторые хвастались в церкви, что заимели такой, и утверждали, что это лучшее на свете изобретение. Миссис Веркмен привозила нам все больше мелочи: одежду, пеленки. Хотя попросить все равно не мешало.

Нонни так вцепилась мне в руку, что вонзила ногти в ладонь.

– Ничего не говори миссис Веркмен про хозяйские гостинцы! – сказала она.

– Нашла дуру! – фыркнула я и мысленно поправилась: «Разве я так глупа?» Если мы проболтаемся, то миссис Веркмен вычтет стоимость гостинцев мистера Гардинера из суммы нашего пособия. В последнее время он был очень щедр: бывало, отправлял Мэри Эллу домой с целой половинкой окорока. Я делала вывод, что дела у него на ферме идут совсем неплохо.

– Я спрятала ветчину, как только увидела машину, – продолжила Нонни. – А потом побежала искать тебя и твою никчемную сестрицу.

– Она не никчемная, – возразила я. Правильное слово для определения Мэри Эллы не приходило мне в голову, но это явно не годилось. Уж больно хорошо у нее получалось успокаивать малыша Уильяма. Так она его любила – прямо загляденье!

Миссис Веркмен я помнила столько же лет, сколько саму себя. Она занялась нами, когда у нас случились страшные события, и, как фокусник, предоставляла нам все необходимое. Самый непостижимый свой фокус она выкинула тогда, когда прознала про аппендицит у Мэри Эллы еще до того, как той занеможилось! Была у нее такая сила, а это пугает – знать, что кто-то обладает властью над твоей жизнью. Деньги, на которые мы жили, появлялись благодаря ей, поэтому с ней надо было держать ухо востро. Лишь бы не сморозить лишнего, это могло бы дорого нам обойтись. Когда миссис Веркмен навещала нас в прошлый раз, Мэри Эллы тоже не было, вот я и опасалась, как бы она не решила, что у сестры появилась настоящая работа и что она зарабатывает больше, чем мы говорим.

Малыш Уильям метнулся было обратно в табак, но я поймала его и взяла на руки, не обращая внимания на вопли, опасные для барабанных перепонок. Оглянувшись напоследок на навес сушильни, я высмотрела там Генри Аллена. Как ни далеко было до него, я увидела, что он смотрит нам вслед. Не будь рядом с ним его папаши, он бы помахал мне рукой. Я довольствовалась переглядыванием с ним через все поле. Иногда приходится обходиться только этим.

9

Джейн

Долго же мне придется учиться, чтобы начать здесь ориентироваться! Подходила к концу среда, мой третий полный день с Шарлоттой, а я все еще не различала здешние дороги: акры и акры зеленого табака, кое-где табакосушильни да беленькие фермы. Правда, когда Шарлотта свернула на проселок, ведший к ферме Гардинеров, я узнала красневшую вдали крышу.

Денек выдался насыщенный. Мы навестили мальчугана с раздувшимся от недоедания животом, отвезли младенца с высокой температурой в больницу, потому что не дозвонились окружной медсестре. Одного из наших подопечных, слепого мужчину, мы застали без сознания, на полу под лестницей. Кто знает, как долго он там пролежал? Я ежилась от мысли, что с ним стало бы, если бы не наш приезд. Никогда еще я не чувствовала себя такой нужной.

А теперь нас ждало посещение семьи Харт. Шарлотта рассказала мне о них по пути.

– Отец Айви и Мэри Эллы, Харви, погиб в результате несчастного случая на ферме, когда они еще были маленькими детьми. Вайолет, их мать, теперь пациентка больницы Дикс, – говорила она, медленно ведя машину. – У нее шизофрения, обострившаяся после гибели мужа. С тех пор за девочками смотрит бабка, но она сама маргиналка.

Я попыталась представить, смогу ли когда-нибудь с такой же легкостью пользоваться этим жаргоном.

– Мэри Эллу выгнали из школы, когда она забеременела в четырнадцать лет, – продолжила Шарлотта. – Забеременела – все, образованию конец.

– Это в четырнадцать-то лет?

– В пятнадцать, когда родила.

– Кто отец ребенка? – спросила я.

Шарлотта замялась.

– Сомневаюсь, что он известен самой Мэри Элле. У меня есть подозрения, не более того. Сама Мэри Элла настоящая блондинка, а у малыша очень темные и очень курчавые волосики. Хотя кожа светлая, не придерешься.

– О!.. – только и вымолвила я, не зная, как это понимать.

– Не отражайте этого в ваших записях, – предупредила она. – Этой девушке совершенно ни к чему, чтобы ее заподозрили в шашнях с цветным. Будьте уверены, любители суда Линча быстро разобрались бы, кто это был. Или просто угадали бы, а это еще хуже. Я не сказала о своих подозрениях даже евгенической комиссии.

– Евгеническая комиссия? Разве и это к ней относится? Ее тоже стерилизуют?

– Уже. Она слабоумная. Ее IQ – всего семьдесят. Но она про стерилизацию ничего не знает. Мы с ее бабкой договорились, что лучше сказать ей, что это было удаление аппендикса.

Я широко разинула рот. Шарлотта серьезно на меня взглянула.

– Иногда приходится придумывать творческие способы помощи, Джейн, – проговорила она.

– Но это так… бесчестно, – прошептала я.

– На самом деле это сама доброта. Скоро вы сами поймете. Это соответствует ее пониманию, а рожать снова для нее совершенно исключено. Она не поддается контролю. Я беспокоюсь, не пойдет ли и Айви по ее стопам. Мэри Элла очень хорошенькая, Айви попроще и покрупнее. Без лишнего веса, но не такая гибкая, как сестра.

Я сразу прониклась к Айви сочувствием. Я знала, что значит быть «проще» сестры.

– Айви еще учится в школе, – продолжила Шарлотта, – и моя цель – теперь это ваша цель – довести ее до выпуска. Главное – не позволить, чтобы она тоже родила, потому что это положило бы конец ее образованию.

– Айви тоже… слабоумная? – спросила я. Я редко употребляла это слово.

– У нее IQ порядка восьмидесяти, – ответила Шарлотта. – Тоже низкий, но это еще не слабоумие. Жаль, иначе было бы проще замолвить за нее словечко перед евгенической комиссией.

– Вы намерены и ее стерилизовать? – спросила я.

Шарлотта утвердительно кивнула.

– У нее слабая форма эпилепсии, хотя в последние годы, кажется, обходилось без припадков. Но низкий IQ вместе с эпилепсией и с отклонениями в поведении – уже тяжелая артиллерия. Я еще не подавала заявку. Этим займетесь уже вы. Всегда задавайте себе вопрос, будет ли у ребенка шанс выжить в своем доме, в своей семье. Если этот шанс полностью отсутствует, то есть выход – евгеническая комиссия.

– Вы меня научите? Я о составлении заявки. – Я уже задумывалась, не придется ли и мне врать очередной девушке про аппендицит. Лишь бы эта беда меня миновала!

– Конечно. Только не надо слишком увлекаться евгеникой!

– В каком смысле?

– Некоторые социальные работники – есть такой и у нас в офисе – находят основания для стерилизации всего своего контингента. – Она усмехнулась. – Ну да, это преувеличение, но небольшое.
Страница 18 из 20

Иногда евгеника превращается в навязчивую идею. Вы всегда должны спрашивать себя, действуете ли вы в интересах вашего подопечного.

Я кивала, гадая, кто из социальных работников нашего офиса «увлекается евгеникой». Я грешила на Гейл, ужасную брюзгу. Фред вряд ли работал с многочисленным контингентом, а у неизменно веселой Полы навязчивых идей быть попросту не могло.

Объехав табачное поле, мы миновали дом Джорданов и покатили по проселку между полем и лесом. Шарлотта свернула в лес, на посыпанную песком дорожку, и вскоре остановилась. Никакого жилища поблизости не было. Оглянувшись, я увидела только деревья, а за ними табачную плантацию. Отсюда даже дом Гардинеров нельзя было разглядеть.

– Почему мы остановились? – спросила я Шарлотту, приготовившую портфель и сумочку.

– Они живут здесь неподалеку, – объяснила она. – Дальше дороги нет. – Она посмотрела на мои ноги. Я была обута в черные туфли-лодочки. Она указала на свои, тоже черные, но далеко не изящные. – Придется вам обуваться иначе. Как вы себя поведете, если вляпаетесь в коровью лепешку?

– Коровья лепешка?

– Ну, это…

– Я знаю, что это. Просто не предполагала, что есть такая опасность, – ответила я со смехом.

– В этой работе не помешает немного авантюризма.

– Уже вижу!

Я схватила свой собственный портфель – легонький, всего с одним блокнотом внутри, и вылезла следом за ней из машины. Мы достали из багажника два мешка с одеждой, отобранной с утра в благотворительном центре при церкви. Наш путь лежал через лес, где деревья, переплетенные вьющимися растениями, стояли так часто, что солнечный свет почти не проникал сквозь густые кроны. Одна я сюда точно не сунулась бы. Потом мы вышли на луг, где паслись две коровы.

– Смотрите под ноги, – предостерегла меня Шарлотта.

Я уповала на то, что коровы останутся на месте – на другом конце луга. Что делать, если в один злосчастный день я приеду сюда одна и должна буду миновать этих огромных животных? Все-таки я была городской девушкой, не привычной к сельским реалиям.

За лугом нас опять встретили заросли. От ходьбы по кочкам к тому времени, как впереди показался некрашеный дощатый домик, копия дома Джорданов, у меня разболелись ноги. На утоптанной поляне мы распугали своим появлением кур. Преодолев единственную ступеньку кособокого крыльца, Шарлотта постучала по распахнутой двери.

– Миссис Харт? – позвала она.

– Мы здесь! – отозвался голос сзади нас. Оглянувшись, мы увидели выбегающую из зарослей молоденькую девушку, державшую под мышкой, как футбольный мяч, маленького мальчика. Когда она поставила его на землю, он зашагал в нашу сторону на подгибающихся ножках, хихикая и тряся черными кудрями. Я догадалась, что это Уильям.

– Я только что из сушильни, – сказала девушка. – Нонни сейчас меня нагонит. – Она оглянулась на теряющуюся в чаще тропинку, потом посмотрела на Шарлотту. – Мы вас ждали.

– Вот оно что! – Шарлотта с моей помощью выгрузила на террасу мешки с одеждой. – Почему?

– Нам нужны пеленки, одежда и оконный вентилятор. – Девушка обращалась к Шарлотте, но при этом с любопытством косилась на меня.

Мальчуган доковылял до нас и стал шлепать ладошками по ногам Шарлотты.

– Здравствуй, Уильям! – Она подняла его высоко в воздух, он довольно засмеялся. Слюна, свисавшая из уголка его рта, грозила капнуть ей на лицо, но она вовремя его опустила. – Как поживаешь, приятель? – Она попыталась удержать его на руках, но ему понадобилось встать на землю, поэтому она опустила его, и он тут же устроил погоню за курицей.

Мне не удавалось представить себя в роли Шарлотты. Она была буквально создана для этой работы: играла с малышом так, словно была с ним знакома с первого дня его жизни. К девушке она обращалась «дорогая». Я была старше этой девушки на каких-то семь лет, по возрасту я была гораздо ближе к ней, чем к Шарлотте.

– Это миссис Форрестер, – представила меня та.

Айви кивнула мне.

– Мэм.

– Рада познакомиться, Айви, – сказала я.

– Мэри Элла в доме? – спросила Шарлотта. – Мы стучали, никто не отвечает.

– Ее нет, мэм. Но она скоро вернется.

– Уильям! – позвала Шарлотта малыша, доставая из сумочки очередной леденец. Я подумала, что мне тоже стоит ими запастись.

Мальчик не обратил внимания на зов. Не глухой ли он? По словам Шарлотты, он заметно отставал в развитии. Ее тревожило, что он не получает достаточного ухода, она считала, что за ним нужно наблюдение, иначе с ним может приключиться беда. Она даже упомянула возможность его передачи в приемную семью. «Когда он подрастет, – добавила она, – правильнее будет зачислить его в интернат для умственно отсталых, там он достигнет всего, на что способен. Дома этого не произойдет».

Сейчас Шарлотта опустилась на ступеньку крыльца.

– Уильям! – еще раз позвала она его. – Посмотри, что у меня для тебя есть!

– Малыш Уильям, живо сюда! – прикрикнула Айви. – Миссис Веркмен к тебе обращается! Вообще-то он послушный, – объяснила она мне, – просто иногда упрямится.

Я с улыбкой кивнула. Айви поймала племянника за плечо и подтолкнула к Шарлотте.

– Посмотри, что у меня для тебя есть, – повторила та, протягивая ему леденец в красной целлофановой обертке.

При виде гостинца Уильям заулыбался и вприпрыжку направился к Шарлотте. Никогда не видала настолько очаровательных детей! Волосики у него были черные, густые, кудрявые, сияли, как шелк, кожа была значительно смуглее, чем у Айви, но с виду я ни за что не догадалась бы, что в нем течет негритянская кровь.

Шарлотта повела себя с ним так же, как раньше с Родни Джорданом: не сразу отдала леденец.

– Что это, Уильям? – спросила она.

Он посмотрел на Айви.

– Это леденец, – подсказала Айви.

– Пусть сам ответит, дорогая, – сказала Шарлотта.

– Он не ответит. Он еще не говорит.

– Какого цвета леденец? – спросила Шарлотта.

Уильям выпятил нижнюю губу, и я поняла, что он готовится разреветься. При виде его наворачивающихся слез я чуть было не вырвала у Шарлотты леденец и не сунула его малышу. К моему облегчению, она сама его развернула и вставила в его смуглый кулачок.

– Только не убегай, – попросила она. – Сядь рядом и съешь.

Подняв глаза на Айви, стоявшую в нескольких футах с заложенными за спину руками, она спросила:

– Вообще ни слова не говорит?

– Мэри Эллу он называет «мама», меня иногда – «Айби», еще он произносит что-то вроде «Нонни». Но вообще-то он совершенно счастлив. Чаще всего он слушается. Иногда, конечно, сердится и начинает вопить, но чаще ведет себя смирно.

– Так-так… – сказала Шарлотта. Я видела, что эти ответы ее не радуют.

– Нонни говорит, что ее брат помалкивал до пяти лет, зато потом так разговорился – не остановить! – добавила Айви.

– Так-так. – Шарлотта приподняла край грязной белой рубашонки Уильяма. – Давно у него эта сыпь, Айви?

– Какая сыпь?

– Вот здесь. – Шарлотта задрала его рубашонку выше и успела показать на бок Уильяма, прежде чем он задергался и отпихнул ее руку.

– Должно быть, это у него недавно, – сказала Айви. – Раньше я этого не замечала. Может, раздражение от подгузника?

– А на спине? Пожалуй, мы подберем для вас какую-нибудь присыпку или мазь.

– Правильно, – сказала Айви, с надеждой глядя на мешки. – Вы нам что-нибудь
Страница 19 из 20

привезли?

– Одежду для тебя, Мэри Эллы и Уильяма, – ответила Шарлотта.

В лесу хрустнула ветка. Айви сделала несколько шагов в том направлении, откуда донесся звук.

– Нонни! – позвала она. – Здесь миссис Веркмен с еще одной леди.

Шарлотта встала и отряхнула брюки. Показалась опирающаяся на клюку старуха. Шарлотта сказала мне на ухо:

– Важно говорить с одним из родителей или с опекуном наедине. Необходимы честные ответы на вопросы, что происходит с детьми.

– Здравствуйте, здравствуйте! – Старуха улыбалась нам, хотя это требовало от нее усилий: было видно, что она превозмогает боль. Она была очень полная, во рту не хватало двух нижних зубов. Ясно было, что жизнь была к ней немилосердна. Меня пронзила жалость.

– Приятно вас видеть, миссис Веркмен, – сказала она. – А это кто?

– Айви, – сказала Шарлотта, – отнеси мешки в дом и разбери их, а мы пока поболтаем с твоей бабушкой.

– Конечно, мэм. – Айви взяла в каждую руку по мешку и, позвав Уильяма, ушла в дом.

– Привезли им одежку? – спросила бабушка.

– Да. Не уверена, что придется впору. За те две-три недели, что я к вам не заглядывала, Айви успела еще подрасти.

– Все они растут, как сорняки, – подтвердила старуха, разглядывавшая меня с тем же выражением, что и Айви несколько минут назад. Убрав за ухо жидкую седую прядь, она спросила: – Так кто этот ребенок?

Господи, она назвала меня ребенком! Надо дожить до сорока лет, чтобы во мне признали полноценную женщину.

Шарлотта указала на несколько разнокалиберных шезлонгов под дубом.

– Присядем в теньке?

Мы пошли к шезлонгам. Бабушка сильно хромала.

– Прикончит меня этот ревматизм! – Она с кряхтением опустилась в ржавый, дряхлый, как она сама, шезлонг. – А может, его опередит мой сахар.

– У вас достаточно буфферина? – спросила Шарлотта.

Старуха устало взглянула на нее.

– Как будто хватает, а что толку? Если бы не надо было подпирать собой этот дом, клянусь, я бы попросила Всевышнего поскорее меня прибрать. – Она кивнула мне. – Как тебя зовут, девочка?

– Знакомьтесь: миссис Форрестер. Миссис Форрестер, я рада представить вам миссис Харт.

Теперь я кивнула.

– Счастлива знакомству. Я заменю миссис Веркмен.

Старуха помрачнела, каждая клеточка ее щек и подбородка буквально поникла от огорчения.

– НЕТ! Быть того не может! Мы вас не отпустим, – обратилась она к Шарлотте. – Ведь вы с нами еще с тех пор, как увезли Вайолет. Вы знаете все, что полагается знать…

– Конечно, это для вас неожиданность, – сказала Шарлотта. – Я перехожу на другую должность в нашем управлении. Пора влить в него новую кровь, а то…

– Нет! – повторила миссис Харт. – Не сможет она вас заменить. Она же еще дитя! – В ее голосе звучало столько тревоги, что я была вынуждена за себя заступиться.

– Миссис Харт… – Я подалась к ней. Хотелось к ней прикоснуться, но я не знала, можно ли. Я еще столько всего не знала! – Миссис Веркмен постепенно вводит меня в курс дела, я все больше узнаю о вашей семье. Мы с вами близко познакомимся, и я пойму, как вам помочь. Все будет хорошо. – Я улыбнулась, но она отвернулась, ее поникшие плечи выражали полную безнадежность.

– Расскажите нам, как поживает Мэри Элла, – попросила ее Шарлотта. – Жаль, что ее нет, хотелось познакомить ее с миссис Форрестер. Где она?

– Вы не хуже меня знаете, что я ее не сторожу, – был ответ. – Хорошо хоть, что мы с ней разобрались, вот и все, что я могу сказать. Вот с Айви дела с каждым днем все хуже. Когда можно будет сделать ей операцию? Она ведь провалила этот ваш экзамен?

– Нет-нет, этот экзамен не из тех, которые можно сдать или провалить. Он только измеряет ее способность к учебе, да и результат она показала не такой уж низкий. Я воспользуюсь ее эпилепсией для того, чтобы ее направили на операцию. Собственно, – она посмотрела на меня, – делами Айви теперь будет заниматься миссис Форрестер.

Миссис Харт утонула еще глубже в шезлонге, хотя, казалось, и так уже канула на самое дно.

– Она хоть знает, что к чему? – спросила она, тыча в меня пальцем.

Она заметила мою неуверенность и тем ее усугубила. Я попыталась обнадежить ее улыбкой.

– Она быстро схватывает, – пришла мне на помощь Шарлотта. – Вы и глазом моргнуть не успеете, как она все освоит, не беспокойтесь.

– Айви – славная девочка, – обратилась миссис Харт ко мне. – Не думайте, что эти девчонки пропащие, вовсе они не такие. Но на свете слишком много зла, и все оно наваливается на наши плечи. – Она наклонилась ко мне. – В этой чащобе живет сам дьявол! – Она показала куда-то мне за спину с таким видом, что у меня мурашки поползли по коже. – Он здесь, на этой самой ферме. Забрал моего сына… – Она повернулась к Шарлотте. – Это ей известно?

Шарлотта кивнула.

– Да, я ей говорила.

– Дьявол забрал моего сына, – повторила миссис Харт. – Сделал его жену, Вайолет, сумасшедшей. Превратил Мэри Эллу в незнакомое мне существо. А теперь взялся за Айви. Я только и делаю, что молю Иисуса, чтобы Он за ними приглядел, но это не помогает.

Я вспомнила, как Шарлотта назвала миссис Харт: «маргиналка». Теперь, говоря с ней, я, кажется, поняла, что имелось в виду.

– Что с Айви? – спросила ее Шарлотта.

– Бегает куда-то по ночам, как раньше Мэри Элла.

– Откуда вы знаете? – спросила Шарлотта.

– Слышу, как скрипит дверь. Она думает, что я дрыхну без задних ног. Так оно чаще всего и бывает, но скрип меня будит, как будто взрыв бомбы у самого уха!

– Вы что-нибудь ей говорите? – вступила в разговор я. – Пытаетесь ее остановить?

Она уставилась на меня, потом повернулась к Шарлотте.

– Вы, кажется, говорили, что она смекалистая?

– Она задала вам разумный вопрос, – сказала Шарлотта.

– Главные здесь – эти девчонки, – стала объяснять миссис Харт. – Кто я такая? Старуха, стираю им тряпки, нянчу их ребенка. Еще одного ребенка мне не потянуть, лучше уж сотворить с Айви этот фокус, пока не поздно. Когда это будет? Чего тянуть?

– Надо пройти долгий путь, прежде чем будет разрешение…

– Свое разрешение я вам уже дала!

– Прошу прощения, – сказала Шарлотта, – но я о комиссии, разрешение должна дать она. Это группа людей, решающая, можно сделать операцию или нет.

– Какая такая группа? Они нас не знают. А вы знаете.

– С Мэри Эллой мы уже через все это прошли. Поверьте, так будет и в этот раз. Но надо понимать, что гарантии не существует: комиссия не обязательно одобрит мою… нашу заявку, ведь после ее последнего припадка прошло уже очень много времени, и…

– Разве угадаешь, когда он опять случится? – перебила Шарлотту миссис Харт. – Она как-то странно посмотрит, а я уже боюсь: вот, опять…

Я вспомнила рассказ Роберта о маленьком пациенте с эпилептическими припадками. Сначала никто не знал, что происходит: он просто смотрел в стену пустым взглядом, ни на кого не обращая внимания. Родители думали, что это каприз.

Шарлотта посмотрела на меня:

– Как вернемся, сразу займетесь этой заявкой.

Я кивнула, хотя меня не оставляла мысль: а сама Айви? Неужели ее мнение ничего не значит?

– Медсестра Энн беседовала с Айви о предохранении от беременности? – спросила у миссис Харт Шарлотта.

– Медсестре Энн нет дела до того, в какую сторону у Айви завинчена башка! Она не обращает на нее никакого внимания. Все время проводит с
Страница 20 из 20

малышом Уильямом, а еще объясняет мне про синие таблетки для анализа, про пробирки и всякое такое. Велит мне кипятить эти пробирки! У меня здесь что, лаборатория? Глупости все это, скажу я вам!

– Ну, раз медсестра Энн говорит, что это важно, лучше к ней прислушаться.

– Дала мне новую мазь для коленок, но она не помогает. На днях эта мазь попала мне в глаз, так я чуть не ослепла!

– Значит, так. – Шарлотта что-то черкнула в своем блокноте и взглянула на меня. – Позвоните окружной медсестре Энн и скажите ей, что Айви, возможно, необходимы противозачаточные средства.

Я кивнула.

– Я слыхала, на нее положил глаз один парень из церкви, – продолжила миссис Харт. – Уж не к нему ли на свидания она бегает?

– Тем скорее здесь должна появиться Энн.

Внезапно на пороге появилась Айви.

– Миссис Веркмен, вся одежда очень маленькая. Хорошо, что вы все это привезли, но даже Уильяму мала та, что как будто для него.

– Надо же! – всплеснула руками Шарлотта. – Ну и растете вы! – Вид у нее был озабоченный. – Когда у тебя последний раз были месячные, Айви?

Я не поверила своим ушам. Вот не думала, что она спросит о таком напрямик! Но Айви и глазом не повела.

– На прошлой неделе, – ответила она. – Я ничего такого не делаю, миссис Веркмен. Знаю, Нонни другого мнения, но нет, я ребенка не хочу.

– С кем ты встречаешься, когда убегаешь из дому по ночам? – спросила ее миссис Харт.

Айви насторожилась.

– О чем это ты?

– Думаешь, я дура? Я знаю, что ты куда-то бегаешь.

– Ни с кем я не встречаюсь, – сказала Айви. – Просто мне иногда надо наружу.

– Я попрошу медсестру Энн побеседовать с тобой о том, что надо делать, чтобы не было ребенка, – сказала Шарлотта.

– Я знаю, что делать.

– Все равно, на всякий случай, хорошо? И принеси, пожалуйста, мешки с одеждой. Мы с миссис Форрестер подберем для вас что-нибудь побольше. – Она повернулась к миссис Харт, держа на изготовку свой блокнот. – Теперь поговорим о том, сколько еды вам подбрасывает мистер Гардинер.

– Почти нисколько, – ответила миссис Харт, отворачиваясь от нас, как будто ее отвлек какой-то звук или она не хотела, отвечая, смотреть Шарлотте в глаза. – Так, разве что иногда обрезки и объедки… Что они сами не доели.

– Что, например? – спросила Шарлотта. Она говорила мне, что съедобные подарки необходимо вычитать из сумм социальной помощи, получаемой семьей. Приходилось учитывать даже урожай на их огороде.

Айви выволокла мешки обратно на террасу. Бабка уставилась на нее.

– Что дал нам в последний раз мистер Гардинер? Чуть-чуть ветчинки?

– Чуть-чуть, – подтвердила Айви. – И репы.

– Вроде бы все. Не стоит урезать нам пособие из-за пары репок, – сказала миссис Харт строчившей в блокноте Шарлотте.

– Сколько вы заработали за эту неделю? – спросила та у Айви.

– Двадцать пять центов в час. Я работаю с восьми до пяти.

– Так долго? – возмутилась бабка. – Брось! Эдак они вычтут больше, чем нужно!

Я знала, что Айви с Мэри Эллой и семья Джорданов зарабатывают меньше других, потому что Гардинер разрешает им бесплатно жить в его домах. «Очень щедрый человек», – говорила мне о нем Шарлотта.

– Вы позволите нам заглянуть внутрь? – обратилась Шарлотта к миссис Харт. На этот вопрос возможен был только утвердительный ответ. Было ясно, у кого на руках вся колода карт.

Миссис Харт поднялась и, хромая, повела нас в дом. Кухня была в точности как у Джорданов, с той лишь разницей, что без койки. Малыш Уильям сидел на полу в комнате и взахлеб рыдал. Айви опустилась рядом с ним на корточки, пытаясь успокоить, но он ее почти не замечал.

Мы с Шарлоттой заглянули на полки и в холодильник. Мне было совестно так вторгаться в их жизнь; это было унизительно для них. Я представила, как отнеслась бы к чужаку, шарящему у меня на кухне, делающему свои выводы о моей жизни, о моих покупках на те скудные гроши, что у меня водятся…

Я вспомнила свой разговор с Робертом накануне вечером, в постели. Его тоже беспокоило, что во время посещения чужих домов меня будут воспринимать скорее как незваную гостью, а не как долгожданную помощницу.

«Нас вроде бы встречают там с распростертыми объятиями», – пробовала я возразить, но это было не совсем так. Нашему появлению радовались по большей части потому, что мы редко приезжали с пустыми руками. Шарлотта вызывала у всех симпатию и доверие, и мое восхищение ею росло с каждым часом. При этом один старик погнался за нами с топором и выпроводил с криком, что его стараниями внучки ни в чем не нуждаются и что наша помощь для него оскорбительна. Еще несколько человек держались настороженно, хотя впускали нас к себе и не отказывались поговорить. Мне пока что никто не доверял.

Мы еще не ушли с кухни, когда в открытой задней двери появилась еще одна девушка. От одного взгляда на нее у меня перехватило дыхание. Заходящее солнце золотило ее буйные светлые волосы, глаза у нее были небесной голубизны, полные губы были шедевром симметрии.

Я отшатнулась и врезалась в стол. ТЕРЕЗА?

Но через мгновение наваждение прошло, и девушка, войдя, стала собой – Мэри Эллой Харт. Она проплыла мимо меня двумя широкими шагами, едва коснувшись пола, и схватила на руки сына. Стоило ему уткнуться мордашкой ей в шею – и его рыдания прекратились как по волшебству.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22218640&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Доктор медицины (M.D., от лат. Medicinae Doctor) – степень, присваиваемая специалистам в области медицинских наук. – Здесь и далее прим. перев.

2

Самая кассовая мелодрама 1958 г. с Ланой Тернер в главной роли – Прим. перев.

3

Песня «Now or never» была записана Элвисом Пресли в 1960 г.

4

«Itsy Bitsy Teenie Weenie Yellow Polka Dot Bikini» – шуточная песенка-хит о том, как девушка стесняется показаться на пляже в бикини. В 1960 году ее исполнил Брайан Хайланд (1943), а затем перепела на французском и итальянском языках Далида.

5

Джон Фицджеральд Кеннеди (1917–1963) – американский политик, тридцать пятый президент США.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.