Режим чтения
Скачать книгу

Меч мёртвых читать онлайн - Мария Семёнова, Андрей Константинов

Меч мёртвых

Мария Васильевна Семёнова

Андрей Дмитриевич Константинов

Кто сказал, что в эпоху викингов жизнь была бесхитростной и простой?.. Можно было, оказывается, съездив за море с посольством, по возвращении не узнать собственной страны. А получив в своё распоряжение боевой корабль и дружину испытанных храбрецов – вдруг обнаружить, что стал пешкой в игре, где стороны давно забыли о чести…

Кого выберет отчаянная воительница? Кто завоюет сердце странствующей колдуньи? И что гонит по белому свету таинственного молодого варяга, прячущего под кожаной повязкой половину лица?

Мария Семёнова, Андрей Константинов

Меч мёртвых

© М. Семёнова, 1996

© А. Константинов, 1996

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru/))

* * *

Пролог

Осень 861 года. Болотный край в нижнем течении Лабы…

…Старейшина умирал. Он лежал кверху лицом, зажимая ладонями живот, вспоротый ударом копья, и смотрел в небо. Ночь выдалась ясная и тихая; в такую ночь пращуры наблюдают за теми, кого оставили на земле. Перед глазами старейшины медленно поворачивалась тёмно-синяя бездна, испещрённая крохотными точками звёзд. Скоро и он поднимется к ним, в прозрачную темноту, и уже оттуда встретится взглядом с тем, кто…

Время от времени с болота потягивало сырым ветерком, и тогда звёздную синеву заволакивали струи редеющего дыма. Дым поднимался с развалин, в которые огонь превратил едва обжитые избы. А между жилищами лежали мертвецы. Мёртвый род, который он, старейшина, ещё вчера возглавлял.

Умирающий осторожно вздохнул. Живот опалило невыносимое пламя, но он знал, что скоро боль начнёт утихать. Старейшина закусил губу и подумал о том, что эту муку ему завещали все те, кто уже не испытывал страдания плоти. Те, кого он не сумел уберечь. Его род. Его мёртвый род.

Они лежали вокруг него и поодаль, там, где застала их беспощадная смерть. Среди них было мало мужчин. Немногие из сыновей племени дожили до этого дня. Когда чужая алчность оставила род без защиты от земных зол, его защитники первыми приняли неравный бой. И пали один за другим, выполнив свой мужской долг, ибо тяжело противостоять судьбе, лишившись помощи свыше…

Старейшина вновь шевельнулся, пытаясь дать израненному телу какое-то подобие отдыха. Движение вышло неловким, беспомощным. Как и его сегодняшняя попытка увести племя в лес. Да… Наверное, между избами и теперь ещё валялись остатки скарба, который они толком не успели собрать. Их ещё добивали, а чужие жадные руки уже потрошили наспех связанные узлы. Что они там надеялись отыскать? Серебро? Припрятанный хлеб?..

Надо было уходить вчера, несмотря на жестокую непогоду. Хотя… что бы от этого изменилось? Чуть-чуть дольше тянулись бы предсмертные борения обречённого рода… И всё. На носу зима, болезни, холод и смерть. А так по крайней мере стрелы и копья Медведей всё сделали быстро. Быть может, Боги всё-таки явили Своё последнее милосердие, послав короткий ужас минувшего дня и тем самым оградив его детей от медленного умирания на болотах? Что страшнее: видеть, как поднимают на копья младенцев – или сутками напролёт слышать их постепенно слабеющий плач и помимо воли желать, чтобы этот плач скорее затих?..

Грех роптать. Он, старейшина, и без того слишком долго играл в прятки с судьбой. А началась эта игра много лет назад, когда его род не сумел уберечь завещанную от предков святыню. До них доходили вести о том, что отнятое не принесло счастья и тому, кто им завладел, но маленькому племени от этого было не легче. Зверь покидал ловища, год от году скудели огороды и лоскутки отвоёванных у леса полей, а былые друзья-соседи постепенно начинали смотреть с недобрым, хищным прищуром, – хоть заново снимайся с насиженного места…

Так они и поступали. Но на новом месте ослабевшие женщины по-прежнему умирали родами, производя на свет мёртвых детей, и нападала неведомая лекарям хворь, от которой человека несколько дней трясло в лихорадке, а потом он успокаивался и засыпал. Чтобы уже не проснуться.

Прошлым летом самые надёжные и решительные воины отправились в низовья реки, в большой торговый город, процветавший у моря. Им говорили, что там легко наняться охранять какого-нибудь купца, собравшегося за море на корабле. Купец продаст свой товар и щедро вознаградит тех, кто не подпустил к нему лиходеев. А с серебром в кошеле можно не опасаться голодной зимы!

Старейшина не отговаривал молодцов, но с тяжким сердцем провожал их в дорогу. И не ошибся. Из пятнадцати молодых глинян, ушедших в поход, домой не вернулся ни один. Когда истекли все сроки, в дальний город послали гонца. И тот разузнал, что богатый гость, к которому нанялись его родичи, снарядил целых пять лодий с добрым товаром… но, видно, забыл хорошенько попросить у своего Бога удачи. При самом выходе в море на него наскочили датские викинги. Четыре корабля благополучно прорвались. Пятый – тот, где были глиняне – отбили от остальных, окружили и ограбили, перебив отчаянно сражавшуюся ватагу…

Женщины рода не лили напрасных слёз по ушедшим. Все их слёзы к тому времени были давно уже выплаканы. Они просто почувствовали, что очень скоро соединятся со своими любимыми. Там, где нет ни времени, ни печали.

Так оно и случилось считаные седмицы спустя…

Глиняне были в этих местах пришлыми, а на пришлых всегда и везде смотрят косо. Все знают: если долго идти в одну сторону, пожалуешь прямиком на тот свет. Ну и кто их, чужаков, разберёт, откуда они взялись? Люди ли они вообще? Может, недобрые духи, похитившие человеческий облик? А если даже и люди – почём знать, с добром ли пришли?..

Здешние соседи глинян – род Медведей из сильного полабского племени – поначалу отнеслись к ним терпимо. На одном языке говорили, одним Богам поклонялись… Лес, опять же, большой, всех прокормит…

Даже он, старейшина, поначалу обрёл было надежду. Однако ошибся.

Всё лето, начиная с весны, стояла пыльная сушь. Обмелевшая, покинутая рыбой река едва давала воды полить вянущие огороды. Белый боровой мох шуршал и распадался в прах под ногами охотников, тщетно выслеживавших откочевавшую дичь. Ни ягодки, ни гриба! А потом однажды небо затянула сухая сизая мгла… И лишь болотные топи, ещё сохранявшие какую-то влагу, оградили глинян и Медведей от стены огня, надвинувшейся с полудня. Там, где пронёсся пожар, до сих пор ещё курились подземным жаром высохшие торфяники…

Вот тогда старейшина и сказал своим детям: надо заново собираться в путь. До прихода глинян в здешних краях не бывало подобного мора. Кабы не решили Медведи, что это они, находники, принесли в котомках беду. Кабы не вздумали на корню истребить незваное лихо… а заодно поживиться хоть тем немногим, что сыщется у глинян в коробах и клетях…

Люди с ним согласились. Но просто ли заново стронуть с места целое племя, от которого остались-то
Страница 2 из 26

измученные бабы да малосильная ребятня?.. Да и вестей хотелось дождаться – сначала от ушедших в поход, а после – от Ингара. От того самого Ингара, на которого возложили они всю свою надежду и веру, всё своё желание продолжиться на этой земле. Сам старейшина некогда указал ему его путь… а теперь сомневался: не зря ли? Так ли всё кончилось бы у отважных походников, окажись Ингар с ними, а не там, где он теперь был?..

Больно уж долгим да страшным он оказался, путь тот, что должен был возвратить племени жизнь. Растянулась Ингарова дорожка на много лет. И отмечена была кровью. Старейшина не сомневался в идущем, он знал, что тот не свернёт и следа не потеряет, и только гадал: дойдёт ли? Хватит ли сил?..

А теперь утратило смысл даже гадание. Наступит рассвет, и Ингар останется совсем один на чужой холодной земле. Ему будет некуда возвращаться…

…Глиняне так и не успели уйти в лес. Медведи пришли рано утром, в час, когда солнце ещё не успело насмотреться на людские грехи и готово освящать праведные деяния. Пришли одни воины – с копьями, топорами и полными тулами стрел. Они были горды своей правотой и всё совершили по чести. Они не напали сразу, не стали врасплох набрасываться на безоружных. Их вождь говорил долго и красно, нарекая глинян источником всех напастей, постигших два племени, и призывая Богов в свидетели истины. Глиняне должны были покинуть край, куда принесли беду. Покинуть, оставив последнюю скотину, сохранившиеся запасы еды, одежды и вообще всего, что составляет живот человеческий.

То есть уйти на верную смерть.

Голод и страх так меняют некогда доброго и хлебосольного человека, что не надо и колдовства. Слова старейшины не подействовали на Медведей, ибо Медведи пришли убивать – убивать, как им казалось, во спасение своих собственных жён и детей. А Боги безмолвствовали…

Глиняне не выстроили себе укрепления, и Медведям не составило труда окружить их перед избами. Но лёгкой расправы не получилось. Глиняне с беспощадной яростью отвечали стрелами на стрелы. Будь они таким же воинским отрядом, как те, что пришли по их головы, они бы, может, вырвались из кольца. Но не с женщинами, не со стариками и младенцами на руках. И мужчины остались на месте, а когда опустели тулы – врукопашную встретили обозлённых врагов. Смерть – последний поступок. И таков он, что может искупить или перечеркнуть целую жизнь.

…Медленно гаснет взгляд воина, пригвождённого к стене тяжёлым копьём, скользят и разжимаются пальцы, отчаянно схватившие обагрённое древко… но последнее усилие бросает пробитое тело вперёд, по этому самому древку, и нож, возникший в руке, находит шею врага…

…Маленький мальчик выскакивает из избы с горшком горящих углей – и с размаху мечет их прямо в лицо Медведю, убийце старшего брата…

…Женщина подхватывает топор, выпавший из руки старика, и с неистовой силой замахивается наотмашь. Она не станет рабыней…

Старейшине не было стыдно ни за себя, ни за своё племя. Скоро он соединится с теми, кто ушёл прежде него, и они ни в чём друг друга не упрекнут. Оставалось только одно дело, которое он должен был выполнить на земле. Когда он отправлял Ингара в путь, он велел ему каждый день на рассвете обращаться мыслями к дому, потому что там в это время тоже будут думать о нём. И теперь старейшина не мог умереть, пока не наступит рассвет.

Боги всё-таки вняли его последней мольбе. После боя Медведи безжалостно прикончили раненых: страшен мёртвый враг, способный встать из могилы, но куда страшнее – живой, замышляющий месть. Они не давали пощады, и только старейшину, заслонённого рухнувшей крышей, не нашли. Когда затихли вдали чужие шаги, он пядь за пядью выполз наружу. И долго лежал кверху лицом, глядя в звёздное небо, и не подпускал к себе смерть.

Наконец звёзды на востоке начали блёкнуть и исчезать. Ингар, мысленно позвал старейшина. Ингар!..

Его дух так жаждал ответа, что ему и впрямь померещилось в тишине слабое прикосновение мысли, дотянувшейся с другого края рассветного мира.

Услышь меня, Ингар. Теперь ты один, но мы пребудем с тобой. И я, и твоя мать, которую ты любил… мы все. Я знаю, ты выполнишь то, в чём поклялся. Но помни, Ингар… Наш род не иссяк, пока ты живёшь. Бывает, костёр и от малой искорки разгорается… Запомни это, Ингар… Запомни…

Первые лучи взошедшего солнца осторожно погладили старейшину по лицу и ласково поманили к себе его душу. Он глубоко и освобождённо вздохнул, радуясь утихнувшей боли, и тягостные видения прожитой жизни начали отдаляться и меркнуть. Пока совсем не растворились в потоках утреннего света.

Медведи сложили для истреблённых глинян огромный погребальный костёр. Над остывшими углями соорудили невысокий курган и в вершину его вбили столб, вырубленный из целой осины. Вырезали на столбе родовой знак погибших и накрест разрубили изображение топором. Осина выпьет враждебную силу неупокоенных душ и не позволит им снова выбраться в живой мир. А разрубленный знак подтвердит, что Медведей более не побеспокоит никто. Ибо принадлежит он мёртвому роду.

Уходя прочь от кургана, Медведи искусно запутывали следы, а вернувшись домой, первым делом заглянули в печи и хлебные квашни, избавляясь от присутствия Смерти. Поговаривали, однако, будто дело всё-таки не обошлось без скверного предзнаменования. Когда поленницу и тела глинян уже охватил гудящий огонь, вождь Медведей услышал, как из недр пламени кто-то требовательно позвал:

«Ингар!..»

Кто такой этот Ингар, никто из Медведей не знал. Однако у многих почему-то пробежал по спине холодок. Долгое время охотники старались не ходить в сторону бывшего глинского поселения. Неосторожные сыскались почти полгода спустя, когда солнце уже повернуло к весне, а в лесу, как водится, намело снегу по пояс. Пропало сразу трое крепких парней. Их хватились, и тщетные поиски завершились возле кургана. Три мертвеца висели на обледеневших верёвках, привязанные к осиновому столбу, и у каждого было перерезано горло. Кто-то напоил их кровью мёртвых глинян…

С трудом одолев страх, Медведи разрыли свежевыпавший снег и обнаружили под ним человеческий след. Человек пришёл с севера. А потом ушёл обратно на север. Он был один.

Это был самый недобрый час ночи, когда холод и тьма зловеще смыкаются над землёй и не верится, что наступит рассвет. Нагой лес молча стоял по колено в воде: Морской Хозяин, обитавший в пучинах великого Нево, за что-то прогневался на Водяного, владевшего Мутной рекой, и не желал принимать к себе её воды. Государыня Мутная уже и не знала, в какую сторону течь, устремлялась то вперёд, то назад, искала прибежища в болотах по берегам. Переполненные болота взбухали, заросшие озёра наливались свежей водой, смыкались протоками. Рождались течения, огибавшие валуны и гранитные взлобки… Между деревьями плыл подтаявший лёд.

Такой весны не было в здешних местах уже целую тысячу лет. С той самой поры, когда суровое Нево медленно падало с севера на берега, и перед его мощью отползали вспять реки, а Отец Сварог ещё только запрягал коня в соху, чтобы пропахать Невское Устье и дать истечение потокам, снять с земной груди непосильную тяжесть.

Наверное, тогда так же обречённо стояли неспособные к бегству деревья, уходил напуганный зверь, разлетались
Страница 3 из 26

птицы, а людей мучили дурные сны и предчувствия грозящей беды, которую никто не мог объяснить.

В городе Ладоге, уже сто лет стоявшем над высоким берегом Мутной, по ночам выли собаки. В Новом Городе, недавно поднявшемся у истока реки, объявились две колдуньи, старая и молодая. Они спасли девку-рабыню, вынутую из петли, и боярского сына, поймавшего непотребным местом стрелу. Но при этом предрекали такое, что лучше было вовсе не слушать.

А между двумя городами стоял ощетинившийся лес, заваленный нерастаявшим снегом, залитый чёрной водой.

Юркая кожаная лодка петляла между мокрыми стволами, уверенно пробираясь вперёд в ночной темноте. Белоголовый парнишка, орудовавший коротким веслом, знал здешние места, как собственный двор. Его звали Тойветту, он был ижором из рода Серебряной Лисы, и почему гиблой ночью он плавал по болотам на маленькой лодке, вместо того чтобы спать у домашнего очага – это никого не касалось. Он не первую седмицу жил в лесу один; когда наводнение изгоняло его с облюбованного островка, он перебирался на другой. И весь сказ.

Ощутив встречное течение, молодой ижор понял, что попал на протоку и скоро впереди будет открытый разлив. Его близость он тоже сперва ощутил, и только потом привыкшие к темноте глаза различили, что деревья вправду стали редеть.

Перед тем как выбраться из затопленной чащи, Тойветту осторожно помедлил, по-звериному напрягая все чувства. И правильно сделал, как вскорости оказалось. Там, где протока истекала из озера в лес, медленно перемещалось что-то громадное. И очень зловещее.

Лежалое дерево, поднятое водой и цепляющееся воздетыми корнями за ветви собратьев?.. Неведомое чудовище, пробудившееся в земной глубине?.. Между лопатками у смелого охотника покатился мороз, но в это время, благодарение небесному Старику, облака истончились, выглянула луна. И Тойветту увидел, что в протоку, подминая кусты, медлительно и неуклюже вползает длинный корабль.

Самое страшное было в том, что ижор знал этот корабль. Знал и хозяина, молодого датского княжича из Нового Города. Даже на охоту его когда-то водил чуть не по этим самым местам…

Тогдашняя охота ни к чему хорошему не привела, да и теперь что-то было неладно, что-то было не так. Большой корабль казался безлюдным. Не двигались в круглых люках проворные вёсла, не переговаривались, не смеялись охочие до шуток гребцы. Только царапали по днищу кусты и коряги, да голая мачта раскачивалась и скрипела оснасткой. Словно жалуясь на что-то собратьям, ещё не лишённым корней…

Страх Тойветту смешался в конце концов с любопытством, притом что он знал – подобное любопытство нередко бывает погибельным. Он пошевелил веслом и тихо укрылся за стволами деревьев, а потом накинул верёвку и прямо из лодочки перебрался на ветви большой сосны, росшей рядом с протокой. С ловкостью куницы скользнул вверх, прополз по толстому суку… И замер, примостившись таким образом, чтобы корабль прошёл прямо над ним. Он был уверен, что ни лодочку, ни его самого оттуда не заметят.

И корабль, несомый течением, действительно появился и прошёл прямо под ним, но Тойветту в ужасе пожалел о своём безрассудстве ещё до того, как узрел его хищный тёмный нос, явившийся над зарослями ольхи. Ибо впереди корабля наплывала волна несильного, но отчётливого запаха. Ижорский охотник ощутил его и прирос к суку, на котором лежал. Запах говорил о неприбранных мертвецах, о жестокой насильственной смерти…

На луну стало постепенно наползать облако, но света ещё хватало, и Тойветту увидел всё. На палубе в самом деле покоились неподвижные человеческие тела. Люди погибли не здесь: кто-то уже мёртвыми приволок их сюда и побросал, словно мешки, между скамьями гребцов. Так они и лежали, лишённые последнего достоинства, в чёрной крови, запёкшейся на одеждах. Одни – нелепо раскинувшиеся, другие, наоборот, смятые, сваленные в общую кучу, начавшие, казалось, срастаться…

И только один, склонившийся на самом носу, ещё сохранял какое-то сходство с живым. Он выглядел так, словно приполз туда сам. Совершил некое последнее усилие – и поник на палубные доски, чтобы уже не подняться…

У Тойветту закружилась голова, он зажмурился – плотно, до зелёных кругов перед глазами – и припал лицом к шершавой коре, чувствуя, как утрачивают цепкость ставшие бескостными пальцы. Сейчас его обмякшее тело сползёт с ветки вниз, он упадёт на корабль и поплывёт дальше вместе с мертвецами, такой же мёртвый, как и они. Или погибшие корабельщики заметят его, окружат сосну и станут трясти, пока опять-таки не заполучат его к себе…

Он долго не шевелился, не смотрел и почти не дышал, ожидая неминуемой гибели. Но Калма-смерть всё не торопилась за ним, в конце концов неподвижно лежать стало холодно, и Тойветту отважился приподнять веки.

Страшный корабль был ещё виден, потому что облачко миновало луну и болота опять заливало неживое зыбкое серебро. Корабль медленно удалялся, уносимый течением. Тойветту погладил бронзовую утиную лапку на поясе и собрался было облегчённо перевести дух, и вот тут-то не в меру острые глаза уловили на далёкой уже палубе какое-то движение!..

Молодой ижор никогда потом не мог вспомнить, как скатился с обжитой ветки в свою лодочку, чиркнул охотничьим ножом, рассекая верёвку, подхватил весло и заработал им – суматошно, отчаянно, так, как не грёб ещё никогда!.. Он был мечен когтями зверей и не боялся ни росомах, ни медведей, ни одинокой ночёвки на болотах, – но такое… Он слышал, как трещали кусты и деревья и жуткий стонущий треск этот придвигался всё ближе: там, позади, ломился сквозь затопленный лес, тяжело и неотвратимо шёл по его душу чудовищный корабль мертвецов, там, возносясь над вершинами, шагала следом за маленькой лодкой грозная Калма-смерть…

Тойветту гнал и гнал своё судёнышко, задыхаясь от ужаса и не разбирая пути. Он не знал, сколько сумасшедших взмахов отмерило готовое сломаться весло. Охотник очнулся, только когда впереди окреп жилой дух: такой дымок стелется над водой, когда огонь прячут от постороннего глаза. Тогда перестала греметь в ушах кровь, и он понял, что всё-таки спасся от мёртвого корабля. Вышел к живым. Он ещё не сообразил, что это были за люди, но как же он им обрадовался!

– Эге, паренёк! – окликнул густой мужской голос. – Ну-ка, сказывай, что ты тут один делаешь? От кого удираешь, точно от смерти?..

Крепкие руки подхватили лодочку и потащили на берег. Тойветту буквально вывалился из неё – и сразу стал говорить, воздвигая между собою и только что пережитым неодолимую преграду из сказанных слов. Хотя уже различил знакомые очертания вросших в землю избушек, смекнул наконец, куда его занесло, и горестно понял, что угодил из огня в полымя. Ну да всё равно!.. Эти люди по крайней мере жили на одном с ним свете и были, как он, из тёплой плоти и крови. И молчаливый ижор, седмицами не произносивший ни слова, говорил, говорил и остановиться не мог…

Глава первая

С утра на торгу только и разговору было о том, что мудрая Гуннхильд, жена Хрольва ярла[1 - Старинные слова и понятия, а также непривычные для читателя географические названия объясняются в словаре, помещённом в конце книги.] Гудмундссона по прозванию Пять Ножей, накануне окрашивала руны и пускала их плавать в чашу с
Страница 4 из 26

водой. Уже не первый раз взывала она ко Всеотцу, вопрошая, когда же придут корабли, и вот наконец руны дали ей внятный ответ: ЗАВТРА. И уже с рассвета кипели у торговой пристани пересуды – люди гадали, ошиблась ли Гуннхильд, посчитав желанное за действительное, или, как всегда, оказалась права.

Город Роскильде лежит в глубине датского острова Селунд, на южном берегу извилистого фиорда, длинным ветвящимся языком проникшего в тело суши. Откуда бы ни дул здесь ветер, пахнет он солёной волной. И путешественников обычно ждут с севера, с той стороны, где за устьем фиорда ворочается в своём ложе древнее море и незримо тянутся по нему дороги на запад, на север и на восток.

Летели низкие облака, и ветер ерошил серую воду залива. Даже рабы, чистившие рыбу на прибрежных камнях, поднимали стриженые головы, щурились в прозрачную даль. Прикладывали ладони к глазам воины на круговых валах и рубленых башнях крепости, возведённой Рагнаром конунгом. Нет на острове Селунд ни гор, ни скалистых отрогов, ни даже высоких холмов, весь он плоский, точно большая зелёная лепёшка, распростёршаяся посреди моря. Одна надежда – на высокие башни, с которых востроглазые хи?рдманны разглядят либо дым сигнальных костров, либо сами корабли, если ветер прижмёт дым к земле или унесёт в сторону.

Велик и славен город Роскильде, и не так-то просто врагам подойти к нему незамеченными. С тех самых пор, как пророчица Гевьон обратила быками четверых своих сыновей и, поддев плугом, обрушила в море пласт суши, ставший островом Селунд, сидят здесь могучие конунги, грозная слава датского племени. Сидят, точно морские орлы в высоком гнезде: то и дело расправляют крылья, срываясь в хищный полёт. И либо возвращаются с добычей и славой, либо не возвращаются вовсе. И Рагнар конунг – славнейший из всех, чьи могильные курганы высятся теперь над заливом. Много сыновей родили конунгу жёны, и десять самых достойных он посадил править богатыми странами, завоёванными в кровавых сражениях. Теперь Рагнар Кожаные Штаны умудрён годами и уже не так скор на подъём, как бывало когда-то, и тоже велел заложить для себя курган. Гуннхильд, правда, ещё двадцать зим назад предрекла конунгу гибель в далёкой стране. Как раз тогда её начали посещать пророческие видения, и это было одно из её первых предсказаний судьбы. Люди запомнили и слова Гуннхильд, и то, что Рагнара они нисколько не испугали. «Есть кому привезти назад мои кости! – усмехнулся в седую бороду вождь. – Было б хуже, дочь, если б ты напророчила мне смерть на соломе!»

А ещё есть у мудрой Гуннхильд младшие женщины в доме, а также служанки и много рабынь, и от них-то, как водится, люди и узнаю?т всё самое любопытное. Известно же: рабынь хлебом не корми, дай только почесать языками. Вот так и получилось, что добрую весть о скором возвращении Хрольва и его кораблей омрачил зловещий слушок.

– Сама-то я, конечно, не видела, – делала большие глаза молоденькая рабыня по прозвищу Белоручка. – Мне ли тереться подле хозяйки, когда она разговаривает с Богами!.. Но из капища наша Гуннхильд вернулась задумчива, и это кто хотите вам подтвердит. И я слышала от Друмбы, которая всегда сопровождает хозяйку, будто вода в драгоценной чаше на миг покраснела, как кровь!..

Кудрявую Белоручку считали некрасивой из-за смугловатой кожи и слишком тёмных волос. Эта внешность передалась ей от бабушки, которую отец Хрольва привёз когда-то из страны Валланд, из боевого похода. Мать Белоручки ещё могла объясняться на родном языке, а сама она – едва-едва. Зато все три были отличными вышивальщицами. И конечно, болтушками. Все вальхи любят поговорить, а вальхинки – и подавно.

– Кровь… – задумчиво пробормотал высокий старик в нахлобученной войлочной шляпе. Ветер нёс и расчёсывал его длинную бороду. – Сколько раз окрашивала она морскую волну, когда Хрольв следовал за Рагнаром в битву!

– А теперь Кожаные Штаны принимает послов гарда-конунга и хочет договариваться о торговле и мире, – заметил на это воин из корабельной ватаги, подошедший послушать сплетни рабынь. Он говорил по-датски не особенно чисто. Светлые волосы были заплетены так, как носят у саксов, а поперёк живота висел огромный боевой нож, давший название его племени. Он сплюнул на песок, усеянный засохшими водорослями: – Кто бы мог ждать подобного, когда Хрёрек оставлял свой город и уходил жить на восток!

– Вещая Гуннхильд всегда молится об урожае и мире, – вставила пожилая служанка.

Длиннобородый плотнее запахнул полы тёмно-синего плаща, укрываясь от ветра:

– Всякий молится об урожае и мире для своего края, а за славой отправляется на соседа с красным щитом. О чём будут рассказывать у очагов, если один перестанет бросать между героями руны раздора, руны вражды?

– Лучше объясни, женщина, как это ваша Гуннхильд постигает смысл рун! – потребовал сакс. – Я видел её, она же слепая!

– Вещая Гуннхильд зрит сердцем! – важно ответила служанка, а смешливая Белоручка весело фыркнула:

– Хозяйка проведёт пальцем по ткани и скажет тебе, какого она цвета, и ты её не обманешь. Раз уж вода предстала ей кровью, значит, так оно на самом деле и было.

Сакс промолчал, но очертания далёких туч, изорванных ветром, внезапно напомнили ему женщин, шествовавших на другой край небес. Они величаво летели по ветру – с распущенными волосами, в развевающихся одеждах. Прекрасным и зловещим показался воину этот неторопливый полёт… Он обернулся, желая указать на облака старику, но того нигде не было видно.

Гуннхильд дочь Рагнара, благородная супруга Хрольва Пять Ножей, появилась на берегу в полдень. Она ехала на смирной лошадке рыжевато-песочной масти, с коротко подстриженной гривой и пушистым хвостом. Она очень прямо сидела в седле, удобно оперев ноги на дощечку и по обыкновению прикрыв веками слепые глаза. Связка ключей – гордость домовитой хозяйки – позвякивала у пояса, свисая с нагрудной бронзовой пряжки. Густые седеющие волосы Гуннхильд были собраны в узел и повязаны нарядным платком, как пристало замужней. Люди приветствовали и пророчицу, и верную Друмбу, что вела лошадку под уздцы. Друмба одевалась по-мужски и повадками своими отчасти напоминала мужчину; однако тому, кто пожелал бы смеяться над нею и, паче того, говорить хулительные стихи, следовало сперва посмотреть на потёртую рукоять меча, висевшего у неё при бедре. Воительница отбрасывала за спину длинные пряди, стеснённые лишь повязкой на лбу. Гибкую и крепкую девушку называли Друмбой – Обрубком – примерно за то же, за что искусной вышивальщице дали прозвище Белоручка. Она неотлучно состояла при Гуннхильд с того самого дня, когда супруга Хрольва гуляла одна на морском берегу, слушая голоса птиц, и едва не утонула в прилив. Друмба случилась неподалёку и, как говорили, вынесла её на руках. Это было шесть зим назад.

Лошадка Гуннхильд спустилась по улице, вымощенной горбылём, и остановилась на причале, там, где небольшие острые волны лизали позеленевшее подножие свай. Друмба без большого усилия сняла хозяйку с седла, заботливо поправила у неё на плечах сбившийся плащ. Гуннхильд подошла к самому краю настила, немного помедлила и протянула руки вперёд, раскрывая их, как для объятия.

И в это самое время из крепости, с высокой
Страница 5 из 26

сторожевой башни, прокричал рог. Это воины заметили смоляной дым сигнальных костров, зажжённых на севере.

Всего кораблей было пять. Два принадлежали Хрольву Гудмундссону, и первым резал волну его любимец «Орёл». Обычно этот корабль узнавали издалека по широко развёрнутому крылу полосатого паруса – немногие решались так смело подставлять его ветру на коварном мелководье фиорда! – и по бесшабашному искусству, с которым Хрольв подводил к пристани послушное судно.

Сегодня, против обыкновения, красно-белое ветрило было подвязано почти наполовину. «Орёл» шёл медленно, словно радушный хозяин, указывающий безопасную дорогу гостям. И люди, смотревшие с берега, рассудили между собой, что в следующий раз эти гости вряд ли заплутают или сядут на мель среди бесчисленных островов. За «Орлом», на расстоянии оклика, следовали два больших боевых корабля. На подходах к незнакомому берегу осторожные кормщики сбрасывают паруса и сажают людей на вёсла; нынешние гости не спешили оголять свои мачты – должно быть, частью ради того, чтобы похвастать перед хозяевами мореходным искусством, частью затем, чтобы все видели знак, осенявший красные полотнища, надутые ветром.

Огненно-белый сокол, яро падающий с небес на добычу… Это знамя узнавали и чтили во всех уголках Восточного моря. Дождь, под который корабли попали возле входа в фиорд, пропитал ткань и добавил краскам яркости и глубины: белые крылья трепетали в бесстрашном полёте, надвигаясь на город…

Никогда ещё этих парусов не видели мирно близящимися к причалам Роскильде.

Второй корабль Хрольва шёл сбоку от них – почётная стража. Не присмотр, не защита – честь. Вендский Хрёрек конунг, ставший правителем на Восточном пути, прислал великое посольство к Рагнару Кожаные Штаны, конунгу селундских датчан.

Пятое судно ничем не было примечательно. Оно принадлежало купцу, возвращавшемуся в Роскильде из свейского города Бирки. Поначалу, встретив в море вендские корабли, торговец сильно перепугался и приготовился к самому худшему: у него не было при себе сильной охраны, надеялся проскочить датскими проливами, не напоровшись на разбойных людей. Ни сам купец, ни его ватажники не могли припомнить, чтобы венды отпустили датскую лодью, оставив в живых команду или по крайней мере дочиста не ограбив. Хозяин судна успел проклясть себя за скупость, за то, что пытался сберечь несколько ничтожных марок серебра и в итоге накликал беду. Венды, однако, против всякого обыкновения повернули боевой щит выпуклой стороной к себе и даже предложили купцу покровительство, которое тот и принял с большим облегчением. Вот так и случилось, что до самого Роскильде его лодья шла сперва под крылом вендского сокола, а потом ещё и под сенью ворона на знамени Хрольва ярла, вышедшего навстречу. С подобной защитой опасаться было поистине нечего, но сейчас купеческое судно потихоньку отставало от своих грозных провожатых и отваливало в сторонку. Хорошо серой пташке устраивать своё маленькое жилище между сплетёнными сучьями орлиных гнёзд, но берегись ветра, вздымаемого слишком мощными крыльями! Пузатый кнарр торговца пробороздил килем песок поодаль от главных причалов. О небывалой встрече с вендами путешественники станут рассказывать детям и внукам, однако не дело скромным купцам путаться под ногами у великих мужей. Боязно подле знаменитых и грозных вождей, а уж когда они сходятся – и подавно. Мало ли ещё, чем кончится дело!

Твердислав Радонежич, боярин ладожского князя Вадима, стоял на носу первого из двух краснопарусных кораблей и, хмурясь, смотрел на приближавшийся берег. Уже был хорошо виден город; показалась и крепость, обнесённая ровным кольцом защитного вала. Твердислав различил даже, как раскрылись ворота и выпустили важных, неторопливо ехавших всадников. Боярин вгляделся, пытаясь распознать между ними вождя. Он никогда не встречался с Рагнаром Лодброком, но не сомневался, что сразу узнает его, как только увидит. Даже издалека.

Твердислав – Твердята Пенёк, как за упрямый норов прозывали его ближники – возглавлял нарочитое посольство, отправленное в Роскильде великими и светлыми князьями, Вадимом и Рюриком. Не было ныне большой приязни между двумя ладожскими вождями, пришлым и коренным, вот-вот рассорятся вдрызг. Твердислав Радонежич служил ещё батюшке своего князя и любил храброго Вадима, как сына. Оттого волновался: сумеет ли без него молодой князь смирить гордое удальство, сохранить пошатнувшийся мир с Рюриком и чадью его? Одно добро: все уважали Твердяту, и словене, и варяги. Сам Рюрик не счёл за обиду поставить его над общим посольством, а своего воеводу, Сувора Несмеяныча – тоже словенина по крови – дать ему в помощь. Так они и подходили, завершая долгий путь, к причалам Роскильде: Твердислав – на носу, а Сувор – на том же корабле у руля. Воевода родился в Ладоге, но ещё юнцом уехал к варягам и там, на службе у Белого Сокола, обратился душой к мореходному делу. Пенёк медленно улыбнулся в бороду, вспомнив причину, погнавшую Сувора из дому: ох и лютыми парнями они были тогда!.. Теперь всё улеглось, оба вырастили детей и редко поминали о прошлом соперничестве, по крайней мере вслух. Твердята оставил сражения, сидел у Вадима среди думающих мужей. Поседевший Несмеяныч князю своему служил по-прежнему больше острым мечом, нежели мудрым советом, как пристало степенному летами боярину. Вот он и вёл сюда корабль через бурное море. А выговаривать замирение с Рагнаром станет всё-таки Твердислав, и так тому и следует быть…

Пенёк напряг зрение и рассмотрел-таки на берегу Рагнара Кожаные Штаны. И вдруг заволновался, точно безусый отрок, которого впервые отправили одного на вороп. Так, что рука сама потянулась к груди, под корзно и расшитую суконную свиту – к оберегам, висевшим на плече около тела. Боярин нахмурился, стесняясь собственного волнения. Переменил уже начатое движение и ограничился тем, что поправил на шее гривну – дорогую, серебряную в позолоте, княжий подарок. Вспомнил, что позолота на витом прутке местами начала блёкнуть, стираясь, и ещё больше свёл кустистые свирепые брови. И обернулся проверить, как дела у второго корабля, шедшего позади. На том корабле, между прочим, старшим был тоже Вадимов кметь – Замя?тня Тужи?рич. Твердислав отыскал глазами знакомую плечистую фигуру, уверенно маячившую на носу лодьи. Таков был Замятня, что кони порою шарахались от его взгляда, да и большой любви к нему Пенёк не питал… а на душе потеплело. Хоть и понимал про себя, – случись что, не спасут и три таких корабля.

Твердислав опять повернулся в сторону берега. А пока поворачивался, заметил чаек, с криком и дракой клубившихся над чем-то в воде. Не смотри! – словно кулаком в бок толкнуло боярина. И, как часто в таких случаях происходит, он вгляделся с жадным, болезненным любопытством.

И увидел утопленника, качавшегося в серых волнах. Прожорливые птицы успели выклевать глаза, изувечить лицо. Казалось, безгубый рот скалился в зловещей ухмылке, глумясь над помыслами и надеждами ещё не ушедших с земли…

Вот тут уже Твердислав Радонежич запустил пятерню под свиту и плащ, потной горстью сжал обереги: Даждьбог Сварожич, господине трижды светлый, не выдай! Оборони!..

Бог Солнца
Страница 6 из 26

услышал. Впереди, возле хмурого небоската, словно мечом прорубил тучи узкий солнечный луч. Твердята приободрился, запретив себе вспоминать много раз виденное: так бывает – гибнущий воин успевает узреть мелькнувшее знамя, внять знакомому голосу рога… И умирает с мыслью о том, что помощь пришла.

Фиорд, укрывший Роскильде, изобилует неприметными бухточками и песчаными островами. Речки, впадающие в фиорд близ его вершины, разбавляют солёную морскую воду, так что местами вдоль берега стеной стоят шуршащие камыши. Легко здесь затеряться, а не знавши – и заблудиться.

Маленькая узкая лодка, направляемая уверенными руками, легко скользила в мелкой воде, и дикие утки без лишней спешки отплывали с дороги: чувствовали, что сидевшему на вёслах недосуг было охотиться. Мачта и свёрнутый парус лежали на дне лодки; человек грёб быстро и вместе с тем осторожно, время от времени оглядываясь через плечо. Так поступает тот, кто не желает к себе чужого внимания. И кажется людям, что вряд ли стоит ждать добра от такого пришельца.

Но даже если бы кто видел приплывшего на маленькой лодке, – затаившийся наблюдатель вряд ли сумел бы сказать про него нечто осмысленное. Только то, что чужак был определённо опытен в море и куда как вынослив. И ещё: он был воином. Об этом внятно говорил длинный меч, лежавший на лодочной банке как раз под рукой у гребца. Человек был в затрёпанной и не слишком чистой одежде из кожи и простого некрашеного полотна – ни дать ни взять обычный небогатый рыбак либо вовсе чей-то слуга. Вот только слуги и рыбаки не носят с собой такого оружия; им хватает луков, копий да ещё ножей в поясных ножнах. Мечи им ни к чему.

Когда островки стали мельчать и редеть и впереди замаячил открытый берег и город на нём – человек отвернул в сторону, уходя мелководными проливами, и наконец причалил своё судёнышко к заросшему кустарником клочку суши неподалёку от матёрого берега. Прочавкал босыми ногами, пересекая полосу жижи на границе земли и воды, и плавным усилием вытащил лодочку на траву. Потом сорвал несколько зелёных веток и умело замёл ими след, оставленный острым килем в грязи.

Спустя некоторое время человек сидел под деревом на берегу и неторопливо жевал кусок хлеба с сыром, глядя через залив. Он хорошо видел, как подходили к причалам Роскильде два корабля Хрольва Пять Ножей и два пришлых, как скромно отвалил в сторону пятый. Видел, как выехали на пристань знатные всадники, прибывшие из крепости, как с кораблей сошли по мосткам достойные послы. Вот они поклонились хозяину и конунгу Селунда, а потом вместе с его людьми двинулись в крепость.

Чужак следил за этой встречей с неослабным вниманием. Казалось бы, творившееся на причале никоим образом не могло касаться одинокого странника, однако что-то там, за полосой серой воды, было далеко не безразлично ему. Человек смотрел молча, и лишь этот пристальный взгляд выдавал его, а больше на лице ничего не отражалось.

И если на то пошло, его лицо вообще мало что способно было отражать. На правой половине – худой и дочерна продублённой морским ветром – мерцал тёмной синевой единственный глаз, зоркий, глубоко посаженный и, кажется, не утративший способности порою искриться насмешкой. Левая половина от челюсти до волос была сплошным месивом шрамов. Казалось, там когда-то расплавили кожу, и она застыла бесформенными потёками, точно смола, затянувшая раны древесной коры. С этой стороны глаза не было вовсе, лишь у переносья виднелась слепая узкая щёлка. Время от времени оттуда возникали и скатывались по изрытой щеке капельки влаги. Человек, не замечая, вытирал их рукавом.

Когда хозяева и посольство скрылись в крепости, он дожевал хлеб, заткнул пробкой берестяную флягу с водой и спрятал её в заплечный мешок. Потом вынул из ножен меч, положил его на колени и стал тщательно осматривать лезвие.

Если смотреть сверху, крепость Рагнара конунга кругла, как щит. Там, где у щита оковка, располагается ровный, возведённый по мерке земляной вал. Его венчает деревянная стена, разделённая высокими башнями, а внутри четырьмя прямоугольниками стоят длинные дома, напоминающие опрокинутые корабли. В домах живут воины, ходящие в походы с Рагнаром Кожаные Штаны. Конунг, как говорят, очень гордится своей крепостью, и право же, есть чем! Её четырём воротам, открывающимся на четыре стороны света, конечно, далеко до пятисот сорока врат Вальхаллы. Но вряд ли какая постройка, возведённая руками смертных людей, уподобилась обители Отца Богов больше, нежели детище конунга. И люди у него за столами пируют всё такие, что даже и небесный хирд не устыдился бы сравнения с ними. Если это мужчины, то из каждого получится эйнхерий в дружину Всеотца. Если женщины, то девы валькирии рады будут обнять их как сестёр…

В день приезда послов под кровом конунгова дома собрали пир. На таком пиру не заговаривают о важном, лишь причащаются совместной еды, принимая чужих людей под покровительство священного очага. Рабы внесли накрытые столы, дочери воинов подавали пиво гостям. Почти до утра длился пир и славным было веселье, но о нём редко вспоминали впоследствии, ибо не случилось ничего необычного, такого, о чём следовало бы рассказать. Не о том же, как Хрольва попросили объяснить его прозвище, и он встал между очагами, поймал ножи, брошенные ему хирдманнами, и стал играть ими в воздухе, да так ловко, что в воздухе всё время крутилось пять лезвий. А потом привели молодую рабыню из далёкой страны, тоненькую и гибкую, как вьюнок. Внук конунга играл на свирели, и рабыня плясала. Гостям и хозяевам нравились совсем другие женщины – рослые, светловолосые, с полными бёдрами и грудью, способной вскармливать крепких детей. Но как-то так получилось, что танец смуглокожей худышки каждого заставил вспомнить самое желанное, что состоялось в прожитой жизни. Или, наоборот, понудил мечтать о таком, чего ещё не довелось испытать.

Быть может, самые внимательные заметили, как жадно, не сводя глаз, следил за танцем рабыни Замятня Тужирич, боярин князя Вадима. А может, никто за тем и не уследил. Кому интересно, куда смотрит вожак охранной ватаги, сидящий далеко от почётного места, именитым послам не товарищ и не советник.

Солнце следующего дня только-только взошло, когда Друмба миновала западные ворота, дальние от торгового города с его шумными улицами и причалами, к которым уже подходили первые рыбацкие лодки.

– Эй, Друмба! – окликнули девушку хирдманны, стоявшие у ворот. – Что, проветриться вышла? В голове после вчерашнего небось дятлы стучат?

– А вам небось завидно? – беззлобно ответствовала воительница. Насмешливые замечания воинов не обижали её. Все знали Друмбу, все были ей братьями.

– Хрольв-то как? – спросили её. – В бочке с пивом не утопился?

– Пытался. Да я к тому времени почти всю её выпила.

Вооружённые мужчины, всю ночь простоявшие у ворот с копьями и щитами, засмеялись. Они понимали, что на вчерашнем пиру Друмба осушила свой рог хорошо если дважды. Должен же был рядом с Гуннхильд остаться хоть кто-нибудь трезвый.

– Ну и сильна ты, девка, – проворчал кто-то, зябко поводя плечами под тёплым плащом. – Всю ночь веселилась, и на ногах, и свежа!

– Да не тебе чета, – улыбнулась она. – Такими, как ты, у
Страница 7 из 26

конунга весь двор нынче завален, шагу не пройти! Которым только понюхать котёл из-под пива, и уже ноги не держат!

В это время к воинам подошли два раба, нёсшие большую корзину. Из корзины вкусно пахло съестным. Друмба покинула побратимов угощаться лакомствами, припасёнными со вчерашнего пира, и вышла на берег.

Здесь, на некотором расстоянии от крепости, у неё было любимое место: небольшая бухточка с полумесяцем чистого песчаного берега. Утром сюда щедро заглядывало солнце, и песок рано делался тёплым – одно удовольствие кувыркаться и скакать по нему босиком, совершая воинские упражнения. А жарким днём солнечные лучи путались в пушистых вершинах сосен, росших за полоской песка, и бросали кружевную тень в мелкую прозрачную воду.

Выйдя сюда, Друмба сложила наземь копьё и ножны с мечом, сбросила с ног башмаки и затеяла обычную пляску, дарующую гибкость суставам. Попозже, намахавшись оружием, она вовсе скинет одежду и бросится в воду, смывая обильный пот. До сих пор никто не тревожил её ни за воинским правилом, ни во время купания.

До сих пор – но не в этот раз!.. Едва она завершила тычки копьём и простые удары и собралась перейти к сложным увёрткам и отмашкам от невидимого врага, как недреманное чутьё, более тонкое, чем обоняние или слух, поведало ей о присутствии постороннего. Ещё ничего не успев увидеть, девушка кошачьим прыжком отлетела прочь и замерла у края воды, держа меч наготове.

Человек стоял под ближними соснами и смотрел на неё, и Друмба с неудовольствием отметила, что он подобрался к ней очень близко. Ближе, чем другим людям до сих пор удавалось. Она даже подумала, что, должно быть, стареет. Как-никак, прожила на свете двадцать шесть зим. Не молоденькая.

Друмба ждала, что станет делать незнакомец, но он никакой враждебности не проявлял. Девушка присмотрелась: это был рослый и крепкий мужчина, одетый так, как принято было у вендов. Вся его одежда казалось потрёпанной и потёртой, а половину лица скрывала плотная кожаная повязка, промокшая у переносицы. Друмба заметила край длинного рубца, тянувшегося из-под повязки на подбородок, и поняла: человек прятал уродство.

Он вдруг сказал ей:

Стройной ели злата[2 - Ель злата – один из синонимов женщины в поэзии скальдов.] —

Видели то люди —

На заре не спится,

Гордой, под мехами.

Меч она подъемлет —

Серебром украшен

Черен рыбы шлемов[3 - Рыба шлемов – один из синонимов меча в поэзии скальдов.] —

И спешит на берег…

Девушка настолько не ожидала от него ничего подобного, что некоторое время просто молчала. Потом убрала за ухо попавшую в глаза прядь и, усмехнувшись, ответила:

– А у тебя для вендского оборванца язык неплохо подвешен.

Мужчина не остался в долгу:

– Не сильно ты ошиблась, назвав меня вендом, но в остальном, что ты сказала, правды немного. И как получилось, что ты служишь жене Хрольва ярла, но твоя хозяйка до сих пор не вразумила тебя учтивой беседе?

– Я служу вещей Гуннхильд не ради учтивых бесед, а ради того, чтобы никто неучтивый не посмел к ней приблизиться. И не сын служанки станет меня поучать, как с кем следует разговаривать!

Одноглазый не спеша завёл правую руку за плечо:

– Может, и у меня сыщется друг, который не откажется за меня замолвить словечко…

Друмба с невольным любопытством следила за его действиями… Она была опытна и проворна с мечом, но следующее движение мужчина совершил с такой быстротой, что она его почти не увидела. Только вспышку солнечного света, спустя миг обернувшуюся стальным клинком длиннее вытянутой руки. У Друмбы у самой был очень неплохой меч, но такого, как этот, она никогда ещё не видала. По всему лезвию от кончика до рукояти тянулись многократно повторённые клубки, гроздья и пряди буро-серебряного узора. Кузнец, сотворивший этот меч, выковал его уж точно не из сплетения металлических прутьев, как тот, что принадлежал Друмбе. А вот рукоять у него была почти ничем не украшена – так, обычное серебро. Пока в ножнах, и не догадаешься о драгоценном клинке. Да и ножны – за спиной, скрытые под мешковатым плащом…

Человек, владеющий подобным оружием, сразу начинает казаться куда более значительным, чем без него. Опять-таки и сыном служанки называть его более не хотелось. Друмбе было достаточно посмотреть на то, как он выхватил меч, чтобы понять: перед нею воин, и равных ему найдётся немного. Ну и что с того, что он небогато одет, а из-под повязки выползает на челюсть уродливый шрам. Важно то, что повторить такой вот замах Друмба, например, не сумела бы. И мало кому из тех, кого она знала, это удалось бы. Разве что Рагнару в молодости. А из нынешних – Хрольву. Она отчётливо сознавала: первым и единственным своим движением венд мог запросто смахнуть ей голову, если бы захотел. Но ведь не захотел. Воительница заставила себя побороть ревность, вползшую в сердце. Не гордись, что силён – встретишь более сильного. Она медленно подняла меч и негромко звякнула остриём по острию. При желании это можно было истолковать как вызов. А можно было и не истолковывать. Она сказала:

– Он у тебя ещё и комок шерсти, плывущей по воде, режет небось, как меч Гнев, что когда-то выковал себе Си?гурд?

Одноглазый неожиданно улыбнулся:

– Да где же я тебе здесь непряденой шерсти найду?..

Если Друмба ещё понимала что-нибудь в людях, улыбался он редко. Кожа на лице не складывалась привычными морщинками, а та его часть, что пряталась под куском ткани, должно быть, не шевелилась вообще. Поддавшись невольному побуждению, девушка выдернула у себя несколько волосков и бросила в воду:

– Покажешь, на что он способен?

Венд шагнул к краю берега и опустил кончик меча в мелкие волны, где колебались над светлым песком длинные золотистые нити. Спустя некоторое время и он, и Друмба стали смеяться. Здесь не было течения, а еле заметный прибой никак не хотел нести спутанную прядку на блестящее остриё – знай бросал мимо. Наконец одноглазый вынул меч из воды и отряхнул с него капли:

– Смотри.

Ухоженное лезвие легко сбривало волоски на запястье. Друмба отметила про себя, что запястье было жилистое и широкое. В бою и в работе не скоро устаёт такая рука.

– Твой друг в самом деле неплохо за тебя постоял, – сказала девушка. – Я рада буду проводить тебя в дом Хрольва ярла и посадить среди гостей, тем более что у нас сейчас живут такие же венды, как ты. Как зовут тебя люди?

Одноглазый спрятал меч в ножны, неведомо как попав лезвием в устье, укрытое под плащом на спине.

– Люди нашли, что я страшен лицом. Они прозвали меня Страхиней.

Друмба неплохо понимала по-вендски. Ей подумалось, что имя подходило ему, и не только из-за уродства. А он продолжал:

– Спасибо, что позвала меня в гости, но я обогреюсь у твоего очага как-нибудь в другой раз. Мало любви между мною и теми, кто гостит сегодня у конунга.

Девушка насторожилась:

– Уж не мстить ли ты собираешься тем, кто живёт здесь под нашей защитой?

Страхиня покачал головой:

– Нет, я здесь не за местью. Я странствую, куда несёт меня ветер, ибо ни один вождь не рад кормить меня подолгу. Немногим я мил, когда кончается поход и начинаются праздники и пиры.

– У нас, – хмыкнула Друмба, – больше склонны считать, что шрамы для воина лучшее украшение. Подожди, пока уедут обидевшие тебя, и приходи
Страница 8 из 26

послужить ярлу. Если ты в самом деле храбр, Хрольв подарит тебе самоцвет не хуже того, что сам носит на рукояти меча.

– Вот как?.. – проговорил Страхиня, помедлив. – Я смотрю, не ниже всех ты сидишь за столом у ярла и его почтенной жены. А не расскажешь ли ты мне ещё про своего вождя и про то, как вернее заслужить его благосклонность?

Боярин Сувор Несмеянович в датских домах бывал множество раз. И мирным гостем, когда князь Рюрик посещал дружественных вождей. И едва ли не чаще – во время немирий, когда отмщались старые обиды и наживались новые. Он видел, как в вихре пламени и чёрного дыма рушились такие же толстые земляные кровли, погребая мёртвых – и с ними живых, кто оставался внутри. Пока Сувор был молод и душа в нём не ороговела, его всякий раз посещало – а вот строили люди, для достатка и любви строили, не для вражеского поругания… Потом жизнь набила мозолей, заматерел, былую жалостливость порастратил.

Сегодняшний пир удался потише вчерашнего. Оно и понятно. Вчера просто веселились, знакомились, славили прибывшее посольство. Не принято у датчан сразу заводить речи о деле, не почитают это пристойным. Раньше, говорят, могли по месяцу и более жить в гостях, присматриваясь, позволяя заветным речам вылежаться, созреть. О покупке коровы сговаривались, как на всю жизнь, так корова та потом за троих и доилась. Теперь не то, ныне времена настали нетерпеливые, да и народ измельчал. Стыд подумать – великое посольство, присланное сразу двоими князьями, уже на второй день заговорило о том, с чем ехало через море.

Вышел вперёд Твердята Пенёк, встал против почётного хозяйского места. Сувор ревниво следил, как рядом с Твердятой одёргивает вышитую свиту толмач. Старый боярин тоже говорил по-датски, но плохо. Сувор говорил лучше – небось жизнь прожил не в Ладоге, а, можно сказать, с датчанами бок о бок. Однако, доведись ему вершить переговоры, он тоже взял бы толмача. Правда, в отличие от Пенька, не потому, что опасался бы не понять или не надеялся изложить свою мысль на чужом языке. Толмач – честь послу. И, что важно, – лишнее время подумать.

Умом Сувор был со всем этим согласен, только ревности умом не уймёшь. Хоть и числился боярин Твердислава Радонежича первейшей правой рукой, а не властен был ни посоветовать старинному сопернику, ни даже подсобить ему как толмач. И горько было от этого Сувору и тягостно на душе. И думалось, что, хоть и прозывается Рюрик «князем великим и светлым», но – «сущим под великим Вадимом», и оттого глядят на него и людей его, как на отроков безъязыких. А победу прошлогоднюю в кровавом бою кто добывал?!..

– Ты, Рагнар конунг, не только воинской доблестью славен, – между тем разносились под закопчёнными стропилами слова толмача. – Остроту твоего меча мы и сами много раз постигали, когда преломлялись тяжкие копья, а стрелы густо засеивали землю и море. Но известно нам и то, что ты приветлив с друзьями, щедр на серебро и охотно слушаешь добрые советы, управляя страной. Твой народ любит тебя, а соседние племена опасаются причинять селундцам беспокойство…

Сувор еле удержался, чтобы не поморщиться. Следовало бы сказать «мудрые советы», на худой конец – «толковые». А «добрые», это как понимать? Добрые – для кого?

Очаги на полу уже прогорели и не дымили, но воздух над ними дрожал, отчего временами казалось, будто вышивки на стенных занавесях вот-вот оживут. Рагнар Лодброк сидел на почётном месте у обращённой к югу стены, удобно расположившись на золототканной подушке. Как говорили, конунг велел эту подушку сделать из знамени, отобранного у повелителя франков. Собственное его знамя, тёмно-алое, с вышитым на нём вороном, покоилось рядом. Рассказывали, будто это знамя своими руками выткала и украсила для вождя датчан его давно умершая супруга, мать Гуннхильд. Конунг был женат много раз. Одних спутниц у него отнимала судьба, других он сам отсылал, когда уходила любовь. Рассказывали также, будто мать Гуннхильд, как и дочь, была провидицей и даже сумела передать знамени часть своей силы – куда указывала чёрным крылом изображённая на нём птица, там и ждала конунга великая удача в бою.

– …Ныне же великий и светлый князь Вадим Военежич шлёт тебе, конунг, приветное слово и дому твоему желает урожая и мира на вечные времена…

Рагнар был стар. Старше седоголового Рюрика и подавно старше молодого Вадима. Сувор, однако, видел, как зорко блестели его глаза из-под белых бровей. Уж точно не упускал ни одного слова на своём северном языке, а может, и словенскую речь разумел. С него станется…

Подле Сувора сидел Рагнаров боярин – Хрольв ярл. Рулав, как его называли словене. Хрольв и Сувор были похожи. Оба понимали где что, когда доходило до сражения и охоты. Сувор вот уже второй вечер пировал с ярлом «в блюде», то есть сидя локтем к локтю, и скрепя сердце вынужден был признать, что датчанин ему, пожалуй, даже нравился. Если боярин ещё не перестал понимать в людях, от Хрольва можно было не ждать в спину копья. О прошлом годе сошлись ратиться в море Нево, у выхода в Устье, – и ратились честно, до победы и смерти. А вот теперь сели пировать и беседовать, и отчаянный Хрольв рад принимать вчерашних врагов как гостей.

Даже псы – его гладкошёрстный, вислоухий Ди?гральди, казавшийся Сувору голым, и Суворов мохнатый Волчок, – успели для начала подраться, а после обнюхаться и как бы договориться о том, что будут по необходимости друг друга терпеть. Теперь они вместе бродили под столами. Сувор время от времени обнаруживал у себя на коленях знакомую лобастую голову и неизменно встречал вопросительный взгляд карих глаз: всё в порядке, хозяин?.. Дигральди, прозванный так за обжорство, беспечно валялся под ногами у Хрольва, грызя кость.

– …Нам же, слам княжьим, велено спросить тебя, мудрый конунг: помнишь, сколько до немирья великого лодий ходило туда и назад по морю Варяжскому? – говорил Твердислав. – Как приезжали со своими товарами гости греческие, хазарские и из тех стран далее за хазарами, что вы называете Серкландом?

Рагнар, конечно, помнил. Сувор видел, как медленно кивнула серебряная голова. Старый викинг наверняка смекнул с первого слова, что ему собирались предложить мир, и ждал обычного в таких случаях торга. Сувор подумал о том, что вот тут ему, пожалуй, с Твердятушкой действительно не равняться. Этот – великомудрых речей мастер. И с юности таков был. Знал, к кому какими словами мосты мостить… какими строгое девичье сердечко растапливать…

– Хорошо говорит твой ярл, – сказал Сувору Хрольв. – Пожалуй что и замирится с Рагнаром, как хочет ваш конунг.

Сувор, чтобы не сглазить, коснулся рукой обушка ножа, которым отрезал себе рыбы, и на всякий случай ничего не стал говорить о возможности замирения. Но с похвалой Твердиславу согласился:

– Правда твоя. Красно говорит.

Хрольв засмеялся:

– Почему у вас в Гардарики принято так хвалить? Следует ли называть красивое красным?

Боярин слегка растерялся, ища слова для ответа, и, как всегда в таких случаях, сурово свёл брови.

– Вот ваши «красные девки», – беспечно продолжал Хрольв. – Так и видишь толстощёкую, краснолицую, загорелую и веснушчатую от солнца! Разве этого желает мужчина? Подобная внешность приличествует служанке, пасущей свиней, а не
Страница 9 из 26

госпоже, чей муж рад облекать золотом её красоту. То ли дело наши «белоснежные девы», светлобровые, снежнорукие, в чуть заметном румянце… А на северных островах есть растение, до того белое, что равняют его с ресницами Бальдра, лучшего из Богов!

Сувор на это едва не ответил ему, что, по его наблюдениям, словенские девки ещё не были нежеланны ни для кого из датчан. А если и были, то, значит, у датчан глаза не на том месте приделаны. И вообще, вольно было Хрольву охаивать молодых ладожанок, коли господин Рюрик не допускал к городу ни единого датского корабля… А уж белобровые, с белыми поросячьими ресницами, – тьфу!.. И кабы не пришлось Сувору пожалеть о столь резких словах, – но тут на него обратила ясные слепые глаза Гуннхильд, сидевшая по левую руку от мужа.

– Никто не хочет обидеть гардских женщин, ярл, – с улыбкой сказала она. – Не сердись. У нас принято шутить на пирах, поддразнивая и побуждая отвечать шуткой на шутку. Это всего лишь забава, веселящая храбрецов.

Хрольв обнял жену, притягивая к себе, и захохотал так, что оглянулись даже слушавшие Твердислава.

– Я как раз собирался поспорить с твоим супругом о красоте и достоинствах женщин, славная дочь конунга, – проговорил Сувор, подумав. – Но потом мне случилось посмотреть на тебя и на ту, что хранит твой покой в отсутствие мужа, и я понял, что ярла не переубедишь.

Ответ понравился. Хрольв сам придвинул Сувору блюдо с копчёной треской и подозвал слугу, веля налить «гардскому ярлу» ещё пива.

Сувор снова стал слушать боярина Твердислава. Он, собственно, знал, что именно устами Пенька предлагали Рагнару князья, но всё равно слушал очень внимательно. Мало ли, упустит что-то Твердята, так успеть подсказать…

Твердислав не упустил ничего. Постоянное немирье, говорил он, перекрыло дорогу купцам; воины, понятно, радеют о другом, у них на уме слава, а не серебро, но ратной славы и Рагнар, и Вадим с Рюриком себе добыли уже достаточно, и никто не заподозрит их в неумении побеждать, если заключат они между собой мир, а придёт охота мечами о шеломы позвенеть, новой чести ища, – станут обращать помыслы свои на иных врагов. Благо чего-чего, а врагов и у конунга и у князей в полном достатке, хватит ещё детям и внукам. А гостей торговых, богатых, чем сразу шкурку снимать, лучше стричь помалу и так, чтобы никому не было обидно, ни Рагнару, ни Вадиму. Купцу главное что? Безопасно довезти свой товар и продать его на хорошем торгу. А стало быть, тому, кто даст защиту в пути, купец с охотой заплатит. Ему это выгоднее, чем свою оружную ватагу держать. Да и не совладает ватага, коли насядет хотя бы один корабль… даже не самого Рагнара, а витязя его, Хрольва. («С этим спорить не буду», – усмехнулся в густые усы Хрольв, и Гуннхильд, повернувшись к мужу, с гордостью улыбнулась.)…Но если подумать, герою истребовать плату с купца – чести больше, чем взять да ограбить его; не ко всякому просится торговый гость под защиту, но токмо и единственно к тем, кто в самом деле властен вязать и решить, чьего флага пасутся, чьё слово – закон по всему широкому морю…

– А провожал бы ты и встречал, государь Рагнар, все корабли в датских проливах и западнее, докуда возможешь, а на восток по Варяжскому морю – до Котлина озера, где уже Котлин остров видеть возможно, а буде захотят твои люди дале пройти, так драконов со штевней бы убирали. А князю Вадиму Военежичу западнее Котлина острова боевых лодий своих также не посылать, а Невское Устье и само Нево море держать под своей рукою…

Великий и светлый князь Вадим предлагал также за прошлые обиды большой местью не мстить и пленников с обеих сторон, если у кого найдётся родня, силой не держать, отпускать за выкуп. Такая речь многих заставила навострить уши и отложить пиршественные рога. Здесь сидела за столами лучшая Рагнарова чадь, хёвдинги и старшие воины с кораблей. У каждого кто-то да пропал либо угодил в плен в той памятной битве. Каждому хотелось выручить своих храбрецов: тот плохой вождь, кто до последнего не пытается спасти людей от гибели и бесчестья. Руки слушаются головы, а и голова думай, как руки сберечь. Иначе не след было и главарём-хёвдингом себя называть…

Твердята хорошо знал, чем завершить свою речь.

Он, конечно, не ждал, чтобы Рагнар дал ответ сразу. Мало чести соглашаться сразу и на всё, что тебе предлагают. Сперва поторгуйся, вынуди уступить, покажи, что тебя с кашей не съешь. Зачем-то ведь прислали посольство ладожские князья, знать, и у них велика нужда к замирению, а коли так, грех не заставить чуток отшагнуть…

– Ты, ярл, сказал достойную речь, – раскатился по длинному дому голос Рагнара Кожаные Штаны. Много зим прожил предводитель датчан, но ни десница, ни голос былой мощи не утратили. – Ты показал нам, что твой конунг не только бесстрашный герой, но и разумный правитель, пекущийся о своём племени. Твоими устами конунг Альдейгьюборга сулит нам великое и знаменитое дело, способное завязать узелок на веретёнах у Норн. Не ошибусь, если скажу, что он, верно, посоветовался с народом, доверившим ему свои рубежи. Не назовут люди несправедливым, если и я поступлю так же. Завтра я разошлю гонцов, и мы соберём тинг. А пока мои хирдманны думают, какой щит будет поднят на мачту, вы, гости, ни в чём не должны знать ни отказа, ни недостатка.

Хрольв ярл был большой охотник полакомиться пивом, да и пиво, правду сказать, в доме у конунга неизменно варили вкусное, крепкое и густое. Впрочем, люди ещё ни разу не видели, чтобы ярл лежал совсем пьяный. Или чтобы его вели с пира домой, поддерживая под локти. Вот и теперь он сам пересёк два широких двора, и ни по походке, ни по разговору никто не назвал бы его хмельным.

У ярла был такой же длинный дом, как у конунга, только поменьше. Дом был разделён надвое: в одной половине обитали хирдманны, ходившие с Хрольвом на кораблях, другая же, с отдельным входом, служила жилищем самому ярлу, его жене, их дочерям и верной Друмбе, всегда ночевавшей у порога провидицы. Ещё с ними жил младший сын конунга, Харальд. Так было установлено премудрыми предками, чтобы дети знатных вождей воспитывались не дома, а в семьях, связанных с ними обетами верности. Люди, составившие закон, хотели, наверное, крепче привязать вождя к племени, рассеянному по маленьким поселениям, – ибо какой же отец откажется лишний раз навестить любимую дочь или сына, – а юным наследникам помочь набраться науки, которую в отеческом доме они могли бы и упустить.

Вот и Харальд, дитя поздней любви Рагнара конунга, чуть не от постели умершей родами матери был принесён в дом Хрольва и Гуннхильд и положен на колени ярлу, месяц назад сыгравшему свадьбу. С тех пор прошло почти двадцать зим. Харальд вырос и уже несколько раз ходил с Хрольвом в походы. Как говорили, в бою он нисколько не отставал от других, и кое-кто ждал, что конунг вот-вот подарит сыну боевой корабль и сделает его хёвдингом… Однако Лодброк не торопился. Хрольв однажды спросил его, почему, и конунг ответил: повременим. Пусть мальчишка как следует покажет себя. Тогда многие решили, что Рагнар был недоволен сыном-тихоней и не ждал от него деяний, достойных будущего вождя. Мало храбро сражаться, надо ещё уметь повелевать людьми и заставить их себя уважать. По зубам ли такое скромнице Харальду,
Страница 10 из 26

привыкшему ждать решений от воспитателя? Острые языки злословили даже, – всё оттого, мол, что у Хрольва и Гуннхильд не родилось сыновей, одни дочери. Вот Рагнарссон и вырос среди девчонок. Ярл на это однажды заметил, что выучил приёмного сына драться не хуже, чем умел сам. Тогда открытые смешки прекратились, но люди сочли, что парню следовало бы самому за себя постоять. А не ждать, пока это сделает Хрольв.

Такая вот была у ярла семья.

Вернувшись с пира, Хрольв сразу лёг спать, а Друмба помогла Гуннхильд распустить волосы и стала чесать их большим гребнем, вырезанным из моржового зуба. Гребень был очень старый и принадлежал ещё прабабушке Гуннхильд. Прабабушка тоже умела заглядывать в будущее и провидеть сокрытое от других, и гребень переходил по наследству к тем из неё наследниц, кому был присущ светлый дар ясновидения. Скальд Бёдвар Кривоногий, безответно влюблённый в прабабушку, в отчаянии даже сложил стихи, в которых сулился сжечь «проклятую кость» и тем самым сделать любимую обычной женщиной, способной заметить его страсть.

– Скажи, Гуннхильд… – заговорила неожиданно Друмба, – как ты поняла, что Хрольв ярл – не просто добрый воин, готовый делать подарки дочери конунга? Как ты догадалась, что любишь его?

– О, – улыбнулась Гуннхильд, – это было очень давно… Да спроста ли ты, дева, допытываешься о нашей любви? Раньше я таких речей от тебя не слыхала. Быть может, ты встретила человека, которому тебе наконец-то захотелось вскинуть руки на плечи?

Друмба смутилась:

– Рано ещё о том говорить…

– Уж не приехал ли он в гардском посольстве, сестра? – весело осведомился Харальд. – Мало я удивлюсь, если они ещё и колдуна привезли, чтобы вернее настоять на своём, беседуя с конунгом!

Он зашёл пожелать Гуннхильд доброй ночи, но не сдержал молодого любопытства и задержался послушать.

Друмба покраснела:

– Он воин. У него меч, к которому никогда не посмел бы прикоснуться колдун. И он не с гарда-конунгом, он сам по себе.

Харальд спросил:

– Это он тебе рассказал?

Друмба обычно обращалась с сыном конунга как с несмышлёным меньшим братишкой, и Харальд не мог упустить случая немного подразнить её. Девушка покраснела ещё сильнее и ответила не без вызова:

– Да, это он так сказал, и я не вижу причин не верить ему.

– Следовало бы тебе, – проговорил Харальд назидательно, – давно уже выбрать возлюбленного из числа наших молодцов. Тогда ты понимала бы в мужчинах и остереглась бы верить всякому слову неведомого бродяги…

– Ты хочешь сказать, – сощурилась Друмба, – что хирдманны конунга скоро приучили бы меня к лживости женовидных мужей?..

Гуннхильд ощутила досаду младшей подруги.

– Насмешки – плохая плата за откровенность, – сказала она. – Не сердись на моего родича, Друмба. Он тоже любит тебя и вовсе не хочет, чтобы с тобой приключилось недоброе… А мы с Хрольвом, как вы оба знаете, вместе росли, и ему было не скучно гулять со мной по лугам и по берегу, хотя я не очень-то годилась для игр. А потом он стал юношей, и однажды его привезли из похода еле живого, с обломком стрелы, торчавшим в груди, у самого сердца. Лекарь на корабле боялся трогать стрелу, потому что рана была глубокая, и вместе с наконечником могла выйти наружу душа. Люди говорили, стрелок целился в конунга, но Хрольв успел заметить, как он спускал тетиву. «Если парень выживет, я назову его ярлом», – сказал мой отец. А я вдруг поняла, что без Хрольва для меня не будет вокруг совсем ничего, кроме темноты. Я пришла туда, где его положили в доме, и сказала ему об этом…

– А он? – тихо спросила Друмба.

– Была самая середина ночи, и все кругом спали. Хрольв выслушал меня и велел размотать повязку у него на груди. Я сделала, как он попросил, и он взял стрелу пальцами и выдернул её вон. Он не закричал, но я поняла, что он сделал, и закричала вместо него. Все думали, что он умирает, но Хрольв выздоровел. – Гуннхильд улыбнулась дорогим для неё воспоминаниям. – К осени он вошёл в полную силу и попросил меня у конунга себе в жёны. Мой отец согласился на свадьбу и назвал его ярлом. Хрольв был тогда не старше тебя, Харальд. А мне было всего семнадцать зим. Теперь никто из вас, поди, не поверит, что когда-то и я была молодой?..

Когда Гуннхильд притихла подле уже спавшего мужа, а Харальд ушёл проверить, как дела у недавно ощенившейся суки – Друмба вновь вытащила старый костяной гребень. Долго рассматривала узор – клубки извитых, хватающих друг друга чудовищ, – а потом, на что-то решившись, провела гребнем по волосам. И даже прикрыла глаза: пусть ничто не отвлечёт её, если спутник поколений провидиц и ей надумает пошептать на ушко.

Она ждала довольно долго, но её так и не посетило никакое видение. Только длинные, чисто промытые волосы потрескивали, струясь между гладкими костяными зубцами. Это потрескивание вдруг навеяло Друмбе мысль об огне. О жарком и жадном огне, скользящем по корабельной палубе в поисках людских тел…

Девушка нахмурилась, спрятала гребень в чехол и убрала его в шкатулку. Ей больше нравилось представлять себе широкие плечи одноглазого венда и впервые в жизни думать о том, действительно ли так приятно будет положить на них руки. От таких мыслей что-то непривычно и сладко сжималось внутри. Друмба долго сидела в сгущавшихся сумерках, мечтая и улыбаясь собственным размышлениям.

Несколько дней после этого посланники гарда-конунга отдыхали от путешествия через море, пировали, забавлялись схватками свирепых коней и ждали ответа от Рагнара Лодброка. Старый вождь не спешил. Он советовался со своими людьми, рассылал гонцов по всему острову – звать народ на большой тинг, – и подолгу беседовал с боярами Твердиславом и Сувором, расспрашивая о Гардарики.

На особом поле неподалёку от крепости, испокон века отведённом для тинга, начали вырастать кожаные и шерстяные палатки. Каждая большая селундская семья прислала на тинг по несколько человек, и они ставили себе временные жилища на тех же местах, где в своё время останавливались их деды и прадеды. До тинга оставалось ещё время, но люди не скучали. Обновляли старые знакомства, заводили новые, торговали, сговаривались о свадьбах…

Накануне дня, когда Рагнар Кожаные Штаны собирался говорить с людьми о замирении с конунгом Альдейгьюборга, устроили большую охоту. Недалеко от Роскильде был хороший сосновый лес, изобильный всяческой дичью. Задолго до рассвета вышли туда загонщики с колотушками – гнать зверьё на охотников. А когда взошло солнце, из крепости двинулись верхом на конях хозяева и знатные гости.

Хрольвов длинноногий пёс, задорно гавкая, скакал у копыт жеребца. Атласно-серую шею пса украшал плетёный ремень с серебряными узорными бляшками. Ярл неторопливо привставал на рыси и уже совсем по-дружески, не опасаясь обидеть, подсмеивался над боярином Сувором:

– Почему ты взял своего пса на седло? Шуба у него волчья, но по всему получается, что он изнежен, как кошка…

Сувор отвечал столь же беззлобно:

– Посмотрим, Рулав, что ты скажешь на ловле, когда твой голенастый высунет язык от усталости, а мой по-прежнему будет весел и свеж.

Хрольв посмотрел на настороженного мохнатого зверя, лежавшего поперёк холки коня, прикинул, что весил тот явно не меньше взрослого человека, и
Страница 11 из 26

отшутился:

– Если только не получится так, что твой скакун свалится замертво, ещё не добравшись до леса…

Позади них, на некотором удалении, нахохлившись, трясся в седле Замятня Тужирич. Если бы кто наблюдал за ним в течение всех этих дней, проведённых в Роскильде, этот кто-то мог бы заметить, что Замятня вечер от вечера становился всё раздражительней и мрачней. Однако он и так никогда приветливым нравом не отличался, да и присматриваться к нему ни у кого желания не возникало. Младший боярин, ведающий охранной ватагой, – эка невидаль!

Никого не должно было бы удивить и то, что Замятня глаз не сводил с Рагнара конунга и боярина Твердислава, ехавших впереди. Не след именитым гостям опасаться предательства, когда они под защитой такого вождя, как Рагнар Кожаные Штаны, – а и кметю, отряжённому привезти их назад, всё равно не до сна. Это тоже всякому понятно, кто хоть немного подумает.

Пегий конь Замятни шарахнулся в сторону, вздумав испугаться птахи, взвившейся из куста. Боярин стиснул колени и так рванул повод, что пегий задрожал и присел на задние ноги. Понял, – лучше впредь не играть, не то шкуру назад на конюшню целой не донесёшь…

Мохнатый Волчок смирно лежал под надёжной хозяйской рукой, упершись лапами боярину в сапоги. Лишь карие глаза блестели под светлыми кустиками бровей, да влажный нос трудился без устали, вбирая запахи незнакомого леса. Волчок был по нраву похож на самого боярина Сувора, такой же хмуро-невозмутимый, нескорый на веселье и гнев. Дигральди, наоборот, дурачился, как щенок. Едва подъехали к опушке – с гавканьем кинулся за полевой мышью и притворился, будто не слыхал летевшего вслед хозяйского свиста.

– Унесло бы тебя на север и в горы… – любя выругался Хрольв. – Не думай, гардский ярл, будто он у меня такой непослушный. Он часто сопровождает мою жену и не обращает внимания ни на других собак, ни на кошек. Вот и радуется свободе!..

Сувор понимающе кивнул головой. Хрольв повернул коня и поднял его в галоп, догоняя собаку.

Дигральди в самом деле радовался свободе. Скакать за ним пришлось не менее полусотни шагов. Когда же Хрольв продрался сквозь колючие мелкие сосенки, он увидел, что Дигральди припал к земле, ощетинившись и грозно рыча, а против него, держа в поводу лошадь, стоит младший гардский ярл – Замятня.

– Пять Ножей, – едва убедившись, что Хрольв подъехал без спутников, сказал Замятня. – Сделай так, чтобы я смог переговорить с твоим конунгом наедине.

– Что?.. – удивился датчанин.

Лицо у Замятни было напряжённое, зеленоватые глаза нехорошо поблескивали. Сразу видно – не о пустяке просит, о жизненно важном.

– Разве ваш старший не всё передал, что надлежало? – цепляя к собачьему ошейнику поводок, спросил Хрольв. – Зачем тебе конунг, да ещё с глазу на глаз?

Замятне некогда было говорить обиняками. Он сказал:

– Я могу дать Лодброку совет, который поможет ему поступить верно. Конунгу понравится то, что я скажу ему. Если ты поможешь мне увидеться с ним, он тебя наградит.

Хрольв подумал, уж не убийца ли, замысливший тайный удар, хочет приблизиться к конунгу. Что ж, пусть попробует. Рагнара ещё не заставали врасплох, да и сам он будет поблизости. Он усмехнулся:

– Награду от конунга я давно уже получил, и такую, что ничего больше не надо… Я скажу ему о твоей просьбе. Если он захочет с тобой говорить, я тебя позову.

Сегодня боярин Твердислав беседовал с Рагнаром без толмача. Он очень плохо знал датский язык и с трудом подбирал слова. Старый конунг, как выяснилось, немного знал по-словенски – даром, что ли, столько раз ходил походами на стольную Ладогу. Так вот и беседовали, смеясь и помогая друг другу. Обоим это нравилось.

Твердята составлял про себя похвалу «бородатой» датской секире, когда к Рагнару подскакал его ярл, Рулав, и что-то быстро проговорил. Разобрать его слова, высыпанные, как горох в деревянную миску, Пенёк даже не попытался – был занят своим. Да и мало ли что мог сказать Рулав своему вождю по пути на охоту, – не первый он был, кто к Рагнару зачем-либо подъезжал, и не последний. Конунг в самом деле едва повернул к нему голову и коротко, мимоходом ответил.

Под первыми же высокими соснами их ждал Сувор и другие знатные охотники, выехавшие вперёд. Сувор как раз спустил наземь Волчка и спешился сам. Дигральди уже сидел на траве, поводя боками и свесив розовый язык. Рагнар конунг показал Твердиславу тропинку, уводившую в сторону от торной дороги:

– Там стоит дерево, которое я почитаю. Перед охотой я люблю посещать его один, это приносит мне удачу. Я скоро вернусь.

Толкнул пяткой гривастого серого жеребца и исчез за кустами.

Замятня ждал конунга возле сосны, которой две человеческие жизни назад кто-то попортил макушку: так она и росла, раздвоенная на высоте груди человека.

– Ты хотел меня видеть, гардский хирдманн? – спросил Лодброк. – Зачем?

Замятня неожиданно сдёрнул с головы шапку и коснулся пальцами бурых сосновых иголок, выстлавших между ними тропу:

– Прими, датский государь, сугубый поклон от моего князя Вадима. Моими устами хочет он держать с тобой особую речь.

Рагнар конунг не спеша спустился с седла и сел на поваленный ствол:

– Я слушаю тебя, говори.

Времени было немного, в любой момент к ним могли выехать другие охотники. Замятня миновал все положенные в таких случаях словесные узоры и прямо перешёл к делу:

– Твоё сердце не лежит к замирению, что привёз Твердислав. Мало выгоды вам, датчанам, в таком замирении, ведь до призвания Рюрика, наши земли воюя, вы каждый год больше брали добычей. Так велит спросить тебя светлый князь Вадим Военежич: хочешь под свою руку всё Котлино озеро? Хочешь невозбранно ходить в Невское Устье и само великое Нево?.. В стольной Ладоге родича или вельможу своего посадить?..

Рагнар молчал, внимательно слушая. Потом сказал:

– Выгодный мир ты предлагаешь от имени своего конунга. Слишком выгодный, чтобы я поверил тебе.

И поднялся.

Замятня проворно шагнул ближе. Расстегнул у горла дутую золочёную пуговицу и, надрывая ворот, оттянул влево оплечье рубахи. Рагнар скользнул взглядом следом за его рукой и увидел на белой коже словенина сизый след, какой оставляет пепел, втёртый в глубокий ожог. Давние шрамы складывались во вполне внятный знак, и Рагнар узнал его. Это знамя он видел всего один раз и к тому же давно, но при таких обстоятельствах, что забыть или спутать было невозможно даже годы спустя. Точно такие шрамы нашли на мёртвых телах старого князя Военега и троих его ближников, последними защищавших вождя. Знаки тайного побратимства, которое заключают перед ликом Богов. И держит такое побратимство куда крепче уз, доставшихся при рождении. Потому что эти узы человек налагает на себя сам.

Рагнар понял, что Замятне, десятому вроде человеку в посольстве, можно верить так, как если бы у раздвоенной сосны стоял сам князь Вадим. И не важно, о чём там рядил на пиру важный боярин. Настоящий разговор начинался здесь и сейчас.

Конунг снова сел на валежину:

– Щедро сулит мне отважный повелитель словен… Больше, чем нам удавалось взять в его землях оружием. Верно, не стал бы он просто так отдавать собранное теми, кто сидел на столе Альдейгьюборга прежде него. Чего он хочет взамен?

Возбуждённый блеск в
Страница 12 из 26

глазах Замятни стал хищным.

– Союза, – выдохнул он шёпотом. – Твоей руки против вендского сокола, что роняет помёт во двор моего князя и когтит его добычу, себе всю славу забирая без правды!.. Поможешь Рюрика из Ладоги извести – и сажай в ней сам, кого пожелаешь! Не у края Котлина озера – на середине Мутной купцов станешь встречать. А князь Вадим городом встанет в верховьях, где Мутная из Ильмеря истекла…

Рагнар неласково посмотрел на него из-под мохнатых бровей.

– С Хрёреком, – сказал он, – я ратился насмерть, ещё когда тебя и конунга твоего на свете-то не было. Хрёрек – враг честный и славный, теперь земля таких уже не родит. Сколько воюем, он со мной ни разу двумя щитами не играл. И я не стану одной рукой уряжать с ним мир, а другой ему в спину метить копьём!

Но те, кто послал Замятню, предвидели подобное и загодя отыскали ответ.

– Рагнар конунг! – проговорил ладожанин. – Рюрик стал не таков, каким ты его помнишь. Открылось нам: замыслил он великое предательство против князя Вадима, коему перед ликом Перуна клялся служить…

Конунг датчан молча ждал продолжения.

– Волхв Мичура, Волоса крылатого жрец, вещий сон видел, – сказал Замятня. – По всему получается, жди от князя-варяга гнусного непотребства. Баял волхв: будущей весной совершит он такое, что перед Богами грех будет блюсти клятвы, ныне даваемые…

Рагнар задумался… Сказать Замятне, – мол, если силишься обмануть, разыщем на другом краю круга земного, настигнем и в одночасье выпрямим рёбра?.. Незачем. И без того знает – не скроется. Собой жертвует за своего князя?.. А зачем бы Вадиму был нужен подобный обман? Вскроется – быть большому немирью. Так ведь оно всяко будет, если нынче он, Рагнар, на замирение не пойдёт. И случится оно, если в самом деле выпрядут его Норны, всяко будущей весной, ибо нынешнее лето уже на ущербе, а под зиму разумные люди не то что воевать – даже и просто так в бешеное Восточное море на кораблях не суются…

Ещё Рагнар подумал о многих датчанах, ютах и селундцах, ходивших в прошлом году с красным щитом на Альдейгьюборг. Теперь, жестоко оттрёпанные Хрёреком, сидели пленниками где-то в чужом краю, вспоминали утраченную свободу.

– Ступай, – тяжело сказал конунг Замятне. – Не видал я тебя.

В лесу звонко пропел рог, послышались крики людей и рёв разъярённого кабана.

– …Это был вепрь, на котором сам Фрейр поистине не устыдился бы мчаться по воздуху и по морю!.. – рассказывала вечером Друмба. Они с одноглазым Страхиней снова сидели на берегу «её» бухточки, только на сей раз ни он, ни она не вынимали мечей. – Этот вепрь был огромен, как опрокинутая лодка, и его щетина вправду играла золотом, переливаясь на солнце! Он уводил нас от маток и поросят, и ведь увёл…

– Может, это одинец был? – спросил венд.

Друмба мотнула головой:

– Нет, не одинец. Я следы видела. Он выскочил как раз туда, где Хрольв с гардским ярлом стояли. Псы к нему, так он бедного Дигральди клыками ка-ак… А клыки – во!

– Дигральди, это кто?

– Пёс Хрольвов. Любил его ярл… Не будет он больше сапоги на крышу затаскивать, порвал ему брюхо кабан… Пёс ползёт, визжит на весь лес, а тот снова метит клыками! Хрольв копьё хвать – и наперерез! Пёс его защищал, как же бросить…

– А помог? – спросил Страхиня. – Я бы лучше из лука, в глаз…

Друмба передёрнула плечами:

– С луками пускай охотится беднота, добывающая себе пропитание. Лук разит издали, и чести в этом немного. Знатный воин идёт на опасного зверя с копьём!

– Вот он и получил, твой ярл, – усмехнулся Страхиня. – Я видел, как он прыгал на одной ноге, слезая с коня. А я, хоть ты и зовёшь меня бедняком, сейчас жарил бы вепревину…

– Да ты не попал бы. Одноглазые не могут метко стрелять.

– А ты видела, как я стреляю?

– Как ты с копьём ловок, я тоже не видела. А Хрольв ярл возит с собой «кол в броне», весь обитый железным листом, чтобы не перерубили в сражении. Там наконечник, как меч! Он ударил им вепря, но матёрый сломал окованное копьё, будто тростинку, и чуть не запорол самого ярла, но ярл защитился обломком копья, вот так, и клыки ударили по ножнам меча на бедре. Хрольва всё равно отбросило и швырнуло, и пришлось бы плакать моей Гуннхильд хозяйке, но тут подоспел гардский Сувор ярл. Его собака стала хватать кабана и заставила его повернуться, а Сувор подбежал с мечом и разом снёс зверю полголовы! Какой удар был!.. Я слышала, у ярла в Альдейгьюборге дочь есть, тоже воительница. Вот бы посмотреть на неё!..

Азартно рассказывая, девушка в то же время наблюдала за собой как бы со стороны. И дивилась тому, что видела в собственном сердце. Сколько она себя помнила, её окружали мужчины, и многие среди них рады были бы дарить ей золотые украшения, только чтобы она им завязывала по утрам тесёмки на рукавах. Друмба смеялась в ответ и говорила, что золотые украшения добудет себе сама, вот этим мечом. Воины, которым приходилось выслушивать от неё такие слова, были всё добрые храбрецы, богатые и расположением конунга, и знатной роднёй. Почему ни к кому из них её не тянуло так, как к вендскому оборванцу, пришедшему незнамо откуда? И не то чтобы ей было жалко его, изуродованного. Она видала калек, утерявших кто руку, кто ногу. Друмба понимала, что не знает о нём совсем ничего. Она и не пыталась расспрашивать, чувствуя, что всё равно не добьётся ответа. А и добилась бы – скверная, скорей всего, открылась бы правда. Нету Ворону замирения с Белым Соколом да и не будет, что бы ни говорили послы Хрёрека конунга. Друмба понимала и это. А всё равно – позови её венд, возьми он её ласково за руки, и не будет ни сил, ни желания воспротивиться… Друмба боялась загадывать и с трепетом ждала, когда же это случится.

А вскоре наступил день, когда собрались все лучшие мужи Селунда и начался тинг, и тут пришлось удивиться тем, кто знал о беседах Рагнара Лодброка с гардскими послами и о том, как мало хотелось конунгу принимать невыгодное замирение. Вождь поведал селундцам о том, какого почётного мира он добился трудами и боевыми походами, о том, как вендский сокол, загнанный в далёкий Альдейгьюборг, наконец-то попросил мира и даже сулится отпустить пленников, за которых соберут выкуп.

Жители большого острова привыкли спокойно жить под рукою Рагнара конунга и во всём верить ему. Его выслушали, и людям понравились его речи. Хозяевам дворов, что каждый год терпели от вендских набегов. Мореплавателям и купцам, для которых уже не первый год были заперты торговые гавани на Восточном пути. И даже те, чья кровь кипела воинским молодечеством, не стали кричать против мира с Хрёреком и этим другим конунгом, сидевшим в Альдейгьюборге. Во-первых, даже самые отчаянные викинги верили Рагнару Лодброку и чтили его. Во-вторых, драться с вендом – что с волком в лесу после праздника Йоль. Добычи – на несколько марок, а голову в один миг сложить можно. И в-третьих, Лебединая дорога широка и просторна, и не перечесть у неё берегов на севере, на западе и на юге. Даже и у ближнего моря много вершин, не только та, куда изливается с востока могучая Нюйя… Найдём, то есть, где сразиться с врагами за богатство и славу. А даже если на восток пойти захотим – так и пойдём, как прежде ходили, без конунга, сами по себе…

– Готовился я трудно убеждать тебя,
Страница 13 из 26

княже, – дивясь и ликуя, по возвращении в крепость сказал Рагнару боярин Твердислав. – Но теперь вижу, что ты поистине мудр.

Он снова сидел в доме Лодброка на втором почётном сиденье; праздновали замирение и на пиру договаривались о мелочах. После того как сдвинули главное, малые препоны устранялись легко.

– Твой конунг, властвующий далеко на Восточном пути, многое видит иначе, чем мы здесь, на Селунде, – медленно проговорил в ответ Рагнар. – Боюсь, не решил бы он, что мир, скреплённый сегодня, мне не так выгоден, как ему. Твой конунг может подумать, будто я коплю силы и что-то затеваю у него за спиной. Я хочу послать с тобой в Гардарики своего молодого сына, Харальда.

Твердята внутренне возликовал: трудное, неверное и, чего уж там, опасное посольство оборачивалось полной победой. Сына датского князя почётным заложником!.. Смел ли он мечтать о таком?

Перед умственным взором мелькнули почести и хвалы, которыми по возвращении в стольную Ладогу отблагодарит его князь Вадим… Однако трезвый разум взял верх, и Твердята спросил:

– А взамен того о чём просишь, княже?

Рагнар ответил:

– Не у каждого из наших селундцев, взятых осенью в плен, достаточно богатой родни, готовой выложить серебро. Есть у вас и другие люди из Северных Стран, те, что застряли там из-за немирья и нынешним летом уже не успеют пересечь море. Всем этим людям пригодился бы хёвдинг из хорошего рода, способный привести их домой или начать править там, где ему больше понравится. Ты видел моего младшего сына. В его возрасте я уже прославился победами в Валланде и в Ирландии, а он ещё мальчишка. Пора ему становиться вождём… Если твой конунг отпустит пленных датчан и позволит Харальду их возглавить, я не подниму на него первым боевого щита.

В это время неподалёку от них поднялся Хрольв Гудмундссон. Он стоял с рогом в руках и опирался в основном на правую ногу, потому что левая у него ещё болела, помятая ударом кабаньих клыков. Пёс по имени Дигральди больше не выпрашивал у хозяина вкусных костей. Ему вправили внутренности и зашили живот, и Гуннхильд пела над собакой святые слова, помогающие заживлению плоти, но надежды было немного. Лохматый Волчок лежал у Сувора под ногами и тоже не шёл драться и играть с другими собаками. У него были перевязаны обе передние лапы и выстрижена шерсть на боку, где помалу затягивалась большая рваная рана. Время от времени боярин заботливо наклонялся к Волчку и гладил по голове. Те, кто видел, рассказывали: зарубив мечом кабана, Сувор первым долгом кинулся не к Хрольву, сжимавшему ладонями ногу, а к верному псу, жестоко подбитому зверем.

– Сувор ярл!.. – громко сказал Хрольв и протянул рог над священным огнём очага, сгоняя возможную скверну. – Ты храбро бился и поразил вепря, готового запороть меня насмерть. За такие деяния у нас принято нарекать прозвища. Зовись же, ярл, отныне Сувором Щетиной, а вместе с прозвищем прими от меня вот этот подарок!

Он обернулся, и Друмба, стоявшая рядом, передала Хрольву меч в ножнах. Хрольв взял его и медленно, торжественно обнажил. Это был отличный меч вендской работы, очень старинный, с позолоченной либо вовсе золотой рукоятью – драгоценное оружие, равно способное сеять смерть в жестоком бою и красоваться на домовом столбе у сиденья хозяина, ведущего праздничный пир.

А на рукояти, вделанный в ясное золото, искрился синим огнём большой гранёный сапфир.

– Этот меч я добыл в бою, – сказал Хрольв. – Я взял его у Тормода Кудрявая Борода, фэрейского херсира, а его самого отправил в Обитель Богов. Теперь я дарю его тебе, Сувор Щетина, потому что ты спас мне жизнь и поистине достоин владеть им.

Сувор Несмяныч такого не ожидал, но не растерялся. Он недаром много лет ходил в дружине у Рюрика: обычаи Северных Стран знал хорошо.

– Я благодарю тебя, Хрольв ярл, – сказал он, поднося к губам освящённое пламенем пиво. – Я принимаю и прозвище, которое ты мне дал, и подарок. Ты подарил мне оружие, приличное воину, и я хочу отдарить тебя, как надлежит. Вы, викинги, чаще сражаетесь в море, но если приходится биться на суше, едете огораживать поле верхом. Я дарю тебе сильного белого жеребца, не убоявшегося путешествия по морю на моём корабле. Пусть все даже издали видят, кто вождь, и радуются встрече с тобой!

Попозже, почти под утро, удостоился подарка и Замятня Тужирич, тайный побратим молодого князя Вадима. Слуги подвели ему молоденькую рабыню, ту самую смуглянку-танцовщицу, гибкую, как вьюнок. Кто-то, стало быть, заметил его жадный взгляд в самый первый день на пиру. Девушка плакала и упиралась, боясь идти к новому хозяину, но её крепко держали за локти. Замятня был уже порядочно пьян. Он оторвался от пива и посмотрел на рабыню тем самым взглядом, от которого шарахались кони. Невольница перестала плакать и затихла, только худенькое смуглое личико словно посыпали пеплом.

Замятня тоже знал обычай и отдарил конунга двумя синими стеклянными кубками. Их сработал ладожский мастер Смеян, только-только научившийся варить стекло и окрашивать его яркими красками. Конунг, любуясь, посмотрел кубки на свет, попробовал, хорошо ли звенят, и нашёл, что они ничем не хуже фризских, которые привозят купцы. Пир длился, и во всём длинном доме, полном людей, лишь Замятне и Рагнару Лодброку было известно, что приглянувшаяся рабыня стала на самом деле отдарком, а кубки – просто так, чтобы не доставалось пищи злым языкам.

Через несколько ночей ладожское посольство отбыло восвояси, и Харальд сын Рагнара, внешне суровый и строгий, но с шальными глазами, стоял на носу боевого корабля, подаренного отцом. На груди возле шеи, под тёплой кожаной курткой, покоился священный молоточек Тора, что вручила единокровному братцу премудрая Гуннхильд. Харальд ждал, чтобы вещая женщина напоследок сказала ему что-нибудь о судьбе, которая ждёт его в Гардарики. Но Гуннхильд лишь поцеловала его и улыбнулась так, что у юного викинга защемило сердце: случится ли ещё раз обнять старшую сестру, у которой он рос, словно при матери?..

Он крепился и говорил себе, что сыну Рагнара Лодброка не пристало раскисать перед дальним походом. Отец много беседовал с ним. Харальда ждали в Гардарики датчане, оставшиеся без хёвдинга. А может быть, и гардская дева, которая даст ему могущественных родичей в доме конунга Альдейгьюборга. Наверное, она будет красивой и сильной, как Друмба, и он полюбит её. И как знать, не случится ли ему со временем сесть в доме гардского конунга на почётное место? И услышать, как дружина бьёт мечами в щиты, признавая его конунгом новой державы?.. Отец многого ждал от младшего сына, и Харальд был намерен не оплошать.

Но потом вспоминалось, что Дигральди, которого он любил, выживет или издохнет уже без него, а он узнает о судьбе пса хорошо если будущим летом… И заново представала вся громадность дороги, готовой лечь под киль корабля, и невозможность – даже если захотеть – вернуться в прежнюю жизнь, привычно вершившуюся ещё накануне. И неизвестность, ожидавшая в Гардарики… Хотя что такое пёс, когда говорят о державах? Пылинка. Капля воды, взлетевшая из-под весла и готовая вновь смешаться с волнами…

Слепая провидица стояла на пристани, как всегда сопровождаемая верной подругой. Когда корабли отошли от берега и начали
Страница 14 из 26

поднимать паруса, Гуннхильд вдруг пошатнулась и поднесла руку к груди:

– Как тяжело дышать… Где мой муж? Ты видишь его?

– Он стоит рядом с конунгом, – ответила Друмба. – А что дышать тяжело, так это ненастье собирается. Вон как ласточки низко летают!

– Недобрый взгляд коснулся его… – пробормотала Гуннхильд. К её словам обычно прислушивались, но случилось так, что стоявшие на пристани как раз в это время заметили двух больших воронов: птицы поднялись где-то за крепостью и теперь летели вслед кораблям, громко каркая и неторопливо взмахивая чёрными крыльями.

– Смотри, конунг! – сказал Хрольв, указывая рукой. – Один сулит твоему младшему удачу и славу!

Зря он это сказал… Оба ворона неожиданно шарахнулись в воздухе, то ли чем-то напуганные, то ли подхваченные внезапным порывом переменчивого морского ветра… А может, властно коснулась их высшая Воля, внятная сердцам птиц, но не простых смертных людей. Смолкло хриплое карканье, и воронов, ставших похожими на две горелые тряпки, унесло в сторону болотистых пустошей. Медленная усмешка проползла по лицу длиннобородого старика в войлочной шляпе и синем плаще, стоявшего среди толпы на причале.

Было слышно, как один за другим хлопали, расправляясь на ветру, паруса кораблей.

Пока собирали в обратную дорогу гостей, Хрольву было всё недосуг хорошенько испробовать дарёного жеребца. Он давно стал конунгу родичем и правой рукой, так что дел вечно было без счёта. Кто проследит, чтобы на вендские лодьи погрузили достаточно пива и доброй вяленой рыбы? Хрольв. Кто мимоходом рассудит двоих купцов, поспоривших из-за рабыни, оказавшейся глухонемой? Опять Хрольв. Так и вышло, что он всего лишь проехался на беленьком по двору и не дал себя сбросить, когда тот для знакомства начал бить задом, подскакивая на всех четырёх ногах. Хрольву понравился сильный и своенравный жеребец, и показалось, что тот, в свою очередь, если не полюбил нового хозяина, то по крайней мере счёл достойным противником. Ярлу хотелось ещё побаловаться с конём и понять, на что тот в действительности способен, но всё не было времени.

На другое утро после проводов посольства Хрольв проснулся с рассветом. Накануне за ужином он несколько раз опрокидывал рог, а потом Гуннхильд долго не давала ему уснуть, без конца говорила о «злом взгляде», будто бы устремлённом на него неизвестно откуда. Ярл уважал предвидения жены, но иногда она вела себя странно. Вот и вчера толком не смогла ничего ему объяснить, только плакала, словно двадцать зим назад, когда боялась вот-вот его потерять… С чего бы? Хрольв всё пытался её убедить, что охота на вепря, где он в самом деле едва не лишился ноги, давно миновала. Под утро он, кажется, преуспел, и Гуннхильд уснула. А он, повертевшись в постели, оделся и вышел наружу. У дверей потрепал по ушам бедного Дигральди, распластанного на овчине. Верный пёс только вздохнул и лизнул ему руку, моля простить за бессилие, за то, что не может последовать за ним, как всегда.

Во дворе ярл велел зевающему спросонья рабу седлать белого жеребца. Атласный красавец скалился и прижимал уши, а потом чуть не вышиб Хрольва из седла, взвившись на дыбы и без предупреждения прыгнув вперёд. Ярлу это понравилось. Он расхохотался и вытянул жеребца гремучей плёткой, подаренной вместе со сбруей. Плетёный ремень мог пробить шкуру насквозь; Хрольв сдержал руку, лишь показал жеребцу – мол, дешевле будет послушаться. Зверь завизжал, для порядка вспорол воздух копытами – и полетел через двор в распахнутые ворота. Ярл сидел цепко. Он знал, что норовистый ещё признает его, ещё будет встречать ласковым ржанием и лезть носом в ладонь, отыскивая сухарик.

Жеребец притомился и зарысил далеко от крепости, на пустынном берегу, где уже чавкала под копытами болотистая низина.

– Умница, – сказал ярл и похлопал ладонью по белой взмыленной шее: – Ну, отдохни.

Он и сам взопрел от бешеной скачки. Вчерашний хмель начисто повыдуло ветром, зато нога, помятая на охоте и совсем было окрепшая, заново разболелась от напряжения. Хрольв решил не давать ей поблажки. Слез с седла, ослабил подпругу, набросил на спину коню толстый шерстяной плащ. И повёл белого домой в поводу. Набегавшийся жеребец растерял непокорство – шёл смирно и время от времени тыкался носом в плечо, словно благодаря за заботу.

В южной стороне неба, озарённые утренним солнцем, клубились, постепенно наползая, тяжёлые тучи. Казалось, из-за небоската вздымалась чудовищная волна, готовая разметать рыхлую сушу и смыть, как лучину, непрочные человеческие города. Хрольв прислушался и различил отдалённое ворчание грома. Он даже подумал, не сесть ли снова в седло, чтобы успеть домой до ненастья, но прикинул расстояние и пошёл дальше пешком. Больная нога медленно обретала подвижность: бедро словно проросло деревом, колено не хотело сгибаться.

У ярла было острое зрение, отточенное годами плаваний на корабле. Однако человека, ожидавшего его у кромки прибоя, Хрольв заметил лишь шагов с десяти. Тот ни дать ни взять вырос из-под песка, словно неупокоенный дух злодея, по обычаю похороненного между сушей и морем, дабы не осквернялась ни одна из стихий. Он был бедно одет и вдобавок ко всему изуродован: левую половину лица прятала кожаная повязка, растянутая от челюсти до волос. Хрольв не остановился.

– Славься, ярл, – поздоровался незнакомец. – Немалый путь я преодолел, чтобы повидаться с тобой…

Он был вендом и по выговору, и по одежде. Вендов ярл не любил.

– Большая честь для меня разговаривать с подобным тебе, – сказал он с презрением. – Поди прочь, ощипанный сокол, пока я тебе не выдернул последние перья!

Далеко, в крепости, Гуннхильд со стоном повернулась во сне и протянула руку, ощупывая пустое ложе рядом с собой…

Грозен был Хрольв Гудмундссон: разумные люди давно поняли, что поистине не стоило навлекать на себя его гнев. Венд, однако, не унимался:

– Я не ссориться с тобой пришёл, ярл. Ты хранишь меч, который…

Договорить Хрольв ему не дал. Случись ему повздорить со знатным воином, ровней ему по достоинству, они назначили бы место и день и сошлись на хольмганге – со щитоносцами и свидетелями, как велит древний закон. Но с оборванцем рабского рода ярл не может поссориться. На таких либо не обращают внимания, либо убивают на месте. Венд стоял как раз на тропе, мешая пройти. Второй раз советовать ему убраться с дороги Хрольв не стал. И поединка не предложил, потому что в поединке сходятся равные. Он просто выдернул из ножен меч и тем же движением, с шагом вперёд, полоснул неумойку поперёк тела, как раз на уровне сердца.

Это не был его коронный удар, потому что не красит воина внезапное нападение, да и такие вот наглецы не всякий день путаются под ногами, напрашиваясь на погибель… Ярл, однако, был уверен в своей руке и заранее знал, что одним взмахом дело и кончится – вытереть меч да уйти, – и больше заботился, не слишком ли сильно рванёт в сторону испугавшийся конь…

Произошло чудо.

У венда в самом деле легла по груди кровавая полоса, но он не упал. Он, оказывается, в зародыше угадал намерение ярла и отлетел прочь, уберегаясь от смерти. Он, конечно, был ранен, и половина лица, видимая из-под тряпки, побелела от боли, но правая рука уже тянулась за спину, в
Страница 15 из 26

складки плаща. Рассечённое тело отказывалось слушаться быстро, и ярл, пожалуй, успел бы вторым ударом зарубить его – помешал конь. Захрапел, рванулся, встал на дыбы, натягивая ремень и мало не доставая хозяина вскинутыми копытами… Хрольв выругался и разжал ладонь, державшую повод. Он уже понял, что с вендом не справиться мимоходом. А жеребца и потом не поздно будет поймать…

Пророчица Гуннхильд закричала во сне и вскинулась на ложе, убирая с лица прилипшие волосы.

– Где Хрольв ярл?.. – чужим хриплым голосом спросила она вбежавшую Друмбу.

– Нового коня ушёл погонять, – недоумённо ответила девушка.

– Кто с ним там? Он взял с собой воинов?..

Друмба засмеялась:

– Какие враги могут напасть на него в двух шагах от Роскильде?..

Дигральди, лежавший на мягкой овчине, с трудом поднял голову и жалобно заскулил, пытаясь привстать.

Ещё мгновение, и в руке вендского оборванца вспыхнул на утреннем солнце клинок ничуть не хуже того, что носил сам ярл.

– Стало быть, я зря назвал тебя рабом! – усмехнулся Хрольв. – Ты – вероломный лазутчик, пришедший разнюхивать о наших делах с Хрёреком конунгом!

Венд ответил сквозь зубы:

– Ты хранишь меч, не принадлежащий ни тебе, ни твоему племени. У него золотая рукоять и в ней синий сапфир. Где он?

– Какое тебе дело до меча, который я взял в бою? – скривил губы Хрольв.

У венда расплывалась по одежде широкая кровавая полоса, он зажимал вспоротую куртку левой рукой, но правая, державшая меч, не дрожала:

– Ответь, у тебя ли он, и останешься жив.

Хрольв плюнул наземь:

– Многие мне грозили, да немногие видели, чтобы я испугался. Пока я только вижу, что ты ловок трусливо увёртываться от ударов!

То, что было дальше, хорошо видели береговые чайки да ещё раб-пастушонок, гнавший козье стадо домой от надвигавшейся бури. Пастушонку было пятнадцать зим от роду, у него уже пробились усы, но во дворе он, как равный, играл с детьми втрое младше себя. Хозяин не давал ему работы, для которой требовалась смекалка. Управляется с пятью козами – и добро. Не гнать же его совсем со двора. Такой не заведёт своего дела и не выкупится на свободу. У парня не было даже имени, приличного человеку с будущим. Он ходил в неопрятных лохмотьях, не снимая их даже на ночь, и звали его попросту Фьоснир, что значило Скотник.

Раб стоял на пригорке и, раскрыв рот, заворожённо следил, как убегал, теряя с крупа нарядный плащ, белый конь, как болтались и били его по бокам блестящие серебряные стремена. Но вот жеребец скрылся в кустах, оставив на них свалившийся плащ. Тогда пастушонок вспомнил о людях на берегу и повернулся в ту сторону. С его подбородка свисала нитка слюны. Он видел, как ярл и пришелец несколько раз скрестили мечи, но каждый защищался столь же искусно, сколь и нападал. Фьоснир ничего в этом не понимал, он видел только, что достать один другого они не смогли. Слабоумный пастух наблюдал за смертельной схваткой с тем же тупым любопытством, с каким, бывало, следил за червями в навозе.

Венду приходилось плохо, он терял кровь и слабел. Но сдаваться не собирался.

– Скажи мне, где меч, и уйдёшь отсюда живым! – повторил он с прежним упрямством.

– Ты глупец, как и всё твоё племя, – ответил ярл. И рванулся вперёд, чтобы прикончить врага.

Одноглазый встретил косой удар невиданным приёмом: вывернул руку, заставив меч Хрольва со звоном скользнуть сверху вниз по гладкой стали клинка. Летящий меч почти не встретил сопротивления, Хрольв едва не потерял равновесие, слишком далеко подавшись вперёд, и успел удивиться – где венд? – ибо того уже не было там, где ему следовало находиться. Ярл заметил только взвившийся плащ, мелькнувший, словно крыло: венд пропустил его мимо себя, а сам через голову бросился наземь, уходя ему за спину. Если бы у Хрольва не болела нога, он успел бы повернуться за ним. Но он не успел. Меч одноглазого перевернулся в руке и сзади рубанул его по колену.

Сначала ярл не почувствовал боли. Только услышал отвратительный хруст и понял, что сейчас упадёт, ибо опираться ему сделалось не на что. Потом он упал. Упал тяжело и неудобно, придавив весом тела правую руку с мечом. Он попытался высвободить её или найти левой ножны с ножом, но на запястье, точно капкан, сомкнулась ладонь одноглазого. Хрольву показалось, что такой силы в человеке он ещё не встречал. Или это он сам ослабел и больше не мог как следует сопротивляться?.. Так или иначе, но вырваться он был уже не способен. Он увидел над собой лицо победителя, серое, одного цвета с повязкой, почти не скрывавшей уродства.

– Ты умираешь, – сказал ему венд.

Хрольв понял, что это правда. Он захотел посмотреть на свою левую ногу, но не сумел. Он лежал на боку, пригвождённый к склону песчаного взгорка. Он попробовал хотя бы пошевелиться, чтобы проверить, совсем отрублена у него нога или ещё держится, но из рассечённого колена хлынула такая волна боли, что лицо венда и близко клубившиеся облака стремительно завертелись и начали удаляться.

Венд привёл его в себя, безжалостно встряхнув:

– Скажи мне то, что я хочу знать!

Ярл посмотрел в его единственный глаз, горевший сапфировым огнём, и, как ему показалось, кое-что понял. Он сделал попытку засмеяться. Получился хриплый клёкот.

В свободной руке венда появился длинный боевой нож. Хрольв почувствовал, как ему вспарывают одежду, и холодное лезвие прикоснулось к оголённому животу.

– Ты был храбрым воином и погибаешь сражаясь, – сказал пришелец. – Но я до сих пор не слышал, чтобы ваш Один брал в свою дружину лишившихся мужества. Над тобой посмеются на небесах, Хрольв Гудмундссон.

Лезвие начало рассекать кожу, подбираясь к тому, что ревностно бережёт любой мужчина, даже крепкий на боль и не боящийся ран. Хрольв подумал о том, что его ответ, пожалуй, уязвит венда больней, чем молчание. Он даже удивился, как такая простая мысль не посетила его раньше. Он сказал:

– Ты, наверное, говоришь о мече, который я взял у Тормода Кудрявая Борода, фэрейского херсира. В его рукояти, мне кажется, вставлен твой второй глаз!

Венд молча ждал.

– Ты его не получишь, – сказал Хрольв с торжеством. – Что это за меч и зачем он тебе, я не знаю, но ты его не получишь. Я подарил его гардскому ярлу, спасшему мне жизнь, и он увёз его с собой в Альдейгьюборг. Знать бы, что меня так скоро убьёт бродяга вроде тебя, лучше бы и не спасал!..

Фьоснир, глазевший с холма, видел, как незнакомец оставил Хрольва и поднялся на ноги. Он шатался и прижимал обе руки к груди. Ярл лежал неподвижно, раскинувшись на залитом кровью песке. Чужой человек неуверенно огляделся, а потом пошёл прямо в воду. Здесь было илистое мелководье и в сотне шагов от берега начинались острова, большей частью топкие и болотистые. Впадавшие речки отгоняли прочь солёную воду фиорда, и на островках росли кусты и деревья, а вокруг колебались шуршащие тростники. Шквалистый предгрозовой ветер пригибал их к холодной серой воде. Венд дважды падал, и пастушонок подбирал слюни, праздно гадая, поднимется ли. Потом начался дождь. Фьоснир натянул на голову колпак рогожного плаща, вспомнил о козах и повернулся к ветру спиной. И увидел всадников, бешено мчавшихся по берегу со стороны крепости.

Когда Торгейр хёвдинг, Друмба и шестеро воинов подскакали к месту поединка, Хрольв уже
Страница 16 из 26

не открывал глаз, но ещё дышал. Дождь умывал ставшее спокойным лицо, вывалянная в земле и распоротая одежда казалась кучей тряпья. Подрубленная нога была перетянута жгутом повыше колена. Она почти не кровоточила, однако крови вокруг было разлито столько, что людям сразу подумалось: с такими ранами не живут. Оставалось надеяться – не вся она истекла из жил ярла, сколько-то подарил морскому песку тот, с кем ему выпало драться. На заголённом животе ярла была ещё одна рана – длинная царапина от пупка до бедра.

Воины быстро соорудили носилки, бережно уложили на них Хрольва Гудмундссона и, закутав тёплым плащом, понесли в крепость. Друмба же огляделась, заметила Фьоснира, по-прежнему торчавшего на горушке, вскочила в седло и поскакала к нему.

Дурачок испугался всадницы и побежал от неё так, словно в чём-то был виноват. Друмба подхлестнула коня, мигом настигла удиравшего пастушонка и пинком сбила с ног. Когда она схватила его и встряхнула за плечи, он заверещал, как раненый заяц.

– Не ори! – приказала она. И хотя её голос был ровным, Фьоснир испугался ещё больше и замолчал. Друмба выпустила его: – Ты был здесь всё время. Кто ранил Хрольва ярла?

В это самое время рыжебородый Тор пронёсся над ними на своей колеснице, и грохот окованных колёс раскатился по земле оглушительным эхом. Скотник боялся грозы. Однажды ему случилось ударить козу, и теперь он всякий раз ждал, что Хозяин Козлов вот-вот обрушит на него свой божественный гнев. Он рухнул наземь и съёжился, прикрывая руками голову и невнятно стеная.

– А ну встань, слюнтяй! – рявкнула Друмба. – Встань и рассказывай, что здесь произошло, иначе, во имя молота Мьйолльнира, я из твоей шкуры ремень вырежу и тебя на нём удавлю!..

– Это Один убил его!.. – завизжал Фьоснир. – Одноглазый Один сошёл с неба и зарубил нашего ярла!..

Вскоре Друмба догнала воинов, бережно нёсших носилки. Она пинками гнала перед собой Скотника, который без конца оглядывался и повторял, что ему надо загнать коз. Торгейр хёвдинг посмотрел на девушку и хотел спросить её, не удалось ли чего разузнать, но осёкся, увидев, какими мёртвыми стали у неё глаза.

Молнии то и дело сверкали над ними, дождь лил сплошными потоками, словно желая смыть населённую сушу. Мокрая завеса ненастья никому не позволила рассмотреть, как от одного заросшего зеленью островка отчалила маленькая остроносая лодка. Развернув серый парус, она побежала в сторону моря. Человек в лодочке дрожал от боли и холода и с трудом держал клонившуюся голову, но упорно вёл своё судёнышко прямо на север.

Немного попозже ветер набрал грозную штормовую мощь и раскачал неглубокие воды фиорда, вздымая их бешеными волнами. Люди в крепости, уже знавшие, что «Один» был всего-навсего чужеплеменником, и притом раненым, послушали грохот прибоя и сообща решили, что ему не спастись.

– Острова защищены от шторма, – сказал Рагнар конунг. – Если этот человек прячется там, мы его скоро разыщем, и я сам врежу ему орла. А если он попытается бежать, буря прикончит его.

Гуннхильд сидела подле мужа, гладя его волосы, влажные от дождя, и неподвижное, осунувшееся лицо. Она родилась слепой и никогда не видела своего Хрольва. Только знала от людей, что он красив и что волосы у него светлые, почти не успевшие поседеть. Она, впрочем, плохо представляла себе, что значит «светлые» и «седые». Она легко заглядывала в души людей и провидела судьбы. А такие вот пустяки, ведомые даже ничтожному Фьосниру, были ей недоступны. Время от времени Гуннхильд подносила кончики пальцев к ноздрям Хрольва, проверяя, дышит ли он. Что-то в ней уже знало, выживет ли любимый, но она запретила себе обращаться к этому знанию. Ей было страшно. Старшие дочери всхлипывали у неё за спиной.

– Если не врёт мальчишка-козопас и верно то, что вы разобрали по следам на песке, получается, что Хрольв встретил противника сильнее себя, – заметил Рагнар Лодброк. – Как ни мало верилось мне, что такое возможно… Хрольв, правда, ещё хромал, но если тот человек одолел его уже получив рану, он воистину великий воитель…

– А он и есть великий воитель, – сказала Друмба. Голос у девушки был такой же безжизненный, как и глаза. – Я видела его меч и то, как он им владеет. Он зовётся Страхиней. Это потому, что у него лицо изуродовано. Он венд из прибрежного племени. Он расспрашивал про Хрольва ярла и называл его славным вождём, которому немногие откажутся послужить.

– Так ты знала, что здесь прячется вендский соглядатай, и не сказала о нём? – спросил конунг.

– Вот, значит, ради кого ты чесала волосы и надевала вышитую повязку!.. – понял Торгейр. – А мы-то думали, ты не только с нами так холодна! Что у него есть такого, у этого уродливого венда, чего нет у любого из нас? У него не хватило храбрости даже на то, чтобы разыскать людей и поведать обо всём, что случилось, как это пристало мужчине!

– Придержи язык, Торгейр Волчий Коготь, – по-прежнему негромко посоветовала Друмба. – Мне-то жить незачем, но, клянусь Поясом Силы, твоей невесте не слишком понравится то, что я над тобой сотворю, если ты не уймёшься!

– Тогда и я дам клятву, и пускай Аса-Тор услышит её, – сказал Торгейр и плеснул пива в очаг, призывая огонь быть ему свидетелем. – Если ярл останется жить, я вызову тебя, Друмба, на поединок и отрублю тебе голову. А если ярл умрёт, я за него отомщу. Или сам погибну!

Дождь бушевал над земляной крышей длинного дома, порывистый ветер загонял обратно вовнутрь дым очагов. От небоската до небоската то и дело прокатывались удары страшного грома: уж верно, Бог Грозы принял Торгейров обет и освятил его ударами своего молота.

Хрольв Гудмундссон по прозвищу Пять Ножей прожил ещё два дня, а потом умер. Гуннхильд и многие другие были бы рады отдать ему кровь из собственных жил, но не могли этого сделать. Он так и не открыл глаз и не заговорил.

Гуннхильд не плакала и была ласкова с Друмбой.

– Я поеду на его погребальном корабле, – просто сказала она девушке, когда для ярла уже готовили бал-фор. – Я знаю, твоя рука сильна и тверда. Ты поможешь мне уйти туда, где он меня ждёт?

Друмба улыбнулась в первый раз за несколько дней.

– А ты разрешишь мне последовать за тобой, вещая Гуннхильд? Быть может, ярл позволит мне кормить собак и подносить ему пиво, когда мы доберёмся в Вальхаллу…

– Позволит, – ответила Гуннхильд. – Непременно позволит.

Телу ярла пришлось сначала довольствоваться временной могилой, вырытой в холодной земле. Но вот все приготовления были закончены: боевой корабль Хрольва, его любимец, тёмно-синий с чёрным носом «Орёл», стоял на катках, вытащенный на берег. Сам Хрольв покоился в шатре, растянутом под мачтой, трюм был полон припасов, а на носовой палубе лежали молчаливые спутники, удостоенные чести сопровождать хозяина в надзвёздном пути: белый жеребец, подаренный боярином Сувором, лошадка песчаной масти, на которой обычно ездила Гуннхильд, и верный Дигральди, умерший на день позже, чем ярл.

Гуннхильд провела пальцами по бортовым доскам, которые она так хорошо знала:

– Скоро я попаду туда, где к слепым возвращается зрение… Думается, мне уже и теперь многое готово открыться. Скажи, Друмба, не сохранилось ли у тебя чего-нибудь, принадлежавшего венду?

Друмба, в свой последний день наконец
Страница 17 из 26

одевшаяся по-женски, без колебаний протянула ей подобранный на месте схватки клочок замши, негнущийся и жёсткий от высохшей крови.

– Это хороший след, – одобрила Гуннхильд. – Гораздо лучше, чем подаренное украшение…

Она положила находку на ладонь и стала внешне бесцельно водить над ней пальцами, и на лице у неё медленно проступила мечтательная полуулыбка, которая возникала всякий раз, когда духу пророчицы случалось заглядывать далеко за пределы, отпущенные обычному смертному человеку.

Ликом ужасный

Парус поставил.

Держит он путь

На солнца восход.

Волны бросают

Лёгкую лодку.

Ветер попутный

Вестнику смерти.

Вслед кораблям он

Мчится, как ворон.

Брат ищет брата,

Око – глазницу… —

пробормотала она наконец.

Друмба усмехнулась углом рта:

– Жив, значит…

Было непонятно, радуется она или сожалеет о том, что венд уцелел.

– Дурачок утверждал, он чего-то добивался от Хрольва, – задумчиво проговорил Рагнар конунг. – Знать бы, о чём они говорили… Не видишь ли ты этого, дочь?

Гуннхильд покачала головой. Не зря думают люди, будто готовому к смерти внятно много такого, что спрятано от других, но даже провидцам не всё бывает доступно. Гуннхильд так и сказала:

– Его душа покрыта щитом, сквозь который мне не проникнуть.

Лодброк сложил на груди руки:

– Хрольв был единственным, кто говорил с тем человеком гарда-конунга, Замятней, прежде нашей встречи в лесу…

Рагнар Кожаные Штаны рассуждал сам с собой, но судьбе было угодно, чтобы ветерок подхватил два имени – Хрольв и Замятня – и отнёс их прямо в уши Торгейру Волчьему Когтю, стоявшему немного поодаль. И Волчий Коготь сразу задумался, каким образом они могли быть связаны и не случилось ли так, что Хрольва убили из-за чего-то, связанного с Замятней. Притом что убийца, как только что открылось, держал путь в Гардарики…

Гуннхильд попрощалась с дочерьми ещё дома, когда покидала его, чтобы уже не вернуться назад. Теперь её обнял отец.

– Берегись англов, конунг, – сказала она. Рагнар поцеловал её и ответил:

– Вы с Хрольвом приберегите мне в Вальхалле местечко.

Когда Гуннхильд и Друмба поднялись на корабль, хирдманны и сам конунг налегли плечами на смолёные бока лодьи, сталкивая её в воду фиорда. Дубовые катки глубоко промяли песок, и «Орёл» тяжело закачался, готовый к последнему плаванию. Несколько воинов подняли парус, закрепили руль и спрыгнули в воду, возвращаясь на берег. Полосатое полотнище наполнилось ветром, корабль двинулся и пошёл, набирая ход, под безоблачным небом, по ярко-синим волнам. Он бежал так, что кто угодно мог бы поклясться – сам Хрольв стоял у руля, по обыкновению искусно и смело направляя его бег. «Орёл» быстро удалялся от берега, но люди видели, как Гуннхильд и Друмба вместе вошли в шатёр, а потом Друмба вышла наружу уже одна, и в руке у неё неярко чадил факел. Девушка торжествующе взмахнула им над головой и бросила факел в сухой хворост, разложенный повсюду на палубе. С рёвом взвился дымный огонь, но его рёв не мог заглушить боевой песни, которую, стоя в кольце пламени, во весь голос пела на палубе Друмба.

Потом чёрный дым повалил гуще, и многие рассмотрели крылатых коней, уносивших троих всадников в солнечную синеву.

Фьоснира, слабоумного скотника, много раз заставляли рассказывать о последнем бое Хрольва ярла. Сначала он боялся и пытался отмалчиваться, но это прошло. Его не только не ругали из-за разбежавшихся коз, наоборот – стали сытно кормить, угощали пивом и даже подарили крашеную одежду. Медленный разум Фьоснира не сразу сопоставил такую перемену с рассказом о гибели ярла, но постепенно рассказ стал делаться всё более связным и интересным. Скоро, сам того не осознавая, Фьоснир врал уже напропалую и клялся, что всё было именно так, как он говорит.

Однажды, в самом конце лета, случилось так, что Скотник поздно ночью возвращался из Роскильде домой, к своему хозяину, жившему за болотом. Он был немного пьян, но не настолько, чтобы спутать дорогу. Он хорошо знал дорогу, а темноты не боялся, поскольку никто никогда не говорил ему, что впотьмах может быть страшно.

Услышав издали звук рога, Фьоснир по обыкновению пустил слюни и стал смотреть, что происходит. Ярко светила луна, и скоро он заметил три тени, скользившие над мокрым песком. Сначала пастушонок узнал белого жеребца, а чуть позже и Хрольва ярла, размеренно приподнимавшегося на рыси. Дигральди, вывалив из пасти язык, мчался у копыт жеребца. Гуннхильд на своей рыжеватой лошадке проворно скакала рядом с мужем и что-то показывала ему впереди, вытянув руку. Чуть позади них на вороном коне ехала Друмба. Она трубила в рог и держала в руке копьё, и широкий плащ развевался, как крылья, у неё за плечами.

Фьоснир сперва хотел почтительно поздороваться и даже оглянулся в поисках коз, которым полагалось быть где-нибудь здесь. Коз не было. Он снова позволил им разбежаться, и знатные всадники непременно должны были его наказать. Фьосниру стало страшно. Так страшно, что он повернулся и побежал. Он бежал, бессвязно крича и не разбирая дороги, прямо по колышащемуся торфянику. Пока тот не расступился у него под ногами.

Глава вторая

Прозрачное, уже почти осеннее небо сияло солнечной голубизной. Где-нибудь в тихом укрытии, за гранитными лбами островов, наверняка было по-летнему жарко, но на открытом просторе пронизывал холодом ветер. Два боевых корабля шли на восток, распустив украшенные соколиным знаменем паруса, и с ними шёл третий, под полосатым красно-белым ветрилом, с резной головой дракона, высоко вскинутой на форштевне. Увенчанные белыми гребнями водяные холмы с шипением и гулом догоняли их справа, и то одна, то другая лодья тяжело задирала корму и на какое-то время ускоряла свой бег, седлая волну. Тогда совсем переставал чувствоваться ветер, и только гудели туго, без складок и морщин, натянутые паруса. Потом волна уходила вперёд, и опадали перед расписным носом косматые усы бурунов. Судно спускалось в ложбину и чуть умеривало ход, ожидая, чтобы море снова подставило ему ладонь.

Харальд стоял на носу лодьи и смотрел вперёд. Гуннхильд однажды сказала ему, что он всю жизнь будет плавать по морю, высматривая впереди маленький парус. Он посмеялся: «Там будет девушка, которая мне предназначена?» Сестра улыбнулась и ничего не пояснила ему. Теперь он иногда спохватывался, вспоминал о пророчестве и принимался добросовестно смотреть вдаль. Но в море, как и следовало ожидать, никаких парусов не было видно.

Ему нравились вендские корабли. Они были почти во всём подобны кораблям его отца, на которых он вырос. Почти – но не вполне. Так бывает, когда узришь в сновидении знакомого человека и знаешь, что это именно он, хотя его лицо почему-то изменило черты, как часто происходит во сне. Харальду казался непривычным и крой парусов, и рукоять правила, и форма кованых якорей. Сперва он гордо сказал себе, что корабли Рагнара Лодброка были, конечно же, лучше.

– Почему? – спросил Э?гиль берсерк, когда Харальд поделился с ним этим наблюдением. – На мой взгляд, они построены не так уж и бестолково. Они даже способны нести вёсла на борту, когда люди гребут. Вендов я люблю не больше твоего, но не у всякого мастера получается так хорошо.

Эгиль, сын Тормода, по прозвищу
Страница 18 из 26

Медвежья Лапа был сед, голубоглаз и могуч. Он всю жизнь прожил в доме у Рагнара конунга, своего побратима, сопровождал его в бессчётных походах и, как говорили, несколько раз спасал ему жизнь. Были даже и такие, кто видел, как Эгиль впадал в боевое бешенство и с медвежьим рычанием обрушивался на врага, делаясь неуязвимым для стрел и мечей. Он заслужил своё прозвище после того, как голым кулаком, без оружия, снёс череп какому-то валландскому великану, подобравшемуся к Лодброку сзади. Последние несколько зим меч и щит старого берсерка большей частью висели на столбе в доме: как и его конунг, Эгиль Медвежья Лапа всё реже отправлялся в боевые походы. И брал в руки оружие только затем, чтобы вразумлять молодых. Правда, когда он это делал, сразу становилось ясно, что зимы, выбелившие голову Эгиля, не отняли у него ни силы, ни мастерства.

«Я хочу, чтобы ты был рядом с моим сыном, если ему не повезёт в Гардарики», – сказал Эгилю конунг. Медвежья Лапа тотчас подозвал молоденькую рабыню, делившую с ним ложе, и велел перенести своё одеяло на вендский корабль. Теперь, наверное, девушка горевала, лишившись могучего покровителя, и вовсю грозила его именем молодым воинам, желающим утешить красавицу. Эгиль был, может, и сед, но лёгок на подъём, как не всякий мальчишка. Кроме волчьего одеяла, кое-какой одежды и великолепнейшего оружия, у него не было имущества, способного привязать к месту. А женой и детьми он так и не обзавёлся.

Харальд подумал о том, что его отец никогда не отмахивался от советов старого берсерка.

– Значит, – спросил он, – ты полагаешь, что эти корабли мало уступают кораблям конунга, хотя и не особенно похожи на них?

– Полагаю, – кивнул Эгиль. – И не вижу причины, почему бы тебе не убедиться в том самому.

Харальд нахмурился, недовольный, что сам не додумался до такой простой вещи. Однако на ближайшей стоянке он заявил Сувору и Твердяте, что хочет одолеть следующий переход на их корабле:

– Надо же мне как следует познакомиться с вами и начать учить гардский язык!

Ладожским боярам ничего не оставалось, как только пригласить его подняться по сходням, и Эгиль взошёл на вендскую палубу вместе с ним. Когда же корабли выбрали якоря и открытое море вновь закачало свою колыбель, Харальд отправился на корму, где по обыкновению сидел у правила Сувор Щетина.

– Сувор ярл, – сказал молодой викинг. – Не дашь ли ты мне испробовать, хорошо ли твой корабль слушается руля?

Боярин чуть не спросил его, а случалось ли ему когда-нибудь править боевым кораблём, да ещё на таком свежем ветру. Однако вовремя спохватился, подумав: сын Лодброка, почти наверняка выросший в море, чего доброго ещё и обидится.

– А испробуй, – ответил он и слез с высокого кормового сиденья, позволявшего смотреть вдаль поверх голов людей, снующих на палубе.

Харальд пробежал пальцами по правилу, вырезанному в виде головы змея, держащего в зубах рукоять. Ладонь ощутила трепет рулевого весла, погружённого в воду. Харальд чуть заметно качнул его туда-сюда и прислушался к тому, как оно отзывалось. В глазницы змеиной головки были вставлены прозрачные бусины, горевшие на солнце красным огнём.

– У вас, – спросил Харальд Сувора, – тоже рассказывают про чудовище, окружившее собой всю населённую землю?

Чудовище, о котором он говорил, звалось Йормунгандом Мировым Змеем и доводилось родным сыном Локи, хитрейшему из Богов. Однако не годится, находясь посреди моря, величать по имени злейшего врага мореплавателей. А ну возьмёт и высунет голову из воды, услышав, что о нём говорят!

– У нас рассказывают про Сосуна, отнимавшего у людей дождь, – ответил боярин.

Харальд отлично справлялся с норовистым и чувствительным судном, шедшим вдобавок под полностью развёрнутым парусом, и Сувор чувствовал ревность. Так бывает, когда привыкаешь к тому, что конь, лодка или оружие слушаются только тебя одного – и вдруг выясняешь: кто-то – да притом мальчишка, зелёный юнец! – управляется с ними ничуть не хуже тебя. Вот так запросто берёт в руки правило, отполированное твоими ладонями, влезает на сиденье, нагретое теплом твоей плоти, и предатель-корабль подчиняется ему радостно и охотно, так, словно не ты, а он здесь годы провёл!.. Выглаживал вот эти самые досочки, смолил, красил и конопатил, берёг любимое судно в шторм и в зимний мороз!..

…А может, всё дело было в том, что Сувор до сих пор не родил сына, которому мог бы передать всё, что знал сам. Только дочь. Да и ту половина Ладоги почитала не гордостью, а посмешищем и позором батюшкиных седин. Давно уже никто не называл девку именем, данным ей при рождении, а всё больше насмерть прилипшим прозванием: Крапива. Сувор любил дитя своё без памяти, и была она, доченька, любовью и болью всей его жизни. Младший сын Лодброка сам того не желая напомнил ему о ней, да так, словно на любимую мозоль наступил.

Харальду между тем очень понравилось управлять вендским боевым кораблём. И очень не понравилось то, как сопел и переминался рядом Сувор Щетина. Так, словно готов был в любой миг выхватить у него рулевое весло, если он, Харальд Рагнарссон, в чём-нибудь оплошает. Юноша подумал о том, что гардский вельможа, чего доброго, сейчас ещё и советами ему начнёт помогать, и отдал правило:

– Спасибо, Сувор ярл.

А про себя удивился, чем это Щетина так полюбился Хрольву, его воспитателю. Не только же за спасение жизни тот отдал ему драгоценный меч, которым весьма дорожил!

Эгиль в это время сидел на скамье с кем-то из мореходов, и они яростно спорили, двигая резные фигурки по расчерченной игральной доске. Как оказалось, на Селунде и в Стране Вендов придерживались разных правил игры, и было неясно, кто же из двоих одерживал верх.

Они сидели у самого входа в шатёр, устроенный на палубе ради защиты от солнца, ветра и брызг. Как раз когда подошёл Харальд, кожаную занавеску откинула неуверенная рука, и наружу выбрался Твердислав.

Боярин, выросший на берегу государыни Мутной, с морем не ладил совсем. Уж всё, кажется, сделал – и чёрного козла Водяному Хозяину подарил, и кишки от рыбы, выловленной в море, велел обратно в воду бросать, – а не помогало. Как покинули Селунд, так начал бедный Твердята бледнеть и худеть. Не мог удержать в себе ни куска, а когда желудок был пуст – извергал зелёную желчь. Сувору ещё пришлось труда положить, чтобы приучить его нагибаться через подветренный борт. А то уж вовсе позор.

Вот и теперь Твердислав Радонежич, нарочитый посол, с серым лицом кое-как пробрался вдоль ближайшей скамьи, высунул голову между щитами на припадавшем к воде левом борту – и судорога стиснула тело.

Когда он отдышался и вытер со лба пот, прижимаясь спиной к бортовым доскам и чувствуя, как заново начинает нехорошо напрягаться внутри, Харальд сказал ему:

– Я знаю и таких, кто привыкал к морю, ярл.

Он проговорил это на ломаном варяжском наречии, которое Твердята более-менее понимал. Слова пролетели мимо ушей: у Пенька не было сил даже обозлиться, что кто-то заметил его слабость да ещё и принялся о ней рассуждать. Боярин тщетно искал вдали хоть что-нибудь неподвижное, за что бы уцепиться глазами. Берег то возникал узенькой полоской на горизонте, то вновь пропадал.

– Люди поступают по-разному, – невозмутимо продолжал Харальд. – Иные берут в
Страница 19 из 26

рот камешек и катают его за щекой. Он вращается и отнимает вращение у того, что ты видишь перед собой…

Мысль о том, чтобы положить что-нибудь в рот, вызвала у боярина ещё один приступ рвоты.

– Я был на причале, когда мы встречали тебя в Роскильде, и ты совсем не показался мне замученным морем, – сказал сын Лодброка.

– Там фиорд… там совсем не было волн, – прохрипел в ответ Твердислав.

– Ошибаешься, – покачал головой Харальд. – Были. Конечно, не такие, как здесь, но человек со слабым животом не смог бы ходить и разговаривать, как это делал ты. И знаешь почему? Потому что у тебя было важное дело. Ты готовился беседовать с конунгом и даже не заметил, что в фиорде довольно сильно качало.

Тут боярин Твердята понял, что погиб окончательно. У него больше не было важного дела. То есть было, понятно, – держать перед светлыми князьями ответ о великом посольстве, о том, как склонял – и склонил ведь! – грозного Рагнара к замирению да в знак вечного мира привёз им почётным заложником его меньшого сынишку… Твердята уже пробовал сосредотачивать мысли на том, как вернётся и встанет перед Вадимом и Рюриком. Не помогало. Или помогало, но совсем ненадолго. Наверное, потому, что до Ладоги – какое там, даже до Невского Устья!.. – ещё оставались седмицы пути, и загодя собирать волю в кулак никакой необходимости не было.

Морская болезнь не только терзает тело, она ещё и гнетёт душу, искореняя высокомерие и стыдливость. Когда то и дело выворачивается наизнанку желудок, тут уж не гордости. Твердислав поднял больные глаза на сына конунга, сидевшего на скамейке гребца, точно у себя дома, и сипло сказал:

– Я думал, вы, датчане, и знать-то не знаете, как море бьёт…

– Мы, дети Рагнара, и правда не знаем, – улыбнулся Харальд. – Э?гир и Ньёрд чтят нашего отца и даруют нам своё благословение. Но к другим людям море совсем не так дружелюбно, и те выдумывают разные способы, как с ним поладить. Рагнар конунг говорил мне, что нам с братьями следует знать эти способы, поскольку вождь должен заботиться о своих подданных… и о друзьях, которым тоже порой приходится туго.

– Какие же это способы?.. – чувствуя мерзкое шевеление нутра, спросил Твердислав.

– Я слышал, как ты напевал про себя, умываясь во дворе на другой день после тинга, – сказал Харальд. – Я ещё подумал, что люди, должно быть, не врут, говоря, что великие воины не обделены от Богов никакими умениями. Редко бывает, что герою хорошо даётся всего одно дело, а остальные валятся из рук. Ты не припомнишь, о чём пел тогда во дворе?

– Нет, – прикрыл глаза Твердята. – Не припомню…

– Ну тогда спой любую другую песню, которая тебе нравится.

Что касается умений, то тут Харальд нисколько не ошибался. Пенёк с молодых лет водил дружбу со звонкими гуслями и пел так, что люди заслушивались. Правда, те времена давно миновали; Твердята, ставший седобородым и важным, считал, что часто петь ему уже не по чину. И лишь изредка радовал побратимов, когда те сходились в княжеской гриднице.

Он сказал себе, что докажет Сувору и варягам, а заодно и мальчишке, – ещё не настал день, когда на него, Твердяту, будут смотреть с жалостью и пренебрежением. Он воодушевился и предложил Харальду:

– Лучше я покажу тебе, каким удивительным способом разговаривают отдалённые племена моей страны, у которых почти никто не бывал. Вот слушай, сейчас я скажу: «сын вождя едет к нам в гости на большой лодке…»

– На корабле, – поправил Харальд, решив, что боярин подзабыл датское слово.

– На лодке, – повторил Твердята. – Этот народ живёт далеко от моря, в чаще лесов. Там от века не видели корабля и не знают для него имени.

Сын Рагнара внимательно смотрел на него, наверняка думая, что и ему, может быть, когда-нибудь доведётся путешествовать по лесам и беседовать со странным народом, никогда не видевшим моря. Твердята же набрал побольше воздуха в грудь, поднёс к губам пальцы… и засвистел.

Свист был невероятно громким и резким. Замысловатые коленца немилосердно резали слух, и Харальд помимо воли отшатнулся на скамье, зажимая уши руками. Это помогло, но не слишком: ещё долго после того, как Твердята умолк, в воздухе над палубой слышался лёгкий звон.

Кто знал о диковинном языке свиста, ведомом Пеньку, стали смеяться, глядя, как те, кто не знал, ошалело мотают головами.

– Вот так они передают новости от деревни к деревне, – пояснил боярин. При этом он неожиданно обнаружил, что качка стала донимать его куда меньше прежнего.

– Беду кличешь, Пенёк?.. – громко долетел от правила укоризненный голос Сувора Несмеяныча. – Налетит буря, перевернёт, поделом станет!..

Хохот примолк, кое у кого руки потянулись к оберегам. То правда, морские приметы Твердиславу были неведомы. Потому, может, его море и било.

Вечером корабли подошли к берегу и остановились у маленького островка. Опытные кормщики могли бы продолжать плавание и ночью, благо небо было ясное и приметные звёзды восходили и заходили исправно. Подвёл ветер: к закату он совершенно утих, а трудиться ночью на вёслах не было никакой охоты. Да и спешка вперёд не гнала.

Островок попался удобный: крутой каменный «лоб» с западной стороны, а с восточной – два длинных мыса, сулившие укрытие кораблям. Наверху даже росли деревья; когда молодые воины поставили на берегу шатры и стали готовить ужин, несколько словен и варягов наведались в лесок и вернулись с полными шапками подосиновиков.

– Разве это едят?.. – недоверчиво спросил Харальд, глядя, как отроки крошат в кашу роскошные тугие грибы. – У нас полагают, что это пища, пригодная только для троллей…

Он стоял рядом с Пеньком, блаженно отдыхавшим на твёрдой земле, и вполглаза наблюдал, как возле южного мыса прожорливые чайки рвут дохлого тюленя, выброшенного на камни.

Между тем Сувор на руках вынес с лодьи Волчка, уложил больного пса отдыхать в густой мураве. Вновь взошёл по мосткам и вернулся на берег, неся замечательный меч, подаренный Хрольвом. Боярин успел уже убедиться, что клинок отменно наточен, да и уравновешен как надо: защищайся и руби сколько душе угодно, и не устанет рука. Сувор вытянул его из ножен и в который раз посмотрел на свет синий камень, вставленный в рукоять. Гранёный самоцвет мерцал и лучился, и казалось, будто сквозь него просвечивал не здешний, привычный и знакомый Сувору мир, а какой-то другой. Боярин не мог отделаться от ощущения, что так оно на самом деле и было, и больше того – что в том, другом мире тоже имелся свой Сувор и всякий раз, когда он заглядывает в самоцвет, «тот» Сувор смотрит навстречу. Наверное, так казалось из-за отражения глаза в полированных гранях.

Скоро боярин уже вовсю танцевал на каменном берегу, скинув рубаху и сапоги. Во время дневного перехода его не мучила морская болезнь, и он не устал у руля: при попутном ветре только новичков обучать, а знающему кормщику всего заботы, чтобы невзначай не уснуть. Самое добро после такого денька попрыгать с мечом, разминая суставы. Да босиком, чтоб не забывали науки резвые ножки…

Отроки и гридни из молодых по одному подходили, усаживались смотреть. Боярин был знатным бойцом. Может, погодя выберет кого, велит принести струганные из дуба мечи, начнёт вразумлять…

Твердислав без большого удовольствия наблюдал за Щетиной (так
Страница 20 из 26

он уже начал называть его про себя, ибо нашёл, что норовистому Сувору это прозвище как раз подходило). Когда-то он мог бы поспорить с Сувором на равных, и ещё неизвестно, к кому из них двоих нынче обращались бы за наукой юнцы. Твердята, думающий княжий советник, и посейчас был куда как ловок с мечом, но против Сувора уже не встал бы даже на деревянных. Ушла сноровка, и вряд ли теперь воротишь её, – а ведь в один год родились. Знал Твердята, что превзошёл старого соперника, когда стоял посреди длинного дома и держал речь перед Рагнаром Кожаные Штаны. Никогда Сувор не сумел бы сказать такой речи, никогда не возмог бы послужить своему князю хоть вполовину так, как он, Твердята, – Вадиму!..

…А вот увидал, как играет дарёным мечом боярин Щетина, – и возревновал. И если по справедливости, уж не Сувору должен был достаться дивный клинок. Он ли возглавил посольство? Он ли Госпоже Ладоге честь великую на лодье везёт?..

Тем временем безусый мальчишка действительно принёс Сувору два деревянных меча, и тот, весёлый, размявшийся, протянул один Замятне:

– Потешимся, Тужирич?

Хмурый Замятня ловко поймал брошенную рукоять. По дороге домой он не сделался разговорчивее, зато многие слышали, как вечерами в его палатке жалобно плачет смуглая маленькая рабыня. Днём, на палубе, Смага (прозванная так словенами за цвет кожи) куталась от ветра в широкий полосатый платок. Однажды его ненароком сдуло с лица, и отроки успели заметить, что у девушки то ли разбиты, то ли искусаны губы и под глазом – тёмный, как туча, синяк.

– Потешимся, Несмеяныч, – ответил он Сувору. – Только не на деревянных, а на боевых. И я свой просто так из ножен не достаю…

– Да? – подбоченился боярин Щетина. С Замятней он большой дружбы не водил никогда. – И на какой живот биться хочешь?

– А хоть на тот меч, с которым ты тут сейчас красовался. Не забоишься?

Сувор тряхнул седеющими кудрями – кого, мол, забоюсь, уж не тебя ли?.. – и смотревшему Твердиславу подумалось, что неизжитое мальчишество когда-нибудь да непременно уложит его старинного соперника в могильный курган. С вожаком охранной ватаги, которого свои-то пасутся, да с непривычным, ещё как следует не лёгшим в руку мечом… Эх!

Замятня скинул с широких плеч кожаный плащ и пошёл на боярина. Он был противником хоть куда: такой даже и Сувора, того гляди, поучит кое-чему. Весел и бесшабашен был старый боярин, Замятня – тяжек норовом и безжалостен, этот без шуток пойдёт до конца и спуску не даст… Волчок в сторонке рычал и пытался подняться на слабые ноги. Страшился за хозяина, заступиться хотел.

Некоторое время поединок вправду выглядел равным. Тем более что Щетина не держался обычая ни в коем случае не сходить с места, – знай вертелся и отступал, выгадывая пространство. И ведь подловил Замятню на чём-то таком, что не все отроки изловчились приметить. Прыжком ушёл влево, коснулся босой ногой отвесного бока ближнего валуна… и, взвившись, на лету рубанул по мечу не успевшего ответить Замятни. Так, что у того звенящая боль пронизала руку по локоть и черен вывалился из ладони. Замятня сунулся подхватить, ибо не было уговора, чем должен кончиться бой… Суворов клинок вычертил перед глазами серебряные кренделя, остановил, заставил попятиться.

– Следовало бы тебе, гардский ярл, предложить ему поставить на кон девчонку, что подарил ему конунг! – громко сказал Эгиль берсерк, пришедший взглянуть, как меряются сноровкой альдейгьюборгские удальцы. – Мало справедливости в том, что ты мог потерять добро и бился только за то, чтобы сохранить его при себе!..

Воины засмеялись.

– Твоя правда, Эгиль хёвдинг, – по-варяжски, чтобы все поняли, сказал один из датчан. – Только гардскому ярлу всё равно не пришлось бы отдавать меч, и девчонку он тоже не получил бы. Когда они договаривались, солнце уже коснулось горизонта, а такие сделки нет нужды выполнять!

Чайки кричали и дрались, деля тушу тюленя. Время от времени какой-нибудь из них удавалось вырвать кусок, и удачливая птица спешила с ним прочь, а все остальные с оглушительным гомоном неслись отнимать. Известное дело – в чужом рту кусок слаще. Вот так и случилось, что плотный клубок орущих, сцепившихся, молотящих крыльями хищниц пронёсся как раз над тем местом, где только что сравнивали мечи Замятня и Сувор. Беглянка была настигнута и под градом ударов не возмогла удержать лакомую добычу: разинула клюв оборониться, и на каменный берег между двоими бойцами влажно шлёпнулся кусок мертвечины.

Это был тюлений глаз, который жадные птицы, дорвавшиеся до падали, так и не дали друг дружке выклевать сразу, а только разодрали глазницу и вытащили когда-то зрячий комок. Теперь, изувеченный клювами и помутневший, он лежал под ногами людей и, казалось, всё ещё смотрел.

И люди невольно качнулись прочь, и многим подумалось о Богах, посылавших предостережение смертным.

Твердислав не стал дожидаться, пока кто-нибудь вслух истолкует знамение.

– Ты!.. – поднявшись с травы, прикрикнул он на Сувора. – Что затеял, смотреть срам!.. На ночь глядя мечом размахивать, чаек пугать!.. Уймись от греха!..

А самому куда как некстати вспомнился утопленник, всплывший перед носом корабля, как раз когда они подходили к Роскильде. И вновь стало муторно на душе. Хотя вроде бы и добром завершилось посольство, и с Рагнаром такое замирение отговорили, на которое даже надеяться не приходилось…

У западной оконечности Котлина острова возвращавшееся посольство встретили боевые корабли из числа морской стражи, поставленной князем Рюриком. Лодьи сблизились, и на Твердиславово судно перебрался молодой воевода.

– Гой еси, государь Твердислав Радонежич, – поклонился он боярину Пеньку. – Поздорову ли возвращаешься?

Он, конечно, видел датский корабль, мирно качавшийся рядом с ладожскими лодьями, но кто и зачем шёл на том корабле, знать не мог.

Воеводу этого, Вольгаста, Твердислав не любил. И за молодость – ему бы только мечтать о Посвящении в кмети, а он уже воевода, мыслимое ли дело?.. – и за то, что с Рюриком из-за моря пришёл, и за то, что был Вольгаст, как ни крути, храбр и толков.

Боярин заложил руки за пояс:

– И ты здрав буди, Вольгаст. А о том, поздорову ли возвращаюсь, про то князю своему Вадиму сказывать стану.

– Ну добро… – усмехнулся варяг. – До Ладоги вас проводим, уж ты, Пенёк, не серчай.

И, не спрашивая позволения, пошёл мимо Твердяты на корму – перемолвиться с боярином Сувором.

Корабли стояли борт в борт, гребцы разговаривали. Люди Вольгаста наперебой расспрашивали о Роскильде, в которой никто из них не бывал, посольские узнавали об оставшейся дома родне. Твердята, ожидавший, когда наконец уберётся варяг, помимо желания слушал их разговоры. И вот так вышло, что он далеко не первым среди своих людей услышал весть, которая успела уже перестать быть новостью для ладожан, но всё равно висела над головами, как туча.

Князь Вадим рассорился с князем-варягом.

Совсем рассорился.

Так, что тесен оказался для двоих богатый ладожский стол…

В обиду встало Вадиму, что после побед над датчанами стали люди вперёд него воздавать Рюрику честь. Особо же молодые, жаждущие попытать счастья в боях, добыть скорую славу. Где ж им упомнить, что это он, Вадим, а прежде него Вадимовы дед и отец,
Страница 21 из 26

хранили город крепкой рукою, без счёта раз выгоняли вторгавшихся, отстраивали после пожаров!.. Они – а не находники из-за моря!..

Начался разлад, как водится, с мелочей, а завершился хорошо что не кровью.

Вздумал Рюрик разрешить ижорское племя от дани, наложенной ещё дедом Вадима. Пусть, мол, лучше стражу несут в Невском Устье да по берегу Котлина озера, – больше проку, чем каждую осень гонять войско болотами за данью с лесного народа. Чем из-за каждого дерева ждать двузубой стрелы, лучше в том же лесу лишние глаза и уши иметь, да и войску, случись какая беда, – помощь дружескую, а не злую препону…

Вроде и смысленно – а Вадим не стерпел. «Не ты, – сказал варягу, – ижору примучивал, ради Государыни Ладоги ту дань налагая, так не тебе и снимать».

Однако Рюрик тоже упёрся. Не уступил, как иной раз прежде бывало. «Нам ли двоим да дружинам нашим дело решать? Ради Государыни Ладоги, говоришь, так её и спросим давай…»

И спросили. Собралось вече, да такое многолюдное, какого город, простоявший над Мутной уже сто с лишним лет, до тех пор ни разу не видел. Сошлось столько народа, что просторная деревянная крепость, выстроенная нарочно затем, чтобы в немирье вмещать всех ладожан со скотиной и скарбом, – не уместила. Бурной рекой излилось вече на берег реки, и там-то Ладога разошлась на две стороны.

Верная Вадимова дружина со сродниками, друзьями и всеми, кому перепадала ижорская дань, а с ними иные, кто за два минувших лета любви с варягами не завёл, – по одну сторону. Рюрик с варягами и варяжскими прихвостнями, со всеми, кто ещё раньше в Ладоге жил и за ним послать насоветовал, с глупой молодёжью, успевшей разок мечами позвенеть о датские шлемы, – по другую.

Говорили. Горло рвали криком, а рубахи на себе и друг на друге – пятернями. Плакали. Вытирали ладони, вспотевшие на оскепищах копий, теребили застёжки замкнутых тулов. Думали – не миновать кровавой усобицы.

Но устоял храбрый князь Вадим, удержался на последнем пределе. Не пошёл с оружием против своих, против тех, кого, на стол восходя, клялся оберегать. Коли, сказал, уже и добра здесь не помнят, ради находника прежнему князю готовы путь показать – ждать срама не буду.

Сам прочь уйду…

Так сказал. И сделал по сказанному.

Злые языки за углами шептались – без раздумий исполчился бы против варягов, если б уверен был, что победит. Но кто же знает наверняка, что творилось у него на душе?..

В три дня собрали имущество… и на купеческих кораблях (варяги, понятное дело, свои лодьи не дали) ушли по Мутной вверх. Не половина города ушла, как сулилась, – меньше. Кто семью на старом месте оставил, чтобы позже забрать, кто и вовсе – кричать-то за Вадима кричал, а дошло до дела, и повисла на ногах вся родня с хозяйством и домом: как с места срывать?.. Однако многие всё же с Ладогой распростились и верили, что навек.

Плохо это, когда наперёд знают внуки, что умирать придётся не там, где умерли деды. Втройне плохо, когда и сами-то эти деды – недавние переселенцы, и где их щуры покоятся, никто теперь уже не найдёт.

Одно утешение – не на пустое место строиться шли. Там, у истока Мутной из Ильмеря озера, тоже, как говорили, были не совсем глухие места. Жили словене, кривичи, меряне и чудь. Не было допрежь у них крепкого рубленого городка и князя в нём, – а теперь будет…

Вот какую новость мог бы спесивый Твердята услышать от воеводы Вольгаста. Но не захотел смирить гордость и оттого узнал обо всём едва не последний.

Эгиль берсерк размеренно заносил весло, погружал в воду длинную лопасть и с силой откидывался назад. Мимо корабля медленно проплывали, отодвигаясь назад, берега Невского Устья. Ветер как назло стих, а течение здесь было такое, что людям приходилось садиться по двое на весло. Эгиль управлялся один.

– Похоже на то, что придётся тебе, Рагнарссон, выбирать, – сказал он Харальду, отдыхавшему рядом на палубе. – Хрёрек конунг – великий воин и могучий правитель. Я не стал бы с ним ссориться, если бы это зависело от меня. Но и молодой Вади конунг тоже непрост, раз уж он Хрёрека заставил с собой считаться. Это верно, в море от него толку немного, но если хотя бы у половины его ярлов такие же волчьи глаза, как у этого… как его… Зи… Зу…

– Замятни, – подсказал Харальд. Словенская речь казалась ему очень трудной, но не пристало сыну Лодброка смущаться и отступать, и он мало-помалу её постигал.

– Вот, вот, – обрадовался Эгиль. – У того, который хотел забрать у Щетины меч, но не совладал.

– То-то и оно, – проговорил Харальд задумчиво. – Глаза у него и впрямь волчьи, а меч отнять не сумел.

Известие о разладе между гардскими конунгами ошеломило его не меньше, чем прочих посольских, а может, даже и больше. Твердислав или хотя бы тот же Сувор по крайней мере подспудно ожидали подобного. Харальд, полтора месяца назад ни сном ни духом не ведавший о припасённом для него судьбой путешествии, Ладогу себе представлял гораздо более смутно, чем, к примеру, Эофорвик в стране англов, где уже не первый год сидел правителем его старший брат И?вар. И, отправляясь в Гардарики, совсем не собирался начинать с важных решений. Ему никогда ещё не приходилось повелевать воинами и делать выбор, от которого столь многое зависело. Отец отправил его сюда возглавить датчан, которых по условиям замирения обещали отпустить на свободу. С этим он был готов справиться и верил – случись какая незадача, Эгиль даст ему разумный совет. В том, что касалось воинов и сражений, Эгиль знал всё. Но от кого ждать подмоги, когда приходится сравнивать конунгов и предугадывать, за кем останется власть?..

«Вот так, – сказал он себе, – и становятся из мальчишек вождями. Ты должен был знать, что Рагнар конунг уже немолод и не пойдёт завоёвывать для тебя страну, как для Бьёрна, Сигурда, Хальвдана и других братьев. Младшему сыну всегда приходится самому прокладывать себе путь…»

Вслух же он сказал Эгилю берсерку:

– Если придётся выбирать, я поступлю так, чтобы отец был мною доволен.

Когда остановились на ночлег и стали готовить ужин, Харальд подошёл к боярину Твердиславу:

– Как я посмотрю, твои люди сидят у одних костров, а люди Сувора ярла – у других. И я ещё дома заметил, что вы с ним друг друга не особенно жалуете. Это оттого, что он служит своему конунгу, а ты – своему?

Харальд часто приходил к Пеньку на корабль и разговаривал с ним. Боярин сперва видел в этом лишь честь для своего князя. И то правда, с кем беседовать знатному заложнику, набираясь ума, если не со старшим в посольстве?.. Потом понял – мальчишка стал нравиться ему. Даже чем-то напомнил оставшегося в Ладоге сына. Где теперь был сыночек?.. Сидел дома, батюшку ждал? Или с князем Вадимом утёк?.. Вольгастовы варяги, быть может, знали про это, но он спрашивать их не стал.

И Твердята, лелея сидевшую в сердце занозу, открыл молодому датчанину то, что нипочём не поведал бы человеку вовсе стороннему.

– Мне Сувора, – нахмурился он, – с молодых лет любить не за что. Помнишь, свистом я разговаривал? А где выучился, сказать? У мерян, лесного народа, науку перенял. Я ведь у них три года пленником прожил, юнцом ещё. В самой крепи лесной, и захочешь, а не сбежишь. Всё сердце по невестушке, красавице, изболелось. Каждую ночь снилось: сдумала – не вернусь, за другого
Страница 22 из 26

пошла…

– А она? – спросил Харальд. – Красавицы редко скучают без женихов…

– А ей все эти три года Сувор проходу не давал, – сказал боярин. – На него и сейчас ещё девки вешаются, а тогда и подавно.

Харальд чуть не ляпнул, что так тому и следует быть, ибо с замечательным воином пребывает милость Богов. Хорошо, вовремя спохватился, смолчал.

– То сватов шлёт, то сам у колодезя торчит, хоть собак спускай на него, – продолжал Твердислав. – А вот не сладилось дело у раскрасавца. Вернулся я из полона и в ту же осень свадьбу сыграл…

Он замолчал и нахмурился ещё больше.

– Я буду рад поклониться твоей почтенной жене, ярл, – на всякий случай сказал Харальд.

– Жена моя водимая из ирия светлого теперь глядит, – проговорил Твердята сурово. И помимо воли подумал, как придёт на курган, который своими руками над её могилой воздвиг, как станет заново прощаться, из Ладоги за князем вслед уходя… – Года не прожил с нею, похоронил, – довершил он свою невесёлую повесть. – Сынка, Искру, на память оставила… Семимесячным его родила, не доносила… Волхв сказал – сглазили недобрые люди. Я Сувора на месте чуть не убил, на поле вызвать хотел…

– На хольмганг? – уточнил Харальд. Боярин кивнул.

– Я хотел, чтобы Перун рассудил нас. Князь, Военег старый, развёл, биться не дал.

Оба замолчали. Твердислав вспоминал, как рвался из рук побратимов и кричал Сувору: порчей испортил, змей подколодный!.. Тебе не досталась, так вовсе со свету сжил!.. А Сувор рвался навстречу, захлёбываясь слезами и горем: дождалась тебя, а ты, пёс смердящий, и уберечь не сумел!..

А Харальд думал о матери, умершей, как и жена гардского ярла, родами. Странно, но ярл начал казаться сыну конунга почти родным человеком. И казалось удивительным, почему это ему сперва так глянулся Сувор, сдружившийся с его воспитателем, Хрольвом.

Сначала из-за поворота Мутной оказали себя острые вершины курганов. Словене-корабельщики начали снимать шапки, кланяться. В курганах обитали их предки, сто с лишком лет назад поселившиеся в этих местах, а теперь хранившие очаги своих внуков и правнуков. Не живёт человек на земле, пока не пустит корней. Пращуры же, приведённые к устью Ладожки-речки пущенной плыть по Мутной личиной Перуна, устраивались надолго. И потому, не спеша ставить избы и рубить городок, перво-наперво избрали доброе место для почитаемых могил. А когда минуло время и пришёл кон умирать – легли в землю, которую полюбили, накрепко привязали к ней свой род.

Кланялись курганам и варяги. Это племя, вагиры, издавна проложило сюда путь через море, селилось здесь, ставило свои избы подле словенских. А после битв с Рагнаровыми датчанами каждый ходил на кладбище поминать если не родственника, так друга.

Харальд, подумав, тоже стащил с головы плотную кожаную шапку, пустив по ветру длинные светлые пряди. Кто поручится, что в будущем ему не предстояло править этой землёй? А что за правитель, не чтущий местных Богов?.. И потому-то давно лежал под палубой снятый со штевня деревянный дракон, а сын Рагнара Лодброка склонял голову перед курганами, возле которых, очень может быть, убивали на тризнах пленников-датчан.

Князь Рюрик стоял среди своих людей и смотрел на реку. Когда корабли, одолевая последние сажени против течения Мутной, подошли ближе и стало возможно рассмотреть вышедших на берег людей, Харальду на миг показалось, что он увидел отца. Он вгляделся и, конечно, понял свою ошибку. Вендский Хрёрек конунг внешне напоминал Рагнара Лодброка разве что сединой, нажитой задолго до срока. Было другое сходство, более важное и глубокое: привычная властность повадки, сквозившая в любом движении, даже самом незначительном. Таким конунгам, как правитель Селунда или вагирский вождь, нет нужды одеваться в золото и дорогие одежды. И без того ясно, перед кем шапку ломать.

Харальд повторял про себя трудные гардские слова и косился на ладожских бояр, готовясь приветствовать князя. И вот тут Твердислав Радонежич во всей красе показал, за что его прозывали Пеньком.

– Гой еси, государь Белый Сокол! – не обнажая головы обратился он к Рюрику. – Дозволишь на землю ступить или сразу мимо погонишь?

Он стоял прямо, точно всаженный в палубу меч, и кланяться не собирался. Даже с вызывающей гордостью держался обеими руками за пояс.

Рюрик не первый год носил княжеское корзно. Должно быть, понял – ответа о великом посольстве от Твердислава ему не слыхать. Поняла это и княжеская дружина и зароптала, возмущённая непочтительностью боярина. Голоса кметей показались Замятне слишком громкими и угрожающими. Живо махнул с борта на борт, перелетев полторы сажени воды. И встал подле Твердяты, положив руку на меч и заслоняя боярина. Его ватажники тащили из налучей луки и поглядывали на своего предводителя: отворять ли тулы, делая погибельное сражение неизбежным?

Харальд смотрел с корабля, и ему казалось, будто вернулись старые времена, времена истинных героев, помышлявших только о чести. Сын Рагнара Лодброка впервые видел знаменитого вендского князя, но вмиг уяснил, почему его боялось всё Восточное море. А Твердислав!.. Вождь должен заботиться о людях и беречь их от гибели; Твердята неслыханной дерзостью грозил довести отряд до беды. Зато своё достоинство соблюл и своего конунга имя не уронил. А придётся погибнуть – и люди запомнят сказанные им слова. Харальд даже позавидовал Твердиславу. И Замятне, заслонившему ярла. Харальд, пожалуй, ныне хотел бы стоять там, рядом с гардским боярином…

Потом он оглянулся и увидел Эгиля берсерка, точно так же стоявшего возле него самого.

Князь поднял руку…

Но тут противостояние завершилось самым неожиданным образом. Из-за спин дружины, откуда-то из-за угла крепости вырвался всадник. Да не всадник – всадница, сидевшая по-мужски! Харальд с изумлением рассмотрел длинную косу, летевшую над крупом коня. Конь же был невиданной красоты, в яблоках и переливах атласного серебряно-серого цвета. Могучий, злой жеребец, к которому не каждый мужчина запросто подошёл бы, нёс девку во весь опор, и комья земли с зелёной травой далеко разлетались из-под копыт.

– Ба-а-атюшко!.. – кричала девка. – Ба-а-атюшко!..

Вихрем ворвалась между княжьими и посольскими, и Харальду показалось – ещё чуть, и вомчится верхом прямо на палубу!.. Не вомчалась. Осадила коня, спрыгнула наземь, и молодой датчанин только тут заметил, что серый был не только не осёдлан, но даже не взнуздан как следует – кусок верёвки вокруг морды обвязан, а слушался! Девка оставила его плясать и отфыркиваться на берегу, сама же бегом бросилась на мостки. Она была одета парнем: из-под некрашеных холщовых штанов проворно мелькали узкие босые ступни. Корабельщики и не пытались остановить её. Твердислав и Замятня стояли у мачты, в проходе между скамьями, – она махнула мимо них, по скамьям, чуть не расталкивая вооружённых мужчин, если кто медлил отшатнуться с дороги.

– Ба-а-атюшко!..

Её голосу с берега эхом откликались другие. Из города спешили мужчины и женщины, ковыляли ветхие деды, неслась быстроногая ребятня. Ладожане спешили встретить своих, о ком много седмиц болела душа. И стало невозможно стоять друг против друга так, как только что стояли, и сами собой, без приказа, начали опускаться в руках
Страница 23 из 26

напряжённые луки, а потом – прятаться в налучи.

Эгиль берсерк с облегчением перевёл дух.

А отчаянная всадница уже висела на шее у того, к кому мчалась – у боярина Сувора, и ревела в голос, и старый воин, уже вынувший из ножен меч, убрал его, чтобы не мешал обнимать дочь.

Харальд заметил, что позже всех отступил и спрятал оружие Замятня, до последнего охранявший Твердяту.

Вот так и прекратилось великое посольство за море, распалась ватага, спаянная воедино непрочным, как выяснилось, союзом двоих князей, Рюрика и Вадима. Совсем не таким вышло его завершение, как представлялось Твердяте. Был пир в княжеской гриднице, но на красном стольце сидел ненавистный варяг. Вадимовых людей пригласили честь честью – Пенёк отказался. Ноги его в Ладоге больше не будет, и всё тут!

Ещё стояла у Пенька хорошая изба внутри крепости, близ дружинной хоромины. В Роскильде, а того пуще в море неласковом как уж мечтал о родных стенах, о половицах скрипучих, и чтобы войти, поклониться Божьему углу да честной государыне печи… дома себя наконец-то почувствовать… И того не досталось. Не пошёл: рвать, так уж сразу. Да и зачем идти в мёртвые стены? Искра, сын, позаботился – собрал отцово добро, заманил Домового в стоптанный лапоть, с собой на новое место увёз… Знал батюшкин нрав.

Обе лодьи, на которых ходили за море, были Рюриковы. Забрали их, и остался Твердята на берегу при тех же шатрах, в коих ночевали дорогою. И при датском корабле, вытащенном на берег.

Харальд с Эгилем и знатнейшими воинами побывал в крепости на пиру и там разговаривал с князем. От имени Рагнара конунга подносил ему дары и вежливо принимал Хрёрековы отдарки.

– Станут говорить про тебя – вот первый датский вождь, пивший пиво у вендского сокола, – тихо сказал ему Эгиль.

Харальд поднёс к губам рог и ответил, заботясь, чтобы не услышал никто посторонний:

– Не так скор был он с нами мириться, пока жил в своём городе. Вот и сидит теперь в Гардарики.

Гридница, где происходил пир, удивляла датчан. В стенах были устроены обширные окна, сквозь которые беспрепятственно задувал ветер. Харальд присмотрелся к резным деревянным столбикам, разделявшим окна, и они показались ему старинными и очень красивыми. Всё же он спросил одного из ладожских витязей:

– Не холодно ли в этом покое, когда снаружи идёт снег? Я слышал, в вашей стране всю зиму морозы, словно в Иотунхейме!

Словенин ответил:

– Зимой мы закрываем окна резными щитами, а сами одеваемся в тёплые шубы. Но если мороз нас и щиплет, так это и хорошо. Старым боярам подрёмывать не даёт, когда князь думу думать велит.

– Это кто подрёмывал? – громко спросил Сувор Щетина. – Я, что ли?

Из второго человека в посольстве он неожиданно стал первым. Сам держал речь перед князем, сам рассказывал, как за морем честь Рюрикову сберегал. У Твердислава, наверное, получилось бы краше, да где он, Твердислав? В шатре на речном берегу. И не для него, а для Сувора снимает князь со своего плеча вышитую золотой нитью луду, благодаря за верную службу. А на берегу вовсю льёт дождь, и стучит по кожаному крову шатра, и затекает вовнутрь, подмачивая меховую постель…

Харальд поначалу всё следил глазами за Сувором, думая увидеть подле него дочь. Однако так и не нашёл её среди девушек, подносивших пиво гостям. Он даже хотел спросить ярла, отчего тот прячет любимицу, но не спросил. Незачем.

Хрёрек конунг звал датчан поселиться в крепости, подле своих кметей. Харальд сердечно поблагодарил, но в ответ сказал так:

– Мой отец замирялся с двоими великими предводителями. С тобой, конунг, и со вторым вождём, который не захотел больше здесь жить. Рагнар конунг велел мне посетить обоих, и я не могу выйти из его воли, а это значит, что путь наш ещё не закончен. А не мне тебя поучать, ты сам знаешь: пока мы в походе, мы не ложимся у очага.

– И не пьём под закопчёнными стропилами, – добавил Эгиль. – Хорошо, кнез, что в этом доме нет очага и стропилам не над чем закоптиться! А то жаль было бы пронести мимо рта такое вкусное пиво!..

На пиру Харальд выпил не особенно много, потому что вождю следует сохранять ясный рассудок. Однако на следующее утро проснулся, с удовольствием предвкушая, как сейчас зачерпнёт ведёрко холодной речной воды и выльет себе на голову.

Ночной дождь кончился, и ветер трепал облитые ярким солнцем занавески шатра. Пока Харальд жмурил глаза и потягивался под одеялом, наслаждаясь щекоткой меховых волосков по голому телу, солнечный свет на занавесках несколько раз сменяла прозрачная тень от скользивших по небу облаков.

Потом он услышал снаружи голоса и сразу понял, что валяться дальше не стоит. Один из голосов был женский, тот самый, что вчера называл Сувора батюшкой.

Харальд проворно натянул штаны и выбрался из шатра.

Русоволосая всадница снова была здесь, и злой конь под нею косился, плясал, переливался дивными бликами чернёного серебра. Сегодня он был должным образом осёдлан и взнуздан, но Харальд невольно подумал, что всё равно вряд ли сладил бы с этаким зверем. Точно так же, как не всякий возмог бы, подобно ему самому, плавать по мелководью, стоя босыми ногами на вёртком бревне и отталкиваясь шестом. Или ходить по вёслам с внешней стороны борта, когда люди гребут… Всё так, но Харальд смотрел на отважную дочь ярла и по-мальчишески завидовал ей. При виде чужого искусства все собственные умения кажутся малозначительными, и ничего тут не поделаешь.

Со вчерашнего дня на речном берегу успел вырасти целый лагерь палаток. Сюда стеклись ладожане, намеренные уехать с датчанами и Твердятой. Несколько молодых словен, хмурых от сознания собственной невесёлой решимости, как раз вколачивали в землю распорки, возводя ещё одно временное жилище. Дочь ярла сидела подле них на коне и разговаривала с парнями. Харальд немного послушал и с сожалением убедился, сколь мало ещё удалось ему постигнуть гардскую речь. Когда говорили медленно – понимал, иногда мог даже что-то ответить. Девка же трещала, как сойка, слова от слова не различишь ни за что.

Харальд только уразумел, что она бранилась с воинами Пенька. Язвила как могла и, наверное, желала им утонуть по дороге. Возводившие палатку огрызались – скупо, с тяжким немногословием, присущим мужчинам. Харальд заметил шедшего в ту сторону боярина Твердислава и подумал, что гардский ярл непременно вмешается в перепалку, погонит девушку прочь. Ему этого не хотелось. Дочь Сувора была красива, а в междоусобные ссоры словен он не лез и лезть не желал.

Он подошёл и сказал ей:

– Здравствуй, белорукая. Велика моя удача, коли я встретил тебя здесь.

Девушка обернулась к нему и наклонилась в седле. Он заметил, что по скулам и переносью у неё щедрой полосой лежали веснушки, а к загорелой коже красиво льнули витые серебряные кольца, свисавшие с кожаной полоски на лбу. Тёмно-серые глаза смерили его, светясь откровенной насмешкой… а в следующий миг девушка выпалила что-то на своём языке – до того быстро, что Харальд ни крупицы не успел ухватить.

– Это, что ли, княжич заморский, Кожаных Штанов сын? – услыхали все остальные. – Хиловат ты что-то, мальчонка, для такого родства! Или вовсе уже измельчала порода?.. Поистрепались Кожаные-то Штаны?..

Харальд только понял, что его хотели поддеть. Плох тот викинг,
Страница 24 из 26

который не сумеет достойно выслушать обидные речи и, усмехнувшись, метким словом срезать обидчика – чтоб впредь думал как следует, затевая поносить человека лучше себя.

Но для того, чтобы ответить, следовало сначала уразуметь произнесённое, и молодой датчанин обратился к подошедшему Твердиславу:

– Что сказала мне дочь Сувора ярла?

У того ухоженная борода стояла дыбом от свирепого гнева:

– Нечего тебе даже слушать, что всякая дурища сболтнёт!..

Это было сказано на языке вендов, чтобы поняли оба. Харальд пожал плечами:

– Если она сказала глупость, я пропущу её слова мимо ушей, потому что глупым людям свойственно говорить злые слова, не помышляя о зле. А если она нашла у меня какой-нибудь недостаток, я поблагодарю её и постараюсь избавиться от него!

– Она ожидала, что сын Лодброка окажется выше и толще, – перевёл Эгиль берсерк, помогавший словенам натягивать шатёр. Эгиль неплохо объяснялся по-гардски.

Харальд сощурился против солнца, глядя на девушку, и, тщательно подбирая слова, сказал на языке словен:

– А я ожидал, что такой воин, как твой отец, родит сына, а не болтливую дочь.

Девчонка недолго задумывалась над ответом:

– У добрых отцов дочери получаются лучше, чем у иных других – сыновья!

Она тоже перешла на вендский, которым отменно владела. Харальду показалось, будто она ещё и стрельнула глазами поверх его головы – на боярина Твердислава. Он даже задумался, ему ли предназначались её речи, но тут Пенёк шагнул мимо него и рявкнул, грозя кулаком:

– А ну, брысь отсюда, бесстыжая! К батьке ступай, пусть-ка зад тебе заголит да выдерет хорошенько! Скажешь – я велел! Знала чтоб наперёд, как старшего срамословить!.. Не то сам с лошади-то стащу и вмиг уму-разуму выучу!..

Народ, слыша громкие голоса, между тем подходил; появились воины из охранной ватаги и сам Замятня. Девка не стала дожидаться, пока Твердята выполнит свою угрозу или напустит на неё своих молодцов. Повернула коня, стукнула пятками по сытым серым бокам – и была такова.

– Не часто бывает, чтобы дети врагов становились друзьями, – сказал Харальд боярину. – Как зовут люди дочь Сувора ярла?

Твердислав был ещё красен и зол и никак не мог перевести дух после случившейся перепалки. Чувствовалось – что-то в словах девушки насчёт сыновей и отцов задело его за живое.

– А ну её!.. – в сердцах плюнул он наземь. – Одно слово, Крапива!..

Очень скоро выяснилось, что девушка по имени Крапива уехала не насовсем. Харальд стоял по колено в воде и вытирал лицо полотенцем, когда она появилась снова, и не одна. Она ехала рысью, а за ней, на ходу засучивая рукава, бежало десятка полтора отроков – все дюжие, как на подбор. Великого ума не требовалось угадать, что сейчас будет.

И, может, вправду пошли бы в ход сперва кулаки, потом древки копий, а после и мечи, вынутые из ножен, – и как знать, не в крови ли захлебнулся бы шаткий мир между двоими князьями, а заодно и датское замирение?.. Известно же, от каких пустяков возгораются распри между правителями. И войны, опустошающие державы…

Однако на сей раз Боги не попустили.

– Стоя-а-а-ать!.. – раскатился над берегом голос боярина Сувора.

Крапива, услышав батюшкин окрик, первой смутилась и придержала коня, а за нею остановились и отроки. Возле шатров Твердислав Радонежич утихомиривал Замятню и датчан, приготовившихся к нешуточному отпору. Те и другие чувствовали себя оскорблёнными – не дали почесать кулаков, как с таким примириться?.. Но вот наконец сшибку удалось отвести, и два боярина сошлись посередине.

– Ты!.. – первым начал Твердята. – Девку свою, перед людьми посрамление, когда наконец ремнём вразумишь?

– Дочь мою трогать не смей!.. – мгновенно ощетинился Сувор. – На себя посмотри! Когда сыном станешь гордиться, тогда побеседуем!

Харальд подошёл к стоявшим друг против друга седым удальцам. Они не так тараторили, как Крапива, и часть разговора он понял сам, а прочее перевёл ему Эгиль.

– Я ещё плохо знаю ваш гардский обычай, – проговорил молодой викинг. – Я могу только сказать, как в таких случаях поступают у нас. Если один муж уличает другого в хвастовстве, но между ними ещё не произнесено непроизносимых речей, дело можно решить состязанием. Тогда люди увидят, кто из спорящих прав, и у них больше не будет причины для ссоры.

– Моего сына здесь нет, – хмуро бросил Твердята.

Сувор насмешливо кивнул:

– А и был бы, толку с него…

Твердята засопел и двинулся на Сувора грудью. Харальд вытянул руку:

– Ты, ярл, в пути беседовал со мной и поучал меня, как надлежит заботливому родителю. Если благородный Сувор не захочет отказаться от состязания между своей дочерью и твоим сыном, доверишь ли ты мне заменить того, кого нет рядом с тобой?

– Не лез бы ты в это дело, вождь, – проворчал сзади Эгиль. – Не стали бы люди смеяться.

Харальд оглянулся через плечо:

– Люди станут смеяться тогда, когда девка начнёт всюду хвастаться, что безнаказанно называла меня недомерком и утверждала, будто во всём меня превосходит.

Сувор нетерпеливо махнул дочери:

– Поди сюда!

Крапива послушно спешилась и подошла. В присутствии батюшки она не решалась дерзить, но в глазах горели отчаянные огоньки. Харальд нашёл её крепкой и довольно высокой для девушки, но ничего такого, что заставило бы его усомниться. Потом он вдруг понял, что помимо воли ищет в ней сходства с Друмбой, оставшейся по ту сторону моря. Сходства было немного. Всё же он сказал Сувору:

– Ты, ярл, верно, помнишь воительницу, что служит моей старшей сестре? Та благородная дева не уступила бы мне ни с луком, ни в беге, а плавала ещё и получше. Обладает ли твоя белорукая дочь такими умениями?..

Стольная Ладога была большим городом, никак не меньше Роскильде, но слух распространился мгновенно. Любопытный народ высыпал на берег Мутной, едва не обогнав отрока, посланного за Крапивиным луком. Как выяснилось, люди в городе обитали самые разные: словене, финны, венды, выходцы из Северных Стран и ещё каких-то краёв, о которых молодой Рагнарссон не имел ни малейшего представления. Сначала Харальду не понравилась толпа горожан, вышедших, как он полагал, желать победы Крапиве. Потом Эгиль прислушался к разговорам и объяснил ему, что он ошибался. Половина, если не больше, посмеивалась над дочерью ярла и вслух надеялась, что оторвиголова-девка наконец на чём-то нажглась.

Отроки живо отмерили полторы сотни шагов и вбили два длинных кола, позаимствованных у парней, натягивавших шатёр. Харальд уже успел должным образом помолиться У?ллю, Богу стрелков, помянуть быстроногого Тьяльви и Э?гира – Хозяина Вод. Теперь он пристегнул к левому запястью вырезанный из лосиного рога щиток и натянул свой лук – хороший, упругий можжевеловый лук, с которым ходил на охоту и в бой, – когда Крапиве принесли её оружие, и она вынула его из налучи, собираясь надевать тетиву. Её лук был поменьше, чем у него – не в рост человека, а до груди, – и без тетивы его плечи, обвитые берёстой, не просто распрямлялись, но даже выгибались вперёд. Харальд видел такие луки у вендов и словен, гостивших в Роскильде, и даже держал их в руках, а посему испытал невольное уважение. Чтобы согнуть лук, Крапива уперла нижний рог в землю и ещё подставила ногу, не давая скользить. Одной рукой
Страница 25 из 26

потянула спинку к себе, а другой стала толкать верхний рог прочь, сгибая тугую кибить и двигая по ней петлю тетивы. Ей потребовалось усилие всего тела, но Харальд знал, что свойственная женщинам слабость здесь ни при чём. Вот верхняя петля скользнула на место, Крапива тронула пальцами тетиву, и витая кожаная струна загудела, как шмель. Девушка убрала за ухо волосы, покосилась на соперника и улыбнулась. Давай, мол. Покажи, что умеешь.

С первым выстрелом Харальду не повезло. Многое может случиться на полутора сотнях шагов, и случилось: порыв ветра качнул летящее оперение, и стрела чуть ушла в сторону. Вместо того чтобы воткнуться прямо в выпуклость кола, наконечник косо вспорол кору, и стрела повисла, застряв. Харальд услышал, как вздохнули воины-датчане у него за спиной. Скосился взглянуть на Крапиву и увидел, что она совсем не брала превышения: целилась так, словно кол стоял в десятке шагов, а не в полутора сотнях. Ещё Харальд заметил, что она не надела на левую руку ни щитка, ни перчатки. Так поступают либо очень опытные стрелки, изведавшие нрав тетивы, либо совсем неумелые, не смыслящие, как бьёт тетива, как рвёт кожу руки. Он чуть не открыл рот предупредить девушку, но вовремя спохватился. Разглядел мозоли на её пальцах, сжимавших костяную пятку стрелы, и то, что стрела была самая настоящая, боевая. Новичку баловаться такой не дадут.

Целилась Крапива недолго… Узкое гранёное жало коротко свистнуло и ударило точно в цель, ощутимо покачнув толстый кол. Больше Харальд по сторонам не смотрел и не позволял себе терять сосредоточение, пока не выпустил все семь стрел, оговорённых перед состязанием. Больше у него не было неудач. Длинные древки торчали ровным рядком, как зубья на гребешке. Но Крапива последний раз спустила тетиву чуть раньше его – и её друзья-отроки, а с ними многие среди сошедшихся ладожан обрадованно закричали. Все ли её стрелы легли так же ровно, как первая, осталось неведомо никому – ибо оконечная, седьмая стрела выворотила-таки врытый кол и опрокинула его навзничь. Кто после этого станет подсчитывать доли вершка или разбираться, одинаково ли крепко стояли оба кола? Харальд понял, что первое состязание он проиграл.

Сувор смотрел на дочь с любовью и гордостью (не тому, правда, в девке радоваться бы, но ладно, что уж там), Твердислав стоял молча, с деревянным лицом, а Эгиль сказал молодому вождю:

– Смотри, конунг вышел из крепости. Скоро он услышит, как мы ударим мечами в щиты, радуясь твоей победе над достойной соперницей.

Харальд вскинул глаза: действительно, наверху, у ворот крепости, стоял со своими ближниками ладожский князь. Да и как не выйти взглянуть, о чём расшумелся народ?.. Сын Лодброка глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз. Он не ожидал от гардской девки такой прыти в стрельбе, и его уверенность поколебалась. Но людям, знавшим его хуже, чем Эгиль, совсем ни к чему было что-либо замечать. Харальд знал, что ему следовало бы ответить Эгилю шуткой, укрепляя собственный дух и отнимая у Крапивы решимость. Однако ничего подходящего на ум ему так и не пришло.

Смотреть за справедливостью состязания избран был почтенный купец Кишеня Пыск. Он приезжал в Ладогу каждую осень и здесь зимовал, торгуя у корелы и чуди бобров и чёрных лисиц за ткани и хлеб. Люди говорили, будто без него у Рюрика с Вадимом вряд ли обошлось бы без крови. Оно и понятно, – какому купцу потребно немирье, делающее опасными странствия! Однако понятно и то, что не всякий отважился бы сунуть голову меж молотом и наковальней, не всякий попробовал бы развести грозных князей. Кишеня попробовал. И возмог. Человеку робкому, да с плохо подвешенным языком, не бывать справным купцом. Он и теперь всё делал, чтобы Вадимовы посольские не передрались с варягами и тянувшими по ним ладожанами. Даже корабли обещал – свезти их в верховье. Но кораблям после летнего плавания требовалась починка, – хочешь не хочешь, а жди несколько дней.

Ему не зря дали назвище Пыск, то есть Морда. Он даже и внешне напоминал пушного зверька – невысокий, поджарый, быстрый в движениях. Он посмотрел на Харальда и Крапиву, цепко замерших у черты, и хлопнул в ладоши: бегите, мол!

Парень и девушка разом сорвались с места и понеслись мимо расступившегося народа, измеряя босыми ногами расстояние до дерева, возле которого им следовало повернуть. Люди махали руками, свистели, гикали вслед. Ребятишки мчались по пятам, силясь обогнать бегунов, взрослые их оттаскивали. Не ровён час, помешают на обратном пути!

Крапива, как и вчера, была обряжена в штаны и короткую, по колено, мужскую рубашку, и Эгиль сказал Сувору:

– Не нахожу я, чтобы у твоей дочери ноги стали от седла уж очень кривыми. Только не пойму, помогает ей коса или скорее мешает? Вроде и по заду подхлёстывает, а обогнать не даёт…

Харальд вправду мчался на два шага впереди. Сувор потемнел лицом и задумался, как отмолвить, но тут впервые подал голос Твердята:

– И курица бегать быстра, а летать – крыльев нет!

– На себя посмотри!.. – ощерился Сувор. – Ты-то правда что курицу во дворе не поймаешь!

Харальд первым достиг дерева, росшего в полуверсте. Обогнул его и саженными скачками понёсся назад. Его с детства растили искусным во всяких воинских умениях, ибо негоже сыну Рагнара Лодброка в чём-либо отставать от других. Он умел бегать просто так и рядом с конём, держа рукой стремя либо подпругу. Нагишом и в кольчуге, с боевым шлемом на голове. По мягкой травке, по талому снегу и по песку, в котором ноги вязнут до щиколотки… Но два шага у Крапивы он выиграл только потому, что взял с места быстрее привычного. Следовало бы иначе рассчитать силы: поберечь их вначале, сохраняя для обратной дороги. Опять всё шло не так, как он предполагал!.. Он слышал, как дышала сзади Крапива. Умом Харальд понимал, что ей тоже приходится нелегко, но некая часть его разума уже предвидела неудачу. И точно: дыхание и размеренный топот соперницы начали приближаться.

Харальду заливал веки пот, он совсем перестал смотреть наземь, видя впереди лишь купца Кишеню и черту, означавшую его второй проигрыш… и злая судьба немедленно его наказала. Не углядел, не пронёс ноги мимо валявшейся ветки с обломком сучка, нацеленным прямо навстречу. Он и воткнулся ему в мякоть ступни, там, где соединяются пальцы.

Сперва сын конунга услышал лишь хруст и не испытал особенной боли, только почувствовал, как пропарывается плоть. Но спустя мгновение пришла пора вновь коснуться земли той же ногой – и вот когда брызнули и разлетелись перед глазами радужные огоньки!.. Люди видели: Харальд споткнулся и взмахнул руками, едва не упав и подпустив к себе Крапиву ещё на полшага. Но не более. Выправился – и полетел дальше, хотя ровное прежде дыхание со всхлипом рвалось сквозь зубы. Сучок, обломившись, застрял и с каждым шагом впивался в ногу, как гвоздь. Из ступни растекался казнящий огонь, а траву и проплешины утоптанной земли марала ярко-красная кровь. Харальд мчался вперёд, шалея от боли, но вместе с тем ощущая какое-то странное, вдохновенное освобождение. Такое, словно его в самом деле влёк с собой Тьяльви, бегающий быстрее ветров.

Селундские хирдманны не стали ожидать знака от Эгиля: вскинули на левую руку щиты и гулко грохнули в них мечами плашмя, сопроводив
Страница 26 из 26

троекратный удар глухим вскриком без слов. Сын конунга уже опережал Крапиву на пять шагов. Потом на семь. И под конец – на добрый десяток.

Перелетев черту, он ещё несколько саженей скакал на одной ноге, не в силах сразу остановиться. Вторую ногу, поджатую и окровавленную, свела судорога. Не устояв, Харальд тяжело сел наземь и принялся щипать себя за икру. По его груди и спине струйками стекал пот, он хватал ртом воздух и никак не мог отдышаться.

Эгиль наклонился посмотреть его ногу:

– Я слыхал, в старину молодые воины умели выдернуть ногтями любую занозу, не замедлив бега ни на один шаг! Права ярлова дочь, мельчает порода!..

Харальд почувствовал по его голосу, как гордится им и старый берсерк, и остальная дружина, и обрадовался этому больше, чем победе.

Купец Кишеня подошёл к ним и торжественно объявил:

– Харальд сын Рагнара конунга, заместивший здесь боярского сына Искру Твердиславича, всем доказал, что сын боярина Твердислава Радонежича ничем не хуже других сыновей добрых отцов. Он по праву победил в состязании.

– Это как?.. – закричала Крапива. Короткая рубашка на ней посерела от пота, но глаза горели огнём. – Он обогнал меня, потому что, наверное, привык от всех убегать! Но из лука я стреляла лучше, и это все видели!..

Эгиль показал ей капающий кровью сучок в полвершка, только что вынутый у Харальда из ноги:

– Прояви такое мужество, девка, и тогда тебя тоже до срока назовут победительницей. Если бы это ты наступила на ветку, ты и сейчас сидела бы там, заливаясь слезами!

Зря он произнёс эти слова. Крапива громко захохотала, показывая на Харальда пальцем. Пока вытаскивали сучок, он ничего не говорил и не жаловался на боль, но на глазах выступили слёзы, и он ещё не успел их стереть.

– Кто девка, я или он? – в полный голос издевалась Крапива. – Ножку наколол, бедненький! Ой-ой!..

Кишеня открыл рот пристыдить, но тут Харальд поднялся. Попробовал землю обвязанной тряпкой ногой: больно, но отчего не стерпеть. Он сказал:

– Спасибо тебе, почтенный купец, за доброе слово, но я, право, не совершил ничего достойного похвалы. И нет никакой нужды прекращать состязание раньше намеченного. Ни у кого не должно остаться сомнения в том, кто победил!

Повернулся и пошёл к берегу Мутной, почти не хромая. Повязка на ноге сразу промокла и снова начала пятнать землю, но вдохновение, давшее Харальду силы бежать, оказывается, ещё не иссякло. Он встал у края воды, глядя на противоположный берег с весёлым спокойствием человека, уверенно знающего, что победит. Ветер гнал мелкие острые волны, с неба лился пронзительный золотой свет, и на воде, в точности как дома, играли солнечные котята… Крапива? Подумаешь, Крапива… Когда Кишеня Пыск хлопнул в ладоши, Харальд прыгнул сразу на две сажени вперёд – радостным и свободным движением морского зверя, вернувшегося в родную стихию.

Крапива тоже плавала отменно. Ничуть не боялась холодной воды и Мутную пересекала туда и назад не задумавшись. Когда боярин Пенёк разглядел широкую красную полосу, оставленную Харальдом на валуне, сердце у него ёкнуло. Обойдёт же его Суворово проклятое семя, ох обойдёт!.. Да сам кабы ещё не утоп, вытаскивать не пришлось бы!..

Однако датчане следили за мелькавшей в волнах потемневшей и прилизанной головой своего вожака с полным спокойствием. Видно, знали, на что он был способен в воде. И действительно, то, что совершал Харальд, отличалось от ладного вроде бы движения Крапивы, как настоящий полёт – от куриных суетливых подскоков. Он достиг того берега, когда его соперница находилась ещё на середине реки. Княжьи, смотревшие сверху, от крепости, подтвердили, что он даже выбрался на сушу, чтобы Крапива не начала утверждать, будто он повернул раньше.

Назад Харальд плыл так же легко, как и туда. Для него это было не расстояние. Снова поравнявшись с Крапивой, уже понявшей своё поражение, но по-прежнему упрямо загребавшей руками, он внезапно нырнул и схватил её за ногу под водой. Он сразу выпустил её и не стал увлекать вниз, но девке хватило: закричала, забилась, стала бестолково барахтаться. А потом – повернула назад, к своему берегу. Так что в итоге Харальд не очень её обогнал.

Когда Крапива поднялась из воды, плача злыми слезами от неудачи и пережитого испуга, Харальд сидел на щите, утверждённом на плечах троих могучих датчан, и Кишене уже не надо было ни о чём объявлять. Сын конунга обернулся, взглянул на девушку и сполна отплатил ей за обидные слова: указал пальцем и засмеялся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/mariya-semenova/andrey-konstantinov/mech-mertvyh/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Старинные слова и понятия, а также непривычные для читателя географические названия объясняются в словаре, помещённом в конце книги.

2

Ель злата – один из синонимов женщины в поэзии скальдов.

3

Рыба шлемов – один из синонимов меча в поэзии скальдов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.