Режим чтения
Скачать книгу

Океан безмолвия читать онлайн - Катя Миллэй

Океан безмолвия

Катя Миллэй

«А я однажды умерла. И смерти я больше не боюсь. Я боюсь всего остального». Чудовищная трагедия заставляет Настю Кашникову скрывать свое прошлое и держать окружающих на расстоянии. Все так и происходит, пока она не встречает Джоша Беннетта.

История Джоша ни для кого не секрет. Те, кого он любил, ушли из жизни, и в семнадцать лет он остался совсем один. У него нет друзей – если твое имя ассоциируется со смертью, тебя все обходят стороной. Все, кроме Насти.

Это глубокий и напряженный роман о том, какое это счастье, если выпадает второй шанс.

Катя Миллэй

Океан безмолвия

В память о моем отце, ведь это его слова

Katja Millay

THE SEA OF TRANQUILITY

Печатается с разрешения издательства Atria Books, an imprint of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg

Оформление обложки Екатерины Елькиной

© Copyright © 2012 by Katja Millay

© И. Новоселецкая, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке

Пролог

Я ненавижу свою левую руку. Ненавижу смотреть на нее. Ненавижу, когда пальцы спотыкаются и дрожат, напоминая о том, что я лишилась своей индивидуальности. Но я все равно смотрю на свою руку, ибо она напоминает мне и о том, что я намерена убить парня, который отнял у меня все. Я убью парня, который убил меня. И убивать его я буду левой рукой.

Глава 1

Настя

Один раз умрешь – потом умирать уже не страшно.

А я однажды умерла.

И смерти я больше не боюсь.

Я боюсь всего остального.

Для меня август во Флориде – это жара, удушающая влажность и школа. Школа. В школу я не ходила больше двух лет. Если не считать учебой домашнее образование за кухонным столом под чутким руководством мамы, а это, на мой взгляд, не в счет. Сегодня пятница. В понедельник я приступаю к занятиям в выпускном классе, только вот документы еще не подала. Не подам сейчас – в понедельник утром у меня не будет расписания, и, чтобы получить его, придется ждать в канцелярии. А я, пожалуй, предпочла бы избежать киношной сцены из плохого фильма 80-х: в свой первый день входишь с опозданием в класс, ты последняя, все уже на местах, бросают свои дела, пялятся на тебя. Наверно, это не самое худшее, что могло бы случиться со мной, но все равно приятного мало.

Тетя, вместе со мной, въезжает на стоянку средней школы городка Милл-Крик. Обычная школа, как все. От той, что я посещала прежде, отличается лишь гнусным цветом стен и названием на вывеске. Марго – она не хочет, чтобы я называла ее тетей, говорит, от этого сразу чувствует себя старухой, – выключила радио, оравшее в машине всю дорогу до школы. Слава богу, ехать недалеко: громкий шум заставляет меня нервничать. Нет, сам шум меня не тревожит – я не выношу громкие звуки. Громкие звуки заглушают тихие, а как раз их-то я и боюсь. Сейчас я спокойна, потому что мы в машине, а в машине мне обычно не страшно. Вне машины – другое дело. Вне машины я никогда не чувствую себя в безопасности.

– Мама ждет от тебя звонка, когда мы здесь закончим, – говорит мне Марго. Мама много чего ждет из того, чего никогда не получит. В принципе, позвонить – не такое уж большое дело, но это не значит, что я ей позвоню. – Хотя бы эсэмэску пошли. Всего четыре слова. Документы подала. Все хорошо. В конце могла бы и рожицу веселую прилепить – от тебя не убудет.

Я искоса смотрю на нее с пассажирского сиденья. Марго младше мамы на целых десять лет. И полная ее противоположность, почти во всем. Она даже не похожа на нее, и это значит, что на меня она тоже не похожа, потому что внешне я – вылитая мама. У Марго светло-русые волосы и голубые глаза; с кожи не сходит загар, потому что она работает по ночам, а днем дремлет возле бассейна, хотя, будучи по профессии медсестрой, должна бы знать, что лежать на солнце вредно. У меня кожа белая, глаза – темно-карие, а волосы длинные, вьющиеся и почти черные. Она – словно сошла с рекламы крема «Коппертоун»; я же будто восстала из гроба. Посмотреть на нас со стороны: ну какие мы родственники? А ведь это – единственное, что можно сказать о нас наверняка.

Марго самодовольно улыбается, знает: если не убедила меня уважить маму, по крайней мере, растормошила мою совесть. Марго не любить невозможно, как ни пытайся, отчего я ее немного ненавижу, ибо сама я такой, как она, никогда не стану. Марго взяла меня к себе не потому, что мне больше некуда идти, – просто в любом другом месте мне невыносимо. На ее счастье, видеть она меня будет лишь мельком: как только начнутся занятия в школе, мы редко будем вместе дома в одно и то же время.

И все равно, сомневаюсь, что замкнутая озлобленная девочка-подросток – подарок для незамужней женщины тридцати с небольшим лет. Лично я ни за что не согласилась бы взять на себя такую ответственность, но ведь я – не очень хороший человек. Может быть, поэтому очертя голову бежала от людей, которые души во мне не чают. Будь у меня возможность, я жила бы одна. С превеликим удовольствием. Лучше уж быть одной, чем притворяться перед всеми, что у меня все хорошо. Но мне такой возможности не дадут. Поэтому я согласилась жить с тем, кто хотя бы не любит меня так сильно. И я благодарна Марго. Хотя ей этого не говорю. Вообще ничего не говорю. Ничего.

В канцелярии, когда я вошла туда, хаос и суматоха. Телефоны трезвонят, копировальные машины жужжат, шум и гам. К стойке ведут три очереди. Я не знаю, какая мне нужна, поэтому встаю в ту, что ближе к двери, и надеюсь на лучшее. Марго стремительно входит следом за мной и тут же тащит меня в обход всех очередей к секретарю приемной. Ей повезло, что я вовремя ее заметила, иначе в ту же секунду, как Марго схватила меня за руку, она лежала бы на полу лицом вниз, а я коленкой упиралась бы ей в спину.

– Директор – мистер Армор – ждет нас, – говорит она решительно. Марго держится как и подобает серьезному взрослому человеку. Сегодня она выступает в роли моей матери. Такой я редко ее вижу. Ей милее роль крутой тетки. Своих детей у нее нет, поэтому она немного не в своей тарелке. Я и не подозревала, что мы заранее записались на прием к директору, но теперь понимаю, что это вполне разумно. Секретарь приемной, неприятная женщина лет пятидесяти, жестом отсылает нас к паре стульев возле закрытой двери из темного дерева.

Нам придется подождать всего несколько минут. Меня никто не замечает, не узнаёт. Мне нравится быть невидимкой. Только вот долго ли это продлится? Оглядываю себя. Одета я не для официального визита. Думала, приду, заполню пару бланков, отдам карту прививок, и дело в шляпе. Никак не ожидала увидеть в канцелярии тучу школьников. На мне джинсы и черная футболка с треугольным вырезом, немного – ну хорошо, сильно – в обтяжку, могли бы быть чуть посвободнее, но в целом одежда вполне заурядная. Вот туфли – да. Тут я постаралась. Черные шпильки. На безумно высоченных каблуках. Двенадцать сантиметров. Ношу я их не для того, чтобы казаться выше, хотя роста мне, конечно, не хватает, – больше для эффекта. Я и не подумала бы их сегодня надевать, но нужно практиковаться. В принципе, я уже гораздо увереннее хожу на каблуках, однако генеральная репетиция не помешает. Не хватало еще в первый же день опозориться на всю школу.

На стене часы. Я смотрю на них. В голове отдается тиканье секундной стрелки, хотя умом я понимаю, что не могу слышать ее ход, когда вокруг
Страница 2 из 24

такая какофония. Жаль, что нельзя убавить шум в помещении. Меня это приводит в замешательство. Слишком много разных звуков. Мой мозг пытается расчленить их, рассортировать по отдельным кучкам, но это почти невыполнимая задача – гул приборов и человеческий гомон сливаются воедино. Я сжимаю-разжимаю лежащую на коленях ладонь, надеясь, что скоро нас вызовут.

Спустя несколько минут – по мне, так они тянулись целый час – массивная деревянная дверь отворяется, и мужчина сорока с лишним лет в галстуке, не гармонирующем с рубашкой, приглашает нас в свой кабинет. Если не обращать внимания на костюм, на вид он вполне ничего. Пожалуй, даже слишком хорош для директора. Тепло улыбаясь нам, он снова опускается в большое кожаное кресло за своим столом. Стол внушительный. Просто огромный для этого кабинета. Явно мебель здесь призвана устрашать, потому что сам директор совсем не грозный. Он еще и двух слов не сказал, а я уже решила, что он по натуре мягкий человек. Надеюсь, не ошиблась. Мне понадобится его поддержка.

Перед столом мистера Армора два одинаковых бордовых кожаных кресла. Я опускаюсь в одно из них. Марго садится в другое и с ходу начинает объяснять мою «уникальную ситуацию». Я слушаю несколько минут. Уникальная ситуация. Да уж. Марго продолжает сыпать подробностями. Директор, я вижу, поглядывает на меня. Всматривается пристальнее, с некоторым удивлением во взгляде. В его глазах я замечаю блеск узнавания. Да, это я. Он вспомнил меня. Уехала бы я чуть дальше, ничего этого, возможно, не понадобилось. Мое имя никому бы ни о чем не говорило. Лицо – тем более. Но я всего лишь в двух часах от исходной точки, и, если хотя бы один человек сообразит, кто я такая, я окажусь там, где была. Рисковать нельзя, потому мы и сидим здесь, в кабинете мистера Армора, за три дня до начала учебного года. Можно сказать, в самый последний момент. По крайней мере, это не моя вина. Родители противились до последнего, но в конце концов уступили. В немалой степени благодаря именно Марго. Хотя, пожалуй, сыграло роль и то, что я разбила сердце отца. Ну и, наверно, они все просто устали бороться со мной.

Я совершенно отключилась от разговора, сижу, разглядываю кабинет Армора. Интересного здесь мало: парочка горшечных растений, которые не мешало бы полить; несколько семейных фотографий; на стене – диплом выпускника Мичиганского университета. Зовут его Олвис. Ха! Что за дурацкое имя? Вряд ли оно что-то означает, но позже я непременно проверю. Перебирая в голове различные варианты происхождения имени директора, я вдруг вижу, что Марго достает из сумки какую-то папку и отдает ее мистеру Армору.

Записи врача. Кипа медицинских документов.

Директор их просматривает, а мой взгляд падает на допотопную металлическую точилку с ручкой на его столе. Меня это поразило. Стол дорогой, красивый, глубокого вишневого цвета, не чета стандартным дешевкам, что обычно стоят у учителей. Зачем кому-то водружать на него архаичную точилку? Просто уму непостижимо. Чистейший парадокс. Жаль, нельзя спросить. И я сосредоточилась на регулирующихся отверстиях для карандашей, лениво размышляя, влезет ли мой мизинец в одно из них. Очень будет больно, если его заострить? Много будет крови? Новые интонации в голосе мистера Армора заставляют меня прислушаться к разговору.

– Совсем? – Чувствуется, что он нервничает.

– Совсем, – подтверждает Марго со всей возможной серьезностью.

– Ясно. Что ж, сделаем все, что от нас зависит. Я прослежу, чтобы к понедельнику учителя были проинформированы. Она заполнила заявку на факультативные предметы? – И беседа, будто часовой механизм, переключается в то русло, когда директор начинает говорить обо мне так, словно меня вовсе нет в кабинете. Марго вручила ему заявку, он быстро, но внимательно ознакомился с ней. – Я передам это методисту, к понедельнику для нее составят расписание. Не обещаю, что в нем будут все выбранные ею дисциплины. Почти все классы уже заполнены.

– Да, конечно. Я уверена, вы сделаете все возможное. Мы признательны вам за содействие и, разумеется, рассчитываем на вашу деликатность, – добавляет Марго. Это предупреждение. Молодец, Марго. Правда, думаю, ее угроза на директора не подействовала. И вообще, у меня сложилось впечатление, что он искренне хочет помочь. К тому же, наверно, я вызываю у него чувство неловкости, а значит, скорее всего он постарается встречаться со мной как можно реже.

Мистер Армор провожает нас к выходу, пожимает руку Марго, кивает мне – едва заметно, с натянутой улыбкой, которая выражает жалость или, может быть, презрение. Потом так же быстро отводит глаза. Мы выходим в хаос приемной, директор – следом за нами, просит подождать пару минут, пока он отнесет мои документы в методический кабинет, дальше по коридору.

Я обвожу взглядом помещение и вижу, что несколько человек, которых я заметила раньше, все еще стоят в очереди. Я благодарю Господа – получается, он все еще верит в меня, – за то, что существует предварительная запись. Я готова языком вылизать переносную туалетную кабинку, только бы не торчать лишнюю минуту в этой какофонии. Мы стоим у стены, в стороне от толпы. Свободных стульев уже нет.

Я бросаю взгляд в начало очереди, где некий блондинистый милашка, копия кукла Кен, пленительной улыбкой очаровывает мисс Мымру, которая находится за стойкой. Та вся светится, тает прямо на глазах. И я ее не осуждаю. Он из той когорты красавчиков, которые женщин, наделенных чувством собственного достоинства, превращают в никчемных мягкотелых дегенераток. Я силюсь расслышать, о чем они говорят. О должности какого-то помощника. А-а, ленивый придурок. Наклонив голову набок, Кен говорит что-то, от чего мисс Мымра смеется и уступчиво трясет головой. Он добился того, за чем пришел. Выражение глаз его чуть меняется. Он тоже это знает. Потрясающе. Почти.

Пока он ждет, дверь снова открывается, и в канцелярию входит смазливая девица нервического вида. Ее взгляд скользит по толпе и наконец останавливается на нем.

– Дрю! – кричит она, пронзительным голосом перекрывая шум. Все поворачиваются к ней. Она будто бы не замечает обращенных на нее взглядов. – Я не собираюсь весь день сидеть в машине! Пойдем! – Девица сердито смотрит на красавчика, а я разглядываю ее. Блондинка, как и он, хотя волосы у нее светлее, словно она все лето провела на солнце. Привлекательная во всех отношениях. Розовый топ с бретелькой через шею, обтягивающий полную грудь; сумка фирмы «Коуч», тоже розовая, по тону один в один с топом. Кажется, ее гнев Дрю забавляет. Подружка его, наверно. Подходящая парочка, думаю я. Неотразимый Кен, от которого бабы тащатся, и заносчивая принцесса Барби: недостижимые параметры фигуры, модельная сумка, недовольная мина!

Он поднимает вверх указательный палец, давая понять, что освободится через минуту. Я бы на его месте другой палец показала. При этой мысли я усмехаюсь и, подняв глаза, вижу, что он тоже смотрит на меня и лукаво ухмыляется.

Мисс Мымра у него за спиной что-то быстро черкает на его бланке, ставит внизу подпись. Возвращает ему, но Дрю все еще смотрит на меня. Я кивком показываю на Мымру, удивленно приподнимаю брови. Ты не хочешь забрать то, за чем пришел? Он поворачивается к ней, берет бланк из ее рук, благодарит,
Страница 3 из 24

подмигивает. Подмигивает стареющей даме из приемной! У нее ж, наверно, климакс уже. Ни стыда, ни совести у парня. Прямо образец для подражания. Почти что. Мисс Мымра снова кивает и прогоняет его к выходу. Отлично сыграно, Кен, молодец!

Пока я коротаю время, наблюдая эту забавную сцену, Марго шепчется с женщиной, как я понимаю, школьным методистом. Дрю, которого мне так и хочется назвать Кеном, все еще топчется у двери, болтая с парочкой ребят, стоящих в конце очереди. Интересно, он специально старается разозлить Барби? По-моему, у него это отлично получается.

– Пойдем. – Марго, вновь появившись рядом, тянет меня к выходу. До двери мы дойти не успеваем.

– Подождите! – останавливает нас звонкий окрик школьного методиста. Все разом оборачиваются к ней. Женщина тычет папкой в мою сторону. – Как произносится это имя?

– На-стя, – по слогам артикулирует Марго, и я внутренне съеживаюсь, остро сознавая, что мы стали объектом всеобщего внимания. – Настя Кашникова. Русское имя. – Последние два слова Марго бросает через плечо, почему-то очень довольная собой. Под прицельными взглядами всех находящихся в канцелярии мы выходим за дверь.

Когда добираемся до своей машины, Марго испускает протяжный вздох облегчения, и ее поведение заметно меняется: она снова становится той Марго, какой я ее знаю.

– Что ж, с этим разобрались. Пока, – добавляет она. Потом ее губы расплываются в типично американской ослепительной улыбке. – Мороженое? – спрашивает Марго, да таким тоном, будто ей оно необходимо больше, чем мне. Я улыбаюсь, потому что в 10.30 утра ответ на этот вопрос только один.

Глава 2

Джош

Понедельник, 7.02 утра. Бессмысленность. Бессмысленным будет сегодняшний день, равно как и все остальные 179 дней школьного учебного года. Я бы подумал на эту тему сейчас, будь у меня время, но времени нет. И так наверняка опоздаю. Иду в постирочную, достаю кое-какую одежду из работающей сушилки. Забыл включить ее вчера вечером, а ждать, когда она досушит белье, недосуг. Натягиваю на ходу влажные джинсы, пытаясь не запутаться в штанинах и не навернуться. Ладно, бог с ним. Чего тут удивляться?

Хватаю из шкафа кружку, наливаю кофе, стараясь не расплескать его по всему столу и не обжечься. Ставлю ее на кухонный стол, рядом с коробкой из-под обуви, забитой аптечными склянками. Из своей комнаты как раз выходит дед. Его седые волосы всклокочены: он мне сразу напомнил чокнутого ученого. Передвигается он подозрительно медленно, но я знаю, что не следует спешить ему на помощь. Он этого не выносит. Прежде он был крутой мужик и теперь переживает, что силы уже не те.

– Кофе на столе, – говорю я, хватая ключи и направляясь к выходу. – Таблетки твои выложил, все их записал. Билл будет через час. До его прихода один справишься?

– Джош, я не инвалид, – чуть ли не рявкает дед. Я пытаюсь не улыбаться. Он злится. Это хорошо. Если злится, значит, все более-менее в порядке.

Через несколько секунд я уже в своем грузовичке, выезжаю на дорогу, но не факт, что успею. Живу я недалеко от школы, но в первый день учебного года въехать на школьную стоянку весьма проблематично: всегда возникает пробка. Многие учителя сквозь пальцы посмотрят на мое опоздание, но я не стану париться на этот счет: после уроков не оставят. Я даю полный газ и через пару минут уже жду своей очереди, чтобы въехать на парковку. Хвост машин торчит на дороге, но, по крайней мере, мы периодически двигаемся.

Четыре часа сна и чашка кофе позволяют мне кое-как функционировать. Жаль, что не успел взять еще одну чашку, хотя, с другой стороны, залил бы себе все колени кофе, пока добрался бы до школы.

Чтобы не тратить время попусту, достаю расписание, просматриваю его в очередной раз. Труд четвертым уроком – слава богу, не в конце дня. На остальные занятия мне начхать.

И вот я на территории школы. Дрю – на первом плане, со своими обычными прихвостнями, потчует их выдумками про свое лето. Я знаю: он заливает, потому что почти все лето торчал со мной, и я точно могу сказать, что фигней мы не занимались. Дрю постоянно валялся на моем диване, лишь иногда исчезая с какой-нибудь девчонкой, которую ему случалось подцепить.

Сейчас я смотрю на него и думаю: наверно, никто больше так не рад возвращению в школу. Я закатил бы глаза, да только это девчачьи штучки, поэтому я тупо смотрю перед собой и продолжаю идти. Дрю кивает в мою сторону, когда прохожу мимо; я киваю в ответ. Поговорю с ним позже. Он знает, что я и близко к нему не подойду, если он не один. Больше на меня никто не обращает внимания, и я пробираюсь сквозь толпу в центральный двор школы. Звенит первый звонок.

На первых трех уроках – одно и то же. Я слушаю правила, беру учебные планы и пытаюсь не заснуть. Дед минувшей ночью вставал пять раз, а это значит, что я тоже поднимался пять раз. Надо бы мне побольше спать. Через неделю выспишься, сердито говорю я себе, но думать сейчас об этом не хочу.

10.45. Первый перерыв на обед. Я предпочел бы сразу отправиться на урок труда. В такую рань кусок в горло не лезет. Выхожу во двор и устраиваюсь на спинке скамейки, самой дальней, на которой я сижу последние два года. Меня никто не трогает, потому что проще сделать вид, будто меня не существует. Лучше б эти полчаса я подметал опилки, вместо того чтобы сидеть здесь, однако опилок, увы, пока нет. Ладно хоть еще рано и металлическая скамейка не успела раскалиться на солнце. Что ж, придется маяться в ожидании следующие полчаса, которые, наверно, будут самыми длинными за день.

Настя

Выживаю. Это то, чем я сейчас занимаюсь. И, надо признать, все не так ужасно, как я боялась. То и дело ловлю на себе косые взгляды – это, наверно, из-за моего наряда, – но в разговор со мной никто не вступает. Разве что Дрю – парень, похожий на куклу Кена, – попытался, но это был так, пустячный эпизод. Он болтал. Я шла. Он отвалил. Я дожила до перерыва на обед, и вот это уже испытание. До сей поры возможностей для общения у всех было мало, поэтому ко мне никто и не приставал, но перерыв на обед – это абсолютно неконтролируемая адская преисподняя: что угодно может произойти. Поначалу я думала, что на обед лучше не ходить, но ведь рано или поздно все равно придется выдержать и взгляды, и комментарии. Честно говоря, лучше уж кактус в задницу засунуть, но, поскольку такового на столе нет, значит, сейчас же сдираем пластырь – и дело с концом. Потом найду пустой туалет, поправлю прическу, подкрашу губы или, как мы, тру?сы, это называем, – спрячусь.

Украдкой пытаюсь оценить свой внешний вид. Не торчит ли что где? Не сверкает ли то, что я не планировала выставить напоказ? На мне те же шпильки, в которых я была в пятницу, но вместо джинсов и футболки майка с глубоким вырезом и короткая – короче некуда – юбка, в которой моя задница смотрится не так уж плохо. Волосы я распустила, и они теперь, струясь по плечам, падают на спину, а заодно скрывают шрам на лбу. Глаза я ярко подвела черным. Вид блядский, ничего не скажешь, привлекателен, наверно, только для самых примитивных человеческих существ. Дрю. Я улыбнулась себе, вспоминая, каким взглядом он смерил меня в коридоре сегодня утром. «Барби» была бы в бешенстве.

Одеваюсь я вызывающе не потому, что мне так нравится или я хочу, чтобы на меня пялились. Пялиться на меня все равно будут, так уж
Страница 4 из 24

лучше я сама дам повод. К тому же пристальные взгляды – малая цена за то, чтобы отпугнуть всех от себя. Вряд ли кто-нибудь из девчонок в этой школе теперь захочет со мной общаться, ну а с теми парнями, что мною заинтересовались, наверняка даже поговорить не о чем. Ну и что? Если нежелательного внимания не избежать, так пусть уж лучше смотрят на мою задницу, а не на меня вообще, потому что у меня психоз и покалеченная рука.

Марго еще не вернулась домой к тому времени, когда я утром уходила в школу, а то она попыталась бы уговорить меня переодеться. И я не стала бы ее осуждать. Думаю, учитель на моем первом уроке готов был отчитать меня за непотребный вид, когда я вошла в класс, но, посмотрев в журнале мою фамилию, велел садиться и до конца занятия в мою сторону ни разу не взглянул.

Три года назад с мамой случилась бы истерика, если б она увидела, что я иду в школу в таком виде. Она бы кричала, плакала, называя себя плохой матерью, или просто закрыла бы меня в моей комнате. Сегодня радости великой она бы тоже не выказала, но спросила бы, нравлюсь ли я себе такая, а я бы кивнула, солгала, и инцидент был бы исчерпан. Причем скорее всего она вела бы речь даже не об одежде: сомневаюсь, что мой прикид проститутки расстроил бы ее больше, чем мой макияж.

Мама любит свое лицо. Не из чванства или спесивости – из уважения. Она благодарна за то, что дала ей природа. И не зря. У нее обалденное лицо, неземное – само совершенство. О такой красоте слагают песни и стихи, ради такой красоты совершают самоубийства. По такой необычной красоте мужчины в любовных романах сходят с ума, даже если понятия не имеют, кто эта женщина. Им просто необходимо обладать ею. Вот какая это красота. Это и есть моя мама. Раньше я всегда мечтала внешне быть такой, как она. По мнению некоторых, я на нее похожа. Может, и похожа, где-то в глубине. Если соскоблить с моего лица косметику и одеть меня пристойно, чтоб я выглядела как нормальная школьница, а не брызжущая бранью оторва подобно тем девицам, которых выволакивают из наркопритонов в телесериале «Полицейские».

Я представляю, как мама качает головой, награждая меня недовольным взглядом, но теперь она не цепляется ко мне по малейшему поводу, и, думаю, мой сегодняшний внешний вид она вряд ли сочла бы веской причиной для скандала. Мама склоняется к убеждению, что бороться со мной или воспитывать меня – гиблое дело, и это хорошо. Потому что так оно и есть, и я ушла из отчего дома, чтобы она могла смириться с этим. Я давно уже пропащий человек. С этой мыслью я ощутила жалость к маме: она ведь не заслужила такой дочери. Она думала, что у нее растет чудо, и только я знала, как глубоко она заблуждается, – хотя сама очень хотела ей угодить. Может, как раз я и отняла у нее сказку.

И это напомнило мне, что я все еще стою в ожидании на краю школьного двора, словно персонаж в учебном фильме по ОБЖ. Я планировала прийти сюда пораньше, до того как обед будет в полном разгаре, но учитель истории меня задержал, и за те три минуты, что мы с ним общались, двор наполнился школьниками – яблоку негде упасть. Теперь я сосредоточенно смотрю на кирпичи, которыми он выложен, и спрашиваю себя, мудро ли я поступила, надев свои высоченные шпильки, и есть ли у меня шансы пройти через этот чертов двор, не переломав лодыжки и сохранив чувство собственного достоинства. Вдруг слышу, справа от меня раздается чей-то голос, ко мне обращается.

Инстинктивно поворачиваюсь и тотчас же понимаю, что совершила ошибку. Обладатель голоса сидит на скамейке в двух шагах от меня и смотрит в мою сторону. Сидит он в вальяжной позе, широко раздвинув ноги, шире, чем надо, откровенно давая понять, чего ему хочется. Он улыбается. И, конечно, знает, что красивый. Если б самообожание имело запах одеколона, стоять с ним рядом было бы невозможно – того и гляди задохнешься. Темные волосы. Карие глаза. Как у меня. Мы вполне могли бы сойти за брата и сестру или за одну из тех странных парочек, которые больше похожи на брата и сестру.

Я злюсь на себя за то, что обернулась на его оклик. Теперь, когда отворачиваюсь, игнорирую его, готовясь продолжить путь через поле боя, я абсолютно уверена, что его глаза – а также глаза всех, кто сидит с ним на скамейке, – будут прикованы к моей спине. В смысле к моей заднице.

А стоит ли рисковать? Я с опаской поглядываю на каверзное кирпичное покрытие школьного двора. Меня ведь никто не гонит, спешки никакой. Я смотрю, куда бы мне приткнуться, и слышу, как парень добавляет:

– Если ищешь, где сесть, мои колени в твоем распоряжении.

Ну вот, началось. Он не сказал ничего умного или оригинального, но его столь же безмозглые дружки все равно хохочут. Рухнули мои надежды на нашу с ним родственную связь. Я переступаю через бордюр и иду через двор, глядя строго перед собой, словно у меня есть какая-то цель помимо того, чтобы не упасть.

А ведь еще даже полдня не прошло. По расписанию у меня семь уроков, я отсидела только три. Остались еще четыре, причем один дерьмовее другого.

В школу я сегодня пришла довольно рано. Нужно было зайти в канцелярию за расписанием. Конечно, знай я заранее, что? увижу в нем, наверно, постаралась бы оттянуть неизбежное. В канцелярии опять было столпотворение, но мисс Марш, школьный методист, распорядилась, чтобы я зашла к ней в кабинет и забрала расписание лично у нее – еще одно из многих преимуществ, которые дает мне моя «уникальная ситуация».

– Доброе утро, Настя, Настя, – поздоровалась она, дважды произнеся мое имя, каждый раз по-разному, и с рассеянным видом уставилась на меня, словно ожидая, что я подскажу правильный вариант. Не дождалась. Слишком уж она радостная для первого учебного дня, да и для семи часов утра тоже, если на то пошло. Совершенно очевидно, что оживленность ее деланая. Наверняка школьным методистам читают курс на тему «Как излучать притворную радость перед лицом подростковых страхов». Учителей, я уверена, этот курс не заставляют посещать, потому что они и не пытаются притворяться. Половина из них такие же несчастные, как я.

Мисс Марш жестом предложила мне сесть. Я же осталась стоять как стояла: юбка слишком короткая, а перед стулом нет парты, за которой можно было бы спрятать ноги. Мисс Марш вручила мне карту кампуса и расписание. Я пробежала его глазами, обращая внимание на факультативы, – обязательные предметы я и так знала. Это что, шутка? С минуту я была уверена, что мне дали не мое расписание. Глянула на верхнюю часть листа. Нет, мое. Как реагировать в такой ситуации? Вы же понимаете, о чем я. Это когда весь белый свет решает дать тебе еще один поджопник. Залиться слезами? Исключено. Разразиться гневными криками, бранью и истеричным смехом? Об этом и речи быть не может. Остается одно: остолбенелое молчание.

Мисс Марш, должно быть, заметила мое изумление – держу пари, на моем лице было написано все, что я об этом думаю, – потому что вдруг пустилась в подробные разъяснения относительно требований к выпускникам и переполненности классов факультативных предметов. Голос у нее был такой, будто она извинялась передо мной. Может, ей и стоило извиниться, потому что это не расписание, а говно, но меня почему-то так и подмывало успокоить ее, сказать, что ничего страшного, я переживу, несколько дерьмовых предметов не сломают меня –
Страница 5 из 24

для этого требуется что-то более существенное. Я взяла расписание, карту и, несчастная, преисполненная ужаса, пошла на урок. По пути снова и снова перечитывала расписание. К сожалению, в нем ничего не менялось.

Я пережила уже половину учебного дня. Относительно неплохо. В моей жизни все относительно. Учителя вовсе не ужасны. Преподаватель английского, мисс Макаллистер, смотрит мне в глаза, будто заставляя поверить, что она относится ко мне по-особенному. Мне она нравится. Но худшее еще впереди, поэтому открывать шампанское я пока не стану.

К тому же мне еще предстоит пройти по тропе слез, коей является школьный двор. Я, конечно, трусиха, но медлить больше нельзя. Так, шесть шагов позади. Очень даже неплохо. Я сосредоточена на своей цели. Ориентир – двустворчатая дверь, служащая входом в крыло английского языка, на противоположной стороне моей квадратной немезиды с кирпичным покрытием.

Боковым зрением я старательно примечаю все, что делается вокруг. Народу полно. Шумно. Нестерпимо шумно. Я пытаюсь свести все отдельные разговоры и голоса в единый непрерывный гул.

Все скамейки оккупированы небольшими компаниями школьников – кто-то сидит, кто-то стоит рядом. Некоторые устроились на краю ящиков с садовыми растениями, расставленных через определенные интервалы по всему двору. Самые умные сидят на земле в тени галереи, тянущейся по периметру двора. Мест для сидения мало, солнце палит нещадно, во дворе жарче, чем в аду. Даже представить трудно, что за вонючая дыра, должно быть, здешняя столовка, раз столько народу готовы жариться на солнцепеке, лишь бы не торчать там. В моей прежней школе было так же, только тогда сумасшествие обеденного перерыва не являлось для меня проблемой, мне не приходилось думать, куда сесть и с кем, потому что каждый обеденный перерыв я проводила в музыкальном классе – в единственном месте, где мне хотелось быть.

Так, я почти у цели. Пока мне довелось увидеть лишь несколько знакомых лиц: парня из моего класса истории (он сидит один, читает книжку) и пару девчонок с математики (они смеются с сердитой «Барби», с той, что в пятницу заглянула в канцелярию и разразилась гневной тирадой). Я чувствую на себе чьи-то взгляды, но, кроме того самовлюбленного придурка, предложившего мне сесть к нему на колени, со мной больше никто не заговаривает.

Нужно пройти мимо еще двух скамеек, чтобы добраться до входа в здание. Та, что слева, привлекает мое внимание. На ней сидит, точно посередине, лишь один парень. В этом не было бы ничего странного, если б все остальные скамейки – и вообще все места, куда можно пристроить задницу, – не были бы забиты до отказа. Однако на этой скамейке – только этот парень. Присмотревшись, отмечаю, что и поблизости от него никого нет. Словно это пространство окружает некое силовое поле, внутри которого находится он один.

Меня разбирает любопытство, и я мгновенно забываю про свою цель. Сама того не желая, смотрю на парня. В согбенной позе он сидит на спинке скамейки, ногами в стоптанных ботинках твердо упираясь в сиденье, локтями – в колени. На нем потертые джинсы. Лицо его мне видно плохо. Взлохмаченные светло-каштановые волосы падают ему на лоб, глаза опущены. Он не ест, не читает, ни на кого не смотрит. Или смотрит? И вдруг устремляет взгляд на меня. Черт.

Я быстро отворачиваюсь, но уже поздно. Я ведь не просто глянула на него мимоходом. Я стояла как вкопанная посреди двора и таращилась на него во все глаза. Всего несколько метров отделяют меня от убежища за двустворчатыми дверями. Я осмеливаюсь ускорить шаг, но так, чтобы не привлекать к себе внимания. Наконец я под крышей, в относительной тени в прямом и переносном смысле, берусь за ручку двери, тяну на себя. Ничего. Дверь не поддается. Я повторяю попытку. Черт. Сейчас середина дня. С чего это вдруг дверь заперта снаружи?

– Закрыто, – раздается снизу чей-то голос. Вот дерьмо. Я опускаю глаза. Прямо у порога сидит какой-то парень с альбомом. Надо ж, я его и не заметила за большой кадкой с растением. Молодец, хорошо устроился. Одет он неряшливо, волос расческа как будто неделю не касалась. Он сидит плечом к плечу с девушкой в солнцезащитных очках. У той каштановые волосы, в руках – фотоаппарат. Она мельком глянула на меня и снова занялась своим фотоаппаратом. Темные очки – единственная выразительная деталь в ее внешности, во всем остальном она – серая мышка. Пожалуй, не стоило сюда идти. Да что теперь говорить…

– Не хотят, чтоб кто-нибудь тайком курил в туалете во время обеда, – объясняет парень с альбомом. На нем дырявая футболка, купленная на каком-то рок-концерте.

Уф. Интересно, что будет, если опоздать на урок? Очевидно, полная задница. Я пытаюсь придумать, как мне теперь быть, и вдруг замечаю, что парень все еще вытягивает шею, глядя на меня. Стой я на два шага ближе, он наверняка смог бы заглянуть под мою почти несуществующую юбку. Что ж, трусики на мне симпатичные – единственный не черный предмет туалета.

Я смотрю на его альбом. Его рука, лежащая сверху, мешает мне разглядеть рисунок. Интересно, хорошо он рисует? Сама я вообще не могу рисовать. Кивком благодарю его и отворачиваюсь, пытаясь сообразить, куда деться. Внезапно из двери вылетают две девицы, чуть не сбив меня с ног. Я едва удержалась на своих высоченных каблуках. Тараторя по сто слов в минуту, они даже не замечают меня. И слава богу. Потому что мне удается прошмыгнуть мимо них в дверь. Я вхожу в прохладу еще пустого здания, где проводятся уроки английского языка и литературы, и вспоминаю, как нужно дышать.

Глава 3

Джош

Наконец-то четвертый урок, еле дождался. Я вспотел, сидя на солнце во время обеда, но в мастерской, по причине отсутствия кондиционера, очень уж прохладно не будет. Войдя туда, я сразу чувствую себя в своей стихии, хотя помещение выглядит совсем не так, как в июне. Ни тебе инструментов и досок на каждой поверхности. Пол не устилает ковер из опилок. Станки не работают. Поначалу тишина нервирует. Здесь не должно быть тихо, и тихо здесь бывает только в это время года.

Первые пару недель – изучение техники безопасности и правил работы с оборудованием, которые я могу рассказать наизусть, если попросят. Никто не просит. Всем известно, что я их знаю. Я сам бы мог вести урок труда, если б захотел. Швыряю учебники в дальний угол рабочего стола, за которым сижу каждый год, во всяком случае, в те периоды, когда мы должны сидеть. Табурет выдвинуть не успеваю: меня окликает мистер Тернер.

Мне нравится мистер Тернер, хотя ему все равно, нравится он мне или нет. Ему нужно мое уважение, и я отношусь к нему со всем уважением. Выполняю все его указания. Он – один из немногих людей, кто верит в мои способности. Думаю, в плане знаний и навыков мистер Тернер дал мне не меньше, чем мой отец.

Мистер Тернер сто лет ведет уроки труда, еще с тех пор, когда этот предмет по доброй воле никто не выбирал; меня тогда здесь и в помине не было. Теперь это один из лучших курсов в штате. На основе школьной мастерской он, можно сказать, создал коммерческое предприятие; его занятия – это мастер-класс по искусному ремеслу. На уроках по освоению навыков квалифицированного труда мы изготавливаем изделия, приносящие доход, на который приобретаются материалы и оборудование. Мы берем заказы,
Страница 6 из 24

выполняем их, а деньги от реализованной продукции идут на оснащение мастерской.

В класс углубленки не возьмут, если не пройдешь подготовительный курс, да и то это не гарантия. Мистер Тернер берет только тех, кто оправдывает его ожидания в плане способностей и трудовой этики. Потому-то классы, в которых он учит уже настоящему мастерству, малочисленны. Без его одобрения в них не попасть, и это в школе, где все факультативы переполнены. Но ему это сходит с рук, потому что он классный препод.

Я подхожу к его столу, он спрашивает, как я провел лето. Из вежливости – хотя знает, что мог бы и не париться. Я посещаю его занятия с девятого класса. Ему известно про мое дерьмо, и меня он знает как облупленного. У меня два желания: мастерить и чтоб меня никто не трогал. И он дает мне мастерить и меня не трогает. Я коротко отвечаю на его вопрос, он кивает – все, приличия соблюдены.

– Театральное отделение хочет полки поставить в своей реквизитной. Сходи туда, сделай замеры, чертеж, составь список необходимых материалов. Здесь тебе сидеть необязательно. – Мистер Тернер берет стопку бумаги – очевидно, инструкции с правилами и порядком действий для учеников. На лице его – скука и покорность. Он тоже предпочел бы просто мастерить. Но не может допустить, чтобы кто-то из его учеников остался без пальца. – В конце занятия покажешь, что ты там надумал, и я дам тебе все необходимое. Полагаю, за недельку закончишь.

– Без проблем. – Я сдерживаю улыбку. На занятиях по труду я не выношу только вводный курс, а меня только что от него освободили. Я буду мастерить, пусть это просто полки. И мастерить я буду один.

Я черкнул свою подпись под инструкциями по технике безопасности и вернул их мистеру Тернеру. Потом схватил свои учебники и увидел, что в мастерскую вошли еще два ученика. На этом факультативе народу будет немного – человек десять-двенадцать, где-то так. Я знаю всех, кто входит, кроме одной – девчонки со школьного двора, той самой, что пялилась на меня. Она-то что здесь забыла? Не иначе как обязали – судя по тому, с каким лицом она рассматривает помещение – от потолка до станков. Взгляд чуть прищурен, в глазах – любопытство, но это все, что я успеваю заметить, потому что на сей раз она оборачивается и перехватывает мой взгляд.

Я часто наблюдаю за окружающими. Обычно проблем это не создает, потому что на меня никто не смотрит, а если кто-то вдруг пытается застать меня врасплох, я навострился быстро отворачиваться. Очень быстро. Но эта девчонка, черт бы ее побрал, оказалась шустрее. Я знаю, что она новенькая. А если не новенькая, значит, за лето сильно изменилась, причем не в лучшую сторону. Я ведь знаю почти всех в кампусе, а даже если б не знал, наверняка бы запомнил девчонку, которая ходит в школу, как восставшая из гроба шлюха. Ладно, бог с ней. Через десять секунд я вылетаю в дверь, а к моему возвращению урока труда в ее расписании уже наверняка не будет.

В реквизитной театрального отделения я вожусь весь четвертый урок – делаю замеры и наброски, составляю списки необходимых материалов для изготовления стеллажей. Часов здесь нет, и, когда звенит звонок, оказывается, что работу я еще не закончил. Я сую блокнот в рюкзак и направляюсь в крыло английского языка и литературы. Иду к кабинету мисс Макаллистер мимо всех, кто слоняется по коридору, тусуясь до последнего, пока не прозвенит звонок. Дверь распахивается, я вхожу, мисс Макаллистер поднимает голову.

– А-а, мистер Беннетт. И снова здравствуйте. – Она вела у меня в прошлом году. Должно быть, теперь ее поставили преподавать английский в выпускном классе.

– Да, мэм.

– Вы, как всегда, сама учтивость. Как лето провели?

– Вы уже третий человек, который меня спрашивает.

– Это не ответ. Попробуйте еще раз.

– С огоньком.

– Красноречия вам по-прежнему не занимать. – Она улыбается.

– А вам – иронии.

– Полагаю, мы оба верны себе. – Мисс Макаллистер встает и поворачивается, чтобы взять журнал и три стопки каких-то бумаг со шкафа, что у нее за спиной. – Пододвиньте, пожалуйста, ту парту вперед, ко мне. – Она кивает на покосившуюся парту в углу класса. Я бросаю свои вещи на одну из парт в заднем ряду, подхожу к сломанной и двигаю ее вперед. – Сюда. – Учительница показывает на место перед классной доской. – Нужно куда-то все это положить, пока я буду говорить. – Она кладет стопки на парту. В это время раздается предупреждающий звонок.

– Вам бы кафедру сюда.

– Джош, слава богу хоть стол есть с рабочим выдвижным ящиком, – восклицает она с притворным раздражением, уже идя к открытой двери. – Так, балбесы, живо в класс, пока звонок не отзвенел, а то наложу на вас штрафные санкции в первый же учебный день и устрою дополнительные занятия с утра, а не после обеда. – Последние слова она произносит нараспев. Толпа учеников вваливается в класс, и звонок тут же умолкает.

Мисс Макаллистер просто так не болтает. Она не пасует ни перед заводилами, ни перед сынками и дочками богатеньких родителей и не набивается к тебе в друзья. В прошлом году ей удалось убедить меня, ни разу даже не вызвав к доске, что на ее уроках я и впрямь могу узнать что-то стоящее.

В целом, своих учителей я делю на две категории. На тех, кто игнорирует меня, делает вид, будто меня не существует, и на тех, кто постоянно тормошит меня, навязывает свое внимание, считая, что мне это только на пользу, – или, может быть, они просто сами балдеют от собственного диктаторства. Мисс Макаллистер не принадлежит ни к той, ни к другой категории. Она не трогает меня, но и не игнорирует – почти что идеальная училка.

Только она собирается закрыть дверь, как в класс проскальзывает Дрю.

– Привет, мисс Макаллистер. – Он улыбается, подмигивает ей – ни стыда, ни совести.

– На меня ваши чары не действуют, мистер Лейтон.

– Когда-нибудь мы с вами будем читать стихи друг другу. – Он усаживается за единственную пустую парту, в первом ряду.

– Непременно. Поэзия у нас в следующем семестре, так что придется вам попридержать свои сонеты до той поры. – Она возвращается к своему столу, достает из ящика желтую полоску бумаги и подходит к нему. – Но вы не очень расстраивайтесь. Завтра утром у нас с вами свидание. В шесть сорок пять. В пресс-центре. – Она тоже подмигивает Дрю и кладет перед ним на парту уведомление о штрафных санкциях.

Настя

Четвертым был урок труда. В общем-то, ничего страшного. Мистер Тернер внимания на меня не обращал, а это надо очень постараться, если в классе всего-то четырнадцать человек. Он сразу проверил мое расписание, решив, очевидно, что я забрела не в тот класс, затем спросил, почему меня записали на его факультатив. Я пожала плечами. Он пожал плечами. Вернул мне расписание, сказав, что за остальными я не угонюсь, но, если действительно хочу остаться здесь, он разрешит мне помогать, как-то так. Он, конечно, против того, чтобы я посещала его занятия, но, думаю, я останусь. Класс маленький, доставать меня здесь, скорей всего, не будут, а это самое большее, на что я могла бы рассчитывать в свой первый учебный день в новой школе.

Я благополучно, более или менее, дожила до пятого урока, на котором мне вместе со всеми было предложено поучаствовать в тупой игре из разряда «Давайте познакомимся». Это – урок музыки. Ненавистный факультатив,
Страница 7 из 24

от которого я скоро попытаюсь отбрыкаться всеми возможными способами. Преподаватель, мисс Дженнингс, миловидная женщина двадцати с чем-то лет, белокурая, с короткой стрижкой – у нее руки настоящей пианистки, аж смотреть тошно, – заставила нас сесть в круг. Как в детском саду. Что позволило бы каждому из нас рассмотреть во всех деталях друг друга, составить мнение о каждом. Ну и, конечно, познакомиться. Не без этого.

Игра как игра, бывает и хуже. Каждый должен озвучить три факта о себе, один из которых не соответствует действительности. И весь класс пытается вычислить, какой из фактов недостоверен. Вообще-то, жаль, что я не приму участия в этой игре, потому что иначе это было бы нечто. Я бы многое отдала, чтобы послушать, как мои одноклассники вместе с прелестной белокурой феей обсуждают правдивость каждого из трех моих заявлений.

Меня зовут Настя Кашникова.

Я была одаренной пианисткой, а теперь мне даже в подготовительном классе музыки делать нечего.

Два с половиной года назад меня убили.

Переходим к дискуссии.

Вместо этого, когда доходит очередь до меня, я сижу с каменным лицом и молчу. Мисс Дженнингс выжидательно смотрит на меня. Загляни в журнал. Она все так же смотрит на меня. Я смотрю на нее. Мы обе, как чудны?е, смотрим друг на друга. Загляни в журнал. Тебя предупредили, я знаю. Я пытаюсь телепатически навязать ей свою волю, но, к сожалению, сверхъестественными способностями похвастать не могу.

– Вы не хотите сообщить нам о себе какие-нибудь три факта? – спрашивает она так, словно обращается к дебилке, которая понятия не имеет, что происходит вокруг.

Наконец я бросаю ей кость: чуть заметно качаю головой. Нет.

– Ну же. Не робейте. Берите пример с остальных. Это ведь так просто. Никто не просит, чтобы вы раскрывали какие-то свои страшные тайны, – весело говорит фея.

Это хорошо, что никто не просит, иначе от моих страшных тайн ей бы кошмары стали сниться.

– Представьтесь хотя бы, пожалуйста, – наконец просит мисс Дженнингс, идя на попятную. Она явно не из тех, кто готов состязаться в борьбе характеров. Ее терпение на исходе.

Я снова качаю головой. Я по-прежнему смотрю ей в глаза, и, полагаю, ее это выбивает из колеи. Мне жаль мисс Дженнингс, но ей следовало выполнить свою домашнюю работу до занятия. Как это сделали остальные учителя.

– Ла-адно, – тянет она, и ее тон меняется. Видно, что она начинает злиться, но и я – тоже. Я разглядываю темные корни ее волос. Надо же хоть на чем-то сосредоточиться, пока она, опустив голову, просматривает что-то – вероятно, классный журнал, – лежащее перед ней на планшете. – Пойдем методом исключения. Вы, должно быть… – она умолкает, улыбка на мгновение сходит с ее губ, и я понимаю, что до нее дошло, ибо лицо мисс Дженнингс совершенно иное, когда она снова поднимает голову и обращает на меня взгляд: – Простите. Вы, должно быть, Настя.

На этот раз я киваю.

– Вы не разговариваете.

Глава 4

Настя

Все решения, что я принимаю с тех пор, как моя жизнь внезапно полетела в тартарары, ставятся под сомнение. Всегда находятся люди, которые, наблюдая со стороны, только и ждут, чтобы раскритиковать мои поступки.

Те, кого жизнь никогда не била по башке, уверены, что точно знают, как нужно реагировать на то, что твой мир разрушен. Те, кто пережил трагедию, считают, что со своей бедой ты должен справляться точно так, как они. Как будто есть учебник, в котором прописано, как можно уцелеть в аду.

В начале четвертого я подъехала к дому Марго. К этому времени я уже взмокла от облегчения или, может быть, просто вспотела, потому что здесь невообразимо высокая влажность. Как бы то ни было, я не ропщу, потому что впервые за день я свободно вздохнула. В общем и целом, могло быть и хуже. После пятого урока молва быстро распространилась, но учебный день, слава богу, был почти на исходе. Полагаю, к завтрашнему дню уже вся школа будет знать, ну а потом будь что будет.

Даже седьмой урок – факультатив по риторике (жестокая шутка!) – прошел относительно без эксцессов, а это о многом говорит, учитывая, что с речью у меня проблемы. Нас опять посадили в круг, но к этому времени я уже была невосприимчива ни к своему собственному страху, ни к шепоту у меня за спиной.

Мой добрый приятель Дрю тоже был там. Он не сел рядом со мной, и слава богу: его дурацкие реплики ничего не стоило игнорировать, но я боялась, что мне придется отбиваться от его лап. Радовалась я недолго, до тех пор, пока не сообразила, что в кругу он занял место строго напротив меня. Каждый раз, поднимая голову, я волей-неволей встречала его взгляд, будто говорящий: «Я могу сделать тебя женщиной», и видела его наглую ухмылку, которой он давал понять, что знает, как я выгляжу без одежды. Наверняка практикуется перед зеркалом. Вполне мог бы давать мастер-классы. Я уткнулась взглядом в парту, рассматривая вырезанные на ней имена. Иначе, того и гляди, расплылась бы в улыбке – не потому, что нахожу его привлекательным, – этого у него не отнять; просто он чертовски забавный.

Вообще-то я рада, что он здесь. Пусть лучше он отвлекает мое внимание, чем вся прочая ерунда в этом отстойном классе, а под прочей ерундой я подразумеваю абсолютно всё. В том числе темноглазого темноволосого и поразительно необаятельного болвана со двора, которого, как выяснилось, зовут Итаном. К счастью, в классе полно свободных парт, так что мне не пришлось воспользоваться его на редкость «заманчивым» предложением сесть к нему на колени. К сожалению, одна из этих свободных парт стоит рядом с моей; за нее-то он и садится. Он не отпускает замечаний, но много ухмыляется, а у него это получается далеко не так очаровательно, как у Дрю.

Я захожу домой, бросаю на кухонный стол рюкзак и достаю из него бумаги, на которых Марго должна расписаться перед тем, как уйти на работу. Вибрирует мой мобильник. Я отвлекаюсь от своего занятия и лезу за ним. Под рукой я его не держу, поскольку редко им пользуюсь. Только два человека могут прислать мне сообщение. Мама либо Марго. Даже папа больше не пишет и не звонит на этот номер, теперь уже нет.

Телефон я держу только для обмена самой насущной информацией – в виде текстовых сообщений. Как правило, это односторонняя связь: пишут, главным образом, мне. При необходимости я по нему извещаю Марго о своем местонахождении или о том, что припозднюсь. Это одно из условий, на которых мне дозволено жить с ней. Этим же соглашением обусловлено, что больше никакой другой информацией я не делюсь. Не отвечаю на вопросы «Как прошел день?», «Ты с кем-нибудь подружилась?», «Психотерапевта искала?». Только практические аспекты. Проблема не в речи как таковой. Проблема в общении.

Эсэмэска от Марго. Пошла купить тебе еды. Скоро буду. Я все еще пытаюсь привыкнуть к ранним ужинам – в четыре часа дня. Марго работает в ночную смену, соответственно, ужинаем мы рано, чтобы она успела принять душ перед уходом на работу. С другой стороны, обед – в 10:45 утра, так что, полагаю, ужин в четыре дня – в самый раз.

Я скидываю свои пыточные шпильки и переодеваюсь в спортивную форму, чтобы сразу же после ужина отправиться на пробежку. Я побежала бы прямо сейчас, да уж больно жарко, а я стараюсь не бывать на улице, когда солнце преследует меня, опаляя воспоминаниями кожу. Без надобности я даже почту не
Страница 8 из 24

пойду проверять. Снова вибрирует телефон. Мама. Надеюсь, твой первый день прошел замечательно. Люблю. М. Я кладу мобильник на стол. Ответа она не ждет.

Марго вернулась с пакетами китайской еды. Нам теперь неделю не нужно будет готовить. Это хорошо, потому что готовить я не умею, да и Марго тоже, судя по вороху буклетов с меню из ресторанов, продающих готовые блюда на вынос. Я живу у нее уже пять дней и не припомню, чтобы она что-то стряпала на кухне. По крайней мере, ужины с Марго мне не в тягость. Она говорит за нас обоих, для нее это не проблема. Мое молчаливое участие в застольной беседе она восполняет своей болтовней. Я даже не уверена, что ей нужен слушатель.

Не прошло и недели, а я уже знаю, с кем она встречалась за последние три года, с кем встречается сейчас. Знаю все сплетни про ее коллег, хотя представления не имею о тех людях, которых она упоминает. Вряд ли Андреа понравилось бы, что Марго посвящает меня в ее финансовые проблемы; вряд ли Эрик захотел бы, чтобы я знала, что его подружка наставляет ему рога; а Келли пришла бы в ужас, узнав, что мне известно про ее биполярное аффективное расстройство и про то, какие лекарства она принимает. Но своей болтовней Марго разряжает атмосферу неловкости за столом, возникающую из-за моего молчания. Да и я сама предпочитаю разговоры о людях, до которых мне нет дела. Хуже, когда она заводит речь о моих родных, потому что я не хочу говорить о них и не могу сказать ей, чтобы она заткнулась.

После ужина Марго спешит в душ, чтобы смыть пот и масло для загара, а я убираю контейнеры с остатками еды и жду, когда скроется солнце, чтобы отправиться на пробежку.

Из дома мне выйти так и не удается, потому что еще до захода солнца небо чернеет и начинает лить как из ведра. Я спокойно бегаю под дождем, но такой ливень – это слишком даже для меня: видимость почти нулевая, услышать что-то вообще невозможно. Выглянув на улицу через стеклянные раздвижные двери, выходящие на задний двор, я вижу, что струи падают почти горизонтально, да еще молнии сверкают. Не в таком уж я отчаянии – обойдусь. Снимаю кеды, сажусь, потом встаю, снова сажусь, опять встаю. Голова идет кругом.

«Беговой дорожки» здесь нет, поэтому я подпрыгиваю на месте: ноги врозь, хлопки в ладоши над головой. Когда это упражнение надоедает, перехожу к другим: попеременно разрабатываю грудные мышцы и делаю «альпиниста», потом приседания с грузом и выпады, потом отжимания – до тех пор, пока руки не подкашиваются и я не утыкаюсь лицом в ковер. Я предпочла бы более изнуряющую физическую нагрузку, но на сегодня и так сойдет.

Готовлю одежду на завтра, все подписанные Марго документы убираю снова в рюкзак. Жаль, что на дом ничего не задали. Я слоняюсь по гостиной. Мой взгляд падает на кипу газет, которые Марго складывает у входной двери, и я вспоминаю, что почти две недели не просматривала объявления о рождении детей.

Я хватаю газеты, листаю их, пока не нахожу нужную полосу. Данный раздел в первой газете вызывает разочарование. Ничего нового. Сплошь традиционная «классика» и новомодный бред: я бы кошку так не назвала, не то что ребенка. Моего имени, конечно, там нет, но я ищу не свое имя. Я просмотрела четыре газеты: три Александра, четыре Эммы, две Сары, куча имен, оканчивающихся на «ден» (Джейден, Кейден, Брейден – брр!), еще куча таких, что вообще не отложились в памяти, и одно, достойное висеть на моей стене. Я вырезаю его из газеты и хватаю свой лэптоп. Подключаюсь к Интернету, жду, когда загрузится стартовая страница. Через несколько секунд я уже смотрю на оформленный в розово-голубых тонах очаровательный сайт детских имен, который приветствует меня каждый раз, когда я выхожу в сеть.

В поисковой строке печатаю только что найденное новое имя – Пааво. Оказывается, это финский вариант имени Пол. Разочарование.

Мне нравятся имена. Я коллекционирую их: имена, их происхождение, значение. Имена коллекционировать просто. Они ничего не стоят, не занимают пространства. Мне нравится смотреть на них, воображая, что в них заложен какой-то смысл. Может, смысла в них нет, но мне приятно думать, что есть. Большинство из этих имен висят на стене в моей комнате дома. Дома – это там, где я раньше жила. Я коллекционирую только те имена, которые о чем-то напоминают. Хорошие имена, со значением. Не ту ерунду, что сейчас в популяре. Мне также нравятся иностранные имена; необычные имена, которые редко встречаются. Будь у меня ребенок, я выбрала бы для него одно из таких имен, но детей я не предвижу в своем будущем, даже самом отдаленном.

Я складываю газеты, убираю их на место, напоследок бросаю взгляд на кипу. Краем глаза выхватываю со страницы имя «Сара» и улыбаюсь, ибо мне сразу вспоминается один забавный случай, свидетелем которого я стала сегодня.

Между уроками я бежала к своему шкафчику, и мне пришлось спрятаться за углом, потому что я увидела Дрю и «Барби». Они о чем-то жарко спорили, стоя через два шкафчика от моего. Я решила из двух зол выбрать меньшее: лучше уж опоздать на урок, чем помешать их словесной перепалке. Мне ничего не стоит уклониться от его приставаний и толстых намеков, когда я сталкиваюсь с ним один на один, но мне совершенно не хотелось выслушивать непристойные предложения Дрю в присутствии его подружки. Это определенно новый пункт в моем вечно удлиняющемся списке ненужностей. Поэтому я прислонилась к стене и стала ждать, когда они уйдут.

– Дай мне двадцать баксов, – потребовал у нее Дрю.

– Зачем? – Очевидно, недовольство – единственная интонация, присущая ее голосу.

– Потому что мне нужны двадцать баксов. – Его тон подразумевал, что это вполне веская причина.

– Нет. – Раздался стук. Должно быть, она захлопнула дверцу шкафчика. Со всей силы.

– Я же отдам. – Нет, не отдашь.

– Не отдашь. – Умная девочка.

– Ну да, твоя взяла. Не отдам. – Выглянув из-за угла, я увидела, как он нахально улыбается ей. – Что? Я же честно признался.

– Иди у шлюх своих проси. – Ни фига себе.

– Ни одна из них не любит меня сильнее, чем ты.

– Не старайся. На меня, как ты знаешь, твоя идиотская улыбка, в отличие от всех остальных девчонок и женщин в школе, не действует. Так что забудь.

– Сара, ну чего ты ерепенишься? Все равно ведь дашь.

Сара. Я улыбнулась. Идеальное имечко: пресное, традиционное, абсолютно неоригинальное. А главное – оно означает «принцесса».

Сара шумно выдохнула, и я увидела, как она копается в сумочке. Серьезно? Неужели даст? Выходит, я его недооценила. А ее, пожалуй, переоценила. Не скажу, что у меня особо развито чувство собственного достоинства, но у нее самоуважения вообще ни на грош. Она достала двадцатку и сунула ему.

– Держи. Только оставь меня в покое. – Дрю схватил деньги и пошел прочь. – Не вернешь, маме скажу! – крикнула она ему вслед.

Маме? О.

Это маленькое открытие меня развеселило, но заставило усомниться в своих наблюдательских способностях. Как же я так опростоволосилась? Мы с моим братом Ашером тоже были горазды пререкаться, но наш порог враждебности находился на три уровня ниже, чем их.

Я бросила последнюю газету на громоздившуюся у двери кипу и вернулась к своему компьютеру, пытаясь придумать, что бы такое еще посмотреть в Интернете, чтобы убить время. В социальных сетях я больше не зарегистрирована, поэтому
Страница 9 из 24

входить в них нет смысла. Можно, конечно, помучить себя: под именем и паролем Ашера залезть в сеть и справиться о людях, с которыми я некогда дружила. Нет, пожалуй, не стоит. Ничего не хочу о них знать.

За окном беспрерывно сверкают молнии, каждая вспышка, озаряющая небо, словно дразнит меня. Мой телефон на кровати, шепчет мне на ухо, будто бутылка виски завязавшему алкоголику. А дождь через окно продолжает насмехаться надо мной. Меня душит отчаяние, я готова выскочить и под ливень. Мне просто необходимо пробежаться.

Снова прыжки на месте: ноги врозь, хлопки в ладоши над головой. Упражнения с гантелями. Отжимания. Снова подъем груза. Допустим, «беговую дорожку» я здесь и не поставлю, но что-нибудь вроде боксерской груши приобрести можно, пусть даже портативное. Вряд ли Марго позволит мне повесить в гостиной громоздкий мешок, но я не привередлива. Соглашусь на любой снаряд, по которому можно бить.

Печенье. Нужно испечь печенье. Это самое лучшее средство от безысходности, не считая бега. Не совсем, конечно, но я люблю печенье и ненавижу то дерьмо, что продается в пачках – как раз его покупает Марго. «Орео»[1 - «Орео» (Oreo) – фирменное название популярного в США шоколадного печенья с кремовой начинкой. – Здесь и далее прим. перев.] вполне подойдет. Потому что это – «Орео», и, как бы вы ни старались, воспроизвести его нельзя. Чистую правду говорю. Я не один день провела на кухне, пытаясь испечь «Орео». Ни разу не получилось. В общем, «Орео» в самый раз, а вот фабричное печенье с шоколадной крошкой со сроком хранения шесть месяцев – это совсем другая история. Жизнь и так слишком коротка. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Я роюсь на кухне Марго. Сама не понимаю, почему меня удивляет, что у нее нет ни муки, не пищевой соды, ни ванилина, ни вообще каких-либо ингредиентов, необходимых для печива. Правда, сахар и соль я нахожу, а также – о чудо из чудес! – набор мерных стаканов, но мне это мало что дает. В эти же выходные зайду в гастроном, решаю я. Без печенья – или без торта – я долго не протяну.

Смирившись, я съела полпакета «желейных бобов». Шоколадные оставила: они противные на вкус. Потом пошла в душ, чтобы смыть с себя дерьмо минувшего дня. Ожидая, когда кондиционер впитается в волосы, веду сама с собой увлекательную беседу. Делюсь впечатлениями о дурацком расписании уроков. О музыкальном классе, в который я угодила по жестокой иронии судьбы. Интересно, по нелепости он превосходит класс риторики? Вслух спрашиваю себя, есть ли в школе хоть одна особа женского пола, будь то школьница или преподаватель, невосприимчивая к чарам некоего блондина по имени Дрю. И отвечаю: Я. Ну и Сара, конечно, хотя ему, похоже, удается ею манипулировать.

Периодически я разговариваю сама с собой, дабы убедиться, что у меня все еще есть голос, – на тот случай, если захочу снова им воспользоваться. Я всегда планировала однажды вернуться в речевой мир, но порой сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет. Обычно у меня не бывает волнующих новостей, поэтому я просто повторяю имена или случайные слова, но сегодняшний день заслуживает внимания, и я прибегаю к полноценным предложениям. Иногда я даже пою, но это в те дни, когда особенно сильно ненавижу себя и хочу причинить себе боль.

Я залезаю в постель. Одеяло серовато-зеленое, с цветочным узором – точно такое, каким я укрывалась дома. Скорее всего, мама постаралась, а не Марго. Думаю, она никак не может понять, что я стремлюсь забыть ту свою комнату, а не таскать ее с собой. Я приподнимаю матрас, вытаскиваю спрятанную под ним толстую тетрадь. Скоро придется подыскать для нее более надежный тайник. Остальные тетради из этой серии лежат в глубине шкафа, в коробке, под потрепанными книжками в мягкой обложке и ежегодниками за предыдущие классы. У этой, что у меня в руках, черно-белая обложка, на которой красным маркером выведено: «Тригонометрия». Как и во всех остальных, первые несколько страниц – якобы школьные записи. Я беру ручку и начинаю писать. Заполнив три с половиной страницы, убираю тетрадь в тайник и выключаю свет. Интересно, какой новый ад готовит мне завтрашний день?

Глава 5

Настя

Я живу в мире, где нет ни магии, ни чудес. Где нет провидцев, оборотней, ангелов и суперменов, которые спасли бы тебя. Где люди умирают, музыка распадается на отдельные звуки и вообще все сплошь одно дерьмо. Я так сильно придавлена к земле грузом действительности, что порой и сама не понимаю, как мне еще удается переставлять ноги.

В пятницу утром я первым делом забираю из методкабинета свое подкорректированное расписание. Мисс Макаллистер назначила меня помощником учителя на пятый урок, и теперь я официально избавлена от посещения класса музыки. Это значит, что весь пятый урок я буду делать ксерокопии и раздавать учебные материалы, а не изнывать от отчаяния на ненавистном занятии, думая о том, что лучше б мне истечь кровью.

Я уже гораздо лучше хожу на своих шпильках, хотя туфли слишком тесны в носах, и, когда я надеваю их, мои пальцы на ногах разражаются несусветной бранью. Для сегодняшнего испытания выбираю очередной ужасающий наряд, жутко мрачный – страшнее остался только один. С другой стороны, это все, что у меня есть. Глаза подвожу черным, губы крашу алым, на ногтях – черный лак. Шпильки, как всегда, подчеркивают эксцентричную уродливость моего внешнего вида, отстукивают: «Отвратительно!» Я являю собой безобразное зрелище: мерзопакостная шлюха, да и только. Я думаю о перламутровых пуговицах и белых юбках с кружевными оборками. Интересно, что надела бы Эмилия, будь она сегодня жива?

Всю неделю во время обеденных перерывов мне удавалось благополучно прятаться в коридорах и туалетах. Взъерошенный парень-художник, которого, как я выяснила, – незаметно глянув на обложку его альбома, – зовут Клэй, по доброте душевной выдал мне целый список мест, где можно побыть в одиночестве, когда во второй учебный день увидел, что я вновь ломлюсь в дверь здания английского языка. Я проверила почти все. Дайте мне еще несколько дней, и я, пожалуй, сумею нарисовать карту лучших убежищ в школе. Потом смогу продавать ее таким же неудачникам, как я сама.

Ежедневно шагая через школьный двор, я вижу одну и ту же картину. Можно подумать, что за каждым здесь закреплено определенное место, потому что все сидят или стоят там же, где находились в обеденный перерыв предыдущим днем. Теперь я замечаю больше знакомых лиц, но даже те, кого узнаю, смотрят на меня как на пустое место. Я пребываю в благословенном одиночестве. Меня сторонятся, потому что своим внешним видом я отпугиваю, оскорбляю или внушаю чувство неловкости. Цель достигнута. Ради этого стоит потерпеть даже неудобство моих пыточных шпилек. Так будет и впредь, если правильно себя вести.

Размышляя, в какую сторону мне податься сегодня, я прохожу мимо парня внутри силового поля. Интересно, как ему это удается? Вот бы узнать его секрет, тогда, возможно, и я создам вокруг себя такое же. Порой мне кажется, что он невидим для всех, кроме меня, но, очевидно, это не так, иначе, я уверена, кто-нибудь уже пристроился бы на его скамейке. Не исключено, что этот парень – призрак, и никто не подходит к той скамье, потому что он на ней обитает.

Он всегда сидит в одной и той же позе, абсолютно неподвижно. С
Страница 10 из 24

тех пор, как в понедельник он перехватил мой взгляд, я стараюсь не смотреть в его сторону более двух раз в день. Больше он ни разу на меня не взглянул. Однако я не могу отделаться от ощущения, что он наблюдает за мной, а может, мне так кажется. Я быстро отмахиваюсь от этой мысли. Мне вовсе не нужно чье-то внимание.

И все же смотреть на него очень приятно. Красивые руки. Не баллоны, как у качка, – жилистые руки работяги. Я видела его на уроке труда в свой первый учебный день, но лишь секунду; потом он ушел, и с концами. Теперь я вижу его только во время обеда. Те несколько секунд, когда перехожу школьный двор, – самая интригующая часть дня. Говоря по чести, те драгоценные секунды – единственная причина, побуждающая меня ежедневно шагать через этот чертов двор.

В первый день я пошла через него, чтобы заявить о себе. Во второй – дабы убедиться, что парень все еще там и по-прежнему сидит в одиночестве. В третий и четвертый – чтобы проверить, взглянет ли он на меня. Не взглянул. Сегодня – просто чтобы посмотреть на него. И как раз в тот момент, когда я смотрю на него, мой каблук застревает в щели между двумя кирпичами. Великолепно!

К счастью, я ползла, как улитка, не спуская с него глаз, и только поэтому не свалилась мордой в землю. К несчастью, я застряла точно посередине между его скамейкой и той, на которой обосновались принцесса Сара и ее фрейлины. Я пытаюсь, как ни в чем не бывало, выдернуть из щели свой каблук. Не выходит. Придется аккуратно присесть на корточки и постараться вытащить каблук руками, а сохранить равновесие в таком положении – непростая задача. Ну не могу же я наклоняться в таком коротком платье.

Я медленно опускаюсь на корточки, вытаскиваю ногу из туфли. Потом правой рукой хватаю каблук, дергаю его. Усилий понадобилось меньше, чем я ожидала. Выпрямляюсь, вновь обуваю туфлю. Смотрю влево. Парень-изваяние даже не шелохнулся. Похоже, он не заметил моей схватки с туфлей. Маленькое чудо, но нынче я могу рассчитывать только на маленькие чудеса, поэтому принимаю его с благодарностью. Увы, кое-кто все же за мной наблюдал; в следующее мгновение я слышу:

– По-моему, эта обувь для панели, а не для школы. – Сара. Ее слова сопровождаются смехом.

– Ага. Папаша-то твой знает, в каком наряде ты вылезла из преисподней? – спрашивает другой девчоночий голос.

– Я думала, ее отец в Трансильвании. – Снова смех. На полном серьезе.

Оскорбительные выпады – полный отстой. Чтобы я обернулась, нужно бросить в мой адрес нечто чуть более забавное. Я смотрю вправо. Интересно, кто это там «блещет» остроумием? Ну да, Сара и несколько девчонок вокруг нее. Они глазеют на меня и, разумеется, все еще смеются. Пожалуй, рановато я себя поздравила. Мысленно перебираю возможные варианты: А) запустить в них своей многострадальной туфлёй; Б) ответить им оскорблением; В) проигнорировать их и пойти прочь; Г) одарить их своей самой демонической и безумной улыбкой. Я выбираю последний – по сути, единственный приемлемый вариант. Спуску я не дам, во всяком случае, с поджатым хвостом не побегу. К тому же, раз уж меня признали исчадием ада или, может быть, отпрыском Дракулы, – это уж кому как нравится, – можно немного и покуражиться, чтоб сразу поняли, с кем имеют дело.

Несколько секунд я пристально смотрю на девиц, решая, оскалиться мне на них во весь рот или просто презрительно усмехнуться, и вдруг слышу голос у себя за спиной:

– Хватит, Сара.

Сара, собиравшаяся, как я подозреваю, в очередной раз продемонстрировать свой язвительный ум, так быстро закрыла рот, что, кажется, я услышала, как у нее щелкнули зубы. Я оборачиваюсь, хотя знаю: в той стороне находится только один человек – тот, от кого я никак не ожидала, что он встанет на мою защиту. Да и обстоятельства того вовсе не требовали. Зубоскальство этих девиц вряд ли можно назвать нападением. Скорее, жалкая пародия на оскорбление. Караоке. Исполнение безголосых дилетантов. То, что может вызвать лишь насмешку, а не страх. Эти дуры явно не остановились бы на достигнутом, и будь я очень ранима, их издевки могли бы задеть мои чувства, но мне плевать на издевки, и чувства мои давно никто не задевал.

Я уже повернулась к парню в силовом поле и поняла, что смотрю на него не я одна. В эту минуту на него смотрят многие, ждут, может, он еще что промолвит. У меня такое чувство, будто я переместилась в одну из серий «Сумеречной зоны»: все вокруг застыло, и только я одна могу двигаться. Но не двигаюсь.

Этот парень пристально смотрит на Сару, взгляд соответствует тону голоса: не шути со мной. Потом он переводит взгляд на меня, всего на секунду, и снова опускает на свои руки, как будто ничего не случилось. Я намереваюсь идти дальше, но ног под собой пока не чувствую. Отворачиваюсь от парня и ловлю на себе взгляд Сары. Она смотрит на меня не с завистью и даже не со злостью. На лице ее полнейшее недоумение: что за фигня?! Я пытаюсь сохранять невозмутимость, но подозреваю, что выражение лица у меня такое же, как у нее, только, пожалуй, по другой причине.

Кажется, она потрясена донельзя тем, что он подал голос. Я толком не знаю этого парня и не могу сказать, является ли его вмешательство самым удивительным во всей этой ситуации. Лично меня поразила реакция окружающих на его поступок. Они заткнулись. Не огрызнулись, не рассмеялись, не задали вопросов, не проигнорировали, продолжая зубоскалить, не ополчились против него. Они просто умолкли. Он сказал: «Хватит», – значит, все. Потому что я так сказал. И точка. Не заставляйте меня повторять дважды.

И всего через несколько секунд (я еще не успела сдвинуться с места) все вернулись к своим делам. Может быть, конечно, у меня разыгралось воображение, но уровень шума чуть упал, словно никто не хотел, чтобы другие слышали, как они обсуждают случившееся. А что, собственно говоря, произошло?

Я поразмыслю над этим через несколько минут или после школы, а может, и вовсе не буду думать. Сейчас главное – убраться на фиг с середины школьного двора. Оставшийся путь я прохожу без приключений. Кто-то, к счастью, подложил книгу под дверь крыла английского языка и литературы. Прошмыгивая в нее, я глянула вниз и увидела, что это учебник по истории искусств, а рядом, самодовольно улыбаясь, сидит Клэй, как всегда, с альбомом в руках. Мне очень хочется спросить у него, понимает ли он, в чем там было дело, но я не могу. Я просто проскальзываю в здание, иду до середины коридора, сворачиваю на лестничную площадку и прислоняюсь к стене. Наконец-то я одна и в тишине.

Проанализировать недавнее происшествие я не успеваю: слышу, как снова открывается дверь. Вдавливаюсь спиной в стену, стараясь стать незаметной. Если вдавиться посильнее, может быть, стану невидимой.

Я прислушиваюсь к шагам, пытаясь определить, в каком направлении они идут. А шаги с каждой секундой все громче и громче. Неторопливые, ритмичные. Одна нога опускается чуть тяжелее, чем другая. Шаг твердый, но мягкий. Не неуклюжий, не нескладный. Грациозная поступь. Кем бы ни был этот человек, он выше меня, ибо расстояние до ниши, где я притаилась, преодолевает за меньшее количество шагов. Я жду, когда он пройдет мимо. Не тут-то было. Шаги поворачивают прямо ко мне, и остается лишь надеяться, что тот, кому они принадлежат, попросту не обратит на меня внимания. Я смотрю в
Страница 11 из 24

пол, чтобы не встречаться взглядом с этим человеком. Жду, когда он пройдет.

А потом – я даже не успеваю затаить дыхание – передо мной останавливается пара поношенных ботинок. С металлическими носками, если не ошибаюсь. И я могу точно сказать, кому они принадлежат. Эти ботинки на железной скамейке я видела пять дней подряд. Очевидно, смятение и любопытство на мгновение лишили меня рассудка, потому что помимо своей воли я поднимаю глаза и… впервые вижу его так близко.

– Больше я вмешиваться не буду, – говорит он, насквозь прожигая меня взглядом тошнотворно красивых синих глаз, будто хочет стереть с лица земли. Но тон у него не сердитый. Безразличный. Он абсолютно спокоен. Голос ровный. Он не ждет от меня ни признательности, ни ответа, хотя сейчас я обозлена, вполне могла бы и ответить – и уж явно не словами благодарности. Потом он идет через лестничную площадку к двери на противоположной стороне и исчезает за ней, словно здесь его никогда и не было.

Больше я вмешиваться не буду? А кто тебя просил, придурок? Неужели он и впрямь думает, что оказал мне услугу? Что помог мне, сделав объектом всеобщего внимания, разозлив и настроив против меня кучку заносчивых девиц, которые как пить дать постараются взять реванш, когда его не будет поблизости? Значит, он еще больше с приветом, чем я. Так бы это ему и выдала. Жаль, что имени его не знаю. Хотя, будь у меня сейчас список вопросов к нему, «Как тебя зовут?», наверно, там бы вовсе не фигурировал.

А хочу я знать, почему его послушались. Почему мгновенно заткнулись, будто получили отповедь от рассерженного отца? А он и говорил, как рассерженный отец. Таким же тоном он обращался ко мне сейчас. Странно, что он еще не добавил в конце «юная леди» – для пущей важности. Совершенно очевидно – только я одна здесь не понимаю, почему обязана ему повиноваться. Словно он внушает уважение или почтение. Может, отец его директор школы, или мэр, или главарь мафии, и никто не хочет с парнем связываться. Как знать? Одно я могу сказать точно: меня он достал.

Глава 6

Джош

До конца дня эту девчонку я больше не видел. Мысленно я поносил себя на чем свет за то, что раскрыл свой дурацкий рот. Была бы на то причина, тогда, может, и стоило вмешаться, но девчонка беспомощной не выглядела. Может, я просто не хотел, чтобы в тех стервах она обрела себе врагов. Может, просто хотел, чтобы Сара заткнулась, потому что она, я знаю, на самом деле лучше, чем кажется. Может, просто хотел, чтобы эта девчонка еще раз взглянула на меня.

Коридоры пустеют. Я иду в глубь здания, против потока учеников. Хочу добраться до театрального кружка прежде, чем запрут двери, – чтобы забрать оставленный там уровень. Вечером он мне еще понадобится. И потом, я все равно не хочу оставлять его в реквизитной на ночь. Это мой инструмент. Раньше принадлежал отцу. Старый, деревянный, архаичный, но другим я пользоваться не стану. Если оставлю его в школе, еще, чего доброго, куда-нибудь денется. Рисковать не хочу, потому и иду за ним.

Наконец я в реквизитной. Уровень там же, куда я его положил, – на незаконченном стеллаже, который я мастерю уже неделю. Проверяю свою работу, проводя ладонями по краям полок. К среде доделаю. Можно было бы потянуть и до пятницы, но я надеюсь, что мистер Тернер раньше закончит читать вводный курс. Очень уж хочется поскорее вернуться в мастерскую и заняться чем-то более интересным, чем полки. Я беру свой уровень и возвращаюсь на парковку.

Я уже почти у своей машины и вдруг слышу, как меня кто-то окликает.

– Беннетт! Джош! – Дрю почти сразу же исправляется. Знает, что выставляет себя идиотом, обращаясь ко мне по фамилии. Он стоит в следующем ряду автомобилей, причем в компании. Дрю редко бывает один, поэтому я не удивляюсь, видя рядом с ним какую-то девчонку. Его поза мне хорошо знакома. Он стоит, прислонившись к машине, изображает полнейшее равнодушие, а сам пытается придумать, как бы ему проторить прямую дорожку в трусы девчонки, под ее рубашку или юбку. Как получится.

Удивляет другое: девчонка, с которой он разговаривает. Я узнаю ее с полувзгляда. Сумасшедше-длинные черные волосы, облегающее черное платье, едва прикрывающее задницу, да и грудь тоже, черные шпильки, черное дерьмо вокруг глаз. А в самих глазах, когда она глянула на меня, злость. По мере моего приближения выражение ее лица, обычно непроницаемое, меняется. Перемена едва уловимая, мало кто сумел бы заметить, потому что изменился один лишь взгляд, но я вижу разницу. Взгляд теперь не пустой. Она раздражена, и, если не ошибаюсь, раздражена на меня. Я не успел рассмотреть ее лицо: она уходит до того, как я подхожу.

– Позвони! – вдогонку кричит ей Дрю через плечо. Он смеется, будто сказал что-то смешное.

– Ты ее знаешь? – спрашиваю я, кладя свои учебники и уровень на крышу его автомобиля. Парковка уже почти пуста: утром на въезде в школу всегда пробка, но во второй половине дня все быстро разъезжаются.

– Планирую узнать, – отвечает Дрю, не глядя на меня. Он все еще смотрит вслед девчонке. Я игнорирую его двусмысленность. Если б я откликался на каждый его намек с сексуальным подтекстом, мы не могли бы говорить ни о чем другом. Впрочем, тогда, наверно, он был бы счастлив.

– Кто она?

– Некая русская цыпочка. Настя. Фамилию я не научился произносить. Я уж начал беспокоиться, что теряю хватку, потому что она мне не отвечает. Но, похоже, она вообще ни с кем не разговаривает.

– Тебя это удивляет? У нее же на лбу написано: я ни с кем не хочу общаться. – Я беру с крыши машины уровень, кручу его в руках, наблюдая, как вода внутри переливается из одного конца в другой.

– Ну да. Только не в этом дело. Она вообще не разговаривает.

– Вообще? – Я скептически смотрю на него.

– Вообще. – Дрю качает головой, самодовольно лыбится.

– Почему?

– Понятия не имею. Может, английского не знает. Хотя, кажется, «да», «нет» и все такое она вполне способна выражать. – Он пожимает плечами, словно это сущий пустяк.

– Откуда знаешь?

– Так мы с ней в одном классе по риторике. – Он усмехается. И впрямь парадокс. Я не отвечаю. Пытаюсь переварить информацию. А Дрю продолжает: – Я не жалуюсь. Зато у меня есть возможность обрабатывать ее каждый день.

– По-моему, не очень хороший признак. Значит, точно теряешь хватку, – невозмутимо замечаю я.

– Бред, – говорит он со всей серьезностью, глядя на часы. Его лицо снова расплывается в улыбке. – Три часа. Пора домой. – С этими словами он запрыгивает в свой автомобиль и уезжает. А я стою на парковке и думаю о рассерженных русских девчонках и черных платьях.

Глава 7

Настя

У меня такое чувство, будто я чего-то жду. Жду того, что еще не произошло. Того, чего еще нет. Но это – все, что я чувствую. Только это. Я даже не знаю, есть ли я вообще. А потом кто-то щелкает выключателем, и свет гаснет, комната исчезает, состояние невесомости улетучивается. Мне хочется попросить, чтоб подождали, ведь я еще не готова, но возможности такой у меня нет. Со мной не чикаются. Меня не уговаривают. Никаких вариантов. Меня вытаскивают рывком. Выдергивают, так что голова почти отваливается. Я в темноте, все болит. Масса ощущений. Все нервные окончания горят. Шок, как при рождении. А потом вспышки. Все сущее – цвета, голоса, машины, резкие слова – мелькает вспышками. Но не
Страница 12 из 24

боль. Боль – постоянная, неизменная, бесконечная. И это единственное, что я знаю.

Я больше не хочу просыпаться.

Вот и второй школьный понедельник позади. Казалось бы, за целый день эмоционального напряжения я должна выдохнуться, но, по-видимому, выдохлась я не до конца: никак не могу заснуть. Уже два часа лежу в постели, знаю, что сейчас за полночь, но точное время сказать не могу, с кровати часов не видно. Подумываю о том, чтобы взять толстую тетрадь, что прячу под матрасом. Сую под него руку, трогаю тетрадь. Свои три с половиной страницы я исписала, изложила все как есть, до единого слова, но сна по-прежнему ни в одном глазу. Можно, конечно, снова пописать, в какой-то степени это поможет, но не принесет того опустошающего изнурения, в котором нуждается мой организм. Я убираю руку из-под матраса и кладу на живот, сжимая и разжимая кулак в такт своему дыханию.

Дождь, я слышу, немного стих. Я откидываю одеяло и выглядываю в свое окно, выходящее на задний двор. Слишком темно, невозможно понять, моросит ли еще. Иду в переднюю часть дома, всматриваюсь в луч, отбрасываемый стоящим поблизости уличным фонарем. В желтом сиянии, отражающемся от мокрого тротуара, не видно падающих капель. Возвращаясь в спальню, на ходу снимаю свою импровизированную пижаму. Последние дни я только и мечтала, как бы отправиться на пробежку, бежать и бежать, вбивая свою агрессию в тротуар, оставляя ее за спиной. Эта мысль меня пьянит. В считаные секунды я натягиваю шорты и футболку, надеваю кеды. Мои ноги снова меня любят. Смотрю на часы: 12.30. Цепляю на пояс баллончик с перцовым аэрозолем, в правую руку беру куботан[2 - Куботан – брелок для ключей в виде жесткого стержня 14 см в длину, 1,5 см – в ширину, используется как оружие самообороны. Разработан японским мастером боевых искусств Сокэ Куботой Такаюки (род. в 1934 г.).] с ключами, хотя бегать с ним чертовски противно. Это – моя страховка. Зажатая в руке иллюзорная гарантия безопасности. Гарантия безопасности, которой не существует.

Я запираю за собой дверь и сразу пускаюсь бегом. По подъездной аллее выбегаю на залитую дождем улицу. Заставляю себя бежать трусцой, но это нелегко. Мне хочется нестись во весь опор, мчаться так, чтоб перехватывало дыхание, чтоб весь кислород в мире не смог вернуть меня к жизни. Влажность бешеная, да еще вкупе с жарой уходящего лета, но мне наплевать. Ну да, вспотею чуть больше обычного, но это ерунда. С каждой каплей пота из меня выхолащивается стресс, а вместе с ним тревога и энергия. Это значит, что я смогу провалиться в сон сегодня ночью, или утром, или когда там я доползу до постели. Может, не усну до школы, а потом весь день буду спать на ходу. Тем лучше.

Ноги не повинуются мне и буквально через несколько секунд сами собой срываются на быстрый бег. Позже они возненавидят меня, но это того стоит. Я привыкла бегать быстро, на длинные дистанции. Жаль, что передо мной не длинное прямое шоссе. Тогда бы можно было бежать и бежать, никуда не сворачивая, ни о чем не думая, не принимая никаких решений. Я сворачиваю направо, бездумно подчиняясь собственным ногам. Не обращаю внимания ни на дома, ни на машины. Мое тело, моя душа истосковались по бегу за последние две недели: сначала переезд к Марго и связанные с этим треволнения, потом – каждый вечер проливной дождь, приходилось сидеть дома. Если другого выхода нет – если придется ждать до ночи, пока погода прояснится, – значит, я буду бегать по ночам. Но больше так долго обходиться без пробежек я не стану.

Когда я в самый первый раз отправилась на пробежку, все кончилось тем, что меня стошнило на мои спортивные тапочки. Это был один из самых лучших вечеров в моей жизни. Начиналось все по-другому. Началось все с перепалок между моими родителями. А я слушала, как они ругаются из-за меня. Сидела в той своей комнате, сидела в той своей комнате, сидела в той своей комнате на одеяле, точно таком, под которым сплю здесь. Я сидела в той комнате, пока сидеть там стало невыносимо. Я больше не могла находиться в том доме, слушая, как родители раз за разом ссорятся из-за меня. Папа спрашивал маму, почему она продолжает винить себя. Мама спрашивала папу, почему его это не волнует. Папа отвечал, что убит горем, но не видит смысла тонуть в нем. А мама заявляла, что, пока я не оправлюсь от горя, она тоже не успокоится. И так изо дня в день, всегда одно и то же, до бесконечности.

Было девять вечера, из обуви на глаза мне попались теннисные тапочки. Я сунула в них ноги, без носков, бегом спустилась по лестнице, распахнула дверь, закрыть ее за собой не удосужилась. В буквальном смысле сбежала из дому, так вот наивно, по-простому. Я бежала, бежала, бежала. Пустилась с места в карьер и помчалась. Без разминки, без разогрева. Мчалась куда глаза глядят. Лишь бы убежать.

Не знаю, сколько я пробежала в тот вечер, наверно, не очень много. Остановилась, когда стала задыхаться. Легкие болели, живот сводило. Меня стошнило прямо там, где я стояла. И это было потрясающе. Своего рода катарсис. Одновременно гибель и возрождение. Полный кайф. Я села на землю и расплакалась. Некрасиво так, отвратительно. Хватала ртом воздух, издавая чудовищные хрипы. Потом поднялась и пошла домой.

С тех пор я бегала каждый вечер. Научилась контролировать себя, разогреваться и постепенно набирать темп, но в итоге всегда изматывала себя до предела – бежала слишком быстро, слишком долго. Мой психотерапевт сказал родителям, что мне это на пользу. Может быть, не рвота, но бег вообще. Оздоровляющий выплеск энергии. Моим родителям нравится слово «оздоровляющий».

Папа пытался бегать со мной раз или два. Пытался, бегал. Но я под него не подстраивалась, а он не мог за мной угнаться. Не думаю, что изматывание себя до полусмерти нравилось ему так, как мне. Я бегала лишь затем, чтобы выжать из себя все соки, чтобы не оставалось сил на сожаление, на страх, на воспоминания. Теперь для полного изнеможения мне нужно потратить куда больше сил. С каждым днем я бегаю все дольше, ибо становится все труднее достичь состояния отупляющей усталости, которое я люблю: если уж бегаю, то обязательно на износ, чтобы возникло ощущение, будто меня выкрутили, выжали, как лимон. И пока этот трюк мне удается. На сегодняшний день бег – единственное лечение, которое я принимаю.

Легкие в порядке, но живот сводит. За последнее время я немного утратила форму, так что, надеюсь, после пробежки быстро отключусь. С каждым ударом ноги о тротуар я выбиваю всякую дрянь из головы, пока она не становится восхитительно пустой. Днем, когда способность мыслить вернется, голова снова заполнится этой дрянью, но сейчас она пуста, и этого вполне достаточно. Иссякли остатки сил и адреналина, а вместе с ними и мысли. Осталось лишь хорошо знакомое чувство тошноты. Я замедляю бег, потом перехожу на шаг, надеясь, что желудок успокоится. Не успокаивается.

Ноги останавливаются. Я оглядываю улицу, ища канаву или живую изгородь, куда бы можно опорожнить желудок, и впервые с тех пор, как выскочила из дома, обращаю внимание на местность. На этой улице я никогда не бывала. Не знаю, далеко ли убежала, но место незнакомое. Час поздний. Почти все дома окутаны мраком. Дыхание вновь быстро учащается. Я пытаюсь дышать медленнее. Бросаюсь к ближайшей изгороди, чтобы сплюнуть. Врезаюсь в
Страница 13 из 24

нее, не рассчитав расстояние. Шипы. Ну конечно. Час от часу не легче. При малейшем моем движении шипы впиваются в ноги, но мне некогда их вытаскивать: я давлюсь рвотой. Наконец желудок опорожнен, и я выбираюсь из изгороди – осторожно, чтобы не пораниться еще больше. Увы, теперь уж поздно осторожничать. Из царапин на икрах проступает кровь. Но это не самое страшное.

Я закрываю глаза, потом снова открываю. Заставляю себя внимательно осмотреть местность, чтобы понять, где нахожусь, и, главное, сообразить, как мне попасть домой.

Тошнота прошла, но появился страх иного рода. Все дома одинаковы, все как один. Я не вижу таблички с названием улицы, но знаю, что бежала быстро, убежала далеко и, когда бежала, не смотрела по сторонам. Я нарушила все правила, которые установила сама для себя, и получила по заслугам. Глубокая ночь, я одна в темноте и не знаю, куда идти.

Инстинктивно хлопаю по карману, нащупывая телефон, чтобы воспользоваться системой GPS. Пусто. Разумеется, я его не взяла. Впопыхах забыла, ведь я беспечна, нетерпелива и в ту минуту не думала ни о чем, кроме бега и спортивных тапочек.

Иду по тротуару. Должно быть, я на окраине городка, рядом с природным парком, что раскинулся вокруг него. Я знаю, что эта пешеходная дорожка, вероятно, тянется по периметру городка, и если не сойду с нее, то скоро увижу знакомые ориентиры. Но ничего не могу с собой поделать. Я должна убраться прочь от этого леса. За ним ничего не видно; я не в состоянии контролировать то, что исходит от него; слишком много звуков, природу которых нужно определить.

Там, где я стою, уличных фонарей нет, но один, испускающий слабое желтое сияние, я вижу вдалеке. Дома на другой стороне улицы погружены во тьму. Спят. Как и все нормальные люди в этот час. Живот по-прежнему крутит, но это ощущение затмевает страх, вызванный осознанием того, что я заблудилась.

Моя рука, в которой я держу куботан, опущена вдоль тела. Я кручу брелок, раскручиваю, пока ключи не превращаются в неясное пятно. Прислушиваюсь к окружающей меня тишине. Слышу все: жужжание уличных фонарей, стрекот сверчков, неразборчивые голоса из работающего где-то телевизора и звук, которому я не могу найти определения. Ритмичный, шершавый. Я вглядываюсь в темноту, в ту сторону, откуда раздается этот звук, и вижу свет, струящийся из одного дома в конце улицы. Он ярче, чем свет лампочки на крыльце. Я иду к этому дому, еще сама не зная, что ожидаю там найти. Может быть, тот, кто там не спит, подскажет мне дорогу. А как ты спросишь-то, идиотка?! Ритмичный скрежет, тихий и почти мелодичный, не стихает. Я иду на этот звук. Чем ближе дом, тем скрежет громче, но я никак не могу определить его природу, пока через минуту не оказываюсь там.

Я останавливаюсь в конце подъездной аллеи перед бледно-желтым домом с ярко освещенным гаражом. Хочу рассмотреть, есть ли кто в гараже, прежде чем приблизиться к нему, но ноги сами несут меня вперед. Подхожу к гаражу и останавливаюсь как вкопанная. То, что предстает моему взору, повергает меня в оцепенение. В голове лишь одна мысль: я знаю это место… Я робко шагнула в гараж.

Обвожу взглядом помещение, вспоминая детали, которые, уверена, я никогда прежде не видела. Я знаю это место. Эта мысль свербит у меня в мозгу, и вместе с тем я наконец-то определяю источник ритмичного звука, все еще жужжащего у меня в ушах. У дальней стены гаража за верстаком сидит какой-то человек. Его руки двигаются взад-вперед, шлифуя узкий край деревянного бруса. Мои глаза прикованы к его рукам, словно они меня гипнотизируют. Я перевожу взгляд на сыплющиеся на пол опилки, поблескивающие в ярком свете. Я знаю это место. Эта мысль не идет у меня из головы. Я втягиваю в себя воздух. Мне нужна всего секунда. Одна секунда – и я пойму, что это значит. Я знаю это место. Подумать я не успеваю. Руки прекращают движение, шершавый звук обрывается, и человек в гараже поворачивается ко мне лицом.

Его я тоже знаю.

Глава 8

Настя

Озаренный светом флуоресцентных ламп, Джош Беннетт пытливо смотрит на меня из глубины гаража. Я не шелохнулась, не отвожу взгляд. Я не вижу в его глазах узнавания. Интересно, он сообразил, кто я? Только теперь до меня доходит, что я, вероятно, совсем не похожа на ту себя, какой он видел меня в школе. Волосы собраны в «конский хвост», на потном и, возможно, раскрасневшемся лице – ни следа косметики. Спортивная одежда, спортивные тапочки. Сомневаюсь, что я сама себя узнала бы, но мне-то известно, какая я есть на самом деле – под той маскарадной личиной, которую демонстрирую в школе. Я начинаю жалеть, что у меня не накрашены глаза и губы: без макияжа я чувствую себя обнаженной, стоя в ярком свете, под взглядом этого парня. Он пронизывает меня своим взглядом, и я знаю, что меня оценивают. Но по каким критериям?

– Как ты узнала, где я живу? – Джош раздражен и не скрывает своего недовольства.

Естественно, мне и в голову не могло прийти, что он здесь живет, иначе это было бы последнее место на земле, куда я бы отправилась, но, полагаю, теперь он думает, что я за ним следила. Моя правая рука стискивает куботан, хотя опасность мне вроде бы не грозит. Левая рука повторяет движение правой, хотя в ней ничего нет. Наверно, вид у меня чокнутый или растерянный, а может, и чокнутый и растерянный одновременно.

Джош переводит взгляд на мои ноги в кровавых завитках, что оставили колючки живой изгороди, потом снова поднимает глаза к моему лицу. Интересно, о чем он думает? Заметил, какая я несчастная? Я не планировала, чтобы кто-то увидел меня такой, тем более Джош Беннетт, перед которым я, судя по всему, должна испытывать страх и благоговение. Хотя с какой стати? Может, у него на руке перстень, который я должна поцеловать, преклонив колени?

Одному из нас придется моргнуть первым, поэтому я осторожно шагнула назад, словно пытаясь избежать встречи с хищником и надеясь, что он не заметит моего отступления, пока я не скроюсь из виду. Я заношу ногу, чтобы сделать еще один шаг.

– Подбросить тебя домой? – Свой вопрос он задал уже менее резким тоном, после того как отвел от меня взгляд. Я опускаю ногу на пол – тверже, чем мне хотелось бы. Будь у меня список фраз, которые мог бы сказать мне Джош Беннетт в данной ситуации, предложение подбросить меня домой вряд ли вошло бы в первую полусотню. Голос у него, как всегда, невыразительный. Вообще-то я не хочу, чтобы меня отвозили домой, но думаю, это то, что мне нужно. И как же неприятно, что помощь оказывает человек, который явно меня недолюбливает. Но мне не хватает гордости отказаться.

Я киваю, открываю и быстро закрываю рот, потому что действительно хочу сказать что-то, сама не знаю что. Джош встает, идет к двери, ведущей в дом, приоткрывает ее настолько, чтобы просунуть руку, хватает связку ключей, которая, должно быть, висела на стене с обратной стороны. Собирается закрыть дверь, но медлит, будто прислушивается к чему-то. Должно быть, хочет удостовериться, что не разбудил родителей. Скорее всего, нет. Они наверняка спят в такой час, как и весь остальной цивилизованный мир. Не считая меня. И Джоша Беннетта, который, очевидно, любит мастерить по ночам в своем гараже. Я обвожу взглядом помещение, пытаясь понять, над чем конкретно он работает, но вижу только связки древесины и инструменты – это мне ни о чем не
Страница 14 из 24

говорит. Напоследок я еще раз смотрю на гараж, запечатлевая его в памяти. Как ни противно это признавать, но я уверена, что вернусь сюда.

Я выхожу на улицу и жду на подъездной аллее, возле его пикапа. Здесь это единственная машина, и я полагаю, что своей у него нет. Грузовичок красивый. Даже я это вижу, хотя сама не большая фанатка грузовиков и в них не разбираюсь. Вероятно, отец его хорошо заботится о машине. Жаль, что мой автомобиль не такой чистый и блестящий, но я ненавижу его мыть. И сейчас он такой, что и цвет-то не сразу определишь.

Джош останавливается у небольшого холодильника, стоящего под одним из верстаков, и достает бутылку воды. Подходит ко мне, молча протягивает бутылку, затем отпирает дверцу со стороны пассажирского сиденья, открывает ее. Я беру у него бутылку, смотрю на нее, внезапно осознав, что я, должно быть, взмокла от пота. Забираюсь в пикап, радуясь, что я не в юбке, ибо я и впрямь мала ростом и мне приходится слишком высоко задрать ногу, чтобы сесть в кабину. Джош захлопывает за мной дверцу, обходит грузовичок и садится за руль. У него это получается гораздо грациознее, чем у меня, как будто он рожден для того, чтобы залезать в этот пикап и вылезать из него. Думаю про себя: дозволено ли мне ненавидеть Джоша Беннетта? Мне кажется, я уже начинаю его ненавидеть.

И вот мы оба сидим в кабине. Он не смотрит на меня, но и не заводит машину. Интересно, какого черта он ждет? Или, может быть, блуждание в темноте – все-таки еще не самое страшное, что могло со мной случиться? Время как будто остановилось. Мгновением позже собственная глупость шарахает меня по голове: машину он не заводит, соображаю я, не для того, чтобы заставить меня нервничать, – он же не знает, куда ехать. Искать в кабине что-то, на чем можно писать, бесполезно. Здесь стерильно, как в больнице. Самая чистая машина, какую мне доводилось видеть. Мой собственный автомобиль, когда я сяду в него завтра, покажется мне помойкой. Прежде чем я успеваю обратить на него умоляющий взгляд в надежде, что он поймет мою просьбу, Джош берет с приборной панели устройство GPS и дает его мне – напечатать адрес.

Доехали мы не быстро, а очень быстро. Всего несколько минут – и дом Марго. Мне ужасно стыдно, что я заставила его сесть за руль среди ночи. Пока мы ехали, я внимательно следила за дорогой. Это для того, чтобы в следующий раз не заблудиться, убеждаю себя. На самом деле я хочу знать, как вернуться к его гаражу.

Мне бы следовало его поблагодарить, но он не ждет от меня признательности. И вообще, у меня такое чувство, что молчание его больше устраивает. Когда он подъезжает к дому, я тотчас же, не дожидаясь, когда он заглушит мотор, хватаюсь за ручку дверцы, чтобы избавить и его, и себя от неловкости. Спрыгиваю на землю, поворачиваюсь, чтобы захлопнуть дверцу. Я не говорю ему спасибо. Он не желает мне спокойной ночи, но произносит:

– Ты совсем другая.

В ответ я захлопываю дверцу.

Глава 9

Настя

Джош Беннетт входит в мастерскую и направляется прямо к моему столу. Я стараюсь не смотреть на него, но соблазн велик. Просто не хочу, чтобы он знал, что я на него смотрю. Вскоре выбора у меня не остается, потому что он останавливается передо мной, смотрит мне в лицо. Я тоже на него смотрю, хочу крикнуть: «Что вылупился?!» Я почти вижу, как слова, отяжеленные немой горячностью, слетают с моих губ вместе с восклицательным знаком и вопросительным, потому что он единственный из всех, кого я знаю, способен выражать недовольство с совершенно непроницаемым лицом. Все его так раздражают или это у меня одной особый дар? Похоже, он крайне возмущен тем, что я вообще существую, а тут я, понимаете ли, еще дышу с ним одним воздухом на его любимом уроке труда.

– Обычно я здесь сижу, – наконец произносит он и опять-таки не сердито – просто констатирует факт: таков порядок вещей, и я должна это знать, как и все остальные. Мне что – пересесть? Куда? За эту парту посадил меня мистер Тернер, и я пытаюсь решить, хочу я играть в гляделки с Джошем Беннеттом или встать и перейти на другое место, потому что наш почти безмолвный спор уже привлек внимание остальных учеников. До того, как я успеваю принять решение, мистер Тернер подзывает к себе Джоша. Он оставляет свои учебники на моем – или на своем? – столе, демонстративно давая понять, что это его место и он его не уступит, и идет к учителю. Я вижу, как мистер Тернер поглядывает то на меня, то снова на Джоша, очевидно, объясняя ему, что это он посадил меня сюда. Не знаю, удастся ли Джошу настоять на своем, но, судя по тому, как к нему здесь относятся, обычно он получает то, что хочет. Я не собираюсь давать ему возможность потешить свое самолюбие: до его возвращения освобождаю стол.

Свободных парт нет. Та, за которой я сидела, единственная пустовала, когда я впервые пришла на урок труда. Есть свободные места за другими партами, но я не хочу ни к кому подсаживаться, чтобы не смущать ни саму себя, ни того, кому придется со мной сидеть. К тому же я предпочитаю сидеть сзади. Так я знаю, что у меня за спиной никого нет.

Вдоль стен по периметру мастерской тянется рабочий стол, под столешницей – встроенные шкафчики с закрывающимися дверцами. Я беру свои учебники, кладу их на этот стол, надеясь, что сумею усесться на него, не «фотографируя» весь мир. Подтянувшись на руках, я устраиваюсь на столе, поворачиваюсь лицом к классу и вижу, что Джош возвращается на свое место. Не глядя на меня, он говорит:

– Я не собирался тебя прогонять.

Он стоит спиной к остальным, голос тихий. Я абсолютно уверена, что, кроме меня, никто не слышал его слов.

Не знаю, что больше меня бесит: что он возомнил, будто в его власти заставить меня пересесть, или что я неверно истолковала его слова. Мне кажется, я никогда не пойму Джоша Беннетта. Вот интересно, почему?

– Сегодня вечеринка у Тревора Мейсона. Хочешь пойти?

Я смотрю на Дрю. Мы сидим на уроке риторики. Почти половина третьего. Я пытаюсь выудить из Интернета последние пять фактов, необходимых для того, чтобы доделать свое задание до звонка и потом не возиться с ним ни сегодня вечером, ни в выходные. Не знаю, над чем работает Дрю, разве что меня все окучивает – по-моему, весь урок он просто балду гоняет. Но, вне сомнения, получит «отлично» за эту свою «балду». Дрю в школе на особом счету.

О чем он только что меня спросил? Весьма прямолинейно и, как ни странно, без подтекста. Я на мгновение оторопела. Пойти сегодня на вечеринку? Не этого я ждала. Дрю пытается охмурить меня с самого первого дня моего появления в школе. Наше с ним общение я назвала бы стёбом, но это не так, поскольку мой вклад ограничивается лишь насмешливыми взглядами и жестами, да и то лишь изредка. Несколько дней назад Дрю попробовал склонить меня к переписке, но я это быстро пресекла. Записки предназначены исключительно для передачи насущной информации, конкретных фактов, а не для ведения бесед.

Пойти на вечеринку с Дрю? Почему бы нет? Сама себе удивляюсь, но все же: почему бы не пойти? Ну да, на это найдутся сотни причин. Во-первых, чего уж тут скрывать, вряд ли он приглашает меня для того, чтобы я блистала перед ним остроумием и развлекала анекдотами. Но, к моей великой досаде, Дрю – одно из немногих явлений в моей жизни, которое не вызывает у меня полнейшего отторжения, потому что с ним я,
Страница 15 из 24

по крайней мере, не теряю чувство контроля. С Дрю я могу справиться. Он меня не пугает, и на данный момент этого вполне достаточно. Хоть он и отпетый бабник, строит из себя неотразимого соблазнителя, мне он нравится. Не то что «он мне нравится, нравится, нравится». И все же нравится. Интересно, что он обо мне говорит… Дрю забавный, а это мне как раз и нужно. Я киваю ему. На вечеринку? Легко. Он удивлен. Черт, я и сама себе удивляюсь. Потом удивление исчезает с его лица, он расплывается в самодовольной улыбке, подразумевающей, что другого ответа он и не ждал.

– Заеду за тобой в девять?

Я киваю, достаю из рюкзака тетрадь, вырываю из нее листок. Беру ручку, что он протягивает мне, и пишу свой адрес, ведь адрес – это насущная информация.

– Надень что-нибудь черное, – подкалывает меня он, пока я записываю адрес.

Последние две недели я хожу только в черном. Я отдаю ему листок с адресом, вижу в его глазах победный огонек. Склонив набок голову, оглядываю Дрю с ног до головы во всей его пижонской заносчивости и снова перевожу взгляд на его лицо. Потом пожимаю плечами и ухожу.

Глава 10

Джош

Сразу же после полуночи Дрю подкатывает к моему дому, и я сразу понимаю, что ничего хорошего это не сулит. Я кладу карандаш, которым отмечаю замеры, и смотрю, как он выходит из машины и идет к гаражу.

– Старик, выручай.

– Что на этот раз?

– Настю забери, пожалуйста.

Забрать Настю? В первую минуту я в недоумении. Куда он хочет, чтоб я ее забрал? Потом бросаю взгляд в сторону его машины и понимаю, что он имеет в виду.

– Что-о? Исключено. – Я смотрю мимо него на обмякшую темную фигуру на переднем сиденье автомобиля. – Что ты с ней сделал? Она в сознании?

– Ничего. Нет, – отвечает Дрю оправдывающимся тоном, проследив за моим взглядом. И вот мы оба стоим в моем гараже: он – скрестив на груди руки, я – свои засунув в карманы, – и глядим на его машину, высматривая признаки движения за лобовым стеклом. – Просто малость перепила.

– Малость чего?

– «Огнемета». – Дрю избегает моего взгляда.

– Какой козел дал ей «огнемет»? – Он лишь молча смотрит на меня, это и есть ответ. Идиот. «Огнемет» – это спирт, смешанный с вишневым напитком из концентрата «Кулэйд». С таким же успехом он мог бы дать ей хлороформа. – Ты чем вообще думал? Она же фунтов двадцать пять весит, не больше.

– Ну да, ты прав, папочка. Спасибо за лекцию, но проблему это не решает. И потом, откуда я мог знать, что она отключится? На вид крутая девчонка.

– Но весом всего двадцать пять фунтов. – Это правда. На вид она крутая. Я видел ее руки – сплошь сгустки мускулов. Странное, пугающее зрелище – как будто это не ее руки. Внешне миниатюрная, хрупкая, она в то же время похожа на иноземного наемного подростка-убийцу – твердая, как камень, вся в черном, готовая в любой момент завалить кого-нибудь. Все это не поддается никакой логике. Приводит в замешательство. Она словно оптическая иллюзия. Смотришь на нее с одного ракурса – видишь изображение, думаешь, это оно и есть, а потом ракурс чуть изменился – и картинка совсем другая, и потом уже, как ни смотри, первоначального изображения больше не увидишь. Такая вот картинка с сюрпризом.

– Джо, я серьезно. Не могу я везти ее домой в таком состоянии, а если не буду дома вовремя, мать мне яйца оторвет. – Здесь он, конечно, загнул. Я бы многое отдал, чтобы увидеть, как Дрю в кои-то веки устраивают головомойку. Мама Дрю – милейшая женщина, и если есть на свете человек, который мог бы ее разозлить, так это тот, что сейчас стоит передо мной, умоляя об отсрочке наказания – иначе кастрация. Я, конечно, не смогу ему отказать. Дрю это знал, когда ехал сюда. Его просьба – чистая формальность. Я ему никогда не отказываю.

Я иду к машине, открываю пассажирскую дверцу. Пытаюсь разбудить Настю, спрашиваю, может ли она дойти до дома. Она шевельнулась, открывает глаза. Не уверен, что меня видит. Потом ее голова снова валится вперед, ей на грудь, будто слишком тяжела для шеи, и я понимаю, что сама Настя никуда не дойдет. Она даже не шелохнулась, когда я стал вытаскивать ее с сиденья, потом взял на руки и понес в дом.

– Сволочь ты, Дрю, – буркнул я.

Он прислоняется к своей машине и испускает вздох облегчения.

– Это точно.

Настя

Я с трудом открываю глаза, с минуту пытаюсь сообразить, где нахожусь. Старательно пытаюсь, изо всех сил – хоть бы какая зацепка. Меня это жутко пугает. Убираю волосы с лица, чтобы оглядеться и понять, что же, черт возьми, происходит. Наверняка мне известно только то, что минувшей ночью какие-то карлики взобрались на меня и спутали мои волосы в массу крошечных узелков; что я, должно быть, спала с открытым ртом, потому что в него что-то залезло и там сдохло; и что какое-то вихревое поле засосало меня в мультяшный мир, где мне на голову свалилась наковальня.

Я прижимаю ладонь ко лбу, пытаясь задавить стук в голове, и одновременно, не без усилий, принимаю сидячее положение. Я на чьем-то диване. На чьем-то диване. На чьем-то диване. Едва память ко мне возвращается, я начинаю жалеть об этом: лучше бы не вспоминать.

– Доброе утро, солнышко! – Чертов Джош Беннетт. Почти уверена, что именно так записано в его свидетельстве о рождении. Я не успеваю выяснить, почему я здесь и какую игру он ведет, обращаясь ко мне с притворной радостью в приторно-елейном голосе, и все говорит, говорит, не переводя дыхания. Меня это озадачивает: может, настоящего Джоша Беннетта похитили инопланетяне или карлики увели куда-то после того, как спутали мне волосы? – Как же я рад, что ты проснулась. Я уже стал беспокоиться, что тебе плохо. Ты всю ночь блевала, как из пушки. – Я морщусь – то ли от физической боли, то ли от стыда. Он видит мое смущение, но его это не останавливает. Пожалуй, напротив, вдохновляет. – Нет-нет, не забивай этим свою прелестную головку, – продолжает он с поддельной искренностью в голосе, потом на мгновение умолкает, смерив меня взглядом. – Ну, может быть, сегодня и не очень прелестную, а ночью она была совсем уж не прелестная, но все равно – не бери в голову. Всего-то четыре-пять полотенец – и все убрано, а через день-два и запах выветрится. Надеюсь, твои волосы не очень слиплись. Я старался как мог, но, будь они убраны в хвост, проблем было бы меньше.

Джош Беннетт вытирал за мной блевотину. Фантастика. Еще и издевается. Даже не знаю, что хуже: Джош Беннетт – сердитый папочка или Джош Беннетт – саркастический насмешник. Я с удовольствием врезала бы обоим, да только не уверена, что руку сумею поднять.

Какого черта я здесь делаю? Последнее, что я помню, – мы с Дрю на вечеринке, народу тьма, в руке у меня бокал, напиток на вкус очень подозрительный, будто и не алкоголь вовсе. Я оглядываю себя. Слава богу, что на мне та же одежда, хоть и заблеванная, в которой я была накануне вечером. Во всяком случае, Джошу Беннетту не пришлось меня раздевать и предлагать мне чистые трусы. Слабое утешение. Я как раз замечаю, что, хоть я и в своей одежде, но бюстгальтер мой куда-то пропал. Пытаюсь оглядеться: может, где-нибудь на полу валяется? Голова раскалывается от малейшего движения.

Джош Беннетт болтает не переставая, но я не понимаю ни слова, хотя голос его будто в черепе моем гремит. Кажется, он все еще вещает про «конский хвост». Про то, что пьяным девицам нельзя ходить с
Страница 16 из 24

распущенными волосами. Хоть бы говорил потише. Как будто выступает со сцены, силясь докричаться до последних рядов в зале, – очень громко.

Я поднимаю на него глаза. Выглядит он ужасно. Спал ли он вообще этой ночью? Видно, что он раздражен. И кто станет его за это осуждать? Субботнее утро, рань несусветная, а он возится с какой-то странной девкой, занявшей его диван, – с той самой, что всю ночь как из пушки блевала у него в ванной, а он пытался ей помочь, чтобы она волосы не испачкала. Пожалуй, не стоит судить его слишком строго – вообще не стоит судить, – тем более что он идет на кухню и возвращается со стаканом ледяной воды, а мне жутко пить хочется. Я смотрю на стакан в его руке. Почему такой маленький – не стакан, а стопка? Воду, что ль, экономит? Мне таких нужно штук восемнадцать, не меньше. Я беру стакан, с благодарностью подношу его ко рту и мгновенно осушаю одним глотком. Жидкость обжигает горло и тут же устремляется назад. Что за черт? Это водка. Я выплевываю ее, куда – не важно, и тут же начинаю давиться рвотой. Желудок сжимается, содрогается в конвульсиях, но больше из меня ничего не выходит. Я бросаю злобный взгляд на Джоша Беннетта. Он смотрит на меня, и в лице его читается… Что? Удивление? Раскаяние? Страх?

– Черт! Не думал, что ты станешь это пить. – Он выхватывает стакан из моей руки. А чего он ждал? Что я купаться в нем буду? – Думал, ты догадаешься. – Он смотрит на меня виновато. – Это была шутка. Причем дурацкая, – бормочет он себе под нос, бросаясь на кухню и возвращаясь еще с одним полотенцем. Стирка на целый день ему обеспечена. Интересно, как он объяснит это родителям? Просто чудо, что они еще не явились проверить, что здесь происходит. Я выдергиваю полотенце у него из рук, опускаюсь на пол и начинаю убирать за собой. Даже если в этот раз напачкала по его вине, я не хочу быть ему еще чем-то обязанной. Он стоит надо мной, пока я вытираю остатки водки на полу. Я сознаю, что, должно быть, представляю собой жалкое зрелище: на четвереньках, волосы, лицо, одежда – напоминание о жестокой шутке, коей оказалась эта ночь.

Я поднимаю голову, сердито смотрю на него. Меня злит, что он стал свидетелем моего позорного унижения и что я, хоть он и упивается моим падением, в долгу перед ним. А вот Дрю… Подставил так подставил. Лучше бы бросил меня на крыльце дома моей тетки, и пусть бы она обнаружила меня в таком виде, чем оставлять на попечение Джоша Беннетта. Едва эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, что, вероятно, это не совсем так. Хотя и должно быть так. Тут я соображаю, что все это время гневно смотрю на него. Что же такое прочел он в моем лице? Теперь стоит и улыбается. Улыбается. Почти что по-настоящему. Хотя, может, я и ошибаюсь, ведь я никогда прежде не видела, как он улыбается. В школе у него всегда непроницаемое лицо, каждый божий день, словно ничто на свете его не трогает, ни на каком уровне. И это заставило меня вспомнить мою теорию с похищением инопланетянами. Я начинаю всерьез подумывать о такой возможности, но тут он спрашивает:

– Очень хочешь послать меня куда подальше, да, Солнышко? – Ему еще не надоело надо мной издеваться. Я прищуриваюсь, когда он снова называет меня Солнышком, и это тактическая ошибка, ибо теперь он знает, что меня это раздражает, а ему, я догадываюсь, нравится действовать мне на нервы. – А что? Солнышко тебе подходит. Оно яркое, теплое, счастливое. Прямо. Как. Ты.

Вот тогда-то я и теряю самообладание. Ничего не могу с собой поделать. Ведь я и так чувствую себя дерьмово, вид у меня идиотский, злость разбирает на саму себя, на Дрю, на чертова Джоша Беннетта, на напитки, имевшие обманчивый вкус вишневого «Кулэйда». Все нелепости сложившейся ситуации разом обрушиваются на меня, и я разражаюсь смехом. Пусть это и не настоящий смех. Пусть это всего лишь истеричное кудахтанье очень неуравновешенной девчонки, но мне плевать, потому что сейчас я балдею от собственного смеха и сдержать его никак не могу, даже если бы попыталась. Улыбка сходит с его лица. Переползает на мое лицо. А ему передается мое смятение. Он смотрит на меня как на чокнутую. Пожалуй, я его и впрямь удивила. Победа за тобой, Джош Беннетт. Ты ее заслужил.

Но вот мой истеричный смех стихает. Джош забирает у меня пропитанное водкой полотенце и уходит на кухню. И я впервые с тех пор, как продрала глаза, внимательно рассматриваю комнату. Обстановка простая. Современных вещей почти нет. Почти все, за исключением дивана, сделано из дерева, что меня не должно удивлять. Мебель разномастная. Не думаю, что в этой комнате найдется хотя бы два предмета обстановки из одного гарнитура. Каждый предмет – это особый стиль, особый вид древесины, особая отделка. Должно быть, есть и мебель его работы.

Самое интересное: здесь целых три журнальных столика. Тот, что перед диваном, на котором я сижу, ничего особенного собой не представляет. Прямые кромки, неказистый, полировка столешницы протирается – там, где много лет ставили бокалы без подставок. Наверно, этот столик был бы здесь на своем месте, если бы не два других у противоположной стены – далеко не простенькие, из другого мира. Я подхожу к ним, чтобы получше рассмотреть. Это даже не журнальные столики в традиционном смысле слова, но я не знаю, как их еще назвать. На вид старинные. Изысканно украшенные, но в то же время сдержанные по стилю. Совершенно непонятно, почему их запихнули, так бесцеремонно, к стене в дальнем конце комнаты. Я опускаюсь на колени и вожу пальцами по изогнутым ножкам ближайшего ко мне стола, но потом слышу шаги Джоша и поспешно возвращаюсь на диван. Не хочу, чтобы он подумал, что я… Подумал, что я что? Поглаживаю его мебель? Не знаю. Я просто не хочу, чтобы он что-нибудь подумал.

Джош вернулся с кухни с огромной пластиковой больничной кружкой. Дома у меня таких целая коллекция. Моя – белая с бирюзовым тиснением. Та, что у него, – красно-белая. Он протягивает мне кружку.

– Вода. – Я скептически смотрю на него. – На этот раз правда вода. Клянусь.

Мне удается выпить всю кружку и еще таблетку ибупрофена, которую он мне тоже дал. Потом он забирает у меня кружку, молча, снова идет на кухню, опять приносит воду. Заставляет меня выпить и вторую кружку. Я, конечно, не в восторге. Мне бы свалить отсюда поскорей. Выгляжу я хреново, чувствую себя хреново и понятия не имею, какое продолжение все это получит в понедельник. Но об этом я подумаю позже, когда голова перестанет раскалываться и я не буду сидеть на диване Беннетта.

Я встаю, собираясь уйти, оглядываю себя, думаю, как бы спросить – и стоит ли спрашивать.

– На полу в ванной. – Джош улыбается и смотрит на ковер, а не на меня, когда говорит это. – Он тебя чем-то очень разозлил. Ты содрала его из-под рубашки, через рукав, одним резким движением и швырнула в другой конец комнаты. Потрясающее зрелище. – Чудесно. Вчерашний ужин, обугленные остатки собственного достоинства и, как выясняется, нижнее белье. Что еще я оставила на полу в ванной Джоша Беннетта? Что интересно, сгорая от стыда, я, как ни странно, отмечаю, что он ни разу не произнес слово «бюстгальтер».

Джош жестом показывает в направлении ванной, и я иду туда, ступая очень и очень осторожно. От каждого шага мой мозг сотрясается, как от ударной волны. Наконец я в ванной. Мой бюстгальтер – черный,
Страница 17 из 24

кружевной – с издевкой смотрит на меня из угла, валяясь на кафельном полу между ванной и унитазом. Хорошо хоть красивый надела, в такое ужасное утро не хватало только ужасного нижнего белья. Я наклоняюсь, подбираю его, а сама думаю, есть ли у меня шанс собрать в кучку ошметки утраченного самоуважения. Ведь оно еще может мне понадобиться.

На этот раз Джош не спрашивает адрес. Всю дорогу он молчит, и я не могу решить для себя, благодарна я ему за это или нет. Он высаживает меня у дома Марго за полчаса до ее возвращения с работы. Этого времени мне только-только хватит, чтобы принять душ, переодеться и встретить ее как ни в чем не бывало.

– Поправляйся, Солнышко. – Он не смотрит на меня, но, захлопывая дверцу кабины, я вижу, что уголок его рта приподнят вверх.

Я анализирую случившееся. Джош Беннетт положил меня на свой диван, когда Дрю привез меня к нему. Держал мою голову, пока меня тошнило, убирал мою блевотину, горы рвотной массы, дал мне обезболивающее и стоял рядом, заставляя выпить почти два литра воды, чтобы у меня не было обезвоживания. Во мне нет ничего веселого, но после минувшей ночи он получил полное право подшучивать надо мной. Так что, пожалуй, хотя бы какое-то время Джош Беннетт может называть меня, как ему заблагорассудится.

Глава 11

Джош

В воскресенье в два часа дня звонок в дверь. Я открываю. На крыльце мама Дрю с пластиковым контейнером в руках.

– Сегодня воскресенье. Я приготовила соус. Дрю сказал, что ты не придешь на ужин, вот я сама и принесла. – Она знает, что соус для спагетти у меня не получается и это меня жутко расстраивает, потому всегда готовит и на мою долю.

– Спасибо. – Я отступаю на шаг, шире открываю дверь, приглашая ее в дом. – Дрю бы прислали. Зачем же вы сами?

– Дрю куда-то исчез после обеда. Должно быть, свидание с очередной пассией. – Она вопросительно вскидывает брови, глядя на меня. Я сохраняю невозмутимый вид, спрашивая себя, знаю ли я, с кем из девчонок у него может быть свидание. Забираю у миссис Лейтон контейнер, отворачиваюсь, чтобы поставить его в холодильник. Она устраивается за кухонным столом на высоком табурете, прямо перед тарелкой печенья, что появилось у моего порога некоторое время назад. – К тому же, ты знаешь, я люблю время от времени наведываться к тебе, посмотреть, как ты живешь, расспросить про твои дела. Хоть и знаю, что ответов не получу. – Она улыбается, берет одно печенье.

– Спасибо, – говорю я уже второй раз за несколько минут, хотя сам не знаю, за что ее благодарю: за то, что пришла проведать меня, или за то, что не ждет ответов. И за многое другое. Наверно, я мог бы целый день благодарить миссис Лейтон, но она не ждет от меня благодарности.

– Ты мог бы облегчить мне жизнь, если бы переехал к нам. – Она даже не пытается скрыть усмешку. Она предлагает мне переселиться к ним каждую неделю с тех пор, как я узнал, что дедушка меня покидает. Ответ она всегда получает один и тот же, но это ее не останавливает. Даже не знаю, что я чувствовал бы, если б миссис Лейтон перестала повторять свою просьбу.

– Спасибо, – говорю я снова, уже в третий раз. Озвучивать отказ уже незачем.

– Мною движут эгоистические мотивы. Ты хорошо влияешь на Дрю. А кто-то ведь должен спасать этого парня от самого себя. Я еще не готова стать бабушкой. – Она многозначительно смотрит на меня.

– Думаю, вы переоцениваете мои возможности.

– Джош, я люблю своего сына, но порой мне кажется, что его единственное достоинство – это дружба с тобой. Пожалуй, только ради тебя я и не бросаю его. – Она качает головой, и я понимаю, что она шутит. Дрю – маменькин сынок до мозга костей. Но при этом ее вечная головная боль. – Ха, какой ты скрытный. Ты научился печь? – Миссис Лейтон вертит в руке надкусанное печенье, рассматривает его.

– Вовсе нет. – Я умолкаю, глядя на тарелку. Часть дна уже просвечивает, по краям виден синий узор из «огурцов». Тарелка, наверно, из сервиза, нужно ее вернуть. – Меня угостили.

– Угостили? – подозрительно вопрошает миссис Лейтон. Я вижу, что в ней взыграло любопытство. Она устала пытать Дрю про его подружек, потому что это дохлый номер: он меняет их как перчатки. Но меня неустанно теребит, все надеется получить правдивый ответ. – Хм… – Она снова кусает печенье. – Тот, кто тебя угостил, умеет печь. Вкусно.

– Я ничего не скрываю, – улыбаюсь я, отвечая на вопрос, который она задала, не спрашивая. – Я правда не знаю, кто их принес. Утром нашел на крыльце.

– О, – произносит мама Дрю, вытаскивая печенье изо рта. Улыбка сходит с ее лица.

– Я догадываюсь, кто это был. Так что ешьте смело. – Ее черты чуть смягчились от облегчения. Я догадываюсь, кто меня угостил, но точно не могу сказать. Записки к печенью не прилагалось, но, думаю, это своего рода «спасибо». Да и кто это еще мог быть? – Я уже штук шесть съел. Если б меня хотели отравить, мы бы уже знали.

Мы поговорили еще несколько минут. Потом миссис Лейтон встает, собираясь уходить. Напоследок еще раз уточняет, действительно ли я не приду на ужин. Я подтверждаю, но она и так это знает. Я все еще злюсь на Дрю за пятницу, и пока у меня нет ни малейшего желания разгребать его дерьмо.

– Утром я ждал ее на парковке, – сказал Дрю, когда в понедельник я столкнулся с ним перед звонком на первый урок. Накануне вечером он звонил мне, но я не взял трубку и его сообщение на автоответчике стер, не слушая. Я не разговаривал с ним с субботы, когда он после обеда явился ко мне, интересуясь, что было с Настей после того, как он сгрузил ее у меня. Я мог бы сказать «оставил», но мы оба знаем, что это не так. Одно дело, если бы его действительно волновало, добралась ли она до дома, как себя чувствовала, но ему лишь хотелось выяснить, сильно ли она обижена на него, и я не собирался его успокаивать. Надеюсь, она злится на него. Есть за что.

– Она со мной не разговаривает, – смеется он, идя вместе со мной на первый урок. – То есть не делает характерных мимических движений, давая понять, что признает мое существование. Палец, правда, показала, но это, может быть, просто тик или мышечный спазм.

– Разумеется, – отвечаю я.

– Ты тоже все еще злишься на меня?

– Переболел.

– Ну и правильно. Слушай, а чо злиться-то? Я привез к тебе домой классную девчонку, пьяную, да к тому же немую. Это ж просто подарок.

Я останавливаюсь, смотрю на него, недоумевая в очередной раз, какого фига с ним дружу. Я хорошо его знаю и понимаю, что он говорит несерьезно. Дрю – задница и бабник, но не законченный отморозок. И все же отповедь ему я даю. Он это заслужил.

– Прости, – извиняюсь я неизвиняющимся тоном и иду дальше. – Я думал, ты просто попросил меня убрать за тобой дерьмо. Мне как-то и в голову не пришло, что ты, как настоящий друг, привез мне упившуюся до чертиков девчонку, чтобы я с ней позабавился. В следующий раз выражайся, пожалуйста, яснее, дабы я не упустил свой золотой шанс. – Я даже не пытаюсь скрыть сарказм в своем голосе.

– Да ладно тебе, я же просто дурачусь. – Дрю хотя бы хватило ума произнести это виноватым тоном. – Я оставил ее у тебя, потому что ты, я знаю, никогда бы ее не тронул. – Теперь он выставляет меня монахом, и мне, пожалуй, это тоже не нравится.

– Она же этого не знает. Наверняка думает, что ты сделал именно то, что сейчас сказал. Оставил ее у незнакомого
Страница 18 из 24

парня, не задумываясь о том, что с ней может случиться.

– А что с ней случилось? Ты был так зол на меня в субботу, что ничего не рассказал.

– Может быть, потому, что полночи я вытирал ее блевотину, а вторую половину следил, чтобы она ею не подавилась. – Я останавливаюсь, пристально смотрю на него, давая понять, что не шучу. За один только вечер той пятницы я столько блевотины увидел, чуть не утонул в ней. И это не смешно. Сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу стать таким, как прежде. – Хочешь знать, как все было? Ее стошнило. И не раз. Она отключилась. Потом проснулась. Я отвез ее домой. Все.

– Старик, я перед тобой в долгу, – говорит Дрю, все еще морщась от упоминания блевотины.

– Век не расплатишься.

Настя

В понедельник, когда я прихожу на урок труда, тарелка Марго с синим узором из «огурцов» уже стоит на рабочем столе у дальней стены, где я обычно сижу. Должно быть, Джош поставил, хотя за партой его нет. Он в другом конце мастерской, у станков. Я не хочу долго смотреть на него, пытаясь понять, что он делает, поэтому сую тарелку в свой рюкзак до его возвращения на место. Звенит звонок. Джош, даже не глянув в мою сторону, садится за парту, и все опять нормально. Только это «нормально» длится недолго, что меня не должно удивлять. Не думаю, что слово «нормально» вообще применимо к тому, что касается Джоша Беннетта. Хотя мне ли его судить, если сама я наблюдаю за ним из ненадежного укрытия собственного хрупкого стеклянного дома.

– Эй, Беннетт! Правда, что ты вышел из-под опеки?

Вышел из-под опеки? Я поднимаю голову, чтобы посмотреть, кто задал вопрос. Какой-то придурок. Кевином, кажется, зовут. Точно не могу сказать, я им особо не интересовалась. Заметила только, что челка у него длинная, штаны вечно мешком сидят и он мнит себя красавчиком. Честно говоря, мне плевать, кто задал этот вопрос, а вот ответ любопытно услышать.

Джош молча кивает, продолжая работать над чертежом, который нам задали сделать еще в пятницу. Он не поднимает головы, вообще не обращает внимания ни на Кевина, ни на остальных, хотя весь класс теперь смотрит на него.

– То есть ты теперь можешь делать что угодно?

– Очевидно. – Джош поворачивает линейку, проводит по ней карандашом еще одну линию. – Конечно, убить кого-то я не вправе, так что определенные рамки существуют, – добавляет он сухо, все так же не поднимая головы. Я с трудом сдерживаю улыбку, тем более что Кевин, не поняв намека, продолжает его донимать:

– Вот это кайф. Я бы каждый вечер устраивал тусовки.

Кевину невдомек, что Джошу нечего ему сказать, и он все сыплет и сыплет вопросами. Мне даже захотелось, чтоб Джош дал ему в морду, – мол, не болтай лишнего, – но, подозреваю, это больше мой стиль, а не Джоша Беннетта.

Я слышу, как кто-то говорит Кевину приглушенным голосом, чтобы он заткнулся. Ребята на его допрос реагируют по-разному: кто-то с любопытством, кто-то растерянно, кто-то с откровенным изумлением. Я принадлежу к любопытным, но стараюсь демонстрировать безразличие. Мистер Тернер, я вижу, тоже обеспокоен, то и дело поглядывает на Кевина и Джоша. Вмешиваться он не намерен, но как пить дать не хочет пропустить ни единого слова из того, что говорится. На лице Джоша почти отвращение. Я знаю, что от меня скрыта какая-то важная информация, но спросить никого не могу. Почему его освободили из-под опеки? Может быть, родители жестоко с ним обращались? Или они умерли? Или в тюрьме? Или в другой стране? Может, это как-то связано с секретной шпионской миссией?

Пока продолжается беседа, я ломаю голову. Думаю и так и сяк, пытаясь понять, почему Джоша освободили из-под опеки и как это соотносится с тем, что никто не смеет лезть к нему. Мы еще и минуты не просидели на уроке, а у меня такое чувство, что атмосфера в классе накалилась.

Джош

Я и не глядя знаю, какие у них лица. Обычно меня все игнорируют, но когда не игнорируют, это еще хуже. Как сейчас. Либо приходится слушать тупую фигню таких дебилов, как Кевин Леонард, либо ловить на себе жалостливые взгляды. Особенно этим грешат девчонки. Их жалость вообще невыносима. Дрю говорит, я выгоды своей не понимаю: раз уж мне выпала дерьмовая карта, я должен правильно ее разыграть, хоть какую-то пользу извлечь из своего имиджа трагической личности. Но играть на жалости – не мой конек; есть в этом что-то отталкивающее. Трудно возжелать девчонку, если она смотрит на тебя, как на потерявшегося щенка, которого ей хочется забрать домой и накормить, или как на брошенного ребенка, жаждущего забраться к ней на колени, чтобы его приласкали и приголубили. Я ни за что не клюну на девчонку, которая меня жалеет. Разве что от отчаяния, да и то вряд ли.

Взрослые еще хуже. Они отпускают дебильные реплики по поводу того, какой я молодец, как классно держусь, как хорошо со всем справляюсь. Будто они что-то в этом смыслят. Единственное, что я научился делать хорошо, так это избегать нежелательного внимания, но все предпочитают внушать себе, что у меня все в порядке. Очень удобная позиция, позволяющая им со спокойной совестью заползти под сень своей твердыни, где они живут. Той самой, куда, как им кажется, смерть никогда не проникнет.

То же и с учителями. Я могу уклониться практически от любого задания, если разыграю карту смерти. Всем сразу становится неловко, и они готовы разрешить мне все, что угодно, лишь бы я не маячил у них перед глазами и они могли делать вид, что ничего не случилось. Они убеждают себя, что проявляют участие и сделали благое дело. Если мне везет, меня просто игнорируют, потому что так проще всем. Проще, чем признать существование смерти.

Одной карты смерти более чем достаточно, чтобы увильнуть от какого-то задания или произвести впечатление на понравившуюся девчонку, а у меня их теперь целая колода, так что мне почти все сходит с рук. Окружающие давно стали закрывать глаза на мои проступки. Может быть, и я сам тоже.

Когда мне было восемь лет, мы с отцом поехали на одну из тренировочных игр перед открытием бейсбольного сезона. Раз в месяц родители разделялись, каждый брал либо меня, либо мою сестру Аманду и вез нас куда-нибудь развлекаться. Один месяц я ездил с отцом, а Аманда – с мамой. В следующем мы менялись. Был март, и я должен был ехать с мамой, но, поскольку была назначена игра, попросился с папой. Маме пообещал, что следующие два раза – в апреле и мае – я в ее распоряжении. Ну как же, я всем нужен. Мама согласилась, взяв с меня слово.

Мы с папой вернулись домой в шесть. На обратном пути я заснул в машине. Он разбудил меня, когда мы приехали, но в результате в дом понес на руках, потому что у меня не было сил выбраться из машины. Мы в тот день много ели, много смеялись, много кричали. У меня болел живот. Лицо загорело. Я сорвал голос, в глаза хоть спички вставляй. Это был последний счастливый день в моей жизни.

Когда я проснулся, у меня уже не было ни мамы, ни сестры, но казалось, все образуется, ведь мы вдруг получили столько денег, что за всю жизнь не потратить. Адвокаты компании грузовых перевозок заявили, что это щедрая компенсация. Адвокаты моего отца сказали, что сумма вполне приемлемая. Достойная компенсация за жизнь моей матери. Достойная компенсация за гибель сестры. Они не приняли в расчет, что в тот день я потерял и отца. В нем что-то надломилось, треснуло, расплавилось,
Страница 19 из 24

сгорело, разрушилось, как автомобиль, который вела моя мать, когда его переехала фура, перевозившая ящики с газировкой. Но даже если б это учли, я уверен, они все равно бы настаивали, что компенсация более чем справедливая. Даже щедрая. У меня нет сестры, которую бы я дразнил, у меня нет матери, с которой я мог бы делиться своими бедами, нет отца, с которым бы я мастерил. Зато есть миллионы долларов, почти нетронутые, на банковских и брокерских счетах. В общем, все по-честному, жизнь прекрасна.

– Да, полный кайф, – бросаю я в ответ, надеясь, что теперь Кевин отстанет от меня и будет других поражать своим невежеством и разговорами об отпадных тусовках. – Никого не касается, чем я занимаюсь. – Это чистая правда. Я поднимаю голову, пристально смотрю ему в глаза, надеясь, что он поймет намек.

Вновь принимаюсь за чертеж, над которым работал. Слава богу, все переключили внимание на более важные темы – контрольные по математике и сексапильные девчонки. Мистер Тернер ходит по классу, заглядывает каждому через плечо, проверяя, как ребята справляются с заданием. Минуя мою парту, оглядывается.

– Настя, вам там неудобно чертить. Может быть, пересядете на свободное место рядом с Кевином? – Он чуть ли не извиняется за то, что просит ее пересесть. Меня удивляет, что он вообще ждет, будто она что-то будет чертить. До этой минуты он вел себя так, словно ее нет в классе, а мы с ним оба знаем, что на уроке труда ее быть не должно. Но, полагаю, ему ее дали в нагрузку, не иначе, потому-то она до сих пор здесь. Думаю, она, как и я, внушает окружающим чувство неловкости. Со мной мистер Тернер неловкости не испытывает, а вот Настя его смущает. Может быть, из-за одежды или нехватки оной, ибо он всегда боится взглянуть на нее. Я забыл, что она все это время сидела за мной и наверняка слышала весь разговор. Она начала собирать свои вещи, и мистер Тернер переключил свое внимание на меня.

– Неплохо, – говорит он, разглядывая мой чертеж. – Какой материал возьмешь?

– Пожалуй, ясень. И прозрачный лак, – отвечаю я. Мистер Тернер кивает, но не уходит.

– Все нормально? – спрашивает он, и я знаю, что он имеет в виду болтовню Кевина, что само по себе глупо, ведь меня подобная ерунда давно не трогает.

– Нормально, – отвечаю я, поворачивая линейку на бумаге. Мистер Тернер возвращается к своему столу. Сзади раздается стук каблуков: это Настя спрыгнула со стола. Она проходит за моей спиной, направляясь к парте, за которой самодовольно гогочет Кевин Леонард. Все теперь заняты своими делами, шум заметно усилился, поэтому мне кажется, что у меня разыгралось воображение или, может быть, я умом тронулся, когда слышу…

Врешь.

Это даже не шепот. Слово проникает в мое сознание так плавно, будто не имеет формы, будто соткано из воздуха и томления, но клянусь, я его слышу. Поднимаю голову. Единственный человек, который мог его произнести, сейчас усаживается за парту рядом с Кевином Леонардом, и я ругаю себя за глупость, потому что ну никак не мог услышать это слово, оно – порождение моего собственного томления.

На урок рисования я вбегаю в последнюю минуту, сажусь за свободную парту в конце класса, за Клэем Уитакером. Я не большой любитель рисования, но факультативных курсов по труду, на которые я мог бы записаться, для меня уже не осталось: я прошел все уровни сложности. А заполнять расписание как-то надо. Причем желательно таким предметом, по которому на дом ничего не задают, изучение которого не требует активной умственной деятельности. Я проторил себе путь наименьшего сопротивления. Сдаю миссис Карсон эскизы мебели, которую люблю рисовать, или какого-то предмета, который планирую смастерить, и ее это вполне устраивает. Иногда я рисую вещи, увиденные в антикварных магазинах. Вещи, которые я хотел бы изготовить, будь у меня достаточно таланта. Художник я посредственный. Я рисую нормально. Не ужасно, но и не потрясающе. Я гляжу на парту передо мной. Вот Клэй Уитакер – гений. С листом бумаги и углем он может сотворить то, что я хотел бы создавать из древесины при помощи инструментов. Я вытаскиваю свой рюкзак, роюсь в нем, ища картинку, что накануне вечером распечатал из Интернета. Едва приступаю к работе, Клэй поворачивается ко мне.

– Что рисуешь? – Он наклоняет голову, чтобы лучше видеть лежащую передо мной фотографию.

Это пристенный столик с мраморной столешницей середины XVIII века, в стиле эпохи Георга II. Нам велели принести на урок фотографию, которую нужно воссоздать на бумаге. Я выбрал эту.

– Столик, – отвечаю я.

– Хоть бы раз попробовал нарисовать что-нибудь на двух ногах, а не на четырех.

Людей рисовать мне неинтересно, да и плохо получается.

– А ты что рисуешь? – спрашиваю я.

– Не что, а кого, – поправляет он меня. Клэй рисует главным образом людей, редко что-то другое. Он помешан на человеческих лицах. Если я вечно рисую мебель, то он – людей. Причем чертовски здорово. Они у него как живые – аж жуть берет. В его рисунках есть загадка, нечто такое, что заставляет смотреть не на само лицо, а на то, что скрыто за его чертами. Я видел, как Клэй даже самые заурядные скучные лица изображает настолько интересными, что словами не выразить. Я завидую его таланту. И завидовал бы еще больше, до безумия, если б сам не имел увлечения, которому предан всей душой. Но, поскольку оно у меня есть, я отдаю должное его дарованию, не испытывая к нему ненависти, хотя в нашем классе, знаю, есть несколько человек, которым его талант как кость в горле. Порой мне кажется, что миссис Карсон тоже принадлежит к их числу. Наверно, не очень приятно, когда твой ученик превосходит тебя по способностям на всех уровнях.

Я снова переключаю внимание на Клэя. Он берет со своей парты фото четыре на шесть и передает мне, самодовольно улыбаясь, будто знает что-то такое, что неизвестно мне. Я беру снимок, смотрю на него. Не знаю, кого я ожидал на нем увидеть, но явно не ту девушку, на лицо которой сейчас смотрю. Хотя не могу сказать, что я удивлен. Если в нашей школе и есть интересное лицо, то это, безусловно, лицо Насти Кашниковой. Может быть, потому что она никогда не произносит ни звука, чтобы развеять ореол загадочности. Я смотрю на фотографию чуть дольше, чем следует. Настя смотрит в сторону объектива, но не в него. Должно быть, ее снимали крупным планом, потому что изображение расплывчатое. Ну и она явно не знала, что ее фотографируют.

– Почему ее? – спрашиваю я, нехотя возвращая снимок.

– Лицо у нее потрясное, даже со всей этой штукатуркой. Если сумею его изобразить, других девчонок вообще можно не рисовать. – Клэй смотрит на фотографию, словно представляет, как она выглядит без макияжа. Я хочу сказать ему, что он прав. То, какой она запечатлена на этой фотографии, не идет ни в какое сравнение с тем, какая она на самом деле – без следа косметики, с зачесанными назад волосами. Такую ее фотографию я хотел бы иметь, а не полагаться на память, рисуя в воображении растерянную, обливающуюся потом девчонку, заявившуюся в мой гараж в час ночи.

– Никогда бы не подумал, что она в твоем вкусе. – Усилием воли я заставляю себя отключиться от своих мыслей и снова сосредоточиться на Клэе, надеясь, что он ничего не заметил, но Клэй всегда все замечает. Клэй такой же изгой, как и все здесь, и он, я знаю, наблюдателен. Я
Страница 20 из 24

видел много его рисунков и знаю, что те, кого он рисовал, даже не подозревали, что он за ними наблюдает. А Клэй, если уж наблюдает, многое видит, и это особенно приводит в замешательство.

– Ее не член мой желает, а карандаш. – Он опять улыбается мне, да так, словно ему известен какой-то мой секрет. Что вполне вероятно. Клэй всегда наблюдает за мной, хотя я всем, в том числе и ему, дал ясно понять, чтобы меня оставили в покое. Почему-то меня это не раздражает. Держится он в стороне, за редким исключением, за что получает пинка под зад, но в принципе глаза обычно не мозолит. Я продолжаю работать над своим дерьмовым рисунком и вдруг спрашиваю:

– Как тебе удалось ее щелкнуть? – Я готов убить себя за то, что открыл свой паршивый рот.

– Мишель. – Это имя говорит само за себя. Фотографичка Мишель. Только Клэй один и обходится без довеска к ее имени, когда говорит о ней или обращается к ней. Во время обеда она всегда сидит рядом с ним, не выпуская из рук фотоаппарата. – Однажды попросил ее снять во дворе, когда Настя не видела. – Он пожимает плечами. Вид у него чуть виноватый, но не извиняющийся. Имя Насти Клэй произносит так, будто он с ней на короткой ноге. Интересно, насколько хорошо он ее знает?

– Она задницу бы тебе надрала, если б узнала, что ты ее сфоткал.

Опять глупость сморозил, ругаю я себя. С Настей я почти незнаком. Откуда мне знать, как бы она себя повела, а я говорю о ней так, будто знаю. Злости в ней хватит, чтоб надрать задницы нам обоим – и ему, и мне. По идее, она должна была дать мне по шее, когда я ей водку подсунул вместо воды, а она лишь рассмеялась мне в лицо. Так что черта с два я ее знаю.

– Многие хотели бы мне задницу надрать, – беспечно бросает в ответ Клэй, словно такова суровая реальность жизни и ничего тут не попишешь. Он прав. В нашей школе полно выродков, мечтающих дух из него вышибить, но хотеть и делать – это две разные вещи. О Клэе до сих пор болтают всякую дрянь, но его с восьмого класса пальцем никто не тронул, и мы с ним оба знаем почему.

После гибели мамы я озлобился. В общем-то, нормальная реакция: человек, понесший тяжелую утрату, вправе гневаться на весь мир, а уж восьмилетний мальчик тем более. Окружающие многое тебе прощают. Пытаясь совладать со своим праведным гневом, я делал недопустимые вещи – в частности, колошматил всех и каждого, кому случалось меня разозлить. А разозлить меня было проще простого. Я вспыхивал как спичка по малейшему пустяку. Как оказалось, даже недопустимые вещи, что я вытворял, орудуя кулаками, окружающие считали приемлемыми и смотрели на них сквозь пальцы.

Майку Скэнлону я заехал в морду дважды за то, что он сказал, что мою маму в земле жрут черви. Не думаю, что червям было чем поживиться, после автокатастрофы от нее почти ничего не осталось, но спорить я не стал. Просто приложился кулаком к его лицу, поставив ему синяк под глазом и разбив губу. Он пожаловался отцу. Тот пришел к нам, и я, спрятавшись за угол, слушал и переживал, что мне за это будет. Но отец Майка даже не был рассержен. Сказал папе, что у него претензий нет, он все понимает. Он, конечно, ни черта не понимал, но неприятностей я избежал. И так было всегда.

Один раз, правда, мне пришлось держать ответ, но и то лишь потому, что драку я устроил в школе. Ударил Джейка Келлера на футбольном поле во время физры и думал: все, теперь уж мне несдобровать. Меня вызвали в кабинет директора – впервые в жизни. К счастью, он тоже вошел в мое положение, и я отделался предупреждением и тремя посещениями школьного психолога. Все, кто схлопотал от меня, усвоили: что бы я ни сделал, меня не накажут. Я мог бы избить любого средь бела дня на глазах десятка свидетелей, и им все равно скажут, даже собственные родители, чтобы меня оставили в покое.

Мой гнев утих, когда я перешел в восьмой класс. У отца как раз случился сердечный приступ. К тому времени меня уже почти никто не задирал. Никто не рисковал со мной связываться. Однажды я шел домой из школы и увидел, как трое отморозков дубасят Клэя Уитакера. Я его тогда даже толком не знал, но его лупили, а мне нужен был повод размять кулаки. Во мне накопилось немало здорового, праведного гнева, который я мог с полным правом излить на них. Обидчиков было трое, а я среди своих сверстников даже не был самым рослым. Они могли бы запросто по асфальту меня размазать. Но ими двигала самая обычная жестокость. Мне же придавала силу необузданная ярость.

Клэй сидел на земле, когда те трое наконец-то дали деру. Я запыхался, все тело ныло от синяков и ушибов, поэтому я сел рядом – не знал, куда идти; возможно, кто-нибудь придет, чтобы отомстить, ну и пусть. Но никто не пришел. И слава богу. Иначе им бы тоже, наверно, влетело. Клэй меня не поблагодарил, вообще ничего не сказал. И правильно сделал: я же не заслуживал благодарности. Я ввязался в драку не из-за него. Не из благородных побуждений.

Меня не волновало, что у меня могут быть неприятности. Мне было плевать на Клэя Уитакера, который сидел в двух шагах от меня весь в крови и плакал. Мне было все равно. Это была моя последняя драка. С того дня я дал себе слово, что без веской причины больше не стану махать кулаками. Но это уже неважно: к тому времени все уяснили, что любая драка мне сойдет с рук. Я плохо представлял, какая может быть веская причина, но решил, что, очевидно, пойму, когда таковая появится. А может, никогда и не появится.

Я ни слова не сказал Клэю, пока мы сидели рядом. Наконец я встал и пошел домой. Мы с ним никогда не обсуждали случившееся. Я привык к тому, что меня никто не трогает, но с того дня и к Клэю Уитакеру не пристают.

– Кажется, я их понимаю, – бурчу я. Клэй знает, что я шучу, но всплескивает руками – значит, намек понял.

– Ладно. Рисуй свой неотразимый столик. А я буду рисовать девушку, – самодовольно говорит он и отворачивается, открывая альбом.

Глава 12

Настя

Раньше я много думала о том, чем буду заниматься следующие двадцать лет. Обычно свое будущее я связывала с игрой на фортепиано в концертных залах всего мира. А это означало, что я буду много путешествовать по свету, останавливаться в сказочно роскошных отелях с пушистыми полотенцами и еще более пушистыми халатами. Вместе со мной будут гастролировать невероятно сексуальные, музыкально одаренные, достойные всяческих похвал принцы, которые непременно страстно в меня влюбятся. Ведь это вполне возможно. Передо мной будут преклоняться за талант, доставшийся мне от отца, и за красоту, которую я унаследовала от мамы. У меня появятся элегантные наряды самых невообразимых расцветок, и мое имя будет у всех на устах.

Теперь же я думаю лишь о том, чем займусь в ближайшие двадцать часов. Лучше всего лечь и уснуть.

Вот уже неделю мне удается бегать каждый вечер. Погода ко мне благоволит. Ноги привыкают. Я изнуряю себя больше, чем следует, но с той первой ночи меня ни разу не тошнило. Мой организм восстанавливается. Особенно радует, что после изматывающей пробежки, выхолащивающей из сознания все, что накопилось в нем за день, мне удается заснуть. Конечно, без записей в тетради я пока еще обходиться не могу, но бег помогает. Он придает мне силы или, точнее сказать, их отнимает. Впрочем, это неважно. Я знаю, что возвела бег в ранг панацеи, но это – одно из немногих средств, на которые я могу
Страница 21 из 24

рассчитывать.

Физические нагрузки, тетради, ненависть. Это то, что не дает мне погибнуть.

В городке я теперь хорошо ориентируюсь. Мимоходом примечаю все, специально ни на что не обращая внимания. Запоминаю звуки, естественные для того или иного места. Знаю, где как должно быть, как не должно. Знаю, где тротуары неровные, где корни рассерженных деревьев вздыбили асфальт. Знаю, чего ожидать от темного времени суток, когда я бегаю. Каждый вечер выхожу на пробежку в один и тот же час, но одним и тем же маршрутом никогда не бегаю. Если придется, домой могу добраться фактически из любой точки городка. Спокойствия я не ощущаю. Вряд ли когда-нибудь я буду чувствовать себя спокойно вне стен дома, но я готова к любому развитию событий, поэтому ощущаю себя увереннее, чем в прошлый раз, и это самое большее, на что я могу рассчитывать.

Последние шесть вечеров я умышленно избегала желтого дома в Коринфском проезде. Того самого, где постоянно открыт гараж. Я пробегаю мимо той улицы каждый вечер и на повороте непременно разок гляну в сторону дома – не могу устоять перед соблазном. По тому, как падает свет, я определяю, открыт гараж или нет, и ни разу не была разочарована. Гараж открыт в любое, даже самое позднее время. Я всегда пытаюсь представить, что бы сказал Джош Беннетт, если б я снова появилась там. Не думаю, что он продемонстрировал бы красноречие, но мне все равно интересно. Сказал бы он что-нибудь вообще? Проигнорировал бы меня, продолжая работать, будто меня вовсе там нет? Велел бы уйти? Предложил бы остаться? Ну нет, это вряд ли. Джош Беннетт никому не предлагает остаться. В голове моей роятся десятки вариантов, но какой из них близок к истине, затрудняюсь сказать. Потом на одно лишь мгновение я теряю сосредоточенность. Перестаю думать о том, что сказал бы мне он, и начинаю размышлять, что сказала бы ему я. В этот момент я убыстряю бег и уношусь в противоположном направлении от Коринфского проезда и своих нелепых губительных мыслей.

В дом Марго я возвращаюсь в 21.25 и первым делом иду в душ, где болтаю сама с собой – сто лет так много не говорила. Бояться нечего: в доме я одна, шумит вода. Я напоминаю себе о том, как усложнится моя жизнь, если я на людях открою рот, и потому пытаюсь выговориться сейчас. Говорю Итану Холлу, что он чмо, и при этом представляю, как даю ему в морду. Или вилкой в глаз заезжаю, что тоже соблазнительно. Мисс Дженнингс объясняю, что, в противовес бытующему мнению, Бах был не более плодовит, чем Телеман; просто его лучше помнят. Дрю говорю, какие из его «клеящих» фраз наиболее эффективны и кого, на мой взгляд, ему следует клеить вместо меня. Папе говорю, что он по-прежнему может звать меня Милли, ибо, хоть это и дурацкое прозвище, раз оно ему нравится, я тоже счастлива, насколько это возможно. Я благодарю своих психотерапевтов, но добавляю, что, к сожалению, любые их слова или действия, направленные на то, чтобы я заговорила, бесполезны. Я говорю до тех пор, пока вода не холоднеет и мой голос не хрипнет от болтовни. Надеюсь, это поможет мне держать рот на замке. За 452 дня я не сказала ни слова ни одной живой душе. Я исписываю свои три с половиной страницы, прячу тетрадь и залезаю в постель, зная, что сегодня чуть не сорвалась – на 453-й день едва не нарушила свой обет молчания.

Мне довольно успешно удается избегать встреч с Джошем в школе. Я вижу его только на пятом уроке, на уроке труда, где ничего, кроме унижения, не испытываю, поскольку я одна из всего класса с древесиной и инструментами на «вы». Хорошо хоть молоток могу отличить, да и это еще вопрос. На днях один парень из класса, Эррол, попросил подать ему молоток, я подала, а он посмотрел на меня как на идиотку. По-видимому, есть четыре сотни разных молотков, а я подала не тот, что ему был нужен. Теперь с подобными просьбами ко мне больше не обращаются.

Можно было бы попытаться отказаться от факультатива по труду, но я решила не связываться с методистом. Тем более что труд – меньшее из зол в сравнении с риторикой и музыкой. Риторика еще куда ни шло, поскольку мистер Трент сказал мне, что я могу зарабатывать оценки, занимаясь подборкой информационно-справочного материала. К тому же класс риторики посещает убойно-сексапильный Дрю. Он забавный, а мне нужны развлечения. И, если уж быть предельно честной с самой собой, чего я обычно стараюсь не делать, я знала с самого первого дня в этой школе, что мне необходимо любой ценой свалить из класса музыки. Этот класс – линия разлома, проходящая прямо под поверхностью моей неустойчивой психики. Я предпочла бы уклониться от его посещения. А я умею уклоняться.

К тому же выполнение обязанностей помощника учителя на пятом уроке мисс Макаллистер оказалось занятием куда более интересным, чем я ожидала. Это все равно что смотреть школьный аналог «Старшего брата». Я невольно подслушиваю чужие разговоры, наблюдаю за развитием отношений, и меня это ничуть не напрягает. В числе участников шоу Дрю и Джош, пошляк Итан, недоносок Кевин Леонард и задиристая девица по имени Тьерни Лоуэлл, которая постоянно спорит с Дрю. Не думаю, что она – моя большая поклонница. Открыто она мне этого не заявляет, но глазами мечет в меня громы и молнии, как будто я все свободное время душу щенков. Из чего я и сделала вывод.

Уроки труда, в принципе, тоже не катастрофа, хоть там я почти всегда чувствую себя никчемной и безрукой. Никто меня не достает, мистер Тернер ничего от меня не требует. Джош там своего рода бог. По-хозяйски расхаживает по мастерской, будто своими руками ее построил. Для него там следовало бы установить персональный телефон, потому что каждый раз, когда раздается телефонный звонок, происходит следующее: Тернер отвечает, Тернер подзывает Джоша, Джош уходит. Его часто отправляют по всяким делам. Полки нужно прибить? Зовите Джоша Беннетта. Выдвижные ящики плохо открываются? Обращайтесь к Джошу. Нужен изысканный столовый гарнитур по индивидуальному заказу? Ваш человек – Джош Беннетт.

Только не просите его говорить. Мне он в школе ни слова не сказал с того дня, когда заявил, что не собирался прогонять меня со своей парты. Ах-ах, какое великодушие. Я, разумеется, с ним не разговариваю.

Глава 13

Джош

В воскресенье минут десять двенадцатого заявляется Дрю. Входит без стука, как к себе домой: я забыл запереть дверь, когда забирал с улицы газету. Надо бы отказаться от доставки этой дурацкой газеты. Я ее не читаю. Это еще одно напоминание о том, что здесь жил мой дед. Я пытался приучить его читать газету с интернет-сайта, но он ни в какую. Говорил, что ему приятно держать газету в руках, нравится ее запах. А я терпеть не могу брать в руки газету, и запах ее мне нравится еще меньше. Я отметил про себя, что сегодня же позвоню на почту и отменю доставку. Не хочу больше видеть газеты на своей подъездной аллее.

– Что стряслось? – любопытствую я, пока он располагается в моем доме.

– Сара. Дом. Девчонки. Слишком много. – Тяжело вздохнув, он валится на диван и устремляет взгляд в потолок.

– Вот уж никогда не думал, что для тебя существует такое понятие, как «слишком много девчонок».

– В отношении подружек Сары я делаю исключение.

– Ты никогда не делаешь исключений.

– Ну да, ты прав. Но тут приходится.

Я его не осуждаю. Подружки Сары те еще стервы.
Страница 22 из 24

Смотреть на них приятно, но они все это знают, что умаляет их привлекательность. В них есть все то, чего я терпеть не могу в девчонках, и Сара становится такой же, как они. Полагаю, мне повезло, что я их пугаю, потому что, раз попробовав флиртовать со мной, они обычно понимают, что не добьются от меня желаемой реакции, и больше не лезут.

– Ты как минимум трех из них оприходовал. Наконец-то усвоил свой урок?

– Думаю, это они усвоили. Плюс, Сара топнула ногой, сказав, чтобы с ее подругами я ни-ни. Строго запрещено.

– Она что, и впрямь думает, что ты ее послушаешь?

– Она топнула ногой на них. Им со мной строго запрещено.

– Бедненькие они бедненькие.

– Не издевайся. Так и есть. Я для них как этап взросления.

– А сюда зачем пришел? – спрашиваю я.

– Тебе пожаловаться. Дома находиться не могу. Такое ощущение, что с каждой секундой уровень тестостерона у меня падает.

– Понятно. И все же зачем ты здесь? – Обычно, если Дрю нужно смыться из дома, он идет не ко мне. Так было несколько лет назад, но с тех пор… Думаю, это как-то связано с моей игрек-хромосомой.

– Больше некуда податься.

– Взял бы бутылку. Пошел бы мириться.

– Я туда один ни ногой. А то, боюсь, потом даже трупа моего не найдут.

– Так сразу и сдался? – Есть толпа девчонок, за которыми он мог бы ухлестывать. Почему он выбрал эту, не понимаю.

– Нет. Но надо изменить тактику. Есть идеи?

Идей у меня нет, а если б и были, я не стал бы ему помогать. Вот вопросы у меня есть, и с каждым днем, похоже, их становится все больше.

– Почему она не разговаривает?

– Никто не знает. Я бомбардировал ее своими коронными фразами, и, судя по тому, как она смотрела на меня, английский она прекрасно понимает. Наверно, голосовых связок нет.

Я точно знаю, что это не так. Она смеялась, когда была здесь, – во весь голос. Я проверил. При отсутствии голосовых связок подобный звук не произвести – значит, голосовые связки у нее есть. Не исключено, конечно, что это все же какой-то физический порок. Я ни черта в этом не смыслю, но что-то мне подсказывает, что анатомия здесь ни при чем, и это еще больше разжигает мое любопытство. Что может заставить человека отказаться от речевого общения? А она вообще когда-нибудь разговаривала? Может, она в жизни слова не произнесла. Трудно сказать. Но я знаю, что она наблюдает, следит за всем постоянно, даже когда не смотрит. Ничто не ускользает от ее внимания. Меня могло бы это испугать, если б я сам не был таким. Интересно, замечает она что-то, чего не вижу я? Сама она мне не ответит на этот вопрос. Впрочем, я тоже спрашивать не стану.

– Она вроде как не в твоем вкусе, – говорю я. За редким исключением, Дрю тянется к бессодержательным милашкам, пользующимся популярностью в школе. В том, что касается девчонок, Дрю идет по пути наименьшего сопротивления, и, к счастью для него, этот путь помогает ему завоевать сердце почти любой девчонки в школе. Не помню, чтобы кто-то дал ему от ворот поворот, хотя всем известна его репутация, и сам он пальцем не пошевелит, чтобы ее изменить. Он никогда не изображал любовь, не делал вид, что испытывает чувства к той или иной девчонке, чтобы заманить ее в постель. Ему это не надо. Они идут за ним без всяких уговоров. Сами на него вешаются.

Почти каждая надеется, что именно с ней он останется навсегда, но этого не случается. Казалось бы, ну хоть одна должна публично призвать его к ответу. Попытаться заставить взять на себя ответственность, связать обещанием. Нет, ни одной из них это и в голову не придет, потому что они знают, что в конечном итоге Дрю поступит так, как поступает всегда. К тому же почти все они понимают, что, пожалуй, не стоит пытаться «переделать» этого засранца.

И его трудно осуждать, как бы я этого ни хотел, ведь он ничего не отрицает, не оправдывается, не отнекивается. Он такой, какой есть. Другого нет и не будет. Я не смог бы так, как он, и вовсе не потому, что меня это не привлекает. Я покривил бы душой, если б сказал, что не думаю о подобном, но для меня это слишком большая ответственность. От девчонок исходит слишком много эмоций, а я не умею от них заслоняться. Дрю все эти эмоции не задевают. Слезы, оскорбления, горькие слова – все это его не волнует. А у меня своих проблем хватает, и мне совершенно не хочется забивать голову чужими эмоциями. Свои я давно запер на замок, и будь я проклят, если стану возиться с чужими.

– Она – девчонка. Привлекательная. Что еще нужно? – просто отвечает Дрю.

– По-моему, она тебя ненавидит. – По-моему, она всех ненавидит, но я не собираюсь сообщать ему об этом. Я искренне пытаюсь понять, зачем он тратит на нее время. Это не в его характере. По идее, он должен был давно бросить эту затею.

– Ну да, это вызов моим способностям.

– Вот именно. Только ты ведь не привык прилагать усилия. Это идет вразрез с твоей личной философией.

– Ты прав, но, может быть, я тоже вступаю в этап взросления. Пытаюсь усовершенствовать себя как личность.

Я подавил смешок или, может быть, рвотный позыв – сам не знаю.

– Твое недоверие оскорбительно. К тому же не у каждого из нас в заднем кармане припрятана надежная карта, которую можно разыгрывать, не прилагая усилий, не соблюдая каких-то условий. – Он многозначительно смотрит на меня. Я не спорю. Нет смысла изображать из себя праведника, если мне и впрямь не нужно беспокоиться о том, как бы заманить в постель какую-нибудь девчонку.

У меня есть Ли. Правда, теперь она в колледже, и мы с ней видимся реже, чем раньше, но так даже проще. Она учится в двух часах езды отсюда и навещает меня каждый раз, когда приезжает домой на праздники и выходные. Потом снова уезжает. Она не говорит, что любит меня. Не спрашивает, люблю ли ее я. Я – не люблю и никогда не полюблю. У нас ни к чему не обязывающие отношения, без страстей и прочего: попользовались друг другом и разошлись по домам. Меня это вполне устраивает. Но даже не будь у меня Ли, вряд ли я так страдал бы от отчаяния, чтобы опуститься до уровня Дрю. Секс я люблю, но, зная свой характер, уверен, что, переспав с девчонкой, чувствовал бы себя сволочью и из чувства вины встречался бы с ней много месяцев.

– Не тебе меня судить. Вообще-то, раз уж я решил заняться самоусовершенствованием, попробую побороть свой страх перед тем, что с меня живьем сдерут кожу, и отправлюсь к ней прямо сейчас. – Дрю вскочил с дивана и зашагал к выходу.

– Удачи, – вдогонку бросаю ему я, причем говорю совершенно неискренне.

До вечера я только и занимался тем, что пытался не делать то, что должен был сделать. Наконец снял трубку, позвонил на почту и отменил доставку газеты, – до последнего не был уверен, что действительно сделаю это. Потом решил, что заодно уж надо позвонить и в хоспис, сказать, чтоб забрали больничную койку, которую привезли для деда два месяца назад. Его нет всего две недели, а кажется, что целую вечность. Если б не нужно было столько звонить по его делам, я бы подумал, что его здесь вообще никогда не было.

Положив трубку после разговора с хосписом, я уставился на телефон, подумывая о том, чтобы позвонить деду. Собирался позвонить ему вчера, и позавчера, и днем раньше. Но так и не собрался. Я говорил с ним на прошлой неделе – одно расстройство. Он стал в сто раз хуже с тех пор, как его забрали отсюда. Ни черта не соображает. Разум его затуманен
Страница 23 из 24

оксикодоном, морфином и прочими болеутоляющими средствами, которыми его накачивают, чтобы облегчить состояние. Разговаривать с ним бесполезно, будто это и не он вовсе. На том конце телефонной линии – просто тело, рассудка уже нет. Я почти слышу, как его мозг шевелится, пытаясь осмыслить мои слова. Он их не понимает, его это раздражает, и его растерянность разрывает мое сердце, хотя, казалось бы, оно уже разодрано в клочки. И все же порой эгоизм во мне побеждает, и я звоню деду. Ради самого себя. И говорю с ним. Рассказываю ему то, что не сказал бы ни одной живой душе, ибо я знаю, что, когда повешу трубку, он не вспомнит ни слова, будто я вообще ничего ему не говорил.

Даже наш последний нормальный разговор, состоявшийся в субботу вечером, перед тем как мой двоюродный дедушка с женой приехали за ним, он вел, находясь под воздействием сильнодействующих наркотических препаратов. Он позвал меня, чтобы дать мне совет, в котором, как он думал, я все еще нуждаюсь. Велел мне сесть на диван, сам сел напротив, в глубокое мягкое кресло, как бывало на протяжении многих лет, когда он делился со мной своей мудростью, считая, что на данном этапе жизни мне это знать необходимо. Обычно я пропускал его слова мимо ушей, не думал, что мудрость его пригодится. В тот вечер я сидел и слушал. Слушал внимательно. Готов был выслушать все, что дед сочтет необходимым. С жадностью внимал словам, которые он хотел мне сказать, пусть даже эти слова шли из затуманенного наркотиками сознания.

В тот вечер он многое мне рассказал, и я помню все. Он говорил о женщинах и непростительных вещах, о качелях и домах из красного кирпича, о воспоминаниях, которых еще нет.

В шесть часов я должен быть на ужине у Дрю, а это значит, что мне нужно принять душ и найти что-то приличное из одежды. Мама Дрю любит, чтобы в воскресенье к ужину все выходили нарядными. Это ни в коем случае не прием, но, по словам миссис Лейтон, нарядная одежда создает особенную атмосферу. Я пытался увиливать от ее воскресных ужинов, но она не позволила. Правда, последние три раза я пропустил. В принципе, меня эти ужины не напрягают. Обычно там довольно интересно. И поесть можно по-человечески, а это значит, что хотя бы на один день я избавлен от готовки. И Дрю в присутствии родных ведет себя не как чмо. Просто, когда я прихожу туда, у меня всегда возникает такое чувство, будто я попал в одну из серий «Улицы Сезам», торчу в картинке в верхнем углу телеэкрана, а все поют, что я здесь лишний. Нормальная жизнь нормальной семьи, но мне это остро напоминает во всех подробностях, насколько моя собственная жизнь ненормальная. У меня много причин не пойти на ужин, и я мог бы перебирать их, стоя здесь, целый день, но я знаю, что не буду увиливать, поэтому, смирившись, вытащил из шкафа приличную одежду и залез в душ.

Глава 14

Настя

Кисть и запястье человека состоят из двадцати семи костей. У меня были сломаны двадцать две. То есть моя рука – это своего рода чудо. В ней полно пластинок и винтиков, и даже после нескольких операций вид у нее немного странный. Но она функционирует лучше, чем ожидалось. Не сказать что ею вообще ничего нельзя делать. Просто она не может делать то единственное, что мне хочется. То, что определяет мою сущность.

Со сверстниками я никогда особо не тусовалась даже раньше. После школы ходила в фонотеку или занималась музыкой, по субботам музицировала на свадьбах. Во время свадебного сезона, бывало, в день я выступала на трех свадьбах. Выскакивала из одной церкви, садилась в машину, в которой меня ждала мама, и мчалась в другую. Иногда чуть с ума не сходила от всей этой круговерти, у меня редко выдавались свободные выходные, но деньги были офигенные, затраты времени минимальные, и трудностей я не испытывала.

Обычно организаторы свадеб и невесты оригинальностью не блистали. В моем репертуаре было пять произведений, которые я чередовала, – традиционные вещи, что можно услышать на любой свадьбе. Я считала нормальным, что могла бы сыграть их с закрытыми глазами, даже во сне. У меня было три концертных платья, которые я тоже чередовала, как музыкальные произведения, – все строгие, девчачьи, разной степени торжественности, как и сами свадьбы. Интересно, как бы отреагировали мои слушатели, если бы я явилась на концерт в одном из своих нынешних нарядов?

Если я не играла на свадьбах, то выступала в дорогих торговых центрах и ресторанах. На первых порах я для всех была милой маленькой диковинкой. Всеобщей любимицей. Наверно, многие даже имени моего не знали, называли просто Брайтонской пианисткой, и меня это не смущало: ведь я и была пианисткой. К тому времени, когда я повзрослела, меня уже привыкли видеть на различных мероприятиях, но на раннем этапе моей исполнительской карьеры – я начала выступать лет с восьми – смотрели с изумлением. Я носила воздушные платья с рюшками и оборками, волосы всегда были убраны назад и перевязаны лентой под цвет платья. Я улыбалась и играла Баха, Моцарта или еще какое-нибудь «популярное» произведение, которое меня просили исполнить. В городе все меня знали, каждое мое выступление встречали громом аплодисментов, где бы я ни появилась, со мной все всегда тепло здоровались. И я упивалась своей славой.

К тому времени, когда я была вынуждена прекратить выступления, у меня уже было отложено немало денег. Я копила на летние курсы в нью-йоркской консерватории, о которых мечтала три года. И вот наконец мне пятнадцать; можно подавать заявление о приеме. Родители сказали, что я должна заработать деньги на учебу, но это была шутка, потому что под работой подразумевалась игра на фортепиано, а игру на фортепиано работой я не считала. День мой был расписан по минутам: школа, музыкальные занятия, концерты. На тусовки времени не оставалось, но это была ничтожная жертва. А если честно, то и вовсе никакая не жертва. На вечеринки я не ходила, на автомобиле не каталась – слишком мала еще была, чтобы садиться за руль. Мне нравился Ник Керриган, но мы обычно просто смотрели друг на друга, а чаще – отводили взгляды.

У меня не было таких подружек, с которыми можно ходить по магазинам, к тому же почти всю одежду мне покупала мама. Даже в пятнадцать я выглядела моложе своих лет. Одевалась «с изысканностью» учеников воскресной школы. Две-три подружки, с которыми я общалась, были такие же, как я. Все свободное время мы музицировали, потому что были одержимы музыкой. Пианистки. Скрипачки. Флейтистки. И это было в порядке вещей. В школе я училась не блестяще, популярностью особой не пользовалась, как раз наоборот, но не расстраивалась. Лучше уж так, чем быть нормальной. Я никогда не стремилась быть нормальной – всегда хотела быть экстраординарной.

У нормальных людей были друзья. У меня была музыка. Я не чувствовала себя в чем-то обделенной.

Сегодня в моей жизни сплошные минусы. Меня преследует музыка, музыка, которую я слышу, но исполнить уже никогда не смогу. Мелодии насмехаются надо мной, дразнят меня одним своим существованием.

У меня по-прежнему есть деньги, что я накопила на учебу в консерватории. Больше, чем стоит стажировка, но по назначению мне так и не пришлось их потратить. То лето я провела в больницах – лечилась, делала физиотерапию, училась брать монеты со стола, беседовала с
Страница 24 из 24

психотерапевтами, объяснявшими мне, почему меня испепеляет гнев.

Сейчас рука восстановилась, более-менее. Если попытаться, я могла бы и на пианино что-нибудь сбацать, но не так, как раньше, не так, как надо. Музыка должна плавно струиться, чтоб нельзя было сказать, где кончается одна нота и начинается другая. Музыка должна быть грациозной, а в моей руке грациозности не осталось. Там металлические винты, поврежденные нервы и сломанные косточки, а грациозности нет.

Сегодня воскресенье, меня нигде не ждут. По воскресеньям я на свадьбах не выступала, но утром обычно играла в лютеранской церкви, если нужно было заменить музыканта. Я не была религиозна, просто оказывала услугу одной из маминых подруг. Послеобеденные часы, как правило, проводила за роялем на верхнем этаже торгового центра, рядом с магазином «Нордстром». А уже вечером играла настоящую музыку. И иногда делала школьное домашнее задание.

Теперь, кроме домашнего задания, других дел у меня практически нет, поэтому, как это ни удивительно, я его выполняю. Правда, как и раньше, не блестяще.

Марго после обеда торчит у бассейна, потом собирается на работу. Мне загорать нежелательно: большие дозы солнечных лучей вредны для моей полупрозрачной кожи, да и не люблю я лежать без дела пузом кверху. Время от времени я обмазываюсь солнцезащитным кремом, заплетаю волосы и плаваю до опупения, пока руки-ноги не отваливаются. Я не могу бегать в послеполуденный зной, и плавание – вполне приемлемая альтернатива.

Я делаю всего лишь двадцать пятый круг и вдруг, подняв голову из воды, вижу у бортика бассейна Марго, а рядом с ней – Дрю Лейтона с неизменной самодовольной улыбкой на лице. На мгновение я оторопела – как он узнал, где я живу? – но потом вспомнила, что Дрю заезжал за мной на прошлой неделе, когда я согласилась пойти с ним на ту злополучную вечеринку.

Я смотрю на себя сквозь толщу воды и понимаю, что в ближайшее время мне из бассейна не улизнуть. Вылезти из воды не могу: не буду же я стоять перед ним мокрая и почти нагая. Да, в школу я хожу полуголая, но полуголая и почти нагая – это две разные вещи, и я не намерена демонстрировать ему эту разницу, щеголяя перед ним в бикини. И так плохо, что я без макияжа, но тут уж ничего не поделаешь, придется смириться. Я хватаю с бортика свои темные очки и отплываю от него как можно дальше.

– Я – Настина тетя, – представляется Марго гостю. – А вы, полагаю, знакомы друг с другом. – Она многозначительно улыбается, поворачиваясь в мою сторону. С тех пор, как я пошла здесь в школу, Марго не устает твердить мне, чтобы я завела друзей и общалась с ними не только на занятиях, и, очевидно, приход Дрю взволновал ее донельзя. Дрю пускает в ход все свое юношеское обаяние, которое, я уверена, помогло ему завоевать симпатии многих подозрительных мамаш. Но чтобы расположить к себе Марго, ему, пожалуй, нужно очень постараться. Она моложе тех мамаш, проницательна и привыкла, что с ней флиртуют. Его она, конечно, раскусила. Но ей очень хочется, чтобы я не была отшельницей, и это желание заглушает ее подозрительность. Она отходит, возвращается на свой шезлонг, снова берет в руки «Космополитан». Мы с Дрю остаемся вроде как наедине. Но меня не проведешь. Я знаю, что Марго прислушивается, ловит каждое слово.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/katya-milley/okean-bezmolviya-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

«Орео» (Oreo) – фирменное название популярного в США шоколадного печенья с кремовой начинкой. – Здесь и далее прим. перев.

2

Куботан – брелок для ключей в виде жесткого стержня 14 см в длину, 1,5 см – в ширину, используется как оружие самообороны. Разработан японским мастером боевых искусств Сокэ Куботой Такаюки (род. в 1934 г.).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.