Режим чтения
Скачать книгу

Падение Хаджибея. Утро Одессы (сборник) читать онлайн - Юрий Трусов

Падение Хаджибея. Утро Одессы (сборник)

Юрий Сергеевич Трусов

События романов цикла «Хаджибей» происходят в годы войны Российской империи против турецких захватчиков, когда народы Юга Украины боролись за освобождение Причерноморского края от многовекового ига султанской Турции. Герои романов – молодой запорожец Кондрат и его возлюбленная казачка Маринка.

Ю. Трусов показал характер сильных гордых казаков, их душевную твердость, вольнолюбие. Судьба бросает героев книги в степи, захваченные татарскими ордами, в чумацкий поход за солью, в старую греческую кофейню, в гарем, под стены каменного гнезда-крепости Хаджибей.

Юрий Трусов

Падение Хаджибея; Утро Одессы

Падение Хаджибея

Часть первая

Панский джура

Ясновельможный пан Тышевский в этот день так и не заглянул во флигелек усадьбы, где жили особо приглянувшиеся ему девки-крепачки. Не смог он побывать и на конюшнях, полюбоваться своими чистокровной английской породы лошадьми.

Сорокалетний вдовец, уже начавший тучнеть, он сохранил еще юношескую резвость в движениях. Он любил верховую езду и слыл пламенным обожателем женского пола. Ни одна смазливая девушка в панских маетках не могла избежать его назойливых домогательств, а из наиболее красивых холопок ясновельможный устроил у себя в усадьбе настоящий цветник, который ежедневно посещал. Но сегодня пану не до красоток и лошадей. Он все утро неотрывно смотрел из окна усадьбы на дорогу, пока из рощицы не выехало три всадника. Тышевский крякнул от радости. Он узнал в высоком всаднике своего главного джуру Семена Чухрая, месяц назад отправленного им в Петербург.

Как только копыта коней зацокали во дворе усадьбы, пан приказал гайдуку Юзефу позвать джуру. И тотчас в покоях появился высокий, тощий, как жердь, седоусый казак. На нем был запыленный зеленый кунтуш, широкие красные шаровары, заправленные в мягкие сапоги. Вошедший почтительно поклонился пану.

– Ну, каковы вести?

Чухрай, подбирая слова, рассказывал о своей поездке в Петербург и о том, как сдал молодого паныча на руки дядек пажеского пансиона, как доставил подарки пана его могущественным покровителям – фаворитам царицы. Доложил он и о продаже в столице панских лошадей, выложив из-за пазухи увесистый мешочек с червонцами.

Ясновельможный, придав холеному обрюзгшему лицу скучающе-презрительное выражение, внимательно слушал доклад своего джуры. Он жадно ловил каждое его слово, искоса посматривая на обветренное, иссеченное морщинами лицо. «Хорош у меня холоп, цены ему нет. Предан… С таким можно быть спокойным», – думал Тышевский. У ясновельможного были все основания так считать, и не из-за слепой доверчивости. Пан помнил, как Чухрай несколько лет тому назад, во время войны с турками, спас его от гибели. Спахи[1 - Турецкие кавалеристы. (Здесь и далее примем, авт.)] тогда смяли и обратили в бегство отряд, которым командовал Тышевский. Во время погони лошадь пала. И уже настигали его, спешенного, враги, сверкая кривыми клинками, как вдруг наперерез им, откуда ни возьмись, ударили с фланга казаки-запорожцы. Костлявый казак, обратив в бегство ближайших к пану преследователей, вынес с поля битвы дрожащего от страха Тышевского, вскинув поперек своего седла. Пан, познав смелость и могучую силу своего спасителя, хорошо отблагодарил его и предложил перейти к нему на службу джурой-телохранителем. Чухрай сначала наотрез отказался. Но пан узнал, что у Семена ордынцы угнали его жену Одарку и пообещал казаку выкупить ее из неволи. Тышевский имел торговые связи через барышников с турецкими сераскерами и татарскими ханами. Это обещание поработило Чухрая. Он стал верным панским джурой. Тышевский как бы завладел им полностью. И потянулись годы службы Чухрая у пана. Семен, от природы прямой и честный, не умел лукавить. А пан, узнав эту черту характера, доверял ему не только денежные и торговые дела, но и личную охрану своей особы. Единственное, от чего освободил пан Чухрая, – это от участия в репрессиях, экзекуциях, которым он подвергал холопов. Пан понял вольнолюбивую запорожскую душу своего слуги и не стал неволить его в таких делах.

Однако ясновельможный и от вольнолюбия своего джуры извлекал выгоду. Он рассчитывал, что непокорные сиромахи[2 - Так называли тогда беднейшую часть казачества.], зная медвежью силу Чухрая и считая его своим, не будут нападать на маетки Тышевского, где служит джурой их давнишний побратим. А ясновельможный испытывал сущее удовольствие держать в своих руках как бы конец невидимого аркана, которым он ловко затянул шею этого богатыря. Таким арканом у пана было обещание вызволить жену Семена из турецкого полона. Пан всерьез и не думал никогда выполнять это обещание. Он каждый год, после встреч с турецкими или татарскими барышниками, приезжавшими в его усадьбу по торговым делам, говорил Чухраю, что дал им поручение найти и выкупить Одарку. Семен верил ему, как подчас слепо верит каждый человек в самое заветное. И стоило Чухраю в чем-либо проявить неповиновение, пан начинал укоризненно вздыхать:

– Я же о твоей жинке заботу имею, а ты…

Эти слова сразу делали Семена покорным.

Пан Тышевский считал, что выгоднее быть всегда недовольным службой Семена. «Будет более справным… С холопами нужна строгость и строгость», – думал пан и потому сейчас, хотя Тышевский понимал, что Чухрай блестяще выполнил все его поручения, недовольно хмурил брови. Лишь когда Семен вытащил из-за пазухи увесистый мешочек с червонцами, ясновельможный не выдержал и прищелкнул языком. Его студенистые глаза блеснули. Он жадно схватил мешочек и, взвесив его, удовлетворенно улыбнулся. Но тут же пан спохватился и, вздохнув, произнес делано грустным тоном:

– Ох, плохие времена настали у нас… Дуже плохие…

– Что же так расстроило вас, ваша мосць? – спросил Семен.

– Плохо, – повторил, печально покачав рыжими локонами, Тышевский. После паузы он понизил голос до шепота: – Опять проклятые холопы бунтуют.

– Не разумею, ясновельможный пане…

– Так вот слушай… Как только ты отправился в Петербург, мне доложил Юзеф, что рыскает среди поселян моих беглый сиромаха-бунтарь с Ханщины. Я приказал его изловить и привести ко мне. Вижу, холоп молодой, сильный, и пожелал я ему милость оказать… Чтобы зря байдыки не бил, в крепаки[3 - Крепостные крестьяне (укр.).] к себе записать… И землицей хотел пожаловать, и хатой, и оженить. Но как только повелел я холопу оселедец сбрить, так он… – Тышевский побагровел и повысил голос. – Он, хамово отродье, бунт поднял. Тогда я его – в железо! Теперь он у меня, что зверь хищный, уже вторую неделю кайданами гремит в подвале. До чего ж упрям холоп проклятый!.. Вот и поручаю я тебе, Семен, этого пса сломить. – Он впился взглядом в лицо джуры. – Сможешь мою волю выполнить?

Чухрай смело посмотрел в глаза пана:

– Он ведь вольный, ваша мосць…

– Вольный?! – Пан хрипло захохотал. – Вольный… Да он беглый, с Ханщины. – Тышевский вдруг оборвал смех и сказал строго: – Так вот как ты мою волю чтишь! А я, Семен, о жинке твоей пекусь. Недавно снова приказал ее из неволи выкупить. – Пан закатил глаза, как бы ожидая от своего джуры изъявления благодарности. Но вместо этого Чухрай нахмурил щетинистые брови и, понизив голос, как
Страница 2 из 22

бы сдерживая душевную боль и гнев, проговорил:

– Пошто вы меня, пане, пятый год, как дитя малое, маните? А Одарка моя в полоне гибнет… Ой, дурите вы меня, дурите…

Тышевский поморщился: что-что, а он не ожидал такого оборота. Не привыкший прощать малейшей непочтительности к своей особе, он сейчас не обратил внимания на дерзкие слова джуры. Пан не хотел обострять с ним отношения. Семен как никогда был ему нужен. У Тышевского ледяные мурашки побежали по спине от мысли, что этот силач вдруг поднимет бунт. Надо успокоить его во что бы то ни стало! Сделав над собой усилие, сказал:

– Бог с тобой, Семен! Клянусь непорочной девой Марией, ты ошибаешься. Я снова просил купцов передать паше Хаджибейскому нашу просьбу – узнать о твоей Одарке. Только сам знаешь, как трудно вести переговоры с неверными. Подожди еще, Семен… А если ждать тебе надоело, только скажи, я тебя на красуне пышной оженю…

– Пусть вельможный пан не беспокоится. Мне, кроме Одарки, никого не треба. Да только надоело мне посулы слушать. Поки солнце взойдет, роса очи выест…

– Недолго, Семен, ждать теперь… Верь мне, – затараторил Тышевский. – Верь мне, скоро увидишь свою Одарку. Я друг тебе, Семен… Вот хотел тебе доброго коня подарить, да его, как на грех, видно, дружки бунтаря, что в кайданах у меня сидит, свели… Найдешь коня – твой конь!

Чухрай исподлобья как-то странно глянул на пана и вдруг хитро усмехнулся в седые усы.

– Смотри, пан, слово дороже денег… Найду коня – мой будет! Так?

– Твой, Семен, твой, – поспешил заверить его пан Тышевский. – Лишь бунтаря мне укроти.

– Добре, – усмехнулся Семен. – Только глянуть мне на него надобно.

Пан на миг задумался. Ему показалось подозрительным такое быстрое согласие джуры. Он внимательно посмотрел на Семена. «Глаза блестят… Наконец-то пробудил я в этом хаме жадность», – подумал Тышевский.

И сказал равнодушно:

– Что ж… Взгляни на бунтаря. Юзеф проводит тебя к нему…

Узник

Утром, как всегда в это время, железная дверь подвальной каморы, лязгнув щеколдой, отворилась. Зажимая носы от прелого смрадного духа, в подвал вошли два гайдука.

– А ну, покажь, Юзеф, кого пан Тышевский сюда поселил, – сказал один из них, высокий, словно колодезный журавль. Он согнулся почти пополам, чтобы не задеть головой низкий свод каморы. Другой гайдук, тщедушный человечек, услужливо освещал ему дорогу смоляным факелом.

– Вот сюда! Сюда смотрите, пан Чухрай. Злодей прикован в этом углу, – пропищал тщедушный тонким голоском, направляя чадящее пламя в сторону заплесневелого выступа стены.

Красноватый неровный свет факела упал на ворох грязной соломы. Здесь неподвижно распластался человек. Он лежал лицом к стене. В его давно не чесанных светлых волосах запуталась солома. Сукно синего запорожского жупана расползлось, обнажив широкие голые плечи, покрытые ссадинами. Мускулистую шею узника плотно охватывал железный ошейник, крепким замком соединенный с цепью, вмурованной в стену.

– Из казаков?

– Точно так. Из тех гультяев, что утекли за Тилигул, на Ханщину. Поначалу пан Тышевский хотел его у себя оставить, оженить, хату дать. Но злодей, когда пан приказал ему оселедец казачий остричь, взбунтовался. Пана обидными словами при всех поносить стал. Пять хлопцев с ним еле управились. Ни уговоры, ни батоги, ни железо каленое не помогли… Да, упрям холоп! Намаялись мы с ним крепко. Но и пан наш, сами знаете, какой… «Я, – сказал, – это хамово отродье мигом усмирю… Посидит на цепи – будет мне ноги лизать…» И посадил. Вот уже месяц, как злодей сидит здесь. Да только думаю, пан Чухрай, толку из этого не будет. Уж больно свиреп он, ровно зверь какой. Вы к нему близко и не подходите. Опасно, – закончил свой рассказ Юзеф.

Чухрай подошел вплотную к узнику, желая получше его рассмотреть. Предупреждение Юзефа было напрасным. Заключенный по-прежнему, словно мертвый, лежал в той же позе. И даже не шелохнулся, только глухо застонал.

– Обомлел он, видно, от духоты подвальной, – сказал высокий гайдук и, присев на корточки, начал тормошить казака, пока тот не очнулся. Наконец, пробудившись от тяжелого сна, узник приподнялся на своем ложе. Пламя факела осветило черты очень молодого лица, на котором страдания уже успели отложить первые морщины. На гайдуков взглянули с вызовом чуть раскосые, цвета дубовой коры глаза, под которыми темнели синяки – следы борьбы с панскими холопами.

«Отчаянный хлопец! Такой не попросит пощады не только у пана нашего, но и у самого черта», – подумал про него Чухрай.

– Как зовут тебя, бедолага? – строго спросил, хмуря седые брови.

Глаза заключенного сверкнули гневным презрением.

– Спроси об этом у своего хозяина, панский холуй!

– Вот видите, пан Чухрай, сколь злобен этот пес. А самого благодетеля нашего он еще и похуже лает… Вы у него ни одного слова не добьетесь хорошего. Лучше бы меня спросили. Зовут его Кондраткой Хурделицей, – прошипел Юзеф.

Нахмуренные брови Чухрая удивленно взметнулись вверх. Не обращая внимания на оскорбительные слова узника, он снова задал ему вопрос:

– Не Ивана ли Хурделицы сын? Ответствуй, хлопче… Ответствуй.

В грубом голосе старого гайдука прозвучали задушевные нотки. Заключенный гордо поднял голову, так что цепь звякнула на его ошейнике.

– Ивана сын, что панов бил…

Серые глаза Чухрая заблестели.

– Знал я батьку твоего. На Сечи вместе казаковали… А ты схож на отца своего. Ой, больно схож! И на вид, и нравом.

Чухрай задумался. Потом взял факел из рук Юзефа и приказал ему:

– Поди принеси сюда кайданы ручные, да покрепче которые. Видишь, каков он…

И когда Юзеф вышел из подвала, старый гайдук вдруг крепко обнял и троекратно поцеловал Хурделицу.

– Я, Кондратка, с отцом твоим дружбу вел. А пану Тышевскому жизнь на войне спасал не однажды. Сие и привело меня к нему. Доверяет мне пан. Джурой своим главным держит. Да опостылела мне жизнь в хоромах этих. Давно я за Тилигул бежать собираюсь. Видно, час пробил. Душно мне тут на панских хлебах, как тебе на цепи в каземате. Понял? Так вот, сегодня ночью… жди…

Но раздался шум шагов, и в подвал вошел Юзеф. Чухрай взял у гайдука кандалы, подошел к Кондрату вплотную и закричал на него:

– Давай руки, сучий сын!

Узник яростно сопротивлялся. Но потом, ослабев под натиском двух гайдуков, дал одеть на руки оковы.

Когда Чухрай и Юзеф ушли, заключенный заметался на своей цепи. Тысяча мыслей волновала его. То ему казалось, что желаемое освобождение уже близко, то появлялось сомнение в искренности Чухрая. И Хурделица начал подозревать, что его обманули панские слуги, чтобы надежнее заковать в цепи. «Неужели Чухрай, как Иуда, целовал меня? – думал заключенный. – Нет, он не похож на предателя!»

Порой Кондрат спрашивал себя, не приснилось ли ему все это, не сходит ли он с ума. Толстые стены подвала не пропускали ни луча света, ни звука. Измученный этой ничем не нарушаемой тишиной и бесконечным ожиданием, узник упал на солому и забылся в тяжелом сне.

Ночью

Разбудил его скрип открываемой двери. Осветив мрак фонарем, в подвал, тяжело дыша, вошел Чухрай. Он бросил на пол большой тюк и снял кандалы с рук Кондрата. Вынув из кармана широких шаровар ломик, старый гайдук сунул конец его в стальную дужку замка, соединявшего ошейник
Страница 3 из 22

узника с цепью, вмурованной в стену. Руки сильно надавили на другой конец ломика, и стальная дужка с треском разломилась на две половинки. Гирька сорванного замка с жалобным звоном покатилась по каменным плитам подвала. Теперь Хурделица был свободен от цепей и оков. Правда, шею Кондрата еще охватывал железный ошейник, но его нечем было расклепать. Да и недосуг заниматься этим – надо торопиться. Чухрай сорвал истлевшие лохмотья с плеч Кондрата, развернул свой тюк. В нем оказались казачий жупан, шаровары, сапоги, шапка, пояс, два пистолета и сабля.

– Скорей! Скорей, друже, – торопил Чухрай Хурделицу, помогая ему одеваться.

Через минуту они уже были на подвальной лестнице. На ступенях Кондрат споткнулся о чье-то тело.

– Часовой. Чтоб тебя вызволить, пришлось его пристукнуть, – пояснил Чухрай.

Когда освобожденный узник вышел из подземелья на свежий ночной воздух, он зашатался и, не поддержи его Чухрай, рухнул бы на землю.

– Отвык в каземате от вольного духа. Шатает меня, словно пьяного, – прошептал Кондрат. Однако он нашел в себе силы выйти за ворота панской усадьбы и добраться до дерева, где были привязаны четыре невысокие татарские лошади.

– На каждого из нас по два коня. По-татарски скакать будем – без остановки. Как одна лошадь устанет – на другую сядем, чтоб погоню упередить, – сказал Чухрай.

Беглецы сели в седла и пустили рысью коней.

Прохладный ветер запел в ушах Хурделицы. Рядом скакал Чухрай. Кондрат видел, как у него от быстрой езды распушились длинные седые усы.

«Любит, видать, старый казачью волюшку», – усмехнулся про себя Хурделица. Теперь молодой казак поверил в свое счастье. Только железный ошейник напоминал ему о долгих днях мучительной неволи.

«Нет ничего на свете дороже свободы. Никогда, никогда живым не дамся в полон», – подумал Кондрат и невольно положил ладонь на рукоятку сабли.

Хотя опасность еще не миновала и погоня угрожала беглецам, на сердце у Кондрата было так легко и радостно, что он вдруг залился раскатистым смехом.

– Ты чего смеешься? – удивился Чухрай. Он посмотрел на молодого казака и затем, разгладив широкие усы, тоже захохотал.

– Разумею тебя, хлопец. Ох, добре разумею!.. Когда я с турецкой каторги утек, то тоже так смеялся…

Два дня и две ночи мчались они к тилигульским степям, делая лишь короткие остановки в пустынных местах, чтобы напоить и накормить измученных лошадей. Их не могли остановить ни беспощадный зной в полдневной степи, ни ночная слепая тьма. Порой за ними то неслись рои жадных до крови оводов и слепней, то серые облака комаров и мошкары – Кондрат не обращал внимания на эти помехи. Он чувствовал только одно – широкий вольный простор, который казался ему сейчас, как никогда, приятным после проклятой тюрьмы. Беглецы избегали селений, объезжая и хутора, сворачивали в сторону от проселочных дорог, где могли встретиться пикеты или заставы.

Чухрая беспокоило то, что железный ошейник все еще был на шее Кондрата. Это была страшная улика. Нужно было как можно скорее избавиться от него. Вот почему, когда они проезжали мимо лужка, на котором стояло несколько цыганских шатров, Чухрай смело направил коня к табору.

– Едем к цыганам, Кондратко, – сказал он Хурделице.

– Зачем они нам? – спросил тот.

– Ошейник твой снять пора, – усмехнулся лукаво Чухрай и добавил: – Ты цыган не бойся. Они беглого никогда не выдадут, а помочь – всегда помогут. Такой у них закон. Разумеешь?

В таборе Чухрай и Хурделица пошли к атаману, пожилому, похожему на старого ворона цыгану. Тот, глянув на Кондратов ошейник, пощупал его коричневыми пальцами, посмеялся, весело хлопнул беглеца по плечу и что-то сказал другим цыганам на непонятном гортанном языке. Те тоже засмеялись, подхватили Чухрая и Хурделицу под руки и повели к возам, где под открытым небом стояла наковальня. Здесь молодой цыган с серебряной серьгой в ухе несколькими меткими ударами молотка расклепал ошейник, плюнул на кандальное железо и швырнул его далеко в луговую траву.

Чухрай развязал кожаный мешок с деньгами и протянул золотую монету цыгану.

Но цыган покачал кудлатой головой:

– За такую работу денег я не беру. – И тут же добавил, скаля острые белые зубы: – Но золото я люблю. Ты потеряй монету, казак, тогда дело иное…

– Как это потерять монету? – не понял намека Чухрай.

Но Кондрат сообразил, в чем дело. Прежде чем цыган успел объяснить, он взял у своего товарища золотой и бросил его в галдящую толпу цыганских ребятишек.

В это время кружок пестро наряженных цыган раздвинулся, и атаман подвел к Чухраю высокого, золотистой масти жеребца.

– Конь тебе под рост, пан казак. Давай меняться: твои три коня за моего одного красавца, – предложил он.

Чухрай давно мечтал о такой лошади. Ему, высокому, длинноногому, неловко было сидеть на низкорослой, татарской породы лошади, угнанной у пана Тышевского. Но старый казак знал, что у цыган покупать или менять лошадей рискованно – могут, черти, и обмануть… Сколько раз бывало, что старого, никуда не годного коня они продавали как молодого, да еще самым опытным лошадникам.

– А не обдуришь? – спросил он атамана, почесывая затылок.

Цыгане сначала засмеялись, а потом негодующе зашумели:

– Да ты что, пан казак?

– Да ты, пан казак, глянь ему в зубы! Молодой. Трех годов нет!

– Красавец конь!

Чухрай с Хурделицей внимательно осмотрели коня. Жеребец в самом деле был молодой, породистый донец, с белым пятном на лбу и, пожалуй, стоил всех трех татарских лошадей.

– А откуда у вас такой конь завелся? Ведь не в таборе выкормили? – спросил Кондрат.

– Откуда ваши кони, оттуда и он, – засмеялся атаман.

– С панской конюшни свели! Да нам он ни к чему – в беду с ним попасть можно… А вы на Ханщину едете – вам не страшно, хозяина этого коня вы там не встретите.

– На такого коня могут на Ханщине ордынцы позариться, – возразил Кондрат.

– А зачем у вас, паны казаки, сабли?

Последние слова цыгана окончательно убедили Чухрая. Чем больше он разглядывал золотистого жеребца, тем сильнее нравился ему конь. И, не выдержав, Чухрай воскликнул:

– Давай по рукам, атаман!

– Давай, пан казак!

Обе стороны были довольны быстрым обменом. Когда беглецы выезжали из табора, провожать их вышел сам атаман.

– Слухайте, паны казаки, – сказал он. – В леске, переходах в двух отсюда, собрался беглый конный люд, что готовится к переправе через Тилигул-реку на Ханщину. Вам бы к ним и пристать. Спешите!

Беглецы подробно расспросили цыгана о дороге к тому леску и двинулись в путь.

Начались холмистые причерноморские степи, изрезанные лесистыми балками, оврагами, степными речками и ручейками. Здесь можно было уже не опасаться панской погони. Казаки поехали медленней, а лишь показались первые звезды – решили сделать привал до утра. Чухрай вынул из переметных сум сало, торбу с просом и в походном чугунке стал варить кулеш.

Кондрат не мог ему пособить. Он чувствовал себя худо. Длительное сидение в панском сыром подвале, побои и пытки дали себя знать. Острая боль ломала все тело, по временам бросало то в жар, то в озноб.

– Ничего, ты хлопец сильный, другой бы уже давно Богу душу отдал. Выдержишь! А переправимся за Тилигул, приедешь в слободу к матери – все как рукой снимет, – утешал его
Страница 4 из 22

Чухрай.

Старик постелил у костра свою бурку, заставил Кондрата прилечь, а сам сел рядом и стал мешать в чугунке кипящее варево. Глядя на языки пламени, старик задумался.

– Первый раз за долгие годы службы у пана я вольно вздохнул. Ой, крепко замутил мне душу проклятый пан! – начал Чухрай рассказывать Кондрату о своем житье. – Во время последнего набега басурманы увели в плен мою жинку. Осиротел я тогда, Кондрат. Смерть на войне от турецкой пули искал, да миновала она меня. Вот тут-то два раза я спас пана Тышевского от смерти. А то бы давно его кости сгнили в кургане. Он по провиантской части чином важным был. Когда война с турками миром кончилась, поехал я на Ханщину жинку свою искать. И в Аджидере[4 - Ныне Овидиополь, в 43 км от Одессы.], и в Хаджибее был. Да так ее следа и не нашел. Более двух годов скитался, а когда вернулся, Сечь нашу царица разорила. Куда казаку деваться? Вот тут-то опять и встретился мне на дороге пан Тышевский. Разжирел он, пуще прежнего важным стал, но узнал меня и поманил к себе. «Иди ко мне, Чухрай, в гайдуки служить. Жинку твою из неволи выкуплю, а тебя главным сделаю». Попутал меня, видно, нечистый, вот я и согласился. Пан не обманул. Доверял мне. Видно, знал: на чужое добро я не позарюсь, врать не приучен и охранять его буду верно, как пес. И впрямь псом ему сторожевым был. А сторожить у пана было что – жизнь его. Дед его сотником в казачьем войске служил. Сам же пан у гетмана Разумовского в канцелярии по бумажной части пристроился. Благородием зваться стал. А казаков, что на хуторе его жили, вскоре сделал своими крепаками. После разорения Сечи Запорожской, сказывают, по ходатайству Разумовского пожаловала царица пану три села казацких. Всех жителей этих сел пан в холопов обратил, и более всего на свете боялся он гайдамаков, их мести за слезы и кровь казачью. Без охраны моей шагу сделать не хотел. Отпускал меня лишь в Петербург сына отвозить. В одну из таких поездок ты, Кондратко, в его когти и попал. А я давно, давно от пана сбежать собрался. Хоть ел и пил у него сладко, да тошно было. Особенно тяжко на душе после того, как уразумел я, что пан обманывает… Жинку мою, Одарку, из басурманской неволи даже не собирается выкупать, а меня, казака вольного, в крепостные холопы приписать тайком замыслил. И рад я, что ты мне, Кондратко, сердце расшевелил, а то и по сей день у пана в холуях томился бы. Так хоть вольным казаком помру, а может, еще и старуху из плена вызволю, коли жива она… Шипение подгоревшей каши заставило Чухрая прервать свой печальный рассказ. Каша была готова. Старик ткнул в бок Кондрата, но тот уже спал. Чухрай молча махнул рукой, усмехнулся и прилег рядом со своим молодым товарищем.

Переправа

На следующий день беглецы добрались до лесной полянки, где расположилось лагерем около сотни конников. С первого взгляда Чухрай определил, что все это были такие же, как и они, сиромахи.

Спасаясь от холопской недоли, эти люди убегали на Ханщину – в ту часть Южной России, что еще находилась под владычеством турок и их вассалов – татарских орд. В залатанных жупанах, вооруженные саблями, пищалями, пиками, эти степные рыцари славились на весь мир своим мужеством и отличной воинской выучкой.

Вновь прибывших встретили веселыми возгласами. Многие из сечевиков сразу опознали Чухрая. Радушно приняли и Кондрата – сына известного на Сечи казака Ивана Хурделицы. Никто не спрашивал их о том, почему они здесь, – это был явно праздный вопрос. Каждый понимал, что от хорошей жизни на Ханщину не бегут.

Семен Чухрай встретил здесь и старого своего знакомого – пожилого казака Максима Коржа… Тот жил бобылем в одной слободке с Кондратом Хурделицей. Старики вспомнили былое: совместные походы, битвы, помянули своих боевых товарищей, многие из которых уже давно сложили голову за родную землю. Корж предложил Чухраю остановиться у него, когда доберутся до слободы, разделить с ним хлеб-соль. Кондрата тоже окликнули его товарищи-однолетки – Яшка Рудой и Грицко Суп, – хлопцы, с которыми он провел свое детство. Друзья уговорились вместе ехать в родную слободу после переправы через Тилигул.

Вскоре они двинулись в поход через степь к берегу реки.

К вечеру на холмистом берегу Тилигула в облаке пыли показались всадники. Истомленные переходом лошади с нетерпением устремились к реке, но Семен Чухрай остановил движение отряда, молча подняв правую руку. Лучи тонущего в Тилигуле солнца осветили его высокую жилистую фигуру, позолотив длинные седые усы и клочковатые брови, что резко выделялись на загорелом, покрытом шрамами лице. Всадники окружили его. Семен снял барашковую шапку с чубатой головы.

– Глядите, братчики сечевики, – загремел его сильный раскатистый голос. – Глядите, братчики, как закатовали лютые паны вольного казачьего сына. – Он показал рукой на Кондрата.

Молодой казак едва держался в седле. Так измотала его тюрьма и многодневная скачка. Но слова Чухрая словно плеснули на него живую воду. Он молодцевато привстал на стременах и страстно сказал:

– Только никогда не одеть панам-кровопийцам на казацкие шеи ярма!

Страсть, которую вложил больной казак в свои слова, отняла у него последние силы. Он зашатался в седле, чувствуя, что не сможет закончить начатого разговора. Чухрай пришел к нему на помощь.

– Поэтому и путь держим мы сейчас за Тилигул на Ханщину, где татары да султанцы рыщут, хотя земля здесь не ихняя, а наша, русская, с давних годов, кровью казачьей политая, головами чубатыми засеянная. Все ж, браты, хотя тяжело нам живется на Ханщине, да куда податься нам? Не идти же казакам в неволю холопскую, к панам проклятым! А здесь, если будут нас басурманы прижимать, так мы им сабли покажем. Верно я говорю, казаки? – спросил он и приложил широкую ладонь к уху.

– Верно кажешь!

– Правильно! – закричали казаки.

– Ну, коли так, то слухайте. Давайте уговор держать. Как разъедемся по хуторам да зимовникам – друг друга не забывать. Всем товариством нашим за правду стоять. А там, чует сердце мое, как силой соберемся, так и освободим землю нашу и будем ею вольно владеть. Согласны, братья казаки, уговор такой блюсти?

– Согласны! Согласны! – грянули дружно казаки, так, что эхо далеко раскатилось по береговому простору.

– Ну так с Богом, братчики!

И Чухрай с Хурделицей повели конных вброд через Тилигул, над которым уже сгущались сумерки. Лошади по брюхо погружались в реку, каламутя черную воду. В струях тревожно мерцали отраженные звезды. Тишина нарушалась лишь плеском волн и казалась недоброй. Казаки напряженно вглядывались в приближающийся темный, заросший камышами берег Дикого поля – «Ханщины», опасаясь ордынской засады. И когда кони вынесли всадников из речной воды на илистый мысок, многие сечевики облегченно вздохнули. Радостно забилось сердце Чухрая. «Верно выбрал я час для переправы. Не подвел товариства. Ордынцы, видно, ко сну готовились – иначе не миновать бы нам их отравленных стрел», – подумал он и дал шпоры своему рыжему жеребцу, направив его к мыску, окруженному, словно забором, высоким камышом.

Ханский берег встретил запорожцев взлетами всполошенных диких уток, заночевавших в камышах. Затем настала тишина. Когда запорожцы, разбив лагерь, разожгли костры и запах пшеничной каши, сдобренной
Страница 5 из 22

салом, далеко поплыл над туманной рекой, раздался звериный вой. Всю ночь до самого рассвета часовым слышались заунывные волчьи песни Дикого поля.

Враги

Ранним утром Семен Чухрай разбудил Кондрата. Тот чувствовал себя худо и только с помощью товарищей мог сесть в седло. Видимо, нервное напряжение, в котором жило истерзанное панской тюрьмой тело Кондрата, израсходовало последние его силы.

Покидая лагерь, запорожцы прощались друг с другом. Они разбились на группы и разъехались в разные стороны по слободам и зимовникам Ханщины. А три больших отряда поехали по дороге, ведущей в многолюдные городки – Ананьев, Бобринец, Голту. Этими городками управляли сераскиры Едисанской орды. Семен Чухрай с Кондратом Хурделицей и пятью товарищами направились в родную слободу, к которой вела еле заметная тропа вдоль холмистого берега Тилигула.

Ветерок, прилетевший с прохладной утренней реки, освежил Кондрата. Он почувствовал себя лучше. Не так кружилась голова, он крепче сидел в седле. Это позволило маленькому отряду без остановки проехать по степи несколько верст. Когда казаки сворачивали в балку, вдруг раздался резкий пронзительный свист. Пернатая стрела пролетела на локоть впереди лошади Коржа. Казаки выхватили из ножен сабли и остановились.

Из высокой травы наперерез им выехало с десяток татарских конников. Ордынцы были одеты в полосатые холщовые халаты и лисьи шапки. У каждого наездника в руках был лук и пучок стрел. Татары остановились шагах в двадцати от казаков. Их вожак, в знак своих мирных намерений, спрятал стрелы в сагайдак и вплотную подъехал к запорожцам.

– Воевать ёк![5 - Нет (тат.).] – крикнул он.

– Ёк, ёк, – подтвердил Чухрай и спросил по-татарски: – Что надо?

– Наш мурза здесь пасет стада, – показал на степь татарин. – А кто вы будете? И зачем перешли Тилигул?[6 - Бешеный поток (тат.).]

– Едем сюда к родным.

Этот ответ Чухрая не понравился ордынцу.

– А зачем вчера вас десять десятков перешло сюда? Зачем?

– От нехороших людей уходили к своим родным, – повторил Чухрай и прямо посмотрел в раскосые глаза татарина.

Тот помолчал несколько мгновений, словно обдумывая новый вопрос.

– Жить у нас будете?

– Жить будем.

– Тогда говори где, чтоб мурза знал, куда за десятой долей[7 - Налог, который платили жители Ханщины татарам.] приехать.

– Когда осядем на месте, то известим, – сказал Чухрай, мысленно проклиная татарина.

Ни ему, ни его товарищам вовсе не улыбались будущие наезды ордынцев за десятиной.

Татарин подъехал к Чухраю. На плоском лице его, обросшем редкими седыми волосами, показалась улыбка.

– Алаша якши![8 - Хорошая лошадь (тат.).] – сказал он и погладил грязной, в коросте рукой морду коня Семена Чухрая. Семен знал обычаи и нравы кочевников Дикого поля: здесь похвалой лошади намекали, что ее нужно подарить. Семен полюбил своего рыжего жеребца и не хотел с ним расставаться. Поэтому, едва сдерживая раздражение, он, в свою очередь, погладил вороного приземистого иноходца ордынца.

– Да и у тебя не хуже, – ответил он.

Но в глазах татарина уже вспыхнули алчные огоньки.

– Давай, казак, меняться, давай! – обрадовался кочевник, не отрывая руки от гривы жеребца. – Я — Ураз-бей, сын Оказ-мурзы, даю тебе за твоего коня своего и в придачу еще одну кобылу…

Чухрай понял: только суровостью можно пресечь домогательства сына мурзы.

– Я, достопочтеннейший Ураз-бей, не меняю коня, как не меняю друга.

– Тогда сам Оказ-мурза отберет его у тебя, неразумный казак, – рассвирепел татарин.

– Даже хан не отберет моего коня, пока у меня есть вот это. – Улыбаясь, Чухрай поднес к носу Ураз-бея дуло пистолета. – Видишь? А стреляю я вот как. – Семен порылся в кармане шаровар, достал оттуда небольшую золотистую айву. Дружески подмигнув татарину, он высоко подбросил айву над головой и выстрелил в нее из пистолета. Расщепленная пулей айва разлетелась на мелкие куски.

– Смотри, так будет с башкой любого, кто захочет отнять у меня коня, – сказал Семен, глянув из-под седых бровей на ордынца.

Тот схватился было за рукоятку своей кривой сабли, но, увидев, что казак быстро спрятал в кобуру дымящийся пистолет и взялся за другой, заткнутый за кушак, выругался и, метнув полный ненависти взгляд на Чухрая, круто повернул коня. Через мгновение Ураз-бей и его ордынцы скрылись за холмом.

– Промахнулся басурман, – сказал Корж, – промахнулся. А если бы татар поболее было, взяли б они нас в сабли. Смотри, война с турком не так давно закончилась, а они снова рыщут… Теперь сын мурзы всю жизнь на тебя, Чухрай, будет обиду держать.

– Знаю, – ответил Семен. – Да иначе, хлопцы, нельзя. Дать басурману поблажку раз, он потом с шеи не слезет…

Казаки невесело засмеялись. Хотя татары ускакали, но было ясно, что они затаили обиду, наверное, не только на одного Чухрая и при случае постараются отомстить. Казакам был чужд страх перед ордынцами, но они уже вдохнули тревожный воздух Ханщины, где хозяйничали их исконные враги.

С невеселыми думами сечевики молча продолжали свой путь, пока не въехали в небольшую балку, на дне которой журчал ручей. Встречный ветерок донес кизяковый дымок родной слободы.

Дома

С какой-то грустной радостью в душе остановил коня Кондрат Хурделица у своей землянки-поноры. За год здесь ничего не изменилось. Только тополя да вишни около хаты стали как будто ветвистей, прикрывая густой листвой заросшую травой крышу. Дым от летнего очага, как и прежде, лениво переваливаясь через обмазанный глиной плетень и низко стелясь, уползал в крапиву.

Кондрат соскочил с лошади и стал привязывать ее у коновязи родного дома. Вдруг хорошо знакомый голос ласково окликнул его по имени. Молодой казак оглянулся и увидел пожилую женщину. Босая, седоволосая, она остановилась у калитки, изумленная его внезапным появлением. Кондрат хотел было, как подобает побывавшему в битвах сечевику, пройти в хату и там уже поведать ей обо всем. Но случилось не так. Только встретил сын вопрошающий взгляд матери, как две слезы покатились по его щекам, и он стремительно бросился ей навстречу:

– Мамо, не видать нам более батька нашего…

Два дня лежал Кондрат в отчем доме. Хворь, что начала его одолевать еще в дороге, не проходила. В маленькое окошечко у изголовья больного скупо проникал свет, зато заглядывали венчики степных цветов, стебли мяты и седоватой полыни. Прелые запахи растений и сырой земли наполняли горенку, словно чащобу какого-то полутемного овражка. Сырой спертый воздух не способствовал поправке молодого казака. Избитая спина и грудь болели, кровоподтеки не сходили. Кондрата мучил лихорадочный жар, сменявшийся ознобом.

– Ой, лышенько мое горькое, – сказал Кондрат, измученный хворью. – Позови-ка мне, мать, крестного отца моего, деда Бур илу. Только он может помочь мне.

Матери Кондрата, старой Охримовне, это же советовали и Чухрай, и Корж, навестившие хворого. Она и сама давно обратилась бы к Ивану Буриле, крестному отцу своего сына, если бы не боялась. О старике-казаке ходили среди суеверных слобожан недобрые слухи. Дед Бурило знал много способов, как вылечить раненого или хворого травами, лекарственными кореньями, и вот это-то и породило ему славу великого знахаря-колдуна, «характерника». Хотя был он жалостлив –
Страница 6 из 22

пользовал как слобожан, так и ордынцев-кочевников бескорыстно и безотказно, удачливое врачевание внушало суеверный ужас. Исцеление без помощи Христа или Магомета в те времена казалось простым людям подозрительным. Не мудрено ль, что и в казачьих понорах, и в ордынских юртах долгими зимними вечерами плелась о Буриле небыль как о закадычном дружке самого черта или шайтана. Видели, мол, не раз, как в полночь на степном кургане старый греховодник бесстыдно тешился-миловался с ведьмами, а потом летал, хохоча, с ними к месяцу, распустив свой седой запорожский чуб по звездному небу.

Поэтому, только осенив себя многократно крестным знамением и шепча молитвы побелевшими от страха губами, пошла Охримовна к Буриле.

Его хату-понору нелегко было сыскать. Жил старый запорожец далеко от Кондратова двора, на самом краю слободской балки. Врытая на две трети в грунт, его понора всего на аршин поднимала над землей свои плетенные из хвороста, обмазанного глиной, стены. На ее покатой земляной крыше шумела трава, и дом, уже в нескольких шагах, сливался с зеленым кустарником. Так же незаметными для глаза были хозяйственные помещения, где Бурила прятал запасы хлеба, овса и содержал скот и домашнюю птицу.

В таких землянках жило большинство оседлых жителей «ханской» Украины – Ханщины. Эти жилища были устроены так неспроста. Обитатели их стремились как бы врыться в землю, спрятаться от глаз степных хищников – татарских ордынцев, вассалов турецкого султана.

Охримовне долго надо было бродить по заросшему кустарником холму, прежде чем она, наконец, нашла стежку, что привела ее к скрытому в колючем терновнике плетню. «Добре заворожил колдун то место, где живет», – подумала суеверная женщина, подходя к дубовой двери низкой поноры. На пороге показалась стройная, высокая девушка.

Охримовна признала в ней Маринку – внучку Бурилы, с которой коротал свои дни одинокий старик.

– Деда дома нема. Он недалечко отсюда, – сказала девушка певучим голосом, удивленно взглянув на старуху большими бледно-синими глазами.

– Мне твой дед очень надобен… Проводи меня, любушка, к нему. Проводи, милая… – попросила Охримовна.

– Идемте. – И Марина, взяв за руку старуху, повела ее меж кустов к зарослям терновника.

По обеим сторонам тропки стояли долбленые колоды ульев, над которыми жужжали пчелы.

– Тут прохода нет, милая, – сказала Охримовна, когда тропка привела их к высокой стене колючего терновника.

– Как не быть? Есть, тетенька, – ответила девушка и, оглянувшись по сторонам, оттолкнула старый сухой круглый куст, похожий на перекати-поле.

В зарослях образовался узкий проход, который вывел их на широкую поляну. Там в траве желтели огромные тыквы и полосатые арбузы. Охримовна увидела высокого старика. Одет он был в холщовую свитку и широкие шаровары, заправленные в козловые сапоги. Пищаль и сабля старика лежали рядом. Седой оселедец спадал на загоревший выпуклый лоб, помеченный глубоким шрамом. Этот шрам придавал добродушному морщинистому лицу старика суровое выражение. На Охримовну вопрошающе глянули дымчатые глаза. Рядом шелохнулся куст, и из-за его ветвей вышли сгорбленная древняя старуха с крючковатым носом и пожилой мужчина, заросший до самых ушей черной волнистой бородой. Вид старухи и чернобородого был диковат – оба взлохмаченные, наряженные пестро, не похожие на местных слободян. Это испугало Охримовну.

«Нечистые, видно, в гостях у Бур илы», – мелькнула у нее мысль, и она перекрестилась.

– Не бойся, тетенька, это наши шабры[9 - Соседи.] – сербияне, с Туреччины прибыли. Дед приютил их, – сказала Маринка, заметив испуг гостьи. Но ее перебил Бурило.

– Ты, Маринка, что мне сюда людей водишь? Я тебе ужо! – закричал он на внучку.

Соседи.

– Дедусь, это Охримовна, от Кондратки, – нимало не смущаясь, спокойно пояснила внучка. – От Хурделицы…

– Знаю, – ворчливо оборвал ее старик. – Глаза у меня есть, слава богу… – И спокойно спросил Охримовну: – Зачем пришла?

– Сын помирает, не откажи помочь ему травушками своими. Спаси его, крестника своего, благодетель ты наш, спаси! – слезно запричитала мать Кондрата.

– Да в чем хворь у сына твоего? Говори.

– За Тилигулом его сердешного закатовали в темнице панской за дела гайдамацкие, – сказала Охримовна.

Некоторое время Бурило в раздумье смотрел на старуху. Ее сморщенное заплаканное лицо выражало мольбу и испуг. Потом старик, словно с досады, швырнул в сторону сапу.

– Маринка, – позвал он внучку, – возьми кошелку с зельем да травами – со мной к Кондрату пойдешь.

Девушка быстро побежала в хату. А старик подошел к кусту, под которым лежали пищаль, сабля и серая барашковая шапка. Взял оружие и, нахлобучив шапку, сказал Охримовне:

– Веди к сыну.

По дороге их догнала Маринка с кошелкой. Бурило внимательно осмотрел содержимое кошелки, вынул пучки засушенных растений и что-то проворчал себе под нос.

Исцеление

Осмотрев хворого, Бурило покачал чубатой головой:

– Эх, залечили тебя бабы! – И тотчас распорядился постелить солому на возке, что стоял во дворе, и положить на нее Кондрата.

– Не можна казаку летом в хате лежать. Ему дух вольный надобен, чтобы ночью – звезды над головой. Тогда всякая хворь отвяжется, – проворчал старик.

Бурило вытащил из кошелки сушеные травы, растолок их и бросил в горшок. Налил в него коровьего масла, меда и всю эту смесь отдал сварить Маринке. Белый ароматный пар поплыл по всему двору. Когда зелье сварилось, он напоил им Кондрата, а затем растер тело хворого варенухой[10 - Водка, сваренная из меда, плодов и пряностей.], настоянной на каких-то кореньях.

– Теперь, коли сон тебя одолеет – то к добру. Значит, хворь уходить начала, – объяснил он Кондрату и, накрыв его бараньим тулупом, ушел.

На больного напал крепкий сон. Около суток спал молодой казак на возке, а когда проснулся, то увидел у своих ног сидящую Маринку.

– Долго я спал? – спросил он девушку.

– Ночь всю да день… поди, цельный, – улыбнулась она и протянула ему большую кружку со вчерашним зельем. – Попей-ка еще разок, авось хворь доконаешь.

Кондрат одним залпом осушил кружку. Он чувствовал себя лучше. Жар, ломивший голову, прошел. Осталась лишь слабость во всем теле. Он с благодарностью посмотрел на Маринку.

– Кабы не дед твой, худо мне было бы. Добре его зелье помогло, легче мне ныне. Уже и на коня мог бы сесть…

– Ишь чего захотел, лежи пока. Не велел тебе дед еще три дня с постели вставать, – сказала Маринка. И ее смеющиеся синие глаза стали строгими.

– Да я шуткую, – успокоил ее Кондрат. – Куда мне на коня садиться – силы еще нет. – И грустно добавил: – Хворым я домой вернулся. А ты вот расцвела как маков цвет. Ой, хороша стала за то время, что мы не виделись! А ведь тогда ты совсем еще девчонкой была.

– Знать, не забыл… Помнишь, – зарумянилась Маринка.

– А как не помнить! Ты и тогда бедовой была. На коне лучше меня сидела.

– Она и ныне казакует лучше иного… Да и с рушницы птицу бьет знатно, – вдруг раздался голос Бур илы.

Кондрат повернул голову и тотчас увидел старого запорожца, сидевшего на пне с дымящейся люлькой недалеко от возка.

– Дедусь, полно хвалить меня, – зарумянилась пуще прежнего девушка. – А то еще кто засватает…

Водка, сваренная из меда,
Страница 7 из 22

плодов и пряностей.

– Ты, Маринка, не смейся, – сказал Кондрат. – Для казачьей жинки это в самый раз…

– Казачья жинка – сабля вострая, – покачал головой Бурило. – Казак, настоящий сечевик, о жинке не думает. Он не гречкосей.

– Какой я теперь сечевик, дед? Уже сколько годов, как и Сечи нет. О жинке только думать и осталось, – с волнением приподнялся на своем ложе Кондрат.

– Ни к чему эти речи! Ни к чему, – замахал на него люлькой старик. – Ты чего приподнялся – ложись. Вот через три дня здоровым станешь, тогда по-казацки и на коня.

– Не в хвори дело, а казаковать не лежит уж душа.

– Не лежит, так ляжет! Хворь пройдет – и дурь твоя пройдет.

Но Кондрат на эти слова деда так яростно затряс головой, что его светлые волосы волнистыми струйками разметались по подушке.

Бурило был не рад, что вызвал у хворого такое душевное смятение. И он, отвлекая Кондрата от неприятных воспоминаний, спросил его о встрече с ордынцами. Выслушав, старик стал рассказывать смешную историю о том, как запорожец турецкого султана с крымским ханом обманул, а затем, как чумак потчевал попов горохом. Бурило рассказывал так смешно, что вскоре Кондрат и Маринка стали прыскать от смеха. Хохот их услышали соседи, и возле возка, на котором лежал Кондрат, собрался кружок хуторян. Они и не ведали до сих пор, что суровый знахарь может быть таким веселым рассказчиком.

Откровенная беседа

Через несколько дней Кондрат поднялся с постели. За год его отсутствия дома скопилось много работы, которая была под силу лишь мужчине. Нужно было починить хозяйственные постройки, поправить плетень, вырыть тайный погреб взамен старого для хранения запасов соленого мяса и сала. А там подоспела косовица, пришла пора собрать взращенный матерью урожай.

Только в воскресный день к вечеру Кондрат сумел освободиться от всех этих дел и пойти к Бур иле. Юноше хотелось поблагодарить деда за его помощь, а главное – увидеть Маринку.

Нарядившись в новый жупан, натянув мягкие сапоги, опоясавшись саблей покойного отца, Кондрат залихватски заломил шапку-кабардинку[11 - Запорожцы так называли свои папахи.]. Он оседлал своего иноходца и выехал со двора.

Работа на свежем воздухе укрепила Хурделицу. Теперь он с наслаждением почувствовал, что по-прежнему крепко сидит в седле и с былой ловкостью может управлять низкорослой татарской лошадью. Не выдержав искушения, Хурделица дал коню шпоры. Застоявшийся за время болезни хозяина иноходец, казалось, был рад такой разминке и галопом понес седока вдоль по зеленому переулку.

Проскакав к центру слободы, где понор было погуще, он перевел своего иноходца на медленную рысцу и, озорно улыбнувшись, запел:

Пан Старостин[12 - Сын старосты.] Козерацький,

Вiн iв хлiб наш гайдамацький,

Як пустили панича

Без окупу й могорича,

То додому так погнав,

Що й cnacибi не сказав…

Его не по-юношески сильный низкий голос прорезал сонную тишину слободы. У плетней появились слобожане: хлопцы, девчата, а затем и старые казаки. Глядя вслед молодцеватому всаднику, они улыбались гайдамацкой задорной песне. И по слободе пошел слух, что Кондратка Хурделица, которого мучили в панской темнице, снова крепко сидит в седле, видать, готов отплатить своим обидчикам за себя и за своего батьку.

Кондрат остановил коня у поноры Бурилы. Всадник выпрыгнул из седла и отдал поводья выбежавшей навстречу Маринке.

В горнице у старого запорожца сидел чернобровый мужчина.

– Человека этого, крестник, зовут Лукой. Сербиянин он торговый, от басурман потерпевший много, и живет пока у меня, – сказал запорожец.

Кушанья подавали на стол Маринка и старая сербиянка, мать Луки. Густую горилку, сваренную из слив, гости и хозяин заедали жирным пловом из барашка, приправленного луком и печеными яблоками.

Бурило, сам любивший хорошо поесть, с удовольствием наблюдал, как отощавший за время хвори молодой казак с превеликим усердием принялся за вкусную пищу. Когда Кондрат насытился и перестал есть, старик услал женщин в огород. Лишь только они вышли из горницы, хозяин прикрыл ладонью горлышко фляги с горилкой в знак того, что настал час серьезной беседы.

– Расскажи-ка, сынку, что узнал ты про батька и где странствовал? – спросил он гостя.

Лицо Кондрата сразу помрачнело. Он только махнул рукой, словно отгоняя неприятные мысли.

– Что рассказывать? Более года скитался я. Могилу батька разыскивал. За смерть его отомстить хотел. На Запорожье был, на Уманщине, Волыни… Ой, сколько горя там увидел я! Сколько горя…

Кондрат закурил люльку, затянулся дымом и продолжал:

– На Сечи, сожженной и разоренной, встретил я людей, что когда-то были казаками. Ныне они – крепаки пана Вяземского. Они-то и поведали про последние дни батьки моего. Узнал я от них, что старшина коша Запорожского на батьку моего косился за то, что вел он дружбу с гультяями, такими же, как и он, сиромахами. В те времена на Сечь что ни день все более и более собирались беглецы со всей Украйны и России. Говорили они, что паны совсем взбесились и не только над холопами своими лютуют, но и вольных казаков с жинками и детьми малыми в крепачину берут. Не мог спокойно батько это слушать, уехал в тот же день. А скоро слухи пошли, что с гайдамаками порубил он хоругви[13 - Отряды, эскадроны.] князя Сангушки и графа Потоцкого… Долго гулял батько с гайдамаками и на Волыни, и на Уманщине, жег поместья панские. Вернулся в Сечь он с гайдамацкого похода жив и невредим, да тут старшина обманом его окрутила и под конвоем отвезла на суд в Глухов. Там-то батько вскоре был в застенке удавлен. Как услыхал я про это, диду, потянуло меня в Глухов, чтобы пред могилой его колени преклонить да с душегубов его проклятых спрос взять.

Чуть раскосые глаза Кондрата сверкнули мрачным огнем.

– Не удалось мне этого сделать. Ни один человек в Глухове не знал, где могила моего батьки. Видно, проклятые каты зарыли его тело неведомо где. Долго я искал следы тех, кто погубил его. На грех, донесли одному пану, зачем я здесь и кого ищу. Схватили меня проклятые гайдуки. «Тебя, сучий сын, как батьку твоего, судить и повесить надо. Да я тебя, так и быть, прощу. Холопом моим отныне будешь», – сказал пан и хотел мне оселедец сбрить, да я не дался. Был избит гайдуками его, брошен в камору подвальную, цепями окован. Кабы не Семен Чухрай, который батьку моего знал, сгнил бы я там, – закончил Кондрат свою повесть…

Бурило вытер слезы, текущие по его морщинистым щекам, и вдруг сердито глянул на крестника.

– А сам ты, хлопче, казак или не казак? – спросил он строго.

– Да какой же я, диду, казак теперь, коли и Сечи вот уж сколь годов как нет и товариство наше запорожское распалось.

– Замолчи, крестник! Замолчи, – ударил по столу тяжелым кулаком Иван Бурило. – Не говори того, чего не разумеешь! Товариство наше запорожское – сила, и ты его со старшиной не смешивай. Она, старшина, свое гнула, а мы, казаки-сиромахи, – свое. А сила в нас, понял? Покуда мы есть, значит, и казачество живет… В старшинах сидели те, у кого тысяча голов стада да угодья. А мы, сиромахи-казаки, те, что лишь саблю да коня имеем, – мы всегда за народ, за правду. И дале слухай: не важно, что Сечь нашу срыли. Мы, вольные казаки, долго еще будем простому люду защитой и от пана, и от басурмана. Так с давних времен
Страница 8 из 22

повелось. Даже в песнях об этом поют. Ясно, крестник?

– Ясно, диду, – согласился Кондрат.

Ему в самом деле после слов Бурилы многое стало понятней и как-то сразу полегчало на душе. А Бурило продолжал:

– Я вот тоже, хоть и бежал сюда, на Ханщину, от панских катов, но казаком себя навсегда почитаю. И холопом никогда не буду ни хану, ни важному пану. Не буду! Пока рука моя вот эту саблю держит. – Он пристально посмотрел на Кондрата. – И тебе, хлопче, тоже такая дорога выпадет. Ведь ты казачий сын.

– Да я, диду, – перебил старика Кондрат, – всегда с тобой.

– То-то, – усмехнулся в седые усы Бурило. – А то говорил, какой я, мол, казак, раз товариства нашего нет… Невесть что молол!

– Не разумел, – наклонил чубатую голову Кондрат. – А казак я, диду, истинный.

– То-то!.. Другого слова от тебя и не ждал. Так выпьем же по чарке за казачество наше, крестник. – И он налил Кондрату, сидевшему молчаливо в углу Луке и себе по чарке варенухи.

Долго еще в тот вечер говорил старый запорожец о прежней своей жизни, о походах, о том, как брал в 1737 году Очаков, крепость турецкую, и, наверное, слушали бы его молодой казак и молчаливый серб до самой полуночи, если бы не скрипнула дверь. Кондрат имел острый слух, и ему сразу представилось, что там, за дверью, ждет его Маринка. Ему так захотелось еще раз с ней встретиться, что он поднялся из-за стола и, ссылаясь на поздний час, простился со стариком и Лукой, оставив их одних допивать горилку.

В садочке

Выйдя из поноры в ночной вишневый садок, Кондрат приметил среди деревьев белую сорочку Маринки. И зашагал к девушке, пробираясь сквозь кусты малинника.

Смуглое лицо Маринки, освещенное лучами месяца, казалось белым как снег.

– Маринка, ты? – тихо спросил Кондрат.

– Я, Кондратко, – откликнулась она.

Когда казак приблизился к ней, она взяла его за руку:

– Я слышала, все слышала, что ты деду сказывал. Ох, Кондратко, бедовая твоя головушка.

Весь облик девушки, звук ее певучего голоса так встревожили сердце молодого казака, что, охваченный внезапным порывом, он крепко обнял Маринку и поцеловал ее в горячие губы. В тот же миг она выскользнула из объятий казака. Гнев изломал ее черные брови.

– Нехорошо так, неладно, – рассердилась она.

Теперь в ее голосе Кондрат услышал столько обиды, что сразу же почувствовал раскаяние. Он виновато посмотрел на Маринку, готовый повиноваться каждому ее взгляду.

Девушка поняла его волнение. Ее обида сразу прошла.

– Не хотел я так… Прости, Маринка! Уж больно хороша ты, – сказал Кондрат и опустил голову.

Он, такой большой и сильный, показался ей вдруг беспомощным и слабым, и она, улыбнувшись, шутливо произнесла:

– Да и ты казак хоть куда!

Это ободрило упавшего было духом Кондрата.

– Милая ты моя, горлица сизокрылая. – Он взял в свою широкую большую ладонь ее маленькую руку.

– Любый мой, – ласково сказала Маринка и пошла рядом с ним по тропинке к поноре. – Ох, Кондратко, хочется мне с тобой погулять там, где в детстве когда-то бегали… Помнишь Лебяжью заводь?

– Как не помнить, любушка моя. Только места там опасные… А для девчат – особенно.

– Так ты ордынцев опасаешься? А я не парубок и то их не боюсь.

– Смотри какая! – улыбнулся Хурделица.

– Вот такая, – гордо приосанилась Маринка. И, уязвленная его улыбкой, добавила: – Что, не веришь? Так давай завтра на Лебяжьей встретимся.

Кондрату сейчас были не страшны никакие ордынцы. От ее взгляда учащенно забилось его сердце.

– Давай встретимся…

Маринка вдруг остановилась и показала рукой на созвездие, мерцающее в просвете листвы.

– Глянь, уже «квочка» над головой повисла. Знать, час поздний. До дому пора. Ты почекай, я тебе коня зараз выведу.

Девушка скрылась за деревьями. Кондрат направился к плетню. Маринка вывела коня.

– Сидай, казак, – проговорила она, сдерживая горячего иноходца.

Как только Кондрат поставил ногу в стремя, девушка прильнула к нему. Сидя в седле, казак наклонился и поцеловал ее.

– Завтра к вечеру у Лебяжьей заводи, – шепнула Маринка, освобождаясь от его объятий.

Хурделица пришпорил коня. Сырой ночной ветер загудел в ушах. Хмельной от любви, гнал молодой казак своего иноходца домой. Никогда еще он не чувствовал в себе столько могучей радостной силы, как сейчас.

Лебяжья заводь

Лебяжьей заводью прозвали слобожане обмелевшую затоку Тилигула, которая только в паводок сливалась с рекой. Тихо шумели здесь высокие камыши. В солнечной зеленоватой воде крупной янтарной чешуей поблескивали пузатые карпы. Утки, гуси, ширококрылые лебеди – белые и черные – вили гнезда в камышовых чащобах. В иссиня-черной тине ворочались жирные клыкастые кабаны, поедая растущий на мелководье водяной орех, зовущийся по-татарски чилимом – закуской самого черта.

От хутора заводь была не близко. К ней через степь вела тропа. По обеим сторонам ее рос густой кустарник, где порой таились в засаде кочевники из Едисанской орды. Встреча с ними добра не сулила. Не успеет и вскрикнуть казак-слобожанин, как метко брошенный татарский аркан тугой петлей стянет ему шею. Затем проворные ордынцы крепко свяжут пленнику руки и погонят, хлеща нагайками, на невольничий рынок в Кафу или Хаджибей. А там узкоглазый жадный мурза продаст невольника в вечное рабство турку – скупщику живого товара. Прощай, свобода!

Вот почему взрослые слобожане опасались ходить на охоту и рыбную ловлю к Лебяжьей заводи, хотя она славилась обилием дичи и рыбы. Но зато привлекало опасное место ребятишек. И степь, и дикие плавни, в которых легко могли спрятаться враги, стали хорошей школой для слободских хлопчиков. Блуждая здесь, они приучались сами заботиться о себе: убивали дичь, добывали огонь, высекая его кремнем, чтобы развести костер. Ребятишки научились стойко переносить холод и голод, бесстрашно встречать опасность с оружием в руках. Кондрат уже двенадцатилетним хлопчиком мог целую ночь, затаясь, неподвижно пролежать в колючих зарослях или в болотной топи, если вблизи были ордынцы. Ни одно подозрительное движение охотников за живым товаром не укрывалось от него. Как тень, скользил он со своими сверстниками в густом камыше заводи, оглядывал каждый сломанный стебель, каждый след у воды. Почуяв присутствие врага, он залегал в кустах.

Кондратка легко обнаруживал чужой след и узнавал по нему, куда направился чужак, каковы его замыслы.

Не всякий казачий сын мог с ним состязаться в этом умении. Не всякий мог, как он, неслышно и незаметно пробираться в трескучих зарослях камыша.

Среди товарищей он слыл первым стрелком из лука и гладкоствольной пищали с кремневым замком, которыми были тогда вооружены казаки. Стрелял без промаха, даже в темноте – не на глаз, а на слух. Вооруженные татарскими луками, казачьи сыны били в лет самодельными стрелами птиц и, если они падали в воду, наперегонки вплавь доставали добычу.

Подростков не страшили ордынские засады. Ребятишки с малых лет чувствовали себя в степи, как дома. Они были неуловимы для свирепых татарских охотников за ясыре[14 - Добыча, состоящая из населения, взятого в плен.]. Порой мальчишеские ватаги кабаньими тропами пробирались до самых войлочных юрт кочевников и выведывали намерения ордынцев, сообщая об этом своим.

Бывало, Кондрат с товарищами, лежа в
Страница 9 из 22

траве, подолгу наблюдал за жизнью степного татарского становища. И уходил, лишь когда сторожевые псы, учуяв чужаков, подымали тревожный лай.

Во время одной из таких вылазок Кондрат с двумя своими друзьями, Яшкой Рудым и Грицком Супом, увидел, как из богатой юрты, размахивая нагайкой, выбежал кривоногий толстый ордынец и подозвал невысокого чернявого пастушка. Ребята не раз встречали этого татарского хлопчика в степи – он пас ордынские овечьи отары. Пастушок, услышав крик ордынца, зябко повел худыми плечами и покорно побежал на зов. Толстяк, переваливаясь на своих кривых ногах, засеменил ему навстречу. Подойдя к нему, он со всего размаха хлестнул юношу нагайкой по лицу. Рваная тюбетейка слетела с бритой головы мальчика. Хлесткие удары следовали один за другим, вырывая куски кожи со смуглых щек мальчика. А он даже не закрывал лицо руками, а покорно стоял перед своим обидчиком, пока не упал ему под ноги.

Кондратка почувствовал, что у него заныло сердце от обиды и кровь застучала в висках. Схватив лук и натянув тетиву, нацелил он железный наконечник стрелы в горло кривоногого. Еще миг – и стрела просвистела бы в воздухе, но цепкие руки товарища вырвали у Кондрата лук.

– Ошалел, что ли? Себя да и нас из-за басурмана сгубишь, – прошептал Грицко Суп, оттаскивая товарища подальше, в заросли травы.

Молодой Хурделица сердито взглянул на него:

– Эх, зря ты не дал мне в кривоногого стрелу пустить.

Озен-башлы[15 - Имя, в переводе означает «начало реки».]

Кондратка хорошо запомнил татарского пастушка и, когда спустя год встретил его в камышах Лебяжьей заводи, сразу узнал.

А было это так.

Захотелось хлопчику белого и черного лебедей поймать, чтобы потешить слободских дружков. Уж больно красивы рядом лебеди – белый с черным. Очей не отвести!

Бить птиц без нужды Кондратка считал, как и всякий настоящий охотник, грехом великим. А вот поймать их, чтобы показать в слободе, а потом опять на волю отпустить, – что ж, это дело хорошее, веселое. Но лебедь, как известно, птица чуткая, хитрости превеликой, в руки так просто не дается.

Вот и затаился Кондратка на берегу заводи в камышах, у старой вербы. Ветви ее с серебристыми листочками склонились над водой. На одной такой ветке хлопец и укрепил сетку, натянутую на обруч, и протянул веревку так, чтобы, дернув за нее, накрыть сеткой лебедя, когда тот будет проплывать под ивой. До самого обеда сидел терпеливо Кондрат в своем убежище. Несколько раз лебединая стая проплывала мимо, в стороне от его ловушки.

Наконец один из лебедей стал медленно приближаться к иве. У молодого птицелова от волнения перехватило дыхание. Вдруг совсем рядом раздался какой-то шум, который затем был заглушен резким кабаньим рыком и конским топотом. Лебедь, испуганный этими звуками, сразу отплыл от берега. Кондрат в досаде обернулся и обомлел. Раздвигая камыши, на низкой лошадке галопом въехал на берег молодой ордынский наездник, преследуемый хрипящим от ярости кабаном. Зверь, как выброшенное из пушечного жерла ядро, стремительно метнулся под ноги скачущему коню и сбил его на землю. Конь вместе с всадником упал в камыш, чуть было не придавив сидевшего в своем убежище Кондратку. Острые кабаньи клыки распороли брюхо лошади. Расправившись с конем, зверь повернулся к всаднику, придавленному тушей лошади. Ордынец был бы растерзан им, если бы Кондратка не прыгнул на спину кабана, покрытую твердой, засохшей тиной. Изловчившись, юноша метко ударил ножом в сердце животного. Легко, как былинку, стряхнул с себя Кондратку могучий зверь. Но острая сталь уже пробила его сердце, и он, захрипев, забился в предсмертных судорогах.

Кондратка подбежал к татарскому юноше и замер от удивления. Он опознал в нем того пастушонка, которого когда-то избивал кривоногий татарин. В узких черных глазах ордынца сверкали угроза и страх. Смуглые скулы побелели от волнения. Он, очевидно, решил, что спаситель хочет захватить его в плен. И когда Кондратка освободил его ногу от придавившей лошади, татарин, вскочив, выхватил кинжал.

Свой нож Кондрат оставил в кабаньей туше и, не обращая внимания на кинжал, зажатый в кулаке татарина, на его угрожающую позу, положил руку ему на плечо. Молодой татарин смутился и быстро вложил обнаженный кинжал в ножны.

– Рус, якши, якш[16 - Хорошо (тат.).], – сказал он Кондрату.

– Татар тоже якши, – ответил ему, улыбаясь, Кондратка и, весело хлопнув по плечу ордынца, подошел к кабану. Вынув нож, Хурделица провел им черту по туше зверя, как бы разделяя ее на две половины. На одну из них указал пастушонку и сказал по-татарски: – Бери, бери.

Казачий сын не раз бывал с отцом на ярмарках, в Соколах и Ананьеве, где турецкие и татарские купцы вели торг с казаками. Он хорошо научился говорить по-ордынски. Но, к удивлению Кондрата, на лице татарина выразилось отвращение.

– Свинья букаши[17 - Плохо (тат.).], – сказал он и, плюнув, покачал головой.

Как правоверный мусульманин пастушок считал свинью нечистым животным. Он нахмурил тонкие, словно нарисованные, брови и подошел к своему издыхающему коню. Взглянув в черно-лиловые, полные страдания глаза коня, пастушонок закрыл лицо руками и простоял так несколько мгновений. Затем, пересилив свою печаль, решительно выхватил из ножен кинжал и ударил им в шею лошади. Та сразу перестала биться. Из раны, нанесенной кинжалом, брызнула алая струя. Татарин припал к ней губами и стал пить кровь.

Кондрат отвернулся. Хотя он знал об этом обычае ордынцев, все же почувствовал отвращение и, отойдя в сторону, занялся разделкой кабаньей туши.

«Охотился на лебедей, а вот, вишь, что вышло вместо птичьего лова, – помешал, чертяка эдакий, басурман. Ну что ж, кабан матерый – тоже неплохая добыча», – думал Кондрат.

Эта мысль успокоила сердце молодого охотника.

Тихий возглас заставил Кондратку оторваться от своей работы и поднять голову. Перед ним сидел татарский юноша и протягивал ему свой кинжал в серебряных ножнах. Кондрат был тронут этим подарком и взамен дал ему свой нож. Пастушонок улыбнулся, взял нож и бережно заткнул его за пояс.

– Отныне ты кунак[18 - Друг (тат.).] мой, – сказал он казачьему сыну. – Меня зовут Озен-башлы. А тебя?

– Кондратка, – ответил Хурделица.

Так они подружились.

Шумят камыши

Давно хотелось Кондрату Хурделице побывать на Лебяжьей заводи, где провел он лучшие годы своей ранней юности. И не позови его сюда Маринка, он все равно бы прискакал к камышовым берегам – побродить, как бывало, по зеленым топям, чтобы послушать голос ветра, колышущего звонкий тростник, побыть наедине со своими думами.

А подумать молодому казаку надо было о многом. Месяц в небе еще не обновился с тех пор, как Кондрат вернулся в родную слободу, а нужда с бедой уже подошли к дверям его поноры. Жизнь Хурделицы становилась с каждым днем тревожнее. Вот слух пошел, что ордынские мурзы скоро начнут наезды делать, с каждого дома откуп брать будут – от прибытка скотского и промыслового десятую долю. И еще четырнадцать податей разных, установленных ханом. А где взять для откупа достояние, когда за год отсутствия Кондрата хозяйство его захирело. Печалили Хурделицу и вести с запорожских земель. Приезжие чумаки недавно поведали, что паны за «втикачами» – бежавшими казаками и холопами – хотят
Страница 10 из 22

на Ханщину поиск послать. Хотя чумаки и посмеивались над панскими затеями, говоря, что из этого все равно ничего не выйдет, но молодому казаку опять и опять вспоминалась неволя, железный ошейник пана Тышевского.

С такими невеселыми мыслями мчался он на своем иноходце к заводи. Когда подъехал к камышам, их зеленая стена колыхнулась – на белом коне показался всадник. Кондрат остановил иноходца и долго всматривался в лицо всадника, прежде чем окончательно узнал.

– Маринка!

Это была она. Казацкая одежда запорожца преобразила дивчину.

Маринку забавляло удивление Кондрата. Она насмешливо прищурила синие глаза.

– Чего ты так смотришь на меня? Чего? – лукаво спросила певучим голосом.

– Ох и красуней ты стала! Каждый раз, как увижу тебя, – узнать не могу. Ты – не ты! Все пригожей становишься. Сейчас только вот по веснянкам твоим узнал. Они мне с детских лет запомнились, – чистосердечно признался Кондрат.

– Да будет тебе, будет. – Дивчина, чтобы скрыть свое смятение (ведь еще ни от кого не слышала она таких речей), повернула коня к камышам. – Лучше давай, Кондратушка, уток побьем…

– Из рушницы птицу бить несподручно. Как бы ордынцев не накликать. Мы ведь лишь вдвоем…

– Казак, а робеешь, – подзадорила его Маринка.

– Не за себя боюсь: тебя уберечь надо.

– О, за меня ты не тревожься. Я здесь не первый раз охочусь… А коли что, так вот. – И Марина гордо указала на свое вооружение: ружье и пистолет. Тонкие ноздри ее небольшого носа воинственно раздулись.

Кондрат рассмеялся:

– Ордынцев не застращаешь сим. Они, что волки, – стаей рыщут…

– Теперь их здесь давно уже не видать. Присмирели, сказывают, за войну. Вот ты год дома не был и не знаешь. У нас тихо, – возразила она.

Кондрат хотел было рассказать о своей встрече с ордынцами, когда он, хворый, возвращался в слободу, но Маринка, словно угадав его мысли, легонько ударила казака по плечу.

– Давай, Кондратко, охотиться стрелами. – И показала на небольшой татарский лук с сагайдаком[19 - Колчан (тат.).], прикрепленный позади седла. – На переменку!

– Будь по-твоему, – ласково улыбнулся Хурделица и послушно поехал за ней в камыши.

Всадники спешились у старой вербы и привязали к дереву коней.

Лебяжья заводь раскрыла перед ними свои берега. Август уже наложил тонкий слой позолоты на растения, отчего вода казалась рыжеватой. На ее поверхности плавали изумрудные листья, похожие на огромные сердца, а между ними белели коронки лилий.

Кондрат и Маринка невольно застыли, завороженные этой грустной осенней красотой.

Взлет разжиревшего селезня, нарушившего тишину, вывел их из задумчивости. Маринка натянула лук. Прозвенела тетива, и стрела железным наконечником ударила птицу между крыльев. Селезень тяжело перевернулся в воздухе и разбил зеленой грудью тусклое, подернутое ряской зеркало запруды. Кондрат арканом подтянул добычу к берегу.

Теперь пришла его очередь стрелять. Взяв из рук Марины лук, он пустил стрелу в высоко летящую утку, но промахнулся.

– Отвык я стрелами бить, – пояснил он грустно, возвращая лук Маринке.

Та удивленно глянула на него.

– А был первый лучник в слободе. Как же это ты? Вот гляди, как надо. – Она снова сбила стрелой птицу.

Наступили сумерки. Начался лет уток и гусей в камыши на ночлег. Охотничий пыл охватил и Кондрата.

Стаи птиц, словно искушая его охотничье сердце, летели прямо на него. И он не выдержал. Взяв ружье, прицелился и сбил пулей низко летевшего гуся. Гулкое эхо выстрела раскатилось по камышам.

Маринка дернула за еще теплый от выстрела ствол ружья.

– Отговаривал меня из рушницы палить, а сам… Поди, теперь всех ордынцев всполошил, – с лукавой укоризной произнесла она.

– Эх, Маринка, казак не сайгак – ему не можно по-заячьи жить. Коли всего бояться, то и свет белый не мил станет! А нагрянут ордынцы, я ни тебя, ни себя им в обиду не дам, – блеснул в сумраке белизной ровных зубов Кондрат.

Девушка невольно прислонилась к нему.

– Я с тобой всегда, любый, – сказала она просто.

Казак отбросил свое ружье и ласково обнял Маринку.

Взволнованные, они присели у корней вербы и долго целовались, слушая, как ветер невидимыми руками перебирает стебли камышей.

Звезды густо усыпали небо, когда Кондрат с Маринкой снова сели на застоявшихся коней. Только выехав из чащобы в степь, они вспомнили про добычу, оставленную у вербы. Но возвращаться за нею обоим не хотелось.

– Бог с ними, с птицами! Забыли – так забыли, – махнула Маринка рукой.

И Кондрат радостно согласился с нею.

Кони их медленно шли рядом по узкой тропке, вьющейся среди высокой травы. Весь путь до слободы ехали обнявшись казак с дивчиной.

Освещенная месяцем, ночная степь тонко звенела от неумолчного стрекота кузнечиков и была совершенно безлюдной. Нигде не было и признаков присутствия ордынцев.

– А ты права! Басурманы теперь присмирели. Видать, получили они в прошлую войну хорошую острастку, – сказал Хурделица, прощаясь с Маринкой на окраине слободы.

– Видишь сам теперь, что присмирели. А ты боялся, – пропела беспечно девушка.

Казаку стало стыдно своих недавних опасений.

«Видно, шибко напуган я панами, что стал и басурманов бояться, – думал Кондрат, подъезжая к своей поноре. – Обжегся на молоке, так и на воду дую».

Уговор

Так и повелось теперь у Маринки с Кондратом – каждую субботу встречаться у Лебяжьей заводи. Хотелось бы им видеться почаще, да никак не выходило. Очень заботили Кондрата труды хозяйские.

Урожай, взращенный его матерью, не радовал. Хватить его могло только на ползимы. Поэтому молодой хозяин всю надежду возлагал на прибыток от овец и коров. Починив хлева и овчарни, Хурделица от зари до зари косил в степи траву и свозил ее во двор. Когда возле поноры появились два огромных желто-зеленых стога, он довольно потер натруженные руки – теперь на всю зиму хватит корма для скота. Что ж, пожалуй, можно ждать и прибытка!

Но соседи, глядя на огромные стога, только качали головой – то ли от зависти, то ли от сочувствия.

– Как увидят ордынцы, что столько сена заготовил, – говорили они Хурделице, – такой откуп наложат на тебя, что прахом пойдет весь твой труд!

У Кондрата от этих речей становилось смутно на сердце, но он, пересилив себя, беззаботно улыбался.

– А это у меня для чего? – И показывал на саблю, висящую на поясе. – Да и вы, шабры, коли крикну, поди, поможете. Казаки мы аль нет?

Его слова, сказанные вроде шутливо, заставляли призадуматься многих. В самом деле, что, если сосед обнажит свою саблю на окаянных грабителей-ордынцев? Стыдно будет тогда не прийти ему на выручку. А придешь – ждет и тебя расплата от ордынцев. Страшно: сила-то басурманская несметная… Как тут быть?.. И многие отходили от Кондрата в смущении. Все же большинству по душе была смелость молодого Хурделицы, и слобожане с невольным любопытством стали приглядываться к нему. И в самом деле – бедовая головушка, смел до отчаянности.

Вскоре стали снаряжаться в чумацкий путь за солью. Эта затея всколыхнула всех жителей слободы.

Поход на соляные Хаджибейские лиманы считался делом нелегким, рискованным. Трудно было не только ломать пласты окаменелой соли, лежащие на дне лимана. Самое сложное – живым и невредимым вернуться с нагруженным обозом. На обратном
Страница 11 из 22

пути чумаков поджидали засады ордынцев. Нередко казаки с оружием в руках отбивались от наседавших разбойничьих шаек, и белосиние куски соли становились багровыми от крови. Вот потому-то немногие смельчаки отважились на этот промысел.

Но Кондрат меньше всего думал об опасностях. «Бес с ней, с опасностью! – говорил сам себе казак. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Бояться – счастье прозеваешь».

А счастьем его была Маринка. Выбиться из горькой нужды, чтобы жениться на ней, – вот к чему стремился сейчас Кондрат. Он знал, всем своим влюбленным сердцем чувствовал, что нужно торопиться. Ведь не один хлопец уже засматривается на Марину, первую красавицу на слободе. И боялся – только дрогнет девичье сердце, ее мигом просватают за какого-либо «достойного» казака, у которого и хата – полная чаша, и хозяйство богатое, и есть во что нарядно одеть красивую жинку. Не в пример ему, сиромахе.

Когда он сказал Бур иле, что собирается за солью в Хаджибей, тот одобрил его замысел:

– Удумал верно. Гречкосеем молодому казаку сидеть грех. Чумаковать тебе сейчас самая пора… – И тут же спросил Кондрата, что за причина, что собрался он в такой дальний путь.

– Грошей, диду, треба… Ох, много грошей! – вздохнул Хурделица.

– А зачем, казаче, тебе их так много? Уж не с ханом ли аль турецким пашой торг вести собираешься?

Сквозь темный загар на щеках юноши пробился румянец. Но Кондрат не ответил на вопрос.

Тогда догадка осенила старого запорожца. Он нахмурил седые брови.

– Еге!.. Без девки тут не обошлось! Вот почему ты, хлопче, с моей Маринкой часто балакаешь. Вот откуда прыть твоя! Вот зачем тебе гроши! А я, старый дурень, думаю, что тебе молодечество казацкое покоя не дает. Дух лыцарский! А тебя черт бабой смущает! Так я Маринку проучу, чтоб голову тебе не морочила, – загремел дед.

У Кондрата от его слов сразу сошел со щек румянец. Он схватил старика за руку:

– Диду, не тронь Маринку! Не тронь! За что ты ее?.. Лучше меня нагайкой хлещи! А ее не тронь, дед, не тронь!..

В голосе хлопца зазвучала мольба. Старый запорожец пристально глянул в лицо Кондрата. Морщины на лбу старика разгладились.

– Я вижу, ты, казаче, впрямь закохался в мою внучку. Тогда слухай. Приметил я, что и Маринка по тебе сохнет. Добро! Я ее неволить не буду, но только знай, в приданое за ней грошей не дам – нет их у меня. А ее не отдам за тебя, пока ты, хлопец, грошей не достанешь, чтобы она с тобой в недоле век не вековала. Так вот за солью сперва езжай. Привезешь соль, так и гроши у тебя заведутся. Тогда сватов шли! По закону вас обкрутим… К попу поедем. А ближайший от нас поп, почитай, верст за двести. Тоже для сего денег треба, разумеешь?..

– Все разумею, диду… Быть по-твоему, – ответил Кондрат, и голос его зазвучал так радостно, что Бурило невольно покачал своей чубатой головой.

– Смотри, казаче, рано тебе еще радоваться. Еще солоно будет, и не раз. Лучше я тебе сперва про путь твой, про Хаджибей поведаю. Постой, – Бурило хлопнул себя рукой по лбу, – ведь дело это такое, что и Лука здесь не лишний будет.

Он кликнул сербиянина, который неподалеку работал на огороде. Лука прибежал на зов Бурилы. Кондрат всего второй раз в жизни видел этого чернобородого человека. Молчаливая сдержанность сербиянина, печальные темные глаза, в которых светилась какая-то невысказанная скорбь, невольно располагали к себе молодого казака. Лука хорошо знал чумацкий путь на Хаджибей. Он, видно, не раз ходил по этому пустынному шляху. Когда Бурило в своем рассказе порой забывал о какой-либо дорожной примете, серб немедленно приходил на помощь старику.

– Памятливый ты, Лука, – восхищался Кондрат, слушая его объяснения.

– Если бы тебе, крестник, столько горя в тех местах хлебнуть, и ты б не забыл их, мест этих, – покачал головой Бурило. Глаза Луки засверкали каким-то странным огнем. Затем, словно после грозы дождь, на его ресницах показались слезы.

– Яника, Яника, жена моя в плену азарянском, там, где Очаков, – сказал серб.

Лука будто застыдился своей невольной откровенности и снова долго хранил молчание, слушая рассказ Бурилы, пристально поглядывая на Кондрата. Потом вдруг промолвил:

– В такой путь пайцзу от сераскера[20 - Предводитель Едисанской орды.] Едисанского надо. Обязательно пайцзу надо. Без нее пропадешь.

Бурило улыбнулся ему.

– Пайцза – это по-татарски пропуск. Коли получишь его от сераскера, ни ордынцы, ни турецкие стражники в дороге тебя не тронут, – разъяснил старик Кондрату. – Разумеешь? Правильно говорит Лука.

– А как эту самую пайцзу достать-то?

Лука хитро улыбнулся в курчавую волнистую бороду и положил руку на плечо Хурделице.

– Слухай, Кондратко, будет у тебя пайцза от самого сераскера Едисанского. Только уговор давай держать. Всю соль, что ты с чумаками своими привезешь, продашь мне по сходной цене. – Большие карие глаза Луки потеряли свою ласковость. – У турок и ордынцев за золото все, что хочешь, купить можно, и пайцзу тоже. За нее менее ста пиастров сераскер не возьмет. Денег у тебя и у чумаков твоих нет – я знаю. Так вот, сераскеру сто пиастров за пайцзу я сам заплачу – потом сочтемся. Процентов за долг не возьму, но ты в Хаджибее к хозяину тамошней кофейни придешь и передашь то, что я тебе дам. А ответ его мне принесешь.

– По рукам, Лука! Все будет по-твоему, – с жаром воскликнул Кондрат.

– Что ж, по рукам! Только, чур, уговор держать крепко. А дед Бурило судьей будет нам, – ответил сербиянин и до боли ударил своей ладонью ладонь Кондрата. Бурило разнял их руки.

– В путь готовься. На днях пайцзу я тебе дам, – пообещал Лука, расставаясь с Кондратом.

Чертеж на бересте

После этого разговора Кондрат зачастил к Буриле. Целыми часами слушал он рассказы старого запорожца о том, как тот ходил, бывало, через Очаковскую пустошь, по степям черноморским, к Хаджибею. Он расспрашивал старика о переправах через степные речки – Куяльник и другие большие и малые, холмистые перевалы, соленые лиманы, где над самым морем возвышаются башни турецкой крепости.

По этим рассказам деда и Луки Хурделица вырезал ножом на берестовой коре чертеж – путь, дорогу к Хаджибею. Свою работу он показал Буриле.

Дед, разглядывая резьбу Кондрата, только в одном месте поправил ее. Глаза старика увлажнились, словно он увидел не тонкие линии на коричневой бересте, а знакомые дороги среди степных просторов, дороги, где казаковал в молодости с боевыми друзьями, кости которых давно уже покоятся под степными курганами.

– Диду, а правду кажут, что ты воевал Хаджибей? – спросил Кондрат Бурилу.

– И не раз, крестник, – по-молодому разгладил усы старик. – Не раз под крепостицей этой вредной, хотя и малой, я кровь и свою, и басурманскую лил. – Бурило начал в волнении посапывать люлькой. – Ты, крестник, тогда, почитай, и пяти годов не нажил от роду.

– Как же это было? – перебил деда Кондрат.

Бурило сердито глянул на него. Старик не любил, когда его перебивали.

– Как да как? А ты слухай! Вперед батька в пекло не лезь… Первый раз я на поиск под Хаджибей ходил осенью, еще в 1769 году. С самим Семеном Галицким, полковником запорожским. Ох и крут был полковник. Крут! Таких ныне не часто встретишь. За своеволие самое малое, хоть будь ему лучшим другом, собственноручно порол нагайкой. Но
Страница 12 из 22

любили его за лихость. Сам невидный такой – старичок рыжий да щуплый, но как бой, то первый лыцарь. Саблей дорогу другим прокладывал – дело казацкое разумел добре. Умел бить супостатов! А теперь о поиске его ратном. Было в хоругви нашей сотни три конных казаков, средь коих и покойный батько твой. В самый последний день сентября учинили мы на рассвете переправу через Тилигул. Помню, как сейчас, осенний дождь замутил реку – берега размыл. До полдня бились лошади наши в вязкой грязи, но как вырвались из нее, отдохнули и резвее пошли по травяной степи к балке, что к речке Куяльник ведет. Там в балке к вечеру залегли мы на ночлег, выставив караулы. А на другой день пошли скрытно дальше. Галицкий быстроту любил. К вечеру были мы у реки Дальник, что Сухим лиманом в море впадает. Здесь удалось нам в плен взять пятерых ногайцев и выведать у них, что на сей стороне Днестра турецкого войска нет, а в кутах между морем и рекой табунов ордынских много. Галицкий, узнав об этом, повеселел.

– Поиск наш будет удачным. С добычей придем, – пообещал он. – Только время терять не надобно.

Хотя уже в небе звезды заблестели, он скомандовал не к ночлегу, а в поход.

Всю ночь шли мы на рысях в Хаджибей. На рассвете вышли на берег моря к турецкой крепости. Галицкий почитал за лучшее не мешкая сразу ударить по врагу. Мы уже изготовили к бою пищали, но случилось иное. Раздался грохот литавр, и на дорогу выехали со знаменами сотни две турок, что от самого Очакова шли сюда, – конных спагов[21 - Кавалеристы (тур.).]. Как гром среди ясного неба, грянули наши пищали кремневые по опешившим от неожиданности врагам. Казацкий клич «Слава!» раскатился далече, и помчались мы на султанцев. Цокнулись саблями с кривыми ятаганами. Сразу посекли мы передние ряды конников басурманских. Отбили два их знамени, булаву железную – знак власти аги[22 - Турецкий военачальник (тур.).]ихнего – и литавры. Батько твой горазд был драться, помню. Срубил он их знаменосца с коня да и знамя из его рук вырвал. Добрая рубка была! Тогда-то меня спага ятаганом и царапнул. – Бурило, усмехаясь, показал на шрам, что, прорезая щеку, уходил в седину усов. – Вот как было, крестник! Увидели турки, что ломит их наша сила, поняли свою невозмогу – спешились и, более не принимая конного боя, отстреливаясь, стали отступать к форштадту хаджибейскому. Мы тогда тоже сошли с лошадей. Загремели снова наши пищали да пистолеты. В пороховом черном дыму ворвались мы в форштадт на плечах супостатов. Взяли крепко мы их тут в ножи да сабли. Мало кто и уцелел из них. Спасли свой живот лишь те, что успели убежать от нас за высокие каменные стены. Укрылась в крепости и часть татар, что жили в форштадте. Бросились мы штурмовать зубчатые башни, да оттуда ударили пушки. Засвистели ядра и картечь. Эх и пожалели мы, что пушечек у нас нету! Горько пожалели! Были бы они – не устоять тогда стенам султанским. Отошли мы в досаде великой от крепости и стали в обратный путь домой собираться, а султанцы-«храбрецы» боялись и нос высунуть за стены крепостные, пока мы на возы грузили добычу: оружие басурманское, припасы разные, пока сгоняли разбежавшийся по степи турецкий и татарский скот.

Старик затянулся дымом своего чубука, прищурил глаза.

– Двадцать тысяч лошадей, четыре тысячи овец, тысяча волов и коров и сто восемьдесят верблюдов мычали, ржали, ревели так, что заглушали голоса человеческие, когда мы гнали их мимо форштадта ордынского, – продолжал старик. – А за скотом вели мы ясырь – султанцев полоненных, связанных по рукам янычаров, спагов, ордынцев. От полоненных спагов и узнали мы, что их отряд, на который мы наскочили, шел из Очакова в Белгород для усиления гарнизона этой крепости… Обратно возвращались мы тоже не мешкая и уже третьего октября со всей добычей переправились через Тилигул-реку на нашу сторону. Вот каков был первый поиск!

Бурило замолчал, выбил золу из люльки, снова наполнил ее табаком и продолжал:

– Всю зиму гноилась у меня щека, рассеченная басурманом. Лишь к лету зажила сия рана, и вовремя, потому что я уже в июле под начальством генерала Прозоровского в отряде кошевого атамана Петра Калинишевского снова под Хаджибей поиск делал. Тринадцатого дня июля 1770 года мы, спалив турецкое местечко Аджидер, с легкими пушками подошли к Хаджибею. Форштадт мы опять взяли, хотя на сей раз турки огрызались без страха. Скоро черным дымом заволокло каменные зубцы турецкого гнезда. Это мы запалили магазины[23 - Склады.] с хлебом и овсом, заготовленными для султановой армии и флота. Все же досада скребла сердца запорожские. Опять поняли мы, что из мелких пушек наших хаджибейские стены не сокрушить. И многие, уходя из поиска, грозили крепости в ярости кулаками. Однако через четыре года исполнились думки наши. В начале 1774 года солдаты русские с сечевиками взяли Хаджибей. Я в сем деле не был и, как оно было, не ведаю… Два года владели мы крепостью отбитой.

Бурило вздохнул, посмотрел на чертеж и обнял юношу:

– Головастый ты, Кондратка! Видно, в батьку своего удался, в Ивана. Он тоже был грамотой умудрен. Добрый казак, царство ему небесное! Помню, недаром он тебя, еще хлопчика неразумного, нещадно сек, грамоте по псалтырю уча. Ох и сек! Крик твой по всей слободе шел, аж мне становилось муторно, как бы не зашиб хлопца. Да, видно, батька знал, что делает, – вразумил тебя добре. Молодец!

Бурило свернул старательно в трубочку берестяной чертеж и протянул его Кондрату.

– Береги! Еще пригодится сей верный вид земли нашей. Береги его, Кондратка! А будешь в краю хаджибейском, своими глазами проверь, все ли так… Гнездо султанское вырежь на нем поаккуратней, все подходы к нему в точности наметь. Слышишь? Обязательно доведи сию работу до конца.

– Доведу, диду, не тревожься, доведу, – пообещал Кондрат.

Нападение

На другой день под вечер, встретив у Лебяжьей заводи Маринку, Кондрат сказал:

– За солью в Хаджибей скоро поеду.

Бледно-синие глаза девушки сразу потемнели.

– И зачем ты меня пугаешь – не ведаю, – ответила она грустно.

Казаку стало радостно от этих слов. Он обнял за плечи девушку.

– Голубонька моя, еду туда, чтобы к тебе сватов скорей прислать. – И он рассказал о беседе с дедом.

Узнав, что Бурило дал согласие на их женитьбу, Маринка сразу повеселела.

– Пришлешь сватов – не откажу тебе! – крикнула она и, пришпорив лошадь, поскакала к заводи. Кондрат поспешил за ней.

И хотя в тот вечер над камышами пролетало несметное множество гусей и уток, Кондратка с Мариной не охотились. Обоих волновала предстоящая разлука.

– Я хочу венчаться в церкви, по закону, – говорила Маринка. – А то я слышала, что паны невенчаных жинок разводят с мужьями. Правда ли это?

– Правда, милая, правда… Паны даже венчаных жинок порой разводят с мужьями, – мрачно ответил Кондрат.

– Неужели?! – ужаснулась девушка.

Казака рассмешил ее испуг.

– Голубонька моя, ничего ты не ведаешь, что творят паны! Им верить ни в чем нельзя.

– Как это – нельзя? – недоумевала Маринка.

– Да так! Ныне панство пошло худоумное, не соблюдает закона ни божьего, ни человеческого. Я год побыл на той стороне Тилигула, знаю. Пока казаки воевали с басурманами, паны казачек за своих холопов насильно замуж отдали и выселили подальше от родных мест, чтобы законные
Страница 13 из 22

мужья и отыскать их не могли. А многих казаков в крепаки обратили. Тех сечевиков, что против панской воли шли, заковывали в железо, остригали им усы, сбривали чуприны. Имущество казачье отбирали, словно какие басурманы-вороги. Непокорных избивали до смерти. Вот каковы паны, Маринка. Недаром говорят: что пан, что басурман, – закончил Кондрат.

Маринке страшно стало от этих слов.

– Да будет тебе! Лучше глянь, как конь насторожился от слов твоих, даже он испугался, – прижалась она к плечу Кондрата.

Он понял, что Маринка хочет отвлечь его от невеселых дум, и, сделав над собой усилие, усмехнулся.

– Видно, коня испугать легче, чем тебя. Смела!..

– Мне бы казаком быть. Тогда б меня и пан, и хан боялись, – подбоченилась в седле Маринка.

Желая окончательно развеять мрачные мысли, Хурделица запел любимую слобожанами песню:

Годi, гoдi, чумаченьку,

Все пити, гуляти,

Займай воли до лиману

Солi набирати.

Мягкий грудной голос казака зазвенел над Лебяжьей заводью. Тут Маринка подхватила песню:

Молоденький чумаченько

Солi набирае,

Чорнявая дiвчинонька

Та й з ним розмовляе.

И два дружных голоса, сливаясь в один поток, поплыли над сонной водой:

Ой з-за гори, з-за крутоi

Biтрець повiвае.

Молоденький чумаченько

Та й сiль приставляе.

Вози риплять, ярма скриплять.

Воли вирикують.

Попереду чумаченько

Та й вигукуе.

На тiм боцi, на толоцi,

На турецькiм полi

Там вивернув чумаченько

Штири вози солi.

Песня настроила обоих на веселый лад. Маринке будущая разлука уже представлялась не такой долгой, а путь к Хаджибейским лиманам – не опасным. «Кондратка – казак лихой, ничего с ним в дороге не приключится. Вернется любый мой с солью, и будет на что свадьбу по закону справить», – думала она.

Кондрата разлука с невестой волновала сильнее. Ему захотелось проститься с ней как-то особенно ласково, нежно. Он соскочил с лошади и бережно снял с седла девушку.

За время своей работы в степи на покосе Кондрат окончательно излечил остатки хвори и окреп. Раны на груди и спине зарубцевались, мышцы налились молодой силой. Взяв на руки Маринку, казак уже не хотел отпускать ее. Он держал ее, крепко прижимая к груди. Как ни вырывалась девушка, как ни трепала его за русый чуб, в ответ он только улыбался и целовал, щекотал ей щеки темными, по-юношески мягкими усами. Побежденная его ласковой силой, Маринка успокоилась и невольно сама обняла Кондрата за могучую загорелую шею.

– Ну, будет, будет, – взмолилась она, – будет…

Кондрат понес Маринку к старой вербе. Здесь на берегу он склонился с девушкой над цвелой водой.

– Глянька-ка в заводь. Старые люди говорят, коли парубок и дивчина целуются и посмотрят в воду, то век им быть вместе! Ничего на свете их уже не разведет. Сам дед водяной с водяницами их заприметит и за них будет, – жарко зашептал Кондрат на ухо невесте.

Они вглядывались в зеленоватую гладь воды, где отражались их лица. Вдруг Маринке показалось, что она и вправду увидела зеленоватые космы водяного.

– Ой, Кондратко, ой! Смотри, – завизжала она, показывая на тихо шевелящуюся бахрому болотных водорослей. – Дед, ей-богу, дед водяной волосья кажет…

Но Кондрат, как ни всматривался в воду, ничего не увидел. И хотел он было уже посмеяться над девичьим страхом, как и в самом деле, будто в подтверждение слов Маринки, спокойная вода всколыхнулась и на поверхность всплыли огромные желтые пузыри.

Казак невольно отпрянул от заводи. Маринка испуганно перекрестилась.

– И впрямь водяной нас заприметил. Теперь нам век неразлучными быть, – промолвил, улыбаясь, Кондрат.

И Маринка, бледнея от испуга, повторила убежденно:

– Видно, вместе, Кондратко.

На камыши легла золотая полоса вечернего света, когда они выехали из зарослей заводи в степь, направляясь в слободу. Оба были настолько заняты друг другом, что даже не расслышали, проезжая мимо кустов явора, тревожного шелеста его листвы. Не расслышали и тонкого свиста, внезапно раздавшегося сзади. Только острая боль от хлестнувшей по руке арканной веревки заставила Кондрата резко повернуть коня и выхватить из ножен саблю. В нескольких шагах от себя он увидел конных ордынцев, выскочивших из засады. Если бы он не поддерживал своей рукой Маринку, ее выдернул бы из седла метко брошенный из засады аркан. Только его рука помешала веревке затянуться на плечах девушки, и петля соскользнула… Маринка на какую-то долю секунды раньше Кондрата поняла, в чем дело, и, прежде чем ближайший из нападающих, пожилой татарин, вооруженный кривой саблей, подлетел к ней на своем коне, разрядила в него пистолет. Выстрел оказался метким. Татарин, вскрикнув, схватился руками за грудь, уронил оружие и скатился с седла.

– Поворачивай, Маринка, в камыши! – крикнул ей Кондрат.

Девушка, услышав его слова, поняла, что единственное спасение от татар – это ускакать назад в заросли Лебяжьей заводи. Там ордынцам будет трудно их отыскать…

Она помчалась к камышам. За ней устремилось несколько татарских всадников.

Чтобы дать ей уйти от преследователей, Кондрат направил своего коня навстречу ордынцам. Он решил: лучше погибнуть самому, но спасти девушку. Его отчаянная решимость смутила татар. Поэтому, когда казак налетел на ближайшего всадника, тот попытался уклониться от встречи и повернул лошадь в сторону. Это решило его судьбу. Пролетая мимо струсившего ордынца, Кондрат приподнялся на стременах, сделал выпад всем корпусом и достал врага концом клинка. Кровь фонтаном брызнула из шеи татарина.

Вздыбив иноходца, Кондрат повернул его к камышам. Но дорогу ему преградили два всадника. Оба они показались знакомыми Хурделице. Где-то он уже видел их. Но где? На это он сейчас не мог ответить, недосуг было копаться в памяти. Один из ордынцев, пожилой, толстогубый, яростно сверкнул маленькими черными глазами-бусинками, что-то вскрикнул и устремился на казака, чертя саблей круги над головой.

Второй ордынец – молодой, с розоватыми рубцами на скулах, несколько приотстал и развернул своего коня во фланг Хурделице. «Хочет сбоку рубануть», – подумал Кондрат и решил не принимать неравного сабельного боя. Он перебросил свой клинок из правой руки в левую, высоко занес его, как бы для удара, в то же время пригнулся к гриве иноходца, вытянул из кобуры пистолет и выстрелил в голову толстогубого татарина. Тот замертво упал под копыта лошади.

Казак хотел было угостить пулей из другого пистолета молодого ордынца, но татарин на полном скаку спрыгнул с коня, подбежал к упавшему и склонился над ним. Остальные татары с криком также бросились к ордынцу.

Кондрат понял, что убил татарского военачальника, и, пользуясь замешательством врагов, поскакал к зарослям вслед за Маринкой.

Острые камышовые стебли больно хлестали по лицам казака и девушки, мчавшихся вдоль берега заводи. Только убедившись, что ордынцы их не преследуют, Кондрат и Маринка остановили взмыленных лошадей.

В тревоге провели они здесь несколько часов, пока не наступила ночная тьма, и только далеко за полночь кружным путем вернулись в слободу.

Тревожная весть

Крепко спал в эту ночь Кондрат, утомленный дневными тревогами. Под самое утро он проснулся от грохота. В узкое окно поноры уже просачивались тусклые лучи рассвета. Полутемная горница была
Страница 14 из 22

наполнена стуком. С трудом разлепив веки, он увидел, что дубовая дверь, запертая на щеколду, дрожит от дюжих ударов.

– Эгей, кто там? – спросил он.

– Пугу, пугу, казак с лугу! – по-запорожски ответил знакомый мужской голос. И прибавил не то сердито, не то весело: – Я уже руки отбил, ударяя в дверь, – никак тебя, чертяку, не добудишься.

Натянув шаровары и сапоги, Кондрат отомкнул щеколду. В дверь просунулось длинное веснушчатое лицо Яшки Рудого.

– Я гостя привел. Татарин молодой тебя по слободе с рассвета шукает. Все спрашивает Кондратку. Вот я и привел его к тебе.

– Спасибо. А где ж он? – спросил Хурделица, увидев, что за спиной Яшки никого нет.

– Я его манил сюда, да он, видать, пужливый… С коня сойти и то боится, как бы его, мол, ненароком не заневолили. Ты сам выйди. Он у плетня дожидается, – пояснил Яшка.

Кондрат накинул на широкие голые плечи жупан, опоясался саблей и вышел вместе с Яшкой из поноры.

Трава во дворе была еще мокрой от росы и клубилась паром под лучами встающего солнца. За плетнем, в зелени кустов, чернела фигура всадника. Хурделица только глянул на его тонкобровое лицо – сразу признал в нем того ордынца, что вместе с толстогубым татарином пытался вчера преградить ему дорогу в камыши заводи. «Да ты не зря здесь», – подумал казак с тревогой и невольно положил руку на эфес сабли. Но первые слова гостя развеяли его настороженность.

– Салям, Кондратка! Салям, кунак! Не узнаешь? – сказал ордынец по-татарски.

В памяти казака сразу встали картины встреч с пастушонком у татарского становища и Лебяжьей заводи.

– Озен-башлы, кунак! – крикнул удивленный Хурделица. Но в голосе его слышалась неуверенность. Нелегко было признать в степном воине юношу, которого он когда-то спас от клыков кабана.

– Ты таким джигитом вырос, что тебя и узнать мудрено, – сказал Кондрат. И, взяв коня кунака под уздцы, проговорил решительно: – Слезай, лучшим гостем будешь! Слезай!

Но Озен-башлы не менее решительно отказался:

– Не могу! Времени совсем нет! И у тебя тоже нет. – Он вопросительно глянул на стоящего неподалеку Яшку Рудого.

Кондрат понял, что татарин хочет сказать что-то важное, предназначенное только для его ушей, и подмигнул Рудому. Яшка был понятлив и сразу оставил кунаков наедине.

Выждав, когда он отошел достаточно далеко, Озен-башлы, понизив голос, сказал:

– Кунак, большая беда грозит тебе. Вчера твоя пуля ранила сераскера здешнего, старшего сына Ураз-бея, нашего мурзы. Как только он встанет на ноги, сразу же приедет сюда со своими воинами, чтобы разыскать обидчика и отомстить. Тебя ожидает смерть, а на жителей слободы ляжет большой штраф. Сегодня же убегай подальше из этих мест. Остерегайся Ураз-бея, у него хорошая память, кунак!

С этими словами Озен-башлы неожиданно пришпорил коня. И, прежде чем Кондрат успел опомниться, исчез в зелени слободской улочки.

Разлука

Предостережение кунака смутило Хурделицу. Он не притронулся к утренней еде, приготовленной матерью. Не мешкая, оседлал коня и помчался к Бур иле. Не страх за свою голову гнал его к старому запорожцу – ордынцев он не боялся. Пока оружие было при нем, Кондрат знал, что врагам его не одолеть, но, ведая их обычаи, он страшился, что месть Ураз-бея может распространиться на его близких: старуху мать и Маринку, на всю слободу. За девушку казак более всего опасался, зная жадность ордынцев. Красивая девушка – хороший ясырь, ходкий товар на невольничьем рынке…

В доме Бурилы он застал только старуху-сербиянку. На его вопрос, где хозяин, она показала иссохшей рукой в сторону степи.

– Туда ушли и старый, и Лука, и Маринка.

Известие, что Лука уже возвратился из своей поездки, обрадовало Кондрата. Он, не мешкая, поскакал в степь и вскоре обнаружил следы тех, кого искал. В небольшой котловине Кондрат заметил Бурилу и Маринку. Раздвигая крепкие прутики былинника – травы, похожей на крапиву, старик отбирал тоненькие, словно голубые жилки, стебельки какого-то другого растеньица. Он вырывал их с корнем и передавал Маринке, которая вязала небольшие снопики.

Увидев встревоженное лицо Кондрата, Маринка бросила в сторону снопик и поспешила ему навстречу. Недоброе предчувствие взволновало ее сердце.

– Ой, Кондратко, никак беда? – всплеснула она руками.

Кондрат соскочил с коня и отдал ей поводья.

– Не волнуйся, беды пока нет. Попаси коня в стороне, а я к деду. Разговор к нему есть, – попытался он успокоить Маринку. Но сердце ее чувствовало, что это не так. Взяв коня под уздцы, она пошла вслед за Кондратом. Бурило тоже был встревожен.

– Нашкодил добре, – покачал чубатой головой старик вместо приветствия, высекая огонь для своей люльки.

Хурделица понял: Маринка уже поведала деду о вчерашней стычке с ордынцами. И рассказал подробно о предостережении Озен-башлы.

– Накликал ты, Кондратка, беду – татары за обиду мстят люто, а Ураз-бей сам видишь какой! Теперь и тебе, и всем нам, – старик показал рукой в сторону слободы, – ухо востро держать надо. Неладно получилось, неладно!

Старик с сердцем выдохнул облако табачного дыма и вдруг, вытянув из-за кушака пистолет, выпалил в воздух. Он сделал знак, призывающий к молчанию, и стал прислушиваться к шуму ветра в степной траве.

Скоро послышался далекий звук, напоминающий пение рожка. Затем из далекой рощицы галопом выехал всадник и помчался прямо к котловине. Кондрат издали узнал в коннике – по развевающейся черной бороде и плотной фигуре – Луку. Подъехав к котловине, Лука выпрыгнул из седла и быстро подбежал к Буриле.

– Что случилось, хозяин? Чего звал? – спросил он с тревогой в голосе.

– Садись и слушай, – пригласил Бурило и сам, поджав по-турецки ноги, сел на траву.

Лука, Кондрат и Маринка последовали примеру старика.

– Беда не идет, а, как коршун, летит на нас, – сказал старый запорожец и поведал Луке об угрозе.

Серб молча выслушал рассказ и задумался. Потом поднял встревоженное лицо.

– Кондрату уходить надо с этих мест. Пайцзу я ему от сераскира добыл. Пусть завтра же на рассвете идет с чумаками в Хаджибей. А когда вернется с солью, татары его искать позабудут… Матери Кондрата с Маринкой надо тоже из слободы от глаз ордынских немедля скрыться. Есть куда! В тайный зимовник твой, Бурило! Тебе же, хозяин, наезда басурман бояться не след, ты их от хвори не раз спасал, да и стар, чтобы тебя им неволить. А вот коней да скот от них все же на зимовник сгони, не то уведут. А Кондрата я буду до Очакова провожать. Может, что о жене моей несчастной там узнаю.

– Разумен твой совет, Лука. Пусть так и будет. От беды надо уходить немедля. Скачи, Кондрат, к матушке своей и вези ее со всем прибытком в мой зимовник тайный. Маринка тебе дорогу укажет. И стадо свое гони ко мне. Вместе скот от ордынцев спрячем. А сам готовься на заре в поход чумацкий!

Слова Бурилы подхлестнули Кондрата.

– Маринка, поехали со мной! Матери поможешь собраться в дорогу и путь к зимовнику покажешь.

Кондрат свистнул иноходца. Быстро усадил в седло девушку, а сам примостился сзади.

Когда Бурило с Лукой поднялись с земли, расправляя затекшие ноги, Кондрат с Маринкой уже мчались в сторону дома.

На исходе теплой туманной ночи из слободы на степную дорогу выехал чумацкий обоз. Семь возов, нагруженных провиантом и фуражом, необходимыми
Страница 15 из 22

для далекого похода, тащили запряженные парами волы.

За обозом, слушая тихое позвякивание окованных колес о сухую землю, шли Кондрат с Маринкой. Девушка долго провожала казака. Лишь когда над степью, гася звезды, всплыла первая полоска зари, они расстались.

Кондрату запомнился последний Маринкин поцелуй, солоноватый от слез.

Догоняя бегом караван, успевший уйти далеко вперед за то время, пока он прощался с невестой, Кондрат вдруг почувствовал странную усталость. Обессиленный, как после очень тяжелой работы, он повалился на душистое сено возка.

Лука, сидящий на возу рядом с Чухраем, сочувственно улыбнулся в свою черную курчавую бороду.

– Разлука с милой, как хворь, друже…

Кондрат ничего не ответил. Ему было так горько, будто он только что испил кухоль полынного настоя, которым, бывало, лечил его в раннем детстве дед.

Путь

Волы, покачивая широкими вилами тупых рогов, медленно тянули чумацкие возы. Такая езда злила Кондрата. Вспоминая своего быстрого коня, он прикрикивал на неторопливых яремных:

– Швыдше, ледачи[24 - Ленивые (укр.).] чорты, швыдше!

Но ни окрики, ни удары кнута не прибавляли прыти «ледачим чертям». Они по-прежнему шли медленно, лениво отгоняя хвостами слепней и мух.

В первый же день пути Кондрат, будучи не в силах сдержать свое раздражение, так громко выругался, что разбудил задремавшего на возу Луку.

– Тебя овод укусил, что ли? – испуганно спросил очнувшийся от сна серб.

– Коли овод, то это б еще ничего. Я б стерпел… А то глянь, как они плетутся, – в сердцах стеганул кнутом по рыжим воловьим ляжкам Кондрат. – Всю душу, проклятые, выматывают!

– А ты зря их так! Зря. Волы свое дело знают, – ответил, протирая заспанные глаза, Лука.

Кондрат глянул на сонного серба. «Спросонок, видно, по недомыслию брешет», – подумал он и лукаво прищурился:

– Кого на сон тянет, то такая езда в самый раз…

Серб сердито нахлобучил свою высокую шапку на сросшиеся брови:

– Еще постигнешь мои слова…

Через несколько дней, свыкнувшись с воловьим спокойным шагом и убаюкивающим поскрипыванием воза, Кондрат и в самом деле постиг смысл этих слов. Ему открылись преимущества езды на волах. Какая бы ни была дорога: раскисал ли шлях от внезапного ливня, то ли путь шел крутым подъемом – волам все это было нипочем. Они трудолюбиво преодолевали все препятствия на пути и с той же скоростью тащили возы, как и по хорошей дороге, делая за сутки по двадцать верст. Каждый день в пути был похож на другой – время шло размеренно, неторопливо. На рассвете чумаки отправлялись в дорогу. В полдень, когда солнце начинало сильно припекать, выпрягали волов из возов и располагались табором. Подкормившись пшеничной кашей, заправленной свиным салом, отдыхали, а затем снова до первых звезд продолжали поход. Степь, где проходили чумаки, казалась дикой и безлюдной. Но это только казалось. На самом деле с обеих сторон чумацкого шляха ответвлялись незаметные для неопытного глаза тропы, которые вели к человеческому жилью – зимовникам и слободам.

Кондрат посмотрел на Чухрая. Не раз Семен, рискуя головой, колесил между Очаковом и Хаджибеем, посещал ордынские становья, ища следы пропавшей жинки. И ныне он охотно пошел в поход с Кондратом за хаджибейской солью с надеждой узнать что-либо о своей Одарке. Он, как и Лука, хорошо знал эти края. Их сроднила схожая беда: у обоих жены были угнаны в неволю. И старый казак быстро сдружился с сербом. Лежа на возке, они вели бесконечные разговоры. Оба сразу же примечали скрытые места в степи, распаханные под жито, незаметную дымку хутора за далекими буграми, а то просто чувствовали запахи близкого ордынского улуса.

Кондрат часто разворачивал берестовый чертеж, сверял по нему пройденную дорогу, наносил новые отметки речек, ставков, оврагов, тропинок, холмистых перевалов. В этом помогал ему Семен. Он часто говорил Кондрату:

– Ты не думай, что степь безлюдна. Многие глаза следят за нами, а особенно недруги – ордынцы. Вон, глянь-ка. – Чухрай указал в сторону, где, казалось, никого не было. – Бачишь?

Кондрат, напрягая зрение, увидел там в травяном просторе несколько удаляющихся черных точек.

– Это конные ордынцы. Табор их, должно быть, недалече здесь. Они, наверное, нас заприметили, как только мы из слободы выехали. А вести они передают быстрее ветра. О нас уже и в Очакове, наверное, знают. Не сегодня завтра будет нам ордынская проверка…

Но день шел за днем, а проверки ордынской, о которой говорил Семен, не было.

Дорога по-прежнему оставалась полупустынной. Изредка только встречались чабаны-баранники, перегоняющие отары овец, а еще реже – чумацкие караваны, идущие с солью от Хаджибея.

Радостными были такие встречи. Незнакомые чумаки, встречаясь друг с другом, обнимались, как старые друзья или родные братья, троекратно, по обычаю, целовались в уста, делились всем, что видели в пути, предостерегали друг друга от грозящих опасностей. Встречи были такими сердечными, что только горилки не хватало отметить их радость. Однако чумаки, верные старому запорожскому обычаю, никогда не потребляли в походе хмельного. Считалось, что нарушивший этот запрет чумак совершал тягчайшее преступление против всего товарищества. Караваны расходились, но долго еще на возах шли разговоры о тех, кого только что повстречали на дороге.

Лишь на девятый день пути, когда чумацкий обоз подошел к степному ручью, показалось около полусотни конных татар. Кондрат, не выпуская из рук заряженного кремневого ружья, прикрытого тулупом, лежал на возке, притворяясь спящим. Он нахлобучил на лицо папаху, чтобы не быть случайно узнанным лазутчиками Ураз-бея, и незаметно передал пропуск едисанского сераскера Луке. Серб подал пайцзу военачальнику татар, похожему на обезьяну.

Почтительно поднеся пайцзу к глазам, словно для того, чтобы получше разглядеть эту медную пластинку с вырезанным на ней изображением стрелы, ордынец вернул ее Луке. Затем молча объехал обоз, внимательно разглядывая чумаков, как бы желая запомнить каждого. Несколько мгновений взгляд его задержался на Кондрате.

Татарина заинтересовал растянувшийся на возу красавец казак. Желая разбудить спящего, он легонько хлестнул по его сафьяновым сапогам ремневой нагайкой. Но Кондрат не шелохнулся. Это понравилось татарину.

– Урус спит. Крепко спит – татарину хорошо, спокойно. Татарин режет, когда урус спит, – обратился он к своим воинам-ордынцам, которые в ответ на его слова громко рассмеялись.

Военачальник тоже оскалил в улыбке крепкие, похожие на волчьи клыки, зубы и отъехал от Кондрата.

– Готовь на обратном пути десятую долю соли! – крикнул он Луке.

– Мы десятую долю только сераскеру платим, – возразил, прикидываясь удивленным, Лука.

Но татарин сделал вид, что не слышит серба.

– Готовь десятую долю, – упрямо повторил военачальник. Он хлестнул коня и со всем отрядом быстро растаял в пыльном мареве.

Пройдя вброд ручей, чумаки взошли на холм и увидели в долине ставок, вокруг которого раскинулось большое село.

– Здесь казаки, что из Запорожья утекли, живут – не-рубаи, как они себя кличут. Они поклялись не воевать, не рубить басурманов. За это им турки да татары позволение дали тут поселиться, недалеко от Хаджибея. Слобода их так и нареклась –
Страница 16 из 22

Нерубайское, – рассказывал Лука чумакам, пока обоз спускался с холма к поселению.

В слободе Кондрат любопытства ради пошел глянуть, как живут нерубаи. Большинство их построек состояли из понор, хотя встречались и мазаные хаты.

– Таись не таись – мы у татарина и у турка все равно на виду. Что хату, что донору лепи – все равно басурманы наезжают, грабят, – сказал Кондрату один нерубай, пожилой казак с истомленным, желтым лицом. От Кондрата не укрылся голодный блеск в глазах ребятишек, одетых в лохмотья, и скорбные тени на худых лицах других нерубаев. А ведь стояла осень – самая сытая пора для слобожан.

«Что же здесь будет к весне?» – подумал, покачав головой, Хурделица.

– К весне будет худо, – словно угадывая его мысли, сказал желтолицый. – Весной у нас всегда народ мрет от голода. Да как голоду и не быть? Татарин да турок все лучшее, что узреет в хате, обязательно отбирает. Особенно глаз у татарина на скотину, на лошадь. Лишь кто из слобожан доброго коня выкормит, ордынец сейчас же сведет его – иль обманом, иль силой. Да если бы только скотину – людей тож… Вот ты, гляжу я, чумак справный, – продолжал он, невесело улыбаясь. – Потому у нас в слободе долго не прожил бы: обкрутили б арканом тебя ночью басурманы да и в неволю продали. У нас как заведется у кого девка красная аль хлопец видный, сейчас басурманы и полонят. Разменяют волюшку нашу на золотые монеты. До ясыря татары и турки зело охочи. Поэтому у нас в слободе жинок мало. Вот казаки и начали себе жинок у басурман промышлять, как они у нас. Сейчас многие нерубаи на татарках женаты, а то на волошках или на турчанках. Кто где добыл себе жинку, с тою и живет… Может, и ты себе в нашем краю дружину[25 - Жена (укр.).]сыщешь… Поди, еще не женат, – пошутил нерубаец.

– Коли дочь хана аль паши встретится – еще подумаю, – отшутился Кондрат, хотя от слов казака на душе у него было невесело.

Он обошел все селение и в каждой хате видел одно и то же: нищих, голодных людей, запуганных поработителями. «А ведь всего тут, кажись, вдоволь, чтобы жить хорошо: и земли плодородной, и воды рыбной. Видно, супостаты проклятые дохнуть не дают. Нет, из нашей слободы сюда, поближе к турку, перебираться не стоит. Это словно из огня да в полымя. Правду говорят: Ханщина – хуже панщины. Так куда же мне с моей Маринкой податься? Куда? И есть ли она, та вольная земля, где бы не ждала нас холопская доля?» – думал Кондрат.

С этими грустными мыслями он вернулся в табор. Здесь серб уже прощался с чумаками. Он торопился в Очаков, где его ждали ему лишь ведомые дела.

Крепко обняв Кондрата, Лука сел на невысокого татарского конька и погнал его по очаковской дороге.

Хурделицу опечалила эта разлука. Он привык к своему чернобородому другу, разделявшему с ним в походе нелегкую обязанность вожака обоза. Молодой казак вздохнул. Он спрятал в потайной карман медную пайцзу, отданную ему Лукой, и повел чумаков на Хаджибей.

Утром, на третий день после выхода из Нерубайского, чумаки взошли на плоский холм, расположенный между двух обширных лиманов. Отсюда, с высоты, Кондрат увидел море. В волнах широкого залива дымился далекий берег, а на нем, словно серый камень, вросла в рыжую землю крепость.

– Невелика она издали, а глянь, сколь много земли под себя подмяла, – сказал Чухрай.

Остановив волов, казаки долго разглядывали султанскую твердыню.

Соль

У самого лимана, на топком берегу, заросшем яркокрасной травой соляркой, чумаки распрягли волов, сдвинули возы в четыре угла – стали табором.

Максима Коржа, самого старшего по летам, оставили сторожить табор. Кондрат знал, что этот круглолицый верткий старик, даже разморенный солнцем, не приляжет под возок, а будет с заряженой пищалью зорко оглядывать окрестность. Уж он-то не прозевает приближения турок или татар – вовремя оповестит товарищей.

Остальные чумаки разделись донага. С люльками в зубах, с табаком и огнивом, спрятанным в шапках, нахлобученных до бровей, лихо ринулись в лиман.

Эх, забурлила солнечная соленая вода, смывая пот и дорожную пыль с чумацких тел! Заходили вокруг пенистые волны, высоко полетели брызги! Развеселились хлопцы и стали в шутку топить высокого, как жердь, худого Семена Чухрая.

Однако шутка обернулась против них самих. У Чухрая, хоть и грудь впалая, да руки цепкие, как кузнечные клещи, и могучая, в бугристых мышцах, спина. Недаром в слободе рассказывали, что один он мог поднять воз с тяжелой кладью. Не поддался Чухрай, и четыре дюжих хлопца, что взялись было окунуть его в лимане, сами хлебнули соленой водицы.

– А ну, кто еще водички испить хочет, подходи! – смеялся Чухрай вдогонку убегающим казакам.

Но уже никто из молодых не решался больше напасть на него. Тогда обычно хмурый Чухрай разошелся вовсю и сам погнался за двумя чумаками. Настиг их на мелководье и, словно детей малых, ткнул головами в воду. Обидно стало Кондрату за такое посрамление своих товарищей-однолеток. Сверкнув чуть раскосыми глазами, он подошел к Семену:

– А ну давай попробуем!

И нашла коса на камень. Крепко схватились чумаки. На несколько минут, сжав друг друга в объятиях, застыли они в напряжении. Только узловатые бугры шевелились на широкой спине Семена да переливались набухшие мышцы на груди и руках Кондрата Хурделицы. Жилистые руки Чухрая, как клещи, сжали грудь молодого противника и, казалось, вот-вот раздавят ее.

Но случилось то, чего никто не ожидал. Кондрат тяжело вздохнул, набирая в грудь воздуха, крякнул, приподнял Чухрая и вдруг резким поворотом всего корпуса бросил его через плечо так сильно, что ноги Семена мелькнули в воздухе.

Взметнулись тысячи брызг, Чухрай шлепнулся в воду под дружный хохот чумаков.

Засмеялся и Кондрат, но вдруг смолк и поспешил к подымающемуся из воды Чухраю, который отряхивал намокшие усы. Подал ему руку.

– Не хотел я тебя так… Невзначай вышло.

Но Семен не обижался. Его длинное рябоватое лицо улыбалось.

– Не ведал я до сей поры, что ты, Кондратка, такой тяжелорукий. Не ведал, чертяка тебя возьми! – прохрипел он, выплевывая горько-соленую воду.

Хлопцев еще пуще развеселили эти слова. Они надрывались от смеха. Но Кондрат сердито глянул на них. Краска стыда залила его загорелое лицо. «Ведь не для того за сотни верст шли мы сюда, чтобы в озере шутки шутить. Хлопцы баловаться начали, а я, старшой, вместо сдержать их, сам баловству поддался, как недоумок какой», – мысленно корил себя Хурделица. Но ничего не сказал, только молча первый взялся за работу. Взглянув на него, перестали шутить и остальные чумаки. Дружно взялись за дело – стали брать соль. А она была под ногами, толстыми пластами залегала на мелководье лимана, на мягком, как черный жир, иле. Далее от берега, на глубине, этот окаменелый слой становился тоньше, пропадая совсем.

– Соль родится там, где солнце дно греет, – говорили опытные добытчики.

Поэтому обычно чумаки входили в воду по грудь и, наступив на пласт соли, лежащий под водой, ломали его на куски тяжестью своего тела. Затем вытаскивали эти куски на берег и складывали для просушки в кучи – бугры.

Соль, только что извлеченная со дна лимана, имела нежно-розовый оттенок. Полежав некоторое время в буграх, высохнув, она становилась беловато-синей.

За два дня дружного труда чумаков напротив табора
Страница 17 из 22

выросло несколько больших бугров соли. Работа шла уже к концу. Еще немного, и соли будет столько, что ею можно нагрузить доверху все семь возов.

Этот день был удачным – чумаки нашли у самого берега богатую залежь. В полдень Кондрат нащупал на мелководье толстый пласт и, раздавив его, извлек из воды большой розоватый кусок. В лучах солнца он засверкал прозрачной радугой.

Семен Чухрай, работавший рядом с Кондратом, заметил, что все чумаки невольно засмотрелись на этот красивый соляной самоцвет.

– А знаете, хлопцы, отчего соль хаджибейская и трава солярка, что здесь растет, червоный цвет имеют? – обвел глазами товарищей Семен. – Не знаете? Так послушайте… Это быль стародавняя. Мне ее в молодых годах один странник сказывал. – Чухрай закурил трубку, взял из рук Кондрата цветной самоцвет и вышел с чумаками на берег. Хлопцы прилегли кружком возле присевшего на камень Чухрая. А тот продолжал:

– Было это еще до прихода сюда ордынцев и турок. Тогда тут прадеды прадедов наших землю пахали, стада пасли, ворогов никаких не опасаясь. Но вот из степей диких двинул сюда хан орду несметную. А султан морем на кораблях своих полки навез, и почали супостаты все вокруг пустошить. Беда пришла: с одной стороны орда ханская прет, с другой – султанские псы-янычары. Да не испугались их наши, и на горе вот этой, что меж двух лиманов легла, – Семен указал рукой на холм, – битва грянула. Три дня и три ночи без отдыха рубали наши силу поганую, много врагов побили, но и сами все до одного головы сложили – в полон ни один не сдался.

– По-казацки, значит, бились, – заметил Яшка Рудой.

– Тогда казачества еще не было, – махнул рукой Семен. – Но бились по-нашему. И кровь их, пропитав землицу родную, с горы, где битва была, в лиман этот рекой стекла. С тех пор багато[26 - Много (укр.).] годов минуло, багато… Запустела сторонка эта от ханской и султанской неволи. А на месте, где битва была, трава червоная появилась, в лимане же соль рожевая расти начала. И стало людям ясно, что неспроста это. То землица наша родная кровью, за нее пролитой, нам знак дает от неволи султанской да ордынской вызволить ее. Вот отчего и соль рожевая, когда ее со дна лимана поднимешь, синей становится. Кровь-то из нее в место свое родное обратно уходит. И трава червоная тоже, как и соль рожевая: вырвешь ее – синеет или серой становится. Кто не верит – проверь! Сам я проверял. Вот, братчики мои, что тут было…

Чухрай закончил свой рассказ. Чумаки призадумались. Солнце начало клониться за полдень. Наступал час обеда. Кондрат хотел было повести казаков в табор на обед, как раздался грохот. То Корж выстрелил из пищали, призывая к себе.

Хлопцы быстро побежали в табор. Вмиг все были уже у возов. Чумаки быстро натянули одежду, разобрали и изготовили к бою оружие, опоясались саблями, зарядили ружья и пистолеты.

К табору медленно приближался небольшой конный отряд. Это были не ордынцы, а турки. Кондрат впервые в жизни увидел спахов, султанских кавалеристов. Сидели они на рослых, хорошо откормленных, пузатых конях. Одеты были пестро: белые широкие шаровары, синие и алые куртки. Голову каждого воина украшала искусно повязанная чалма. Вооружение спахов состояло из утолщенных книзу шашек и кривых длинных ножей – ятаганов, заткнутых за яркие кушаки. У некоторых были пистолеты и ружья.

Казаки с пищалями в руках встали на возы, которые образовывали небольшой замкнутый квадрат.

Хурделица, положив руку на привешенную к поясу в ножнах саблю, спокойно подошел к предводителю отряда, юзбаши[27 - Капитан (тур.).], чернобородому турку, остановившему коня шагах в двадцати от чумаков.

– Кто вы, христианские псы, и почему воруете нашу соль? Разве вы не знаете, что воров наш паша не милует? – закричал на Кондрата вместо приветствия и замахнулся нагайкой.

Кондрата предупреждали и Бурило, и Лука о том, что турки при встрече стараются всегда запугать и унизить чумаков и что не следует их бояться в таких случаях.

Хурделица спокойно глянул в черные, блестящие от ярости глаза юзбаши. Во взгляде казака не было ни угрозы, ни страха. А страх-то и рассчитывал вызвать у молодого гяура турок – тогда можно было бы сначала безнаказанно отхлестать чумака, а потом и его товарищей, отнять у перепуганных неверных все, что есть. Но на лице казака султанец прочитал такую уверенную, мужественную силу, что невольно глянул на табор, где стояли с ружьями в руках остальные чумаки. Увидев с десяток направленных на него ружей, он сразу опустил занесенную нагайку. По опыту прошлой войны с русскими он, старый спаха, знал, что неверные, если стреляют из ружей, то редко дают промах. «Слава аллаху, что я вовремя удержался и не хлестнул нагайкой дерзкого гяура. Его товарищи сразу бы застрелили меня. Лучше с этими отчаянными собаками не иметь дела», – подумал турок.

Хурделица увидел замешательство противника и, протянув ему свой пропуск-пайцзу, сказал на татарском языке:

– Ты ошибся, начальник. Мы не воруем. Мы сами жестоко караем за воровство и грабеж. Соль мы берем по повелению едисанского сераскера. Вот его пайцза.

Юзбаши хотелось ускакать подальше от казачьего табора, не теряя своего достоинства. Он не взял даже пайцзу из рук неверного.

– Зачем мне твоя пайцза, хитрый гяур, раз едисанский сераскер имел глупость дать ее тебе? Бери свою соль да убирайся поскорее отсюда, не то твоя грязная шкура отведает вот этого! – пригрозил нагайкой юз-баши и, повернув коня, поехал со своим отрядом к Хаджибею.

В усадьбе Ашота

Как только турецкие конники исчезли за холмом, Кондрат приказал спешно грузить соль на возы и готовиться в обратный путь. Нужно было как можно скорее уходить из этих мест. Каждую минуту сюда мог нагрянуть более многочисленный отряд султанских солдат. Это не сулило чумакам добра. Имея перевес в силе, турки вряд ли отказались бы от соблазна напасть на табор. Ни янычары, ни спаги никогда не брезгали никаким разбоем. Чумацкие волы, соль, оружие, даже изношенная казацкая одежда – все было для них приманкой.

Пока чумаки собирались в путь, Кондрат решил выполнить поручение Луки – увидеться с хозяином хаджибейской кофейни Николой Аспориди. Идти в форштадт ему, человеку, знающему путь туда только по рассказам, было неразумно. Поэтому Хурделица взял в спутники Семена Чухрая, который хорошо знал эти места. Семен, надеясь выведать у хаджибейских жителей что-либо о судьбе своей жены, охотно согласился сопровождать Хурделицу.

– Пойдем к Ашотке. Его хутор от табора нашего недалечко, в версте стоит, на берегу этого же лимана. Ашотка поводыря нам даст, чтоб султанцы по дороге не шарпали, – посоветовал Чухрай Хурделице.

Так они и решили.

Кондрат знал от Бурилы и Луки, что Ашот вел бойкую торговлю лошадьми, которых угоняли во время разбойничьих набегов ордынцы у оседлых жителей Ханщины – украинцев, молдаван, русских. Ходили слухи, что и сам Ашот тайно занимался грабежом. Будто бы он со своей шайкой совершал набеги на слободы, хутора, зимовники и даже становища татар. Про него говорили, что он, смотря по надобности, клянется всеми богами, а во время разбоя грабит и убивает каждого, кто попадается ему на пути, невзирая на его веру и национальность.

– Давно бы Ашотка на виселице качался или на колу окоченел, да умеет он с
Страница 18 из 22

любым начальством дружбу водить, – рассказывал по дороге Семен. – Когда два года русские солдаты владели Хаджибеем, приехал я сюда с запорожцами по приказу коша сечевого соль брать. Обоз наш вели тогда старшины казачьи: полковник Карпо Гуртовый и писарь войсковой Семен Юрьев. Разрешение было у нас взять из лимана сто возов. Мы же взяли и отправили в Сечь сто тридцать возов, да в буграх ее было еще пятнадцать возов. Жаль нам было ее оставлять, и пошли мы в комендантскую к поручику Веденяпину просить у него разрешения отправить эти пятнадцать возов на Сечь. Веденяпин, хоть с виду был прост, ростом мал, востронос, да оказался, как ерш, колюч. Никому присесть и не намекнул, обвел нас свинцовыми очами и засмеялся нехорошим смехом. А рядом с ним Ашот, глядим, стоит, улыбается во всю свою масляную рожу.

– Зачем вам столько соли? А?

– Для варения каши, ваше благородие, – отвечает писарь Юрьев.

Снова засмеялся поручик.

– Каши?.. Да вы и так, судари мои, взяли тридцать возов сверх разрешения. Не чересчур ли солона кашка будет? Не чересчур ли? Я сам не хуже, чем старшина ваш, кашу с солью варить могу… Не хуже, судари! А посему пятнадцать возов соли у меня останутся и не без надобности будут.

Полковник Карпо Гуртовый и писарь Семен Юрьев лишь руками развели, переглянулись, вздохнули, поклонились и вышли из комендантской. Мы, простые казаки, за ними, а за нами – Ашот. Догнал он нас в переулке и говорит:

– Господа казаки, дело ваше поправимое, только денег надо. Давайте десять золотых с воза, и соль ваша.

– Как наша? А Веденяпин? – спрашивает Гуртовый.

– Что Веденяпин? Давайте деньги и берите соль.

Смекнули мы, что Ашотка это не зря говорит. Развязали старшины кошели. Хоть была цена немалая, но соль стоила более того. И отсчитали мы сто пятьдесят золотых монет Ашотке. Увезли соль без помехи, а после узнали: Ашотка у Веденяпина соль нашу за полцены купил и нам же ее перепродал. Вот он какой хитрый… А турки пришли – им нужным стал.

Делясь думками своими, путники незаметно подошли к усадьбе барышника – глиняному строению, обсаженному тощими яворами.

У коновязи стояло несколько оседланных лошадей. Это заставило чумаков насторожиться. Чтобы избежать нежелательной встречи с турками, они спрятались за деревьями. Сделали это вовремя, потому что вскоре дверь хаты распахнулась и из нее вышел богато одетый хромой одноглазый турок, которого сопровождал толстый краснолицый человек в феске.

Толстяк проворно подбежал к коновязи и подвел лошадь к одноглазому хромцу.

– Почтеннейший Халым, садись на своего скакуна, – отвесил толстяк поклон одноглазому.

Тот, несмотря на хромоту, ловко вскочил в седло и важно кивнул толстяку, который почтительно поцеловал его стремя.

– Не забудь своего Ашота, милосердный, когда приедешь к паше, – закричал толстяк. Он долго смотрел вслед всаднику, а когда тот отъехал, оглянулся по сторонам и плюнул на дорогу.

Семен дернул за руку Кондрата, и они вышли из-за явора.

– Ашот, принимай гостей, – сказал басом Чухрай.

Хозяин усадьбы вздрогнул от неожиданного возгласа. Его красное лицо стало суровым. Ноздри ястребиного лоснящегося носа побелели. То ли от испуга, то ли от гнева.

– Кто вы и откуда? – грозно спросил он чумаков, вытягивая из-за широкого кушака пистолет.

– Не узнаешь, Ашот? Я – Чухрай…

– А с тобой кто? – не меняя тона, продолжал толстяк.

– Со мной Кондратка, сын Ивана Хурделицы.

Ашот тревожно глянул на дорогу, затем распахнул дверь усадьбы.

– Заходи в хату, да поскорей! Там разговор у нас будет.

В маленькой комнатушке без окон, освещенной чадящей плошкой, хозяин усадил Чухрая и Хурделицу на мягкие подушки из бараньей шкуры. Наполнив кружки вином, он поставил их перед гостями, сам сел рядом, снял феску с лысой продолговатой, как дыня, головы и стал, прикрывая глаза, слушать Чухрая. Кондрату казалось, что хозяин усадьбы заснул, слушая монотонную речь Семена. Но лишь только тот дошел до рассказа о походе за солью, Ашот встрепенулся.

– Нехорошо! Ай, ай, как нехорошо, – покачал он лысой головой.

– Что нехорошо? – в недоумении спросил Чухрай.

– Не понимаешь? Ай, ай! А еще старый человек. – Ашот вдруг вскочил с подушки и пощупал переливающиеся под сукном жупана мускулы Кондрата.

– Ты гляди, Чухрай, гляди! Ему не солью торговать. Ему саблей золото добывать. Худо ты, старый человек, научил молодого. Ай, как худо! – закричал хозяин.

Но, быстро успокоившись, снова сел рядом и еще подлил вина в кружки гостей.

– Пейте, это я так, – сказал он, словно извиняясь за свою горячность. – Душа у меня болит, когда вижу, что хорошие джигиты зря пропадают. Мне джигиты вот так нужны, – провел ладонью по волосатому кадыку своей толстой шеи Ашот. И, понизив голос, добавил: – Такие, как вы, джигиты нужны. Поступайте ко мне служить. Джурами сделаю. Работа легкая: то скот перегонять, то худых людей рубить. Если дело опасное – в долю брать буду. Согласны?

– Да ты постой торопиться. Мы к тебе по другим делам. С ними покончить надо, а потом за новые браться, – ответил Чухрай.

– Правильно, – согласился Ашот. – Давай кончать будем старые дела.

– Так вот. Говори, Кондрат, что хотел…

– Меня Лука-сербиянин просил увидеть Николу Аспориди. Слово ему передать, – сказал Кондрат. – Ты помоги к нему в кофейню пройти.

– И все? – спросил Ашот.

– Все.

– А твое дело? – обратился он к Чухраю.

– Жинку ищу полоненную. След ее найти…

Ашот захохотал.

– Да я тебе вместо нее десять баб найду, – сказал он, подмигивая.

– Мне и ста не надо за жинку мою, – нахмурился Чухрай.

Лицо Ашота стало серьезным.

– Все сделаю… А служить ко мне пойдете?

– Ты, хозяин, сначала сделай, что просим, а потом уговор держать будем, – отставил кружку с вином Кондрат. – Негоже так!

– Ай, горячий какой! – вскочил с подушки Ашот и взял за плечи Кондрата. – Не сердись. Садись, пей вино.

– Не горячись, Кондрат, – сказал Чухрай.

Молодому казаку хотелось встать и выйти из комнаты.

Но, подумав, он пересилил себя. Не стоило ссориться с Ашотом, который при желании мог сделать много плохого всем его товарищам. И Кондрат взял кружку в руки.

– Вот так будет лучше, – проговорил удовлетворенно Ашот. – Зачем горячишься? Ведь худо теперь вам, запорожцы! Царица Сечь вашу закрыла… Куда вы денетесь? В холопы пойдете? Под нагайки панские?.. Трудно вам, но я вас выручу. У меня храбрый джигит всегда дело себе найдет и золото заработает. Много, много золота.

– Хвастаешь? Что золото твое, когда ты сам под турком живешь. Захочет турок и отнимет… – сказал Кондрат.

– Не знаешь ты! Клянусь святым крестом и Магометом, что турки у меня вот где. – Ашот сжал короткие толстые пальцы в кулак. – Вот где!

– Да, видали мы, как ты только что зад целовал одноглазому, – насмешливо прищурился молодой казак.

– Дурень! Ай, какой дурень! – вскипел хозяин. – Что ты видел? Ничего ты не видел! Знаешь, кто одноглазый?

Это мой лучший кунак Халым. Я с ним дела делал! О! Халым большой человек! Такого не грех и в зад поцеловать. Он доверенный человек Ахмета-паши, домоправитель его и главный шпион. Вот кто такой Халым! У него только один глаз, но видит он все, словно шайтан. Недаром сами турки зовут его всевидящим оком паши. Но я скажу лишь одно слово, и Халым
Страница 19 из 22

сделает для меня все. Скажу ему узнать о твоей жинке, Чухрай, – узнает. А скажу всех вас в море утопить вместе с солью вашей – янычары Халыма утопят! – Ашот с торжеством посмотрел на чумаков.

Кондрат хотел было ему ответ дать, но Семен незаметно ткнул его локтем под ребро: лучше, мол, помолчи.

– Ты прав, Ашот. Кондратка горяч, по молодости не разумеет многого. Ты помоги нам, а мы у тебя в долгу не останемся, – сказал старый запорожец, поднимаясь.

– Это другое дело, – улыбнулся Ашот и несколько раз хлопнул в ладоши.

В комнату вошел молодой татарин и вопросительно посмотрел на хозяина.

– Проведи к Николе Аспориди этих. – Ашот показал на чумаков. – Обратно вернешься с ними к вечеру. Будут спрашивать, кто они, скажешь – мои люди. Понял?

Чумаки с татарином пошли в Хаджибей.

Возле каменного гнезда

Кондрат шел со своими спутниками по солончаковой низине, отделявшей перешейком морской залив от двух балок – Водяной и Кривой, а также от большого Хаджибейского лимана.

– Низина эта Пересыпью зовется. Она море от лимана «пересыпала» – отсекла. Но весной иногда беда здесь бывает. Полая вода из балок сюда врывается и затопляет Пересыпь. Тогда лиман снова сливается с морем – буйно шумят морские волны по всей округе, широко разливаясь до самого крутого берега, где султанская крепость стоит, – рассказывал Чухрай Кондрату о местах, по которым лежал их путь.

Хурделица не перебивал Семена. Молодой казак цепким взглядом ощупывал дорогу, чтобы не забыть ничего примечательного и в точности потом нанести виденное на берестяной чертеж, который бережно хранил на груди под свиткой. На середине Пересыпи они увидели до сотни слепленных из глины маленьких хаток. Около них на шестах сушились сети, снасти рыбачьих лодок – паруса, канаты. Тут же, в холщовых шароварах и свитках, чубатые, почерневшие от солнца, рыболовы конопатили и смолили широкие плоскодонки.

– Гляди, наши, гультяи запорожские. Утекли сюда от кабалы панской да попали в ярмо султанское, – сказал тихо Семен.

– Бог в помощь, браты. – Оба чумака сняли шапки, когда поравнялись с рыбаками.

– И вам того же! Откуда будете? – откликнулись те.

– С Тилигула за солью сюда приехали.

– Как там у вас?

– Известно как – немного легче, чем у вас… Ведь где от басурман подалее, там и легче, – ответил Кондрат.

– Оно верно. Султанцы обижают нас шибко, – покосился на татарина остроскулый рыбак. – Мы рыбешкой перебиваемся, так янычары лучшую рыбу отнимают.

– Тяжело… Домой бы возвратиться, – вздохнули другие.

Воцарилось молчание.

– Может, зайдете в курень юшки нашей отведать? – предложил один из рыбаков, но Кондрат с Семеном отказались.

Хотя им и хотелось отведать хаджибейской ухи, да уж очень спешили. Времени было в обрез.

Чумаки прошли около двух верст по Пересыпи, поднялись на возвышенность, где расположилась крепость с ее форштадтом и слободой.

Вправо от зубчатых стен, за распаханными полями белели хаты.

– Слобода молдаванская. В ней волохи и наши живут, а где и ордынцы, что на землю осели, – сказал Чухрай.

Татарин повел их к крепостному форштадту.

– Здесь у форштадта поселились турки и ордынцы. Наших мало. Разве что невольники турецкие да тер-оглы, что значит «потеющие люди»: шорники, ковали, шевцы, чеботари. Они хотя и вольные, но на турка гнут спину почище заневоленных, – объяснял Чухрай.

Кондрат заметил, что форштадт состоит весь из крытых шкурами землянок, лишь несколько домов было построено из известкового камня. Недалеко от крепости возвышался большой дом, где, по словам татарина, жил сам паша со своим гаремом. Рядом с дворцом желтел осенней листвой обширный, обнесенный высоким забором сад.

Вокруг Хаджибея, на приморских холмах и в самом форштадте, было много растительности. Вся площадь впереди крепостных стен обросла мелким кустарником, а на склонах берегов шумели рощицы.

Форштадт спускался к морскому заливу длинной обрывистой балкой. Здесь глаза Кондрата заметили широкий ручей, из которого женщины с закутанными в черные шали лицами черпали медными кувшинами воду.

Форштадт со стороны степи начинался похожей на сарай постройкой. Это и была кофейня Николы Аспориди. Татарин пошел вызвать ее хозяина, а оба чумака прилегли под кустом у дороги.

Ждать им пришлось недолго. Татарин вернулся с высоким горбоносым человеком, у которого на курчавых седеющих волосах алела вышитая серебром тюбетейка.

– Я Никола Аспориди. Вы от Луки? – спросил он чумаков.

Кондрат отвел его в сторону и дал ему в руки половинку разрезанной свинцовой пули. Что-то похожее на улыбку мелькнуло в черных грустных глазах Аспориди. Он вынул из кармана другую половину пули и сложил их вместе. Получился гладкий свинцовый шарик.

– Все верно. Ты не обманываешь. Как звать тебя, казак? – спросил Никола.

– Кондрат. Сын Хурделицы. Лука велел мне запомнить слова твои.

– Так слушай, Кондрат. Скажи Луке, что соседи готовятся к трапезе. Дом сей расширяют, – Никола показал рукой на крепость, – чтобы гостей принять поболее. Разумеешь? Соседи закуску готовят добрую. Морем подвозят. Вот-вот пир начнется! А еще скажи – слух есть, из Очакова скоро голубок привезут, чтоб за море отправить. Не забудь ничего, что сказал тебе. А теперь иди, скорее иди. Время недоброе. Ашоту скажи, что Лука о ценах на овес и жито меня спрашивал, продать хочет. И не спорь с ним. Ну, прощай! Даст Бог, еще встретимся. – Аспориди грустно улыбнулся.

На этом они расстались.

К вечеру Чухрай с Хурделицей были уже в усадьбе Ашота. Семен решил остаться у барышника.

– Послужу у идола этого. А ты, Кондрат, соль мою продай сам, гроши отдай Буриле – за ним не пропадут, – сказал он Кондрату. И сколько тот ни отговаривал Семена, старый казак упрямо стоял на своем.

– Останусь. Жинку вызволить треба…

Кондрат понял, что, пообещав Чухраю помочь выручить из плена жинку, Ашот этим самым взял его на крепкий аркан. Молодому казаку очень не хотелось расставаться с Чухраем, он искренне привязался к нему. «Погубят здесь старого басурманы, ей-богу, погубят», – с тоской думал Кондрат. Поэтому немало сил стоило ему скрыть свою неприязнь к Ашоту, которого он подозревал в коварном умысле против своего друга.

Барышник же изо всех сил старался в этот вечер уговорить и Кондрата поступить к нему на службу. Ашоту понравился атлетически сложенный, смелый, сметливый казак. Барышник понимал, что если его взять в руки, то он, пожалуй, заткнет за пояс любого джигита из его шайки. И он снова и снова угощал Хурделицу вином, стараясь заманить его всякими посулами. Но чем красноречивей делался барышник, тем угрюмей и молчаливей становился Кондрат. Наконец, выведенный из терпения очередным рассказом Ашота о том, как вольготно живут джигиты его шайки, Хурделица резко отодвинул от себя кружку, расплескав вино.

– А ты, хозяин, видел сапсана – ястреб есть такой? – спросил он барышника, побледнев от гнева.

– Знаю, видел сапсана, – кивнул удивленный странным поведением гостя Ашот.

– Так разве ты не ведаешь, что сапсан падаль не жрет, как стервятник иной?.. Ты что на нее казака манишь? – Кондрат так схватил барышника за нашейный шарф, что его красное лицо стало сизым. Еще миг – и хряснули бы у Ашота шейные позвонки. Да Чухрай
Страница 20 из 22

широкой ладонью что есть силы ударил Кондрата между лопаток. Хорошо ударил! Словно раскаленным железом пропечатал спину. И вовремя, не то быть бы беде. Боль заставила одуматься Хурделицу. На ум пришли слова Аспориди: «Не спорь с Ашотом». Кондрат выпустил шарф задыхающегося барышника.

– Прости, хозяин, пошутил малость, – сказал он Ашоту.

Тот с обиженным видом сел на место. Но недобрые огоньки вскоре погасли в его глазах.

– Шайтан, силен, как бык, чуть шею не свернул, – сказал он восхищенно. – Вот джигит! – И ткнул толстым пальцем в Кондрата. – Шайтан! Горячий больно!..

– Не понял Кондрат. Молод, горяч, – поддакнул ему Чухрай.

– О! Джигит! Настоящий! Я тебя, как сапсана-ястреба, выпускать буду, чтоб кровь лилась с твоей сабли, как с клюва сапсана… О падали и не думай, – вдруг наклонился к Кондрату Ашот и снова зашептал на ухо: – Иди ко мне служить, не пожалеешь. Большие дела делать будем.

Кондрат стал бледнеть от злости.

– Не понял ты, – начал было он. Но Чухрай незаметно больно сжал его за локоть.

– Ашот, пущай он мою и свою соль отвезет. Потом приедет и к тебе придет.

Барышник вопросительно глянул на обоих.

– Придет. Куда ему деваться, – заверил Чухрай, незаметно подмигнув Кондрату.

Его слова убедили Ашота. Он улыбнулся. Семен бесцеремонно, чтобы молодой казак не брякнул чего лишнего, вытолкал его за дверь.

Кондрат вышел из душной горницы в прохладный мрак осенней ночи и с облегчением вздохнул. Влажные звезды сверкали над головой. Он лихо заломил шапку и пошел нетвердой походкой к лиману, что серебрился лунной дорожкой.

Незаметно он добрел до табора. Его окликнул знакомый голос часового.

– Стой! Кто будешь?

– Кондрат, – весело ответил Хурделица и пошел отдыхать на пахнущую степью солому.

Ранней зарею чумаки снялись в обратный путь.

Кондрат, лежа на возу, вырезал на берестяной коре концом щербатого ножа пятиугольную крепость с тремя башнями и подходы к ней. На сердце у молодого казака было тревожно.

На дороге все чаще и чаще встречались отряды ордынской конницы, спешившей к Хаджибею. Ордынцы недобрым взглядом кололи чумаков, но, увидев пайцзу сераскера, молча пропускали обоз.

Затаенная сдержанность татар была подозрительна.

– Недоброе у них на уме, – говорил Корж, и Кондрат жалел, что с ним нет ни Луки, ни Чухрая. «Эти бы, наверное, догадались, что затевают басурманы…» – думал он.

В Нерубайском чумаков встретил Лука, вернувшийся из Очакова. С ним был невысокого роста щуплый молдаванин, одетый в ордынскую одежду. Лука, выслушав Хурделицу, который передал ему слова Николы Аспориди, нахмурился.

– Войну турок затевает. В Очакове, что и в Хаджибее, янычары и ордынцы собираются, – сказал серб. Он пошептался с молдаванином, который тотчас сел на невысокого коня Луки и поскакал в сторону Тилигула.

Чумацкий обоз продолжал свой путь к слободе.

На душе у Кондрата было неспокойно.

Набег

Недаром тревожилось сердце Кондрата. Грянула гроза над его счастьем. Ее принесли черные тучи из-за моря, из турецкой столицы Стамбула, где жил султан.

Султан, восседая на позолоченном троне из слоновой кости, часто принимал английского и прусского посланников.

Речи их были для султана слаще шербета. Посланники клялись султану, что если он объявит новую войну России, то Швеция тоже ударит по московитам. Они обещали Турции нейтралитет Австрии – лукавой союзницы русских. Обещали щедро помочь деньгами. Их посулам поверил султан, который, как и весь его диван, как все визири, как все паши и янычары, только и мечтал о том, как бы поскорей вернуть утраченные в прошлой несчастливой войне с гяурами приазовские и причерноморские земли. А в первую очередь – жемчужину из жемчужин – Крым. Ведь только победой в новой войне с Россией можно восстановить сильно поколебленный как внутри, так и вне страны авторитет султана.

Речи посланников придали мужества султанскому сердцу, и он твердо решил нарушить мир с русскими, заключенный пятнадцать лет назад, в 1774 году, в деревне Кючук-Кайнар джи.

Слух о скорой войне с восторгом был принят ханами, мурзами, беями татарских орд, кочевавших по степям ханской Украйны. Они воспылали воинственным духом: если по воле Аллаха войско султана разгромит русских, настанут прежние привольные времена. Можно будет опять безнаказанно совершать набеги на Украйну, Польшу, Россию за ясырем. Опять тысячи связанных гяуров погонят правоверные воины Магомета на невольничьи рынки, и снова разбогатеют ордынские улусы. А если уж грянули султанские пушки, то зачем дальше терпеть проклятых гяуров, что оскверняют землю, где пасут свои стада сыны пророка… И ордынские джигиты стали поспешно точить кривые сабли, заготовлять сыромятные ремни для невольников…

После ухода чумаков жизнь в слободе потекла сонно, как пересыхающий от жары ручей. Звонкая пора полевых работ и обмолота хлеба давно окончилась, и ленивая тишина залегла в степи, где в безымянной балке приютилось около сотни понор.

Настала поздняя теплая причерноморская осень. Короткие дни были безветренны, солнечны, окрашены яркой желтизной увядающей листвы.

Все было спокойно. Только раз после ухода чумаков тишину балки всколыхнули чужие голоса и быстрый цокот лошадиных копыт. Это к Кондратовой поноре подъехал небольшой отряд ордынцев. Толстогубый Ураз-бей спрыгнул с лошади и, переваливаясь на кривых ногах, обошел в сопровождении двух аскеров-телохранителей опустевшую усадьбу. Заглянул в незапертую дверь горенки, в погреб, в хлева.

Убедившись, что хозяева давно покинули свое жилье, ордынцы взяли по большой охапке сена из двух огромных стогов, что стояли у Кондратова двора, и уехали.

Мирное поведение ордынцев успокоило слобожан. Только Бурило, когда узнал о таком наезде, насупился.

– И понору Кондрата не разбили и даже стога его не сожгли? Э, э, плохо дело наше, слобожане. Лучше бы татарин всю усадьбу Хурделицы с лица земли стер… А раз этого не сделал, значит, другое удумал. Быть беде! Стар я, не верю в доброту ордынскую…

Слова Бур илы смутили многих. Но дни шли за днями, татары больше не появлялись, и слобожане постепенно позабыли о предостережении старого запорожца.

Забыла об этом на беду свою и Маринка. Она вместе с матерью Кондрата Охримовной и старухой-сербиянкой жила на хуторе деда, в десяти верстах от слободы, в тайном степном овражке.

Дорогу туда не знали не только ордынцы, но и слобожане. Склоны тайного овражка густо поросли терновником. Ни конному, ни пешему туда не пробраться. Правда, была тайная тропка.

Иван Бурило строго-настрого наказал женщинам никуда из зимовника не уходить, чтобы не раскрыть чужим своего убежища. Он и сам навещал их изредка.

С утра до поздней ночи не покладая рук работала Маринка по хозяйству. То рыла новый глубокий колодец (в старом, зимовницком, вода была солоновата), то выделывала шкурки, снятые с забитых баранов, то до полуночи ткала и пряла. Охримовна, глядя на ее прилежание, не могла нарадоваться: хорошая жена будет у ее сына – работница золотая, хозяйка разумная. А старуха-сербиянка тайком вздыхала. Уж больно напоминала эта девушка неусыпным хозяйским нравом ее сноху Янику – жену Луки, что угнали проклятые турки в неволю.

Однако, как ни загружала себя работой Маринка,
Страница 21 из 22

тоска ее по милому не только не проходила, а усиливалась.

Образ любимого постоянно вырастал перед ней. То она видела его перед собой вернувшимся из удачного похода, покрытым пылью далеких дорог, радостным, простирающим к ней сильные руки. То мрачные мысли заслоняли этот образ, и ей рисовалась картина боя казаков с ордынцами. Маринке представлялось, что Кондрат сбит ударом турецкой сабли и кровь бежит из его рассеченной груди. В такие минуты девушка вскрикивала, работа валилась у нее из рук.

– Что с тобой? – спрашивала Охримовна, осеняя ее крестным знамением. – Нечистый, что ли, мутит?..

– Так, думка одна невеселая. Кондратко вспомнился, – отвечала Маринка.

– А ты не печалуйся о нем, не надо! Вернется он невредимый, – успокаивала ее, сама тайком вздыхая о сыне, Охримовна.

Но тоска и тревога Маринки по любимому все росла.

Теперь Маринка в душе проклинала себя, что отпустила Кондрата в опасный чумацкий путь. Не надо ей никакой соли, никаких денег. Она готова и невенчанной пойти за милого замуж, лишь бы не подвергать его жизнь опасности.

Маринке нужно было одно – лишь бы Кондрат, живой-здоровый, поскорей возвратился домой.

Тоска извела девушку. Румянец сошел с ее щек, веснушки, ранее незаметные, теперь явственно обозначились на лице, бледно-синие глаза потемнели, стали задумчивыми.

Маринку неудержимо тянуло к старой вербе, где было столько встреч с Кондратом…

Бурило строго-настрого запретил ей отлучаться, и Маринка не без колебаний решилась нарушить запрет деда.

Однажды, когда на обеих старух напала послеобеденная дрема, девушка надела свой запорожский костюм, взяла оружие, оседлала коня, выехала из зимовника и помчалась к Лебяжьей заводи.

Осень уже оголила ветви деревьев, но на старой вербе еще держался золотой наряд. И теперь каждый сохранившийся пожелтевший листочек казался Маринке дорогим знакомцем – свидетелем ее встреч с любимым. Взволнованная нахлынувшими воспоминаниями, девушка спрыгнула с коня и легла ничком в траву у корней вербы. Здесь не перед кем было таить своих чувств, и слезы ручьем полились из девичьих глаз…

Тревожное ржание коня напомнило Маринке, что пора возвращаться домой. Обратно к зимовнику она ехала такая же грустная. Слезы нисколько не облегчили тоски, и по-прежнему ее мучило какое-то смутное предчувствие беды.

Уже у самых кустов терновника, когда она въехала на тропинку, ведущую к зимовнику, Маринка услышала далекий конский топот и, оглянувшись, увидела скачущий к ней большой отряд татар. Девушка невольно хлестнула коня, направив его дальше по тропе. Но тут же остановила лошадь, выпрыгнула из седла, сняла с плеча ружье, взвела курок и прицелилась.

Отчаяние овладело Маринкой. Ведь это она привела сюда ордынцев – на погибель себе и двум старым женщинам. Так пусть же ее растопчут ордынские кони! Она готова смертью искупить свою вину… Она не сдастся в неволю. Прощай, любимый Кондратко, прощай, дед Бурило!..

Метким выстрелом Маринка сбила переднего всадника. Заряжать ружье времени уже не было – все равно татары успеют доскакать раньше. Она выхватила из ножен саблю. Но ей не удалось взмахнуть острым клинком. Петли двух арканов, брошенных одновременно, стянули ей горло, повалили на землю – под копыта скачущих ордынских лошадей.

Через минуту Маринка, облитая кровью, стояла перед кривоногим толстогубым ордынцем. Ураз-бей восхищенно буравил ее маленькими косыми глазками.

– Хороша девка! Красивая девка! За нее сам паша Очаковский много денег даст. – И он без злобы два раза стеганул нагайкой Маринку по лицу.

Остальное было хуже самого страшного сна. На ее глазах ордынцы зарубили Охримовну и старуху-сербиянку – мать Луки. Затем, желая уничтожить нечистых, по-мусульманским представлениям, животных, загнали в хлев огромную свинью с десятью поросятами, забросали хворостом и подожгли. Свиньи подняли визг…

Позади испуганного стада коров погнали ордынцы в свой улус Маринку с завязанными сзади руками.

Дикое поле

В ту ночь Ивана Бурилу разбудил стук в дверь его поноры.

– Открой, хозяин, открой! Худа не будет! Открой! – кричали по-татарски в перерыве между ударами.

Старый запорожец понял: ночное посещение ордынцев означает внезапный набег на слободу. Бурило за свою долгую жизнь на Ханщине изучил татарские обычаи и всегда был готов к любым хитростям незваных гостей. Поэтому он поспешно оделся, взял оружие, с которым никогда не расставался, и спокойно отодвинул камень в углу горенки. В земляном полу открылось отверстие, в которое мог свободно пролезть человек. Это был подземный ход в тайный погреб.

Бурило влез в отверстие, затем закрыл его, придвинув камень на прежнее место. Старик прошел в погреб, а из него скрытым ходом в заросли терновника. В кустарнике пролегала тропинка, ведущая за слободу, в степь.

По тропинке Бурило полз так, что ни одна веточка кустарника не шелохнулась. Очутившись в безопасности, он осторожно приподнялся и осмотрелся.

Слободская балка была озарена пламенем горящих понор. Стояла безветренная ночь, и языки огня столбами поднимались к звездам. Крики людей, рев испуганного скота, редкие выстрелы сразу все объяснили Бур иле. Он понял, что его родная слобода сделалась жертвой внезапного, хорошо подготовленного нападения большого отряда ордынцев. Вступать сейчас в борьбу с ворвавшимися в селение татарами было бесполезно. Разве могут сонные, захваченные врасплох жители оказать сопротивление вооруженным до зубов воинам? Надо как можно скорее спешить к зимовнику – спасать Маринку и старух…

Бурило медленно пополз дальше, в степь. Его осторожность оказалась не лишней. Он увидел фигуру татарского всадника. Ордынцы всегда окружали местность, на которую совершали набег, кольцом стражи, чтобы никто из жителей не мог спастись от их сабель. Вот когда старому запорожцу пригодилась пластунская выучка!

Бурило неслышно подполз к всаднику. Тот не успел и охнуть, как казачий нож ударил его под левую лопатку. Татарский конь бешено захрапел, встал на дыбы, но сильная рука Бурилы укротила его, и он покорно понес его к зимовнику.

Холодный рассвет застал Бурилу на пепелище зимовника. Роняя слезы, он рыл глубокую могилу.

Скоро могильный холм прикрыл изуродованные тела двух пожилых женщин.

Возвратясь в свой зимовник, Бурило сразу же собрался в погоню за ордынцами. Он хотел догнать татар и отбить Маринку. Мысль, что она сейчас находится в неволе, привела старика в мрачное исступление. Он решил: или освободит Маринку, или погибнет под саблями татар.

Две версты гнал Бурило коня по ночной степи, по следам татар, пока трезвый расчет опытного воина не взял верх над чувствами. «После набега ордынцы крепко сторожат пленников и свой улус. Разве мне, старому, одолеть их стражу? Погибну только зря – все равно не отбить Маринку у татар. А погибну – кто тогда ей подмогу даст? Вот через несколько дней вернется Кондрат с чумаками – тогда иное будет», – решил Бурило и повернул коня обратно к зимовнику.

Только люди железной воли, много горя хлебнувшие на своем веку, могут так сразу подчинить голосу разума свое сердце. Старый запорожец был из числа таких людей.

Воротясь в зимовник, он всю ночь откапывал под тлеющими развалинами поноры тайник, до
Страница 22 из 22

которого не смогли добраться грабители.

В тайнике были запасы зерна, вяленого мяса, вина, зелья, пороха.

Когда занялся рассвет, Бурило взял все необходимое и, вскочив на коня, поехал в слободу.

Еще в степи ветерок донес до него смрад пожарища и сладковатый запах горелого мяса. Въехав в балку, старый запорожец невольно спрыгнул с коня, сорвал с чубатой головы шапку и земно поклонился родной слободе. Вся она представилась ему в виде огромной спаленной могилы.

Среди обугленных деревьев и кустов из конца в конец по дну балки тянулись развалины понор, построек. Везде лежали тела убитых слобожан. Это были трупы малых детей, грудных младенцев, стариков, старух – тех, кто был плохим ясырем и не имел спроса на невольничьих рынках. Остальные жители – молодые и среднего возраста люди – были угнаны в неволю. Очевидно, много сонных казаков и казачек попало в полон. Их неожиданно опутали арканы коварных врагов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/uriy-trusov/padenie-hadzhibeya-utro-odessy-11656057/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Турецкие кавалеристы. (Здесь и далее примем, авт.)

2

Так называли тогда беднейшую часть казачества.

3

Крепостные крестьяне (укр.).

4

Ныне Овидиополь, в 43 км от Одессы.

5

Нет (тат.).

6

Бешеный поток (тат.).

7

Налог, который платили жители Ханщины татарам.

8

Хорошая лошадь (тат.).

9

Соседи.

10

Водка, сваренная из меда, плодов и пряностей.

11

Запорожцы так называли свои папахи.

12

Сын старосты.

13

Отряды, эскадроны.

14

Добыча, состоящая из населения, взятого в плен.

15

Имя, в переводе означает «начало реки».

16

Хорошо (тат.).

17

Плохо (тат.).

18

Друг (тат.).

19

Колчан (тат.).

20

Предводитель Едисанской орды.

21

Кавалеристы (тур.).

22

Турецкий военачальник (тур.).

23

Склады.

24

Ленивые (укр.).

25

Жена (укр.).

26

Много (укр.).

27

Капитан (тур.).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.