Режим чтения
Скачать книгу

Перед падением читать онлайн - Ной Хоули

Перед падением

Ной Хоули

MustRead – Прочесть всем!

Туманной летней ночью в воздух поднялся частный самолет, на борту которого находилось одиннадцать пассажиров – десять богатых и знаменитых VIP-персон и переживающий не лучшие времена художник Скотт Берроуз, затесавшийся в эту компанию по чистой случайности. А через четверть часа произошла трагедия – самолет рухнул в океан. Уцелели только Скотт и спасенный им четырехлетний сынишка могущественного медиамагната.

Что же произошло? Несчастный случай? Теракт? Или же эту катастрофу подстроили специально – ради убийства кого-то одного?..

ФБР начинает расследование. Пресса неистовствует, избрав жертвой Скотта.

Но некоторые тайны пассажиров, раскрытые в ходе расследования, заставляют посмотреть на эту трагедию под другим углом…

Ной Хоули

Перед падением

Noah Hawley

BEFORE THE FALL

Печатается с разрешения 26 Keys, Inc и литературных агентств The Susan Golomb Leterary Agency и Michael Meller Literary Agency GmbH.

Серия «MustRead – Прочесть всем!»

© Noah Hawley, 2016

© Перевод. А. А. Загорский, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

НА ВЗЛЕТНО-ПОСАДОЧНОЙ ПОЛОСЕ небольшого аэродрома на Мартас-Вайнъярд стоит частный самолет с выпущенным трапом. Это девятиместный «Лир-45-Экс-Эр», изготовленный в 2001 году в городе Уичито, штат Канзас. Кому принадлежит самолет, трудно сказать определенно. Зарегистрирован он на голландскую холдинговую компанию с почтовым адресом на Каймановых островах, однако логотип на фюзеляже свидетельствует о том, что машина летает под флагом американской авиакомпании «Галл-Уинг эйр». Пилот, Джеймс Мелоди, британец. Второй пилот, Чарли Буш, родом из Одессы, штат Техас. Стюардесса, Эмма Лайтнер, родилась в Мангейме, Германия. Ее отец – тогда лейтенант американских военно-воздушных сил – женился на некой юной особе, когда той не было еще и двадцати. Родители Эммы переехали в Сан-Диего, когда девочке исполнилось девять лет.

Каждый из этих людей шел по жизни своим путем, следуя за собственным выбором или капризами судьбы. Всегда есть какая-то мистика в том, что два разных человека в определенный момент оказываются в одном месте. Вы входите в лифт вместе с дюжиной других людей, которых до этого никогда не видели. Едете в окружении незнакомцев в автобусе. Подобное происходит каждый день. Невозможно заранее предсказать, где мы окажемся и кого встретим.

Салон «Лира» залит мягким, не раздражающим глаза светом. Он совсем не похож на сияние ламп самолетов, летающих коммерческими рейсами. Через две недели в интервью «Нью-Йорк мэгэзин» Скотт Бэрроуз скажет: во время первого полета на бизнес-джете его больше всего удивило не то, что, усевшись в кресло, он мог свободно вытянуть ноги, и не разнообразие напитков в баре, а продуманность и нешаблонность интерьера салона. По его словам, получалось, определенный уровень доходов давал человеку возможность чувствовать себя в путешествии почти так же комфортно, как дома.

Теплый воздух был наполнен вечерними ароматами. Дул легкий юго-западный ветерок. Время вылета самолета – десять вечера. За последние три часа на побережье стал сгущаться туман. Его пелена над залитой светом взлетно-посадочной полосой, словно ватное одеяло, приглушает все звуки.

Первым на аэродром на своем «лэндровере» прибывают Уайтхеды: отец семейства Дэвид Уайтхед, его жена Мэгги и двое детей – Рэйчел и Джей-Джей. Сейчас конец августа. Мэгги и дети провели на острове месяц. Дэвид регулярно прилетал к ним из Нью-Йорка на выходные. Выбираться к семье на более долгий срок ему трудно, хотя он бы очень этого хотел. Дэвид работает в индустрии развлечений, точнее, в том ее сегменте, который обычно называют теленовостями. Это что-то вроде древнеримского цирка, в котором вместо зверей и гладиаторов – события и мнения.

Дэвид – высокий мужчина пятидесяти шести лет, обладающий звучным голосом, который, по словам многих его знакомых, по телефону звучит устрашающе. Людей, которые встречаются с ним впервые, часто поражает непомерно большие кисти его рук. Его сын Джей-Джей во время поездки в машине уснул. Поэтому, когда жена и дочь, выбравшись из «лэндровера», направляются к самолету, Дэвид подсовывает руку под мальчика и осторожно приподнимает его. Еще не проснувшийся Джей-Джей обнимает отца за шею и прижимается к нему чуть припухшим лицом. От его теплого дыхания у Дэвида по спине бегут мурашки. В свои четыре года Джей-Джей знает: люди умирают, но понять, что когда-нибудь это случится и с ним, еще не может, поскольку слишком мал. Дэвид и Мэгги называют его вечным двигателем из-за способности бегать и прыгать целый день почти без передышки. В три года Джей-Джей предпочитал общаться с окружающими, издавая рев динозавра. Теперь же он без устали и по любому поводу задает вопросы и делает это с таким упорством, что подчас доводит остальных членов семейства до белого каления.

Дэвид, продолжая держать сына на весу, захлопывает дверь машины ногой, не без труда удержав при этом равновесие. Затем, высвободив одну руку, подносит к уху мобильный телефон и негромко, чтобы не разбудить ребенка, произносит в трубку:

– Скажите ему, что, если он хоть раз где-нибудь об этом проболтается, мы подадим в суд и наши адвокаты сделают так, что ему весь белый свет станет не мил.

К пятидесяти шести годам Дэвид Уайтхед накопил подкожный жирок, который ровным слоем покрывает его мощное тело, словно бронежилет. У него массивный, выдающийся вперед подбородок и густые волосы на голове. В девяностые годы он занимался организацией предвыборных кампаний политиков – губернаторов, сенаторов и даже одного президента, выдвинувшего свою кандидатуру на второй срок. Однако в двухтысячном году Дэвид ушел в отставку со своей хлопотной должности и стал руководить лоббистской фирмой с офисом на Кей-стрит. Еще два года спустя один стареющий миллиардер предложил ему заняться созданием круглосуточного новостного телеканала. За минувшие с тех пор пятнадцать лет канал под руководством Дэвида заработал доход в тринадцать миллиардов долларов. Так что теперь в распоряжении Уайтхеда кабинет с окнами из пуленепробиваемого стекла на последнем этаже великолепного офисного здания и корпоративный самолет.

Его жена считает, что он слишком мало общается с детьми, и Дэвид с ней согласен. Время от времени супруги из-за этого ссорятся. Обычно Мэгги начинает разговор на данную тему, а Дэвид, хотя в глубине души и осознает ее правоту, начинает оправдываться. Но разве брак не представляет собой союз людей, находящихся в постоянной борьбе друг с другом по тому или иному поводу?

Над взлетно-посадочной полосой проносится порыв ветра. Дэвид, все еще продолжая говорить по телефону, встречается взглядом с Мэгги, и на его губах появляется улыбка. «Я рад, что я здесь, с тобой», – мысленно сообщает он. И еще: «Я люблю тебя». Но в улыбке Дэвида можно прочесть и другое: «Знаю, ты недовольна тем, что я и сейчас не забываю о работе и вынужден говорить по телефону о делах, но ты должна мне это простить. Ведь главное, что я здесь и мы все – ты, я и дети – находимся вместе».

Эта улыбка – своего рода извинение, но где-то в глубине ее кроется и стальная жесткость.

Мэгги в ответ тоже улыбается, но несколько механически, а выражение ее лица остается
Страница 2 из 25

немного грустным. Правда состоит в том, что от нее больше не зависит, сможет она в очередной раз простить мужа или нет.

С тех пор как они поженились, еще не прошло десяти лет. Мэгги тридцать шесть, и в прошлом она воспитатель детского сада. Подопечные называли ее мисс Мэгги. Они любили свою наставницу, потому что она была веселой, энергичной и доброй. Приходила на работу к шести тридцати, чтобы успеть как следует подготовиться к занятиям, и оставалась в детском саду допоздна, заполняя журнал наблюдений и готовя планы уроков на следующий день. Тогда Мэгги была двадцатишестилетней девушкой из Пьедмонта, Калифорния, которая обожала возиться с детьми. Для трехлетних воспитанников она стала первым взрослым человеком, который воспринимал их всерьез и внимательно выслушивал все, что они говорили. Благодаря этому они чувствовали себя почти большими.

Судьба свела Мэгги и Дэвида в танцевальном зале отеля «Уолдорф-Астория». Это произошло вечером, в один из четвергов ранней весны 2005 года. Оба они пришли на благотворительный прием, организованный с целью сбора средств для какого-то образовательного фонда. Дэвид входил в состав его правления. Мэгги выглядела очаровательно – скромная красавица в платье в цветочек, с пятнышком синей краски для рисования под правой коленкой. Дэвид в своем двубортном костюме смотрелся как огромный, неотразимый хищник. Она не была ни самой молодой, ни самой красивой женщиной в зале. Но только ее сумочка оказалась испачкана мелом, она одна умела делать вулкан из папье-маше и лишь у нее имелся полосатый цилиндр, точно такой же, как в фильме «Кот в шляпе». Выяснилось, что раз в год, в день рождения доктора Сьюза, она приходила в нем на работу. Другими словами, Мэгги обладала всеми теми качествами, которыми, по мнению Дэвида, должна была обладать жена. Извинившись, он покинул свое место в президиуме и с улыбкой обрушил на нее все свое мужское обаяние.

Теперь, годы спустя, можно смело сказать, что у Мэгги не было ни единого шанса устоять.

Живут супруги Уайтхед в таунхаусе в Нью-Йорке, на Йорк-авеню. Их дочь Рэйчел учится в школе Брирли вместе с еще сотней девочек из таких же богатых семей. Мэгги больше не работает, а сидит дома с Джей-Джеем, что довольно необычно для дамы ее положения – беззаботной жены миллионера-трудоголика. Когда утром Мэгги ведет сына на прогулку в парк, создается впечатление, что она – единственная в их районе мать, проводящая весь день с детьми. Остальных малышей привозят в сделанных по европейским лекалам колясках наемные няни с мобильными телефонами.

От проносящихся время от времени над взлетно-посадочной полосой порывов ветра Мэгги становится прохладно. Она плотнее запахивает летний кардиган. Клубы тумана сгущаются и плывут над аэродромом, словно плотная кисея.

– Ты уверен, что в такой туман можно лететь? – спрашивает Мэгги, глядя в спину мужу, который уже подошел к подножию трапа. Стоящая у ступенек Эмма Лайтнер, стюардесса, одетая в аккуратный костюм – пиджак и юбка синего цвета, – приветствует его улыбкой.

– Все будет хорошо, мам, – говорит идущая следом за матерью Рэйчел. В предвкушении полета она находится на седьмом небе от счастья. – Летчики могут вести самолет вслепую.

– Да, я знаю.

– У них есть всякие приборы.

Мэгги ласково улыбается, глядя на дочь. Рэйчел несет свой зеленый рюкзак, в котором лежат «Голодные игры», несколько кукол Барби и айпад. При каждом шаге рюкзак слегка ударяет ее по спине. Мэгги невольно удивляется тому, как дочка выросла. Уже сейчас можно сказать, какой она будет, когда повзрослеет. Если выберет работу преподавателя, Рэйчел станет проявлять поразительное терпение. Она будет доброй и веселой женщиной с удивительно приятным смехом, при этом скромной, не старающейся привлекать к себе внимание. Это ясно. Другой вопрос – родилась ли Рэйчел с этими качествами или они формируются под влиянием событий, происходящих в ее жизни? Скажется ли на ней то страшное преступление, жертвой которого она стала в детстве? Вся эта история была погребена где-то в глубинах Интернета – в видеороликах на ю-тубе, в репортажах, ставших в свое время достоянием множества людей и теперь хранившихся в их коллективной памяти. В прошлом году какой-то журналист из «Нью-Йоркера» выразил желание написать об этой истории книгу, но Дэвид спокойно, но твердо поставил на его планах крест. В конце концов, Рэйчел была всего-навсего ребенком. Всякий раз, когда Мэгги думает о возможном исходе, ее сердце разрывается от ужаса.

Мэгги бросает взгляд в сторону «лэндровера», из которого Джил вытаскивает чемоданы. Джил – тень Уайтхедов. Это израильтянин, крупный мужчина, никогда не снимающий пиджак. Он из той категории людей, которых Уайтхеды и другие представители богатого сословия американцев называют семейными охранниками. Рост Джила около ста девяноста сантиметров, вес – восемьдесят пять килограммов. Есть весьма веская причина, по которой он всегда и везде остается в пиджаке, и среди воспитанных людей ее не принято обсуждать. Джил охраняет семью Уайтхед третий год. До него эту функцию выполнял Миша, а до Миши – целая череда других молчаливых, неулыбчивых мужчин с пистолетами под мышкой и автоматическим оружием в багажнике. В те годы, когда Мэгги работала воспитательницей в детском саду, постоянное присутствие в доме или где-то поблизости вооруженных телохранителей вызвало бы у нее недоуменную улыбку. Возможно, тогда она сказала бы, что люди, прибегающие к услугам секьюрити и считающие, что из-за богатства они непременно становятся мишенью для насилия, страдают разновидностью нарциссизма. Но только не после событий июля 2008 года, когда ее дочь похитили и Мэгги провела в ожидании три страшных дня, по прошествии которых девочку, к счастью, удалось вернуть.

Уже на ступеньках трапа Рэйчел оборачивается и, бросив взгляд на взлетно-посадочную полосу, где нет ни души, шутливо машет рукой. Поверх платья она надела голубую флисовую курточку. Признаки того, что похищение не прошло для девочки даром, не бросаются в глаза – лишь изредка можно заметить, что она боится небольших замкнутых пространств и испытывает беспокойство при виде незнакомых людей. Однако в целом Рэйчел остается веселым и общительным ребенком, мастерицей на всякие выдумки и розыгрыши, на ее губах почти всегда играет чуть смущенная улыбка, и Мэгги благодарит Бога за то, что дочь не утратила способность радоваться жизни.

– Добрый вечер, миссис Уайтхед, – говорит Эмма, когда Мэгги поднимается на верхнюю площадку трапа.

– Здравствуйте, – чуть задумчиво отзывается Мэгги. Ей, как обычно в подобных случаях, хочется извиниться за свое материальное благополучие – пожалуй, не мужа, а именно свое. И за то, что оно настолько очевидно. Ведь не так уж давно она жила на шестом этаже многоквартирного дома без лифта в обществе двух злобных девиц, как настоящая Золушка.

– А Скотта еще нет? – интересуется она.

– Нет, мэм. Вы приехали первыми. Я только что откупорила бутылку пино-гри. Может, выпьете бокал?

– Спасибо, не сейчас.

Салон самолета оформлен с большим вкусом. Кресла обтянуты серой кожей великолепной выделки и установлены попарно – их расположение словно намекает, что полет в обществе
Страница 3 из 25

приятного попутчика доставит пассажиру еще больше удовольствия. Кабина пилотов внутри выглядит как президентская библиотека. Хотя Мэгги приходилось летать на лайнере компании уже не раз, она до сих пор смущается из-за того, что для нее и ее семьи выделен целый самолет.

Дэвид усаживает сына в одно из кресел и укрывает его пледом. Он продолжает прижимать к уху телефон – ему снова позвонили. Теперь повод для звонка, судя по всему, был серьезный. Мэгги ясно видит это по выражению лица супруга, мрачно выпятившего нижнюю челюсть. Джей-Джей слегка ворочается в кресле, но не просыпается.

Рэйчел останавливается у кабины, чтобы поговорить с пилотами. Здесь уже стоит Джил. Кроме пистолета, у него с собой электрошокер и пластиковые наручники. Это самый спокойный мужчина из всех, с кем Мэгги когда-либо была знакома.

Дэвид, продолжающий говорить по телефону, кладет руку на плечо жены.

– Ты рада, что мы едем домой? – спрашивает он, на секунду опустив аппарат.

– Трудно сказать, – отвечает Мэгги. – Здесь так хорошо.

– Ты могла бы остаться. Правда, у нас планы на следующие выходные. Но их можно и отменить.

– Нет, не надо, – с улыбкой возражает Мэгги. – Детям скоро в школу, а у меня в четверг важное мероприятие в музее. Просто я сегодня не очень хорошо спала и чувствую себя немного усталой.

Посмотрев вперед за спину жены, Дэвид хмурится.

Обернувшись, Мэгги видит на верхней площадке трапа Бена и Сару Киплинг. Им обоим около пятидесяти, и по возрасту они скорее годятся в друзья Дэвиду, чем ей. Тем не менее при виде Мэгги Сара издает пронзительный возглас:

– Моя дорогая! – Она, широко раскинув руки, обнимает Мэгги. Позади них неловко топчется стюардесса с подносом, на котором стоят бокалы с напитками.

– Какое у вас чудесное платье, – говорит Сара.

Бен, обойдя жену, начинает изо всех сил трясти руку Дэвида. Голубоглазый Бен Киплинг одет в приталенную синюю рубашку и белые шорты с ремнем. Он – партнер в одной из фирм, входящих в первую четверку на Уолл-стрит, – настоящая акула бизнеса.

– Вы видели эту чертову игру? – спрашивает он. – Как он мог не поймать тот мяч?

– Лучше на начинай, а то заведусь, – отвечает Дэвид.

– Да такой мяч даже я поймал бы, хотя у меня руки мягче французского батона, – продолжает негодовать Бен.

Стоя лицом к лицу, мужчины еще какое-то время перебрасываются шутливыми репликами – два быка, склонившие головы и примеряющиеся к атаке просто из любви к схваткам.

– Должно быть, игрока ослепили прожекторы, – предполагает Дэвид. Его телефон пищит, сообщая о получении эсэмэски. Взглянув на экран, Дэвид хмурит брови и начинает набирать ответ. Бен бросает взгляд через плечо и, убедившись, что женщины беззаботно болтают, наклоняется к Дэвиду.

– Нам надо поговорить, приятель.

Дэвид нетерпеливо пожимает плечами, продолжая писать эсэмэску:

– Не сейчас.

– Я вам звонил, – сообщает Киплинг и хочет добавить что-то, но умолкает при виде Эммы, которая наконец протиснулась в салон с подносом в руках.

– «Гленливет» со льдом, если не ошибаюсь, – говорит она, вручая Бену стакан.

– Вот умница, – хвалит стюардессу Бен и залпом выпивает полпорции шотландского виски.

– Мне просто воду, – просит Дэвид, видя, как Эмма берет с подноса стакан с водкой.

– Да, конечно, – улыбается стюардесса. – Я сейчас вернусь.

Сара Киплинг наконец исчерпала темы для светской болтовни.

– Надеюсь, у вас все в порядке, дорогая, – участливо произносит она, касаясь руки Мэгги. Похоже, Сара успела забыть, что в начале разговора уже интересовалась этим вопросом.

– Да, у меня все хорошо, – снова повторяет Мэгги. – Просто перед отъездом было много суеты. Хочется поскорее оказаться дома.

– Понимаю. Нет, я очень люблю отдыхать на пляже. Но здесь так скучно. Конечно, закат – это прекрасно, но сколько дней подряд можно любоваться этим зрелищем? Рано или поздно неизбежно возникает желание заглянуть в «Барниз».

Мэгги бросает озабоченный взгляд в сторону открытой двери салона самолета. Заметив это, Сара интересуется:

– Вы кого-то ждете, дорогая?

– Нет. То есть я хочу сказать, что будет еще один пассажир, но…

Ее выручает дочь. Перебив Мэгги, она тем самым избавляет ее от необходимости закончить фразу:

– Мам! Не забудь, завтра Тамара отмечает день рождения. Нам еще нужно купить ей подарок.

– Хорошо, – рассеянно отзывается Мэгги. – Давай утром сходим в «Стрекозу».

Мэгги видит, что ее муж и Бен о чем-то разговаривают, причем вид у Дэвида довольно мрачный. Она решает, что позже попытается выяснить, о чем шла речь, но понимает: скорее всего, ей это не удастся. В последнее время Дэвид был очень погружен в себя, и ей не хотелось бы вызвать у него вспышку раздражения и тем самым спровоцировать ссору.

Мимо Мэгги проходит стюардесса и вручает Дэвиду стакан с водой.

– Может, добавить ломтик лайма? – спрашивает она.

Дэвид отрицательно качает головой. Бен озабоченно потирает ладонью небольшую плешь на макушке и бросает взгляд в сторону кабины пилотов.

– Мы ждем кого-то еще? – интересуется он. – По-моему, нам пора трогаться.

– Будет еще один пассажир, – говорит Эмма и заглядывает в список. – Скотт Бэрроуз.

– Кто это? – осведомляется Бен, вопросительно глядя на Дэвида.

Тот пожимает плечами:

– Какой-то приятель Мэгги.

– Он не приятель, – возражает жена. – То есть я хочу сказать, дети его знают. Мы случайно встретились с ним вчера на рынке. Он сказал, что ему нужно в Нью-Йорк, и я пригласила его присоединиться к нам. Кажется, он художник. – Мэгги смотрит на мужа. – Помнишь, я показывала тебе несколько его картин?

Дэвид бросает взгляд на часы.

– Ты сообщила ему, что вылет назначен на десять вечера?

Мэгги кивает.

– Что ж, – говорит ее муж, опускаясь в кресло. – Еще пять минут, и ему придется ехать на пароме.

Через круглый иллюминатор Мэгги видит командира экипажа: стоя на взлетно-посадочной полосе, он разглядывает крыло. Внимательно осмотрев гладкую алюминиевую обшивку, пилот медленно отходит в сторону и направляется к трапу.

Позади Мэгги Джей-Джей, поворочавшись немного, меняет позу. Он продолжает спать. Рот мальчика слегка приоткрыт. Мэгги поправляет сползший плед и целует сына в лоб.

Она видит, как командир экипажа входит в салон самолета и здоровается с пассажирами. Это высокий мужчина крепкого сложения, с военной выправкой.

– Леди и джентльмены, добро пожаловать на борт, – приветствует он. – Надеюсь, полет покажется вам коротким. По пути нас ждет небольшой ветер, но в целом погода хорошая.

– Я видела, как вы осматривали крыло, – говорит Мэгги.

– Обычная визуальная инспекция. Я провожу ее перед каждым полетом. Самолет выглядит прекрасно.

– А как насчет тумана? – интересуется Мэгги.

Рэйчел, услышав вопрос матери, закатывает глаза.

– Туман для такой современной машины, как эта, не является проблемой, – поясняет пилот. – Поднявшись на высоту в несколько сотен футов, мы окажемся над ним.

– Я хочу немного вон того сыра, – вмешивается Бен. – Может, включим музыку? Или телевизор? По-моему, сейчас Бостон как раз должен играть с кем-то.

Эмма начинает листать каналы, а остальные пассажиры устраиваются в креслах и убирают под сиденья ручную кладь. В кабине пилоты приступают к
Страница 4 из 25

выполнению предполетного регламента.

Телефон Дэвида снова издает писк. Он смотрит на экран и опять хмурится.

– Ну, ладно. Мы ждали этого художника сколько могли, но всему есть предел! – раздраженно бросает он и кивает Эмме.

Та пересекает салон и, подойдя к двери, тянет ее на себя. В ту же секунду пилот запускает двигатели. Дверь уже почти закрылась, как вдруг сквозь оставшуюся щель в салон доносится крик:

– Подождите!

Корпус самолета слегка покачивается от шагов запоздавшего пассажира, поднимающегося по трапу. Мэгги чувствует, как, несмотря на все усилия сохранить безразличный вид, кровь бросилась ей в лицо. Скотт Бэрроуз протискивается в салон. На вид ему лет сорок пять. Он покраснел и запыхался. Его длинные седеющие волосы растрепались. Обут он в поношенные бело-голубые кроссовки. На одном плече у него висит зеленая дорожная сумка. Во всем его облике есть что-то мальчишеское, но в уголках глаз уже прорезались глубокие морщинки.

– Извините, – оправдывается он. – Я вызвал такси, но так его и не дождался. Пришлось добираться на автобусе.

– Ну что ж, теперь вы на борту, и это главное, – говорит Дэвид и кивком дает знак второму пилоту. Тот плотно задраивает дверь.

– Могу я забрать вашу сумку, сэр? – интересуется Эмма.

– Что? – переспрашивает несколько испуганно Скотт, не заметивший ее приближения. – Нет, спасибо.

Стюардесса указывает ему на свободное кресло. Направляясь туда, чтобы сесть, Скотт Бэрроуз обращает внимание на интерьер салона.

– Ничего себе, – ошеломленно произносит он.

– Бен Киплинг, – представляется Бен, вставая с кресла, чтобы пожать Скотту руку.

– Ясно. А я Скотт Бэрроуз, – в свою очередь говорит художник и в этот момент видит Мэгги. – А, это вы? Спасибо вам еще раз.

На его лице появляется широкая, теплая улыбка. Мэгги улыбается в ответ и краснеет:

– Не за что.

Скотт опускается в кресло рядом с Сарой. Прежде чем он успевает пристегнуть ремень, Эмма предлагает ему бокал вина.

– Надо же, – удивляется Бэрроуз. – Нет, спасибо. Лучше, если можно, стаканчик воды.

Эмма понимающе улыбается и отходит. Скотт бросает взгляд на Сару.

– К такому, наверное, быстро привыкаешь, а? – интересуется он.

– Что правда, то правда, – вставляет Бен Киплинг.

Шум двигателей усиливается. Мэгги чувствует, как самолет трогается с места. Из колонок акустической системы раздается голос командира экипажа Джеймса Мелоди:

– Леди и джентльмены, пожалуйста, приготовьтесь ко взлету.

Мэгги смотрит на детей. Рэйчел сидит, подогнув под себя одну ногу, и листает плей-лист на своем телефоне. Малыш Джей-Джей с безмятежным выражением лица продолжает спать.

Мэгги чувствует прилив материнской любви, от которого ей на мгновение становится трудно дышать. Эти дети – ее жизнь, неотъемлемая часть ее самой. Она еще раз поправляет плед, которым укрыт сын, и в этот самый момент чувствует слабость в ногах – самолет отрывается от земли. Начинается набор высоты. Пассажиры смеются и болтают, одни слушают хиты пятидесятых годов, другие смотрят репортаж с бейсбольного матча. Никому и в голову не приходит, что через шестнадцать минут самолет рухнет в море.

Часть 1

КОГДА ЕМУ БЫЛО ШЕСТЬ ЛЕТ, Скотт Бэрроуз вместе с семьей побывал в Сан-Франциско. Он, его родители и сестра Джун, которая позже утонула в озере Мичиган, провели в мотеле неподалеку от пляжа три дня. Было холодно, город был окутан туманом. Широкие улицы сползали вниз, к берегу, словно огромные змеи. Скотту почему-то запомнилось, как отец заказал в ресторане клешни краба. Когда блюдо принесли, они оказались таких чудовищных размеров, что мальчик испугался – ему на секунду показалось, что не он и его родные будут есть краба, а наоборот.

В последний день путешествия отец отвез всех на автобусе на набережную, где собирались рыбаки. Скотт, одетый в вылинявшие вельветовые брюки и полосатую футболку, взобравшись на расшатанный пластиковый стул, с интересом разглядывал теснящиеся на берегу дома района Сансет – роскошные строения с лепниной на стенах, простые бетонные коробки, здания в викторианском стиле, обшитые широкими, гладко оструганными досками. Еще Скотт с родителями и сестрой побывал в музее Рипли «Хотите верьте, хотите нет». Промышлявший рядом с музеем уличный художник нарисовал шарж на семью Бэрроуз, изобразив всех четверых в виде человечков с непропорционально большими головами, балансирующих на одноколесных велосипедах. Затем Скотт вместе с остальными наблюдал за тем, как морские львы нежатся на пропитанных солью досках пирса. Мать Скотта с изумлением и восторгом смотрела на тучи белых чаек. Члены семьи Бэрроуз до этого никогда не видели моря, и шестилетнему Скотту поездка в Сан-Франциско показалась чем-то вроде путешествия на другую планету.

На обед они ели корн-доги и запивали их кока-колой из огромных пластиковых стаканов. Когда они пришли в местный аквапарк, оказалось, что там собралась целая толпа народу. Многие посматривали на север, в сторону залива, и указывали пальцами на остров Алькатрас, где находилась знаменитая тюрьма.

Вода залива в тот день была свинцово-серого цвета. Крутые берега острова чем-то отдаленно напоминали плечи охранника. Слева в густой дымке виднелась оранжевая громада подвесного моста через пролив Золотые Ворота. Верхняя часть мостовых опор тонула в тумане.

В заливе покачивалось на небольших волнах множество небольших лодок.

– Интересно, были ли случаи побега из этой тюрьмы? – спросил отец Скотта, ни к кому не обращаясь.

Мать Скотта слегка нахмурилась и достала из сумки брошюру путеводителя, тихонько бормоча под нос, что, насколько ей известно, тюрьма давно закрыта и остров Алькатрас теперь всего лишь достопримечательность, привлекающая туристов.

Отец дотронулся до плеча стоявшего рядом с ним мужчины, который напряженно вглядывался в воды залива.

– Скажите, на что вы смотрите?

– Он плывет с Алькатраса, – ответил мужчина.

– Кто?

– Да экстремал этот. Как бишь его зовут? Джек Лаланн. По-моему, это какое-то надувательство. У него связаны руки, а он плывет, да еще и лодку за собой тащит.

– Тащит лодку? Как это?

– На веревке. Видите вон ту посудину? Большую, вон там? Ну так вот, он собирается доплыть до берега, буксируя ее за собой.

Мужчина покачал головой с видом человека, окончательно уверившегося в том, что мир сошел с ума.

Скотт забрался по ступенькам на какую-то небольшую бетонную конструкцию, чтобы лучше видеть происходящее. Он в самом деле разглядел в заливе большую лодку, повернутую носом в сторону берега. Она была окружена более мелкими суденышками. Какая-то женщина похлопала Скотта по руке.

– Вот, держи, – сказала она с улыбкой и протянула ему бинокль. Благодаря сильным линзам Скотт разглядел в воде человека в бежевой резиновой шапочке. В волнах хорошо были видны его голые плечи. Он плыл, продвигаясь вперед резкими толчками ног.

– Там течение просто сумасшедшее, – сказал мужчина, обращаясь к отцу Скотта. – Да и температура воды, между прочим, градусов пятнадцать, не больше. Недаром никому никогда не удавалось совершить побег из островной тюрьмы. И об акулах тоже не забывайте. Так что я даю этому парню один шанс из пяти.

В бинокль Скотт увидел, что в моторных лодках,
Страница 5 из 25

окружающих пловца, сидят люди в униформе и с винтовками в руках.

Вот человек в воде поднял руки и, сделав мощное движение ногами, еще немного продвинулся в сторону берега. Было видно, что веревка охватывает его запястья. Дышал он ровно. Если и знал об угрозе нападения акул, то внешне это никак не проявлялось. Это был Джек Лаланн, называвший себя самым выносливым человеком на земле. Через пять дней ему исполнится шестьдесят лет. В этом возрасте разумные люди не совершают сумасбродных поступков. Но, как узнал позже Скотт, чувство внутренней дисциплины, свойственное Джеку Лаланну, не зависело от его возраста. Это был не человек, а машина, запрограммированная на достижение поставленных целей. Вокруг пояса он был обвязан еще одной веревкой, которая, словно щупальце чудовища, тянула его вниз, в пучину. Однако пловец не обращал на это внимания, как и на тяжелый корпус лодки, который он, напрягая все силы, тащил за собой. Джек, приучившийся постоянно преодолевать трудности, даже привык к веревке, сковывающей его движения. Дома он ежедневно тренировался в бассейне, привязывая себя за талию к крюку, вбитому в бортик, и плавал в таком положении не менее получаса. Помимо этого, посвящал полтора часа в день занятиям с отягощениями и еще тридцать минут бегу. Когда, проделав всю эту чудовищную работу, Джек смотрел на себя в зеркало, ему казалось, что перед ним бессмертное существо, сгусток неисчерпаемой энергии.

Однажды он уже совершил заплыв от острова до Сан-Франциско – в 1955 году. Алькатрас в то время еще был тюрьмой. Джеку тогда исполнился сорок один год. Он был могучим мужчиной и уже приобрел известность как человек, обладающий невероятной выносливостью. Джек вел свое шоу на телевидении и владел несколькими фитнес-залами. Раз в неделю он появлялся на телеэкранах в черно-белом тренировочном трико, обтягивавшем его безупречное тело, и демонстрировал свои мощные бицепсы. Во время шоу, объясняя секреты того или иного упражнения, он время от времени ложился на пол и делал сотню отжиманий, опираясь на одни лишь кончики пальцев.

«Фрукты и овощи, – говорил он. – Побольше белка и как можно больше тренировок».

По понедельникам в еще одной специальной передаче на канале Эн-би-си Джек раскрывал телезрителям секреты вечной жизни. Нужно было только слушать повнимательнее.

Теперь, борясь с волнами, он вспоминал тот первый заплыв. Тогда, в 1955 году, когда он поведал о своем плане, ему сказали, что проплыть две мили в холодной воде, преодолевая сильное океанское течение, просто невозможно. Джек, однако, сделал это менее чем за час. Теперь, девятнадцать лет спустя, он исполнял то же самое, только со связанными руками и буксируя за собой лодку весом в тысячу фунтов.

Он не думал о лодке, течении и акулах. У него была только одна мысль – любой ценой добиться поставленной цели.

«Спросите у тех, кто всерьез занимается триатлоном, – скажет Джек позже, – есть ли предел человеческих возможностей. Он – здесь, в голове. Все то, что находится у вас между ушами, должно быть хорошо тренированным. А мышцы здесь ни при чем. Их можно заставить сделать все, что угодно».

В юности Джек был худосочным прыщавым подростком, обожавшим сладкое. Однажды в припадке гнева, вызванного избытком сахара в организме, он едва не убил топором собственного брата. После этого Джек словно разом прозрел и решил, что полностью переделает свое тело и раскроет все его скрытые возможности.

Он принялся тренироваться. Через некоторое время Джек уже мог выполнить тысячу прыжков вразножку и тысячу подтягиваний в течение девяноста минут. Затем сумел отжаться от пола 1033 раза всего за двадцать минут, после чего тут же, не отдыхая, забраться по канату на восьмиметровую высоту с привязанным к поясу грузом весом почти в 70 килограммов.

Джека стали приглашать на телевидение. Люди начали узнавать его на улице. Для публики он был одновременно ученым, магом и немного богом.

– Я не могу умереть, – говорил Джек своим поклонникам. – Это нанесет ущерб моему имиджу.

Теперь, находясь в холодной воде залива Сан-Франциско, он метр за метром продвигался в сторону берега. Джек плыл за счет мощных движений ног и рывков связанными руками – эту необычную технику он изобрел сам.

Берег уже был хорошо виден. Толпа зевак на нем заметно увеличилась. Где-то среди них находилась жена Джека – Элизабет. До встречи с ним она курила как паровоз и питалась исключительно пончиками. Однако, выйдя замуж за Джека, Элизабет всерьез занялась синхронным плаванием и добилась внушительных спортивных успехов.

– Вон он, – сказал кто-то, указывая вдаль – туда, где, напрягая все силы, плыл со связанными руками шестидесятилетний мужчина, таща за собой лодку. Джек Лаланн, пожалуй, ни в чем не уступал Гудини – разница состояла лишь в том, что он не пытался освободиться от своих пут.

Джек говорил людям, что возраст – это не что иное, как внутренний настрой. Именно в этом состоит секрет. Сейчас, в холодных водах залива Сан-Франциско, он чувствовал себя настолько хорошо, что, выбравшись на берег, пожалуй, вполне мог бы выполнить тысячу отжиманий. Между тем большинство мужчин, достигших возраста Джека, выглядели сутулыми, обрюзгшими, жаловались на боли в спине и боялись смерти. Но не он. Джек верил в то, что неизменно будет просыпаться, чувствуя внутри себя крепчайший металлический стержень, – и так до конца времен.

Стоя на берегу, Скотт приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть. В эту минуту он забыл обо всем, даже о родителях. Для него разом перестало существовать все – кроме боровшегося с волнами пловца в резиновой шапочке. Гребок за гребком, дюйм за дюймом, преодолевая усталость, он продвигался вперед, и толпа зрителей подбадривала его криками. И вот наконец Джек Лаланн вышел на берег. Он тяжело дышал, губы посинели от холода, но пловец улыбался окружившим его репортерам. Его освободили от веревки, стягивавшей запястья, отвязали от пояса лодку. Вокруг Джека бесновалась восторженная толпа. Элизабет вошла в воду, и Джек подхватил ее на руки, словно пушинку.

Людям казалось, что они стали свидетелями чуда. Джек знал: какое-то время они будут пребывать в приподнятом настроении, веря, что на свете нет ничего невозможного.

Шестилетнего Скотта Бэрроуза захлестнуло чувство ликования, и ему в какой-то момент даже стало трудно дышать. Несмотря на возраст, он понял, что стал свидетелем чего-то необъяснимого. Он ощутил сильнейшее желание повторить чудо, сотворенное человеком в резиновой шапочке, хотя понимал, что проплыть две мили со связанными руками, буксируя за собой тяжелую лодку, было по силам разве что Супермену. Но все же человек, которого он видел перед собой, сделал это. Значило ли это, что он Супермен?

– Вот черт, – сказал отец Скотта, потрепав сына по голове. – Это в самом деле впечатляет. Просто невероятно, правда?

Скотт, однако, так и не нашел подходящих слов, чтобы выразить свои чувства. Он просто кивнул, продолжая пожирать глазами человека на берегу, который, подняв на руки одного из репортеров, сделал вид, будто собирается бросить его в воду.

– Мне много раз доводилось видеть этого типа по телевизору, – снова заговорил отец Скотта, – но я всегда думал, что это какой-то трюк. Раздутые мышцы и все
Страница 6 из 25

такое. Ну надо же!

– Пап, а он Супермен? – спросил Скотт.

– Что? Да нет. Он обыкновенный человек.

«Обыкновенный человек», – мысленно повторил Скотт. Вроде отца, дяди Джейка с усами и огромным животом или преподавателя гимнастики мистера Бранча с прической, как у африканца. Скотту все же трудно было в это поверить. Возможно ли такое? Неужели каждый человек – любой – может стать Суперменом, если сильно захочет этого и будет готов сделать все от него зависящее?

Два дня спустя, вернувшись вместе с семьей в Индианаполис, Скотт Бэрроуз записался в секцию плавания.

В волнах

ОН ВЫПЛЫЛ НА ПОВЕРХНОСТЬ и издал отчаянный вопль. Глаза горели огнем от соленой воды, а легкие – от недостатка воздуха. Вокруг было темно – луну скрывала плотная пелена тумана. Поначалу он разглядел лишь верхушки волн. Но затем его глаз внезапно различил на гребнях какие-то оранжевые отблески.

«Вода горит», – подумал он и забарахтался, чтобы удержаться на поверхности.

Еще через несколько секунд пришло понимание того, что случилось.

Самолет разбился.

Скотт не произносил мысленно эти слова – они просто возникли у него в голове в виде страшных образов. Он снова ощутил запах горящего металла. Услышал крики. Увидел женщину с окровавленной головой, в волосах которой блестели осколки стекла. Незакрепленные предметы, на невероятно долгое мгновение взлетевшие в воздух, когда время словно остановило свой бег, – бутылку вина, женский кошелек, айпад девочки, сидевшей неподалеку, тарелки с едой. И затем – страшный лязг и скрежет металла, после которого весь мир вокруг Скотта разлетелся вдребезги.

Волна бьет его в лицо, и Скотт начинает активнее работать ногами, чтобы приподняться повыше в воде. Ботинки, намокнув и отяжелев, тянут его вниз, словно гири. Он умудряется снять их, после чего не без труда освобождается от одежды. Воды Атлантики холодны. Скотт начинает сильно грести руками. Волны с пенными гребнями выглядят совсем не так, как безобидная рябь на детских рисунках. Это длинные, могучие валы, между которыми катятся волны поменьше. Они атакуют Скотта, словно стая волков, проверяя его на прочность. Он делает круг вокруг места катастрофы. На волнах покачиваются догорающие обломки фюзеляжа и кусок крыла. Разлившееся по поверхности воды топливо либо уже выгорело, либо смыто волнами. Все говорит о том, что вскоре наступит полная темнота.

Борясь с приступами паники, Скотт пытается оценить ситуацию. Сейчас август, и этот факт в его пользу. Температура воды в Атлантике около 18 градусов. Это значит, что вполне можно погибнуть от переохлаждения, но все же есть шанс добраться до берега – при условии, что он находится недалеко.

– Эй! – кричит Скотт, чтобы подбодрить себя. – Я здесь! Я жив!

Ему вдруг приходит в голову мысль, что, кроме него, мог остаться в живых кто-то еще. Не может же быть, чтобы в авиакатастрофе уцелел всего один человек? Скотт вспоминает мужчину, сидевшего неподалеку от него, и разговорчивую жену банкира. Потом думает о Мэгги с ее солнечной улыбкой.

Потом он вспоминает о детях. Черт! На борту ведь находились дети. Кажется, двое. Ну да, мальчик и девочка. Сколько им было? Девочка была постарше. Ей, пожалуй, на вид можно было дать лет десять. А мальчику? Трудно сказать, но он был совсем маленький.

– Э-эй! – снова кричит Скотт и плывет к самому большому из обломков. Похоже, это остаток крыла. Почти добравшись до него, Скотт по температуре воды понимает, что металл горячий, и гребет в обратном направлении – ему вовсе не хочется, чтобы волны прижали его к обломку и он получил ожоги.

Скотт размышляет о случившемся и задается вопросом, как произошла катастрофа. Разбился ли самолет от удара о воду? Или он стал разваливаться на части в воздухе?

Странно, но его память этого не зафиксировала.

Прищурившись в темноте, Скотт вдруг чувствует, как его подхватывает огромная волна, и инстинктивно старается удержаться на гребне.

Внезапно что-то щелкает у него в левом плече, словно там лопается струна. В ту же секунду его пронизывает боль. Всякий раз, когда он пытается поднять руку, ему в плечо словно вонзают нож. Отчаянно работая ногами, Скотт пытается расслабить мышцы рук, надеясь, что это всего лишь судорога, но скоро становится ясно – плечевой сустав серьезно травмирован. Он старается как можно меньше двигать левой рукой, но все же понемногу загребает ею воду. Скотт ясно понимает: если боль усилится, он сможет действовать только одной рукой – и это при том, что он всего лишь крохотная песчинка в безбрежном океане.

Внезапно Скотт осознает, что у него, вполне возможно, кровотечение.

И тогда в его сознании возникает слово «акулы».

На несколько секунд его охватывает животный страх. Пульс мгновенно учащается. Скотт начинает резко толкать ногами и, глотнув соленой воды, кашляет.

«Стоп, – приказывает он себе. – Постарайся расслабиться. Если ты сейчас поддашься панике, то погибнешь».

Скотт замедляет движения и пытается осмотреться. Если бы ему удалось увидеть звезды, он смог бы сориентироваться. Но пелена тумана не позволяет ему это сделать. Куда плыть – на запад или на восток? Обратно в сторону Мартас-Вайнъярд или в сторону материка? Да и как узнать, где восток, а где запад? И потом, даже если бы он это знал, в темноте вполне мог проплыть мимо острова, с которого стартовал самолет.

Лучше плыть в сторону материка, решает Скотт. Если экономить силы и грести равномерно, время от времени отдыхать, не поддаваться панике, то рано или поздно он доберется до берега. В конце концов, Скотт Бэрроуз неплохой пловец и море видит не впервые.

«Ты можешь это сделать», – убеждает он себя. Проговорив мысленно эту фразу несколько раз, Скотт чувствует прилив уверенности в себе. Он знает, что длина паромной переправы между Мартас-Вайнъярд и Кейп-Код составляет семь миль. Но самолет, в котором он летел, направлялся в аэропорт Джона Кеннеди, а значит, держал курс на Лонг-Айленд, то есть на юг. Какое расстояние они успели преодолеть? Как далеко от берега самолет потерпел катастрофу? Сможет ли он, Скотт Бэрроуз, проплыть десять миль, гребя практически одной рукой? А двадцать? В конце концов, он всего лишь теплокровное живое существо, приспособленное для жизни на земле, а теперь оказавшееся в открытом море.

Самолет наверняка должен был подавать сигнал бедствия, убеждает он себя. А значит, береговая охрана уже в пути и ищет место катастрофы и выживших. Но вскоре Скотт осознает, что догоравшие обломки самолета полностью погасли, и даже если они не затонут, течение в любом случае быстро рассеет их по поверхности океана.

Чтобы справиться с новым приступом паники, Скотт думает о Джеке, красивом, словно древнегреческий бог. Его фото висело на стене в комнате Скотта все его детство. На нем Джек стоял спиной к объективу, чуть наклонив плечи вперед и упираясь руками в талию, с напряженными мышцами спины, похожей на латинскую букву V. Этот снимок напоминал Скотту, что на свете нет ничего невозможного. Что человек может стать астронавтом, одолеть моря и океаны, взобраться на высочайшие на планете горные пики. Нужно было только верить в себя.

Нырнув, Скотт стаскивает с себя носки. Он чувствует, что боль в левом плече усиливается, и старается напрягать его как
Страница 7 из 25

можно меньше, перекладывая основную нагрузку на правую руку. Он решает, что будет плыть по-собачьи по пятнадцать минут, а затем отдыхать. Скотта снова ужасает мысль о том, что ему предстоит наугад выбрать направление движения, а затем плыть бог знает сколько миль, борясь с волнами и течением, гребя одной рукой и не зная, суждено ли добраться до берега. Отчаяние – ближайший родственник паники, начинает ледяными тисками сжимать его сердце, но Скотт, сделав усилие, берет себя в руки.

Скотт чувствует, как сухой язык царапает небо, и вспоминает, что следует опасаться обезвоживания, если он хочет продержаться как можно дольше. Ветер усиливается, волны становятся выше. «Если я планирую выбраться отсюда, пора плыть», – мысленно говорит себе Скотт. Он смотрит вверх в надежде, что ему удастся увидеть звезды, но туман остается по-прежнему плотным. Скотт, закрыв глаза, пытается интуитивно определить, где находится запад, и решает, что он у него за спиной.

Открыв глаза, он глубоко вдыхает. В тот самый момент, когда Скотт уже собирается сделать первый гребок, до него доносится странный звук. Сначала он принимает его за крик чайки. Но затем волна поднимает его на несколько футов вверх, и Скотт понимает, что ошибся.

Это не крик птицы, а детский плач.

Скотт крутится в воде, пытаясь понять, где находится источник звука, но волны мешают ему не только видеть, но и слышать.

– Эй! – кричит он. – Эй, я здесь!

Плач затихает.

– Эй! – снова зовет Скотт и изо всех сил работает ногами, стараясь удержаться на одном месте. – Ты где?

Он оглядывается, надеясь увидеть обломки самолета, но они либо затонули, либо их утащило течение. Скотт изо всех сил напрягает слух.

– Э-эй! – еще раз выкрикивает он. – Я здесь! А ты где?

Несколько секунд он не слышит ничего, кроме плеска волн, и уже начинает думать, что принял за плач гомон чаек где-то вдалеке. Но затем порыв ветра приносит откуда-то детский голос:

– Помогите!

Судя по звуку, ребенок находится совсем рядом. Скотт принимается изо всех сил грести в ту сторону, откуда послышался крик. Он больше не один и должен думать не только о собственном выживании. Теперь на нем лежит ответственность за чужую жизнь. Он вспоминает о своей сестре, которая в шестнадцать лет утонула в озере Мичиган, и плывет на голос.

Ребенка Скотт обнаруживает всего метрах в десяти от себя. Это мальчик. Он сидит на плавающей подушке от самолетного кресла. На вид ему не больше четырех лет.

– Эй, – кричит Скотт и, подплыв к ребенку, трогает его за плечо. – Привет, дорогой. Я здесь. Я тебя нашел.

Голос его дрожит, и он с удивлением понимает, что плачет.

Подушка вполне может служить плавсредством, но она рассчитана на взрослого человека. Поэтому Скотт тратит немало усилий, пытаясь при помощи привязного ремня пристегнуть мальчика к подушке таким образом, чтобы он с нее не соскользнул. Возясь с ремнем, Скотт чувствует, как ребенок дрожит от холода.

– Меня стошнило, – жалуется мальчик.

Скотт осторожно вытирает ему рот рукой.

– Это ничего. С тобой все в порядке. Тебя просто немного укачало. Морская болезнь.

– Где мы? – спрашивает ребенок.

– В океане. Произошла авиакатастрофа, и мы попали в океан. Но я доплыву до берега.

– Не бросайте меня, – просит мальчик, и в его голосе слышится страх.

– Нет-нет, конечно, нет. Я тебя не брошу, мы поплывем вместе. Нам надо только постараться, чтобы не упустить подушку. Ты будешь сидеть верхом на ней, а я стану тебя буксировать. Как тебе такой план?

Мальчик кивает, и Скотт принимается за дело. Ему приходится нелегко – действовать можно только одной рукой. Все же через некоторое время ему удается соорудить из привязного ремня нечто вроде упряжи и надеть ее на ребенка. Затем он осматривает результаты своей работы. Подушка от кресла прикреплена к мальчику довольно надежно, но Скотт не вполне удовлетворен. Тем не менее импровизированное плавсредство все же способно держать ребенка на поверхности воды, а малыш в состоянии удерживаться на нем.

– Ладно, – говорит Скотт. – Теперь держись покрепче, а я потащу тебя к берегу. Кстати, ты умеешь плавать?

Мальчик кивает.

– Это хорошо. Если ты соскользнешь с подушки, то должен молотить ногами по воде и грести руками изо всех сил, ладно?

– Как ветряная мельница?

– Верно. Греби изо всех сил руками и дрыгай ногами, как тебя учила мама.

– Меня учил папа.

– Ну конечно. Греби, как учил папа.

Мальчик снова кивает, но в его глазах заметен страх.

– Ты знаешь, что такое герой? – спрашивает Скотт.

– Это тот, кто сражается с плохими парнями, – отвечает ребенок.

– Правильно. Герой сражается с плохими парнями. И он никогда не сдается, верно?

– Да.

– Ну так вот, мне нужно, чтобы бы ты вел себя как герой, ясно? Представь, что волны – это плохие парни и мы должны сквозь них проплыть. И ни в коем случае не должны сдаваться. Я буду плыть до тех пор, пока мы не доберемся до берега, понятно?

Ребенок опять кивает. Поморщившись, Скотт просовывает левую руку в постромки. Плечо теперь отчаянно болит. Каждый раз, когда их с мальчиком приподнимает волна, Скотт все сильнее ощущает, что полностью дезориентирован и не знает, в какую сторону плыть.

– Ну ладно, – говорит он. – Пора браться за дело.

Закрыв глаза, он снова пытается определить направление движения.

«Позади, – думает он. – Берег позади тебя».

Развернувшись, Скотт начинает грести. В этот момент сквозь туман проглядывает луна. Над головой Скотта на какое-то время появляется участок чистого неба. Он лихорадочно пытается отыскать взглядом знакомые созвездия. Брешь в пелене тумана быстро затягивается, но Скотт все же успевает заметить Андромеду, а затем разглядеть ковш Большой Медведицы и Полярную звезду.

«Все наоборот», – понимает он и ощущает приступ головокружения.

Затем на него наваливается тошнота. Если бы из-за тумана не выглянула луна, они с мальчиком поплыли бы прямо в открытый океан, с каждым гребком отдаляясь от Восточного побережья США, и через некоторое время, выбившись из сил, бесследно пропали в волнах.

– План меняется, – произносит Скотт, обращаясь к мальчику и изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал твердо и уверенно. – Мы поплывем в другую сторону.

– Ладно.

Скотт, гребя ногами, располагается в правильном направлении, так, чтобы плыть на запад. Самая большая дистанция, которую он когда-либо преодолевал вплавь, составляла пятнадцать миль. Но тогда ему было девятнадцать лет, он много тренировался, да и плыть пришлось в озере, не имевшем никаких течений. К тому же обе его руки действовали нормально. Теперь же стояла ночь, вода становилась все холоднее, и было ясно, что ему так или иначе придется бороться с океанским течением, неумолимо сносящим их в сторону.

«Если я выживу, – думает Скотт, – обязательно пошлю вдове Джека Лаланна корзину фруктов».

Эта мысль кажется ему настолько смешной, что он, барахтаясь в воде, начинает хохотать и какое-то время не может остановиться. Скотт представляет, как стоит у прилавка на почте и, заполняя сопроводительную открытку, пишет: «С глубоким уважением, Скотт».

– Перестаньте, – просит мальчик, видимо, испугавшись, что взрослый человек, от которого зависит его жизнь, сошел с ума.

– Ладно, все в порядке, – успокаивает
Страница 8 из 25

Скотт. – Мне просто пришла на ум одна шутка. Все, поплыли.

Ему требуется несколько минут, чтобы выработать подходящий случаю стиль. Это что-то вроде брасса. Правда, гребок правой рукой получается у Скотта более сильным, чем левой. Однако ноги его работают, как положено. Его сильно беспокоит плечо, которое болит так, словно оно набито осколками стекла. В какой-то момент приходит отчаяние. Скотт начинает думать, что у них с мальчиком нет шансов на спасение и они неизбежно утонут в океанской пучине. Однако через некоторое время ему становится легче благодаря монотонности проделываемой работы. Вдох, выдох, гребок. Вдох, выдох, гребок. Эти повторяющиеся действия отвлекают его от мрачных мыслей. Скотт понимает, что потерял счет времени. Во сколько самолет вылетел? В десять вечера? Сколько времени продолжался полет? Тридцать минут? Час? Сколько осталось до восхода солнца – восемь часов, девять? Он старается не думать о бескрайних водных пространствах, о страшных океанских глубинах, о том, что в августе над Атлантикой то и дело зарождаются штормы и ураганы.

Скотт продолжает мерно грести, гоня от себя все мысли. Внезапно он чувствует, как под водой что-то касается его ноги.

Он замирает на месте, парализованный ужасом, и тут же начинает тонуть. Затем, инстинктивно сделав резкий гребок ногами, снова выныривает на поверхность.

«Акула, – думает Скотт. – Нельзя делать резких движений».

Но, перестав грести, он утонет.

Скотт переворачивается на спину, делая глубокие вдохи и выдохи. Никогда раньше он не осознавал так ясно, что человек – всего лишь одно из звеньев в пищевой цепочке. Все его инстинкты кричат о том, что нельзя поворачиваться спиной к тому, что таится в океанских глубинах, но Скотт это делает. Он неподвижно лежит на спине, стараясь напустить на себя беззаботный вид, и волны раскачивают его вверх-вниз.

– Что мы делаем? – спрашивает мальчик.

– Отдыхаем. Давай сейчас будем как можно меньше двигаться, ладно? Не шевелись. И постарайся не опускать ноги в воду.

Мальчик молча старается подобрать ноги под себя. Животный инстинкт подсказывает Скотту, что самое правильное – обратиться в бегство. Однако он пересиливает себя и не следует этому порыву. Акула способна почувствовать каплю крови в миллионе галлонов воды. Если у кого-нибудь из них – у самого Скотта или у мальчика – даже небольшое кровотечение, им конец. Если же крови нет и они будут сохранять полную неподвижность, есть шанс, что акула, если это она, их не тронет.

Скотт берет мальчика за руку.

– А где моя сестра? – спрашивает тот.

– Не знаю, – тихо отвечает Скотт. – Самолет упал в море, и нас разбросало по воде в разные стороны. Возможно, с ней все в порядке. Не исключено, что она сейчас вместе с родителями так же, как мы, плывет по волнам. А может, их уже спасли.

– Я так не думаю, – говорит мальчик после паузы.

После этого они долгое время молчат. Туман понемногу начинает рассеиваться. Сначала в нем появляются небольшие прогалины, затем через них становятся видны звезды. Еще немного – и над океаном разливается лунное сияние. Поверхность воды разом становится похожа на черно-синее одеяло, расшитое золотыми блестками. Лежа на спине, Скотт снова находит на небе Полярную звезду и убеждается, что они плывут в правильном направлении. Затем переводит взгляд на мальчика. В широко раскрытых детских глазах явственно читается ужас.

– Привет, – ободряюще произносит Скотт, чувствуя, как вода плещет ему в уши.

– Привет, – отзывается мальчик с серьезным лицом.

– Ну что, мы достаточно отдохнули? – интересуется Скотт.

Ребенок кивает.

– Ладно, – произносит Скотт и переворачивается в воде на грудь. – Тогда поплыли домой.

Он снова начинает грести, уверенный, что вот-вот почувствует удар снизу, после которого его тело со страшной, непреодолимой силой стиснут безжалостные челюсти, вооруженные острыми, как бритва, зубами. Но этого не происходит, и через некоторое время Скотт забывает об акуле. Его ноги в воде рывком расходятся в стороны и снова соединяются вместе. Правая рука раз за разом загребает, совершая движение от груди в сторону. То же самое делает и левая, но с гораздо меньшей амплитудой. Чтобы отвлечься, Скотт думает о всякой ерунде. Например, представляет, что плывет не в воде, а в какой-нибудь другой жидкости – в молоке, в супе, в кукурузном виски. В океане из бурбона.

Иногда он принимается раздумывать о своей жизни, но многие события кажутся ему теперь незначительными. Его амбиции, арендная плата, которую Скотт аккуратно вносит каждый месяц, бросившая его жена – все это для него сейчас неважно. Еще он думает о своей работе и представляет, как кистью наносит краски на холст. Что ж, теперь ему предстоит изобразить на картине океан, мазок за мазком.

Плывя в водах Атлантики, Скотт понимает, что никогда раньше не осознавал ясно своего предназначения. А сейчас оно очевидно. Он пришел на эту землю, чтобы покорить океан и спасти оказавшегося рядом мальчика. Около сорока лет назад судьба привела его на берег залива Сан-Франциско и показала бронзового бога со связанными руками, боровшегося с волнами и течением. Она заставила его научиться плавать и стать членом команды пловцов сначала школы, а затем и колледжа. Теперь понятно, зачем Скотт каждый день вставал в пять часов утра и тренировался до восхода солнца вместе с другими спортсменами. Судьбе было угодно, что он научился плавать и привык к воде, но не что-нибудь, а сила воли привела его к победе в трех чемпионатах штата среди старшеклассников в плавании вольным стилем на дистанции двести метров.

Он очень любил, прыгнув с бортика в бассейн, ощутить в ушах шум и давление воды. Иногда ему даже снилось, что он плавает. А когда в колледже Скотт впервые взялся за кисть, первый мазок, положенный им на холст, оказался голубого цвета.

Он уже начинает чувствовать жажду, когда мальчик вдруг спрашивает:

– Что это?

Подняв голову, Скотт смотрит вправо, туда, куда указывает ребенок. И видит бесшумно надвигающуюся на них огромную черную волну. Она набирает силу, становится все выше. Скотт определяет, что ее освещенный луной гребень вздымается над поверхностью воды на добрых восемь метров. Он ощущает приступ паники. Времени на раздумья слишком мало. Скотт, чуть изменив курс, забирает правее и плывет навстречу волне, которая должна накрыть их с мальчиком секунд через тридцать. Левое плечо раздирает резкая боль, но он не обращает на это внимания. Мальчик плачет, понимая, что смерть совсем близко, но у Скотта нет времени, чтобы его успокоить.

– Вдохни как можно глубже и задержи дыхание, – говорит он. – Как можно глубже, понял?

Волна слишком велика и надвигается так быстро, что оказывается совсем рядом прежде, чем Скотт успевает набрать в легкие хорошую порцию воздуха. Он стаскивает мальчика с подушки сиденья и ныряет вместе с ним.

В его левом плече что-то снова щелкает. Мальчик бьется у Скотта в руках, стараясь освободиться от сумасшедшего, который пытается его утопить. Скотт еще крепче прижимает ребенка к себе и продолжает протискиваться в глубину. Он чувствует, как давление на барабанные перепонки нарастает, легкие его горят огнем, сердце отчаянно колотится.

Когда волна нависает над ними, Скотту
Страница 9 из 25

кажется, что ему и мальчику пришел конец. Он понимает, что сейчас гигантский водяной вал проглотит их и, оторвав друг от друга, попросту утопит. Продолжая удерживать мальчика, Скотт борется за каждый сантиметр под водой. Гребень волны закручивается вперед. Водяное чудовище обрушивается вниз, словно исполинский молот, и рассыпается, а по тому месту, где оно только что было, прокатывается, перемешивая клочья шипящей пены, еще одна волна, поменьше.

Скотта и ребенка бросает и вращает, словно щепки. Скотту чудом удается не разжать руки. Легкие его молят о пощаде, соленая вода отчаянно щиплет глаза. Мальчик уже перестал барахтаться в его объятиях. Вокруг них – непроницаемая чернота. Скотт начинает выдыхать воздух из легких и чувствует, как его пузырьки, устремляясь вверх, щекочут его щеки и подбородок. Делая резкие движения ногами, он устремляется к поверхности.

Вынырнув, он отчаянно кашляет, чувствуя, что наглотался воды. Ребенок в его руках обмяк и не двигается, голова его лежит на плече Скотта. Повернув его спиной к себе, Скотт, выбиваясь из сил, начинает ритмично сжимать и разжимать руки на детской груди. Наконец мальчик тоже начинает кашлять.

Подушка авиационного сиденья исчезла, утопленная или отнесенная далеко в сторону. Скотт обнимает ребенка здоровой правой рукой, чувствуя, что сам он замерз и выбился из сил.

– Это был очень большой плохой парень, – с трудом произносит мальчик, лязгая зубами от холода.

Смысл сказанного не сразу доходит до Скотта. Ну да, конечно, он ведь сам говорил ребенку, что волны – это плохие парни, а они с ним – герои.

«Какой храбрый парнишка», – удивляется Скотт.

– Я бы сейчас, пожалуй, не отказался от чизбургера, – произносит он. – А ты?

– Я бы съел кусок пирога, – отзывается мальчик после небольшой паузы.

– С чем?

– С чем угодно.

Скотт смеется. Ему не верится, что они еще живы. Он чувствует головокружение и сразу за этим – прилив энергии. Второй раз за ночь Скотт оказался лицом к лицу со смертью и ускользнул из ее лап. Он смотрит на небо, пытаясь снова отыскать Полярную звезду.

– Нам еще далеко плыть? – спрашивает мальчик.

– Не очень, – отвечает Бэрроуз, хотя от берега их могут отделять многие мили.

– Я замерз, – жалуется ребенок, стуча зубами.

– И я тоже. – Скотт крепче прижимает его к себе. – Держись, ладно?

Он подныривает под мальчика. Тот обнимает его сзади за шею, и Скотт слышит его сопение.

– Мы должны доплыть, – говорит Бэрроуз скорее себе, чем своему невольному спутнику.

Еще раз посмотрев на него, Скотт снова начинает грести. Теперь он продвигается вперед на боку, делая ножницеобразные движения ногами. Этот импровизированный стиль плавания весьма неудобен, Скотту никак не удается поймать ритм. И он, и мальчик дрожат от холода. Температура их тел с каждой минутой снижается. Пройдет еще какое-то время, и замедлятся дыхание и пульс. Чтобы функционировать, человеческому телу нужно тепло. Без него жизненно важные органы начинают отказывать.

«Не сдавайся.

Никогда не сдавайся».

Скотт, напрягая все силы, продолжает плыть. Ему трудно держаться на воде из-за того, что тащит на себе мальчика, но он упрямо двигает немеющими ногами. Луна освещает простирающееся вокруг бескрайнее водное пространство, покрытое белыми гребнями волн.

Скотт чувствует, что кожа на ногах в тех местах, где они во время гребков соприкасаются друг с другом, начинает саднить. Очевидно, там возникли потертости, и соленая вода безжалостно разъедает их. Губы его высохли и потрескались. В небе летают чайки, время от времени издавая пронзительные крики. Скотту кажется, что птицы насмехаются и, словно стервятники, с нетерпением ждут, когда они с мальчиком перестанут сопротивляться неизбежному. По его ощущениям, пребывание в воде длится уже много часов.

– Земля, – неожиданно произносит ребенок.

Сначала Скотту кажется, что это сон или слуховая галлюцинация. Но мальчик, подняв руку, указывает куда-то и повторяет:

– Земля.

Скотт по-прежнему не может поверить в услышанное, но все же приподнимается в воде и смотрит в ту сторону, куда показал ребенок. Позади них начинается восход, и солнце окрашивает небо первыми розовыми лучами. Сначала Скотт думает, что темная полоса, простирающаяся перед ними, – не что иное, как низко нависшие над горизонтом тучи. Но затем понимает, что это действительно земля. Целые мили земной тверди – с пляжами, городами, домами и улицами.

Значит, они с мальчиком спасены.

Скотт старается сдержать рвущееся наружу ликование. Им еще предстоит проплыть примерно милю, преодолев течение и прибой, а это нелегкая задача. Ноги его дрожат от напряжения, левая рука совсем онемела. И тем не менее все его существо наполняет бурная, пьянящая радость.

Он сделал это. Он спас их.

Это настоящее чудо.

Примерно час спустя немолодой седеющий мужчина, пошатываясь, выходит на берег, держа на руках четырехлетнего мальчика, и вместе с ним падает на песок. Солнце уже взошло. В голубом небе безмятежно плывут тонкие, словно кисея, белоснежные облака. Температура воздуха около 25 градусов. Над линией прибоя вьются чайки. Мужчина, тяжело дыша, лежит совершенно неподвижно. Теперь, доплыв до берега, он полностью выбился из сил и больше не в состоянии сдвинуться ни на сантиметр.

Прильнувший к его груди мальчик тихонько плачет.

– Все в порядке, – говорит Скотт. – Мы уже в безопасности. Теперь с нами все будет хорошо.

Неподалеку от них находится павильон местной спасательной службы. Он явно пустует. На вывеске с задней стороны строения написано: «Государственный пляж Монтока».

Штат Нью-Йорк. Он доплыл до штата Нью-Йорк.

Скотт улыбается, и эта улыбка полна мальчишеской гордости.

«Черт побери, – думает он. – День будет чудесный».

Какой-то рыбак, глаза которого косят в разные стороны, подвозит их до больницы. Все трое – водитель и оба пассажира – теснятся на потертом сиденье старенького пикапа, скрипящего изношенными амортизаторами. Скотт и мальчик по-прежнему в одном белье, без обуви. У них нет ни денег, ни документов. Оба страшно замерзли. Они почти восемь часов пробыли в воде температурой около шестнадцати градусов. Переохлаждение сделало их вялыми и молчаливыми.

Зато рыбак без умолку болтает по-испански, рассказывая пассажирам что-то об Иисусе Христе. Приемник в машине включен, но из динамика в основном доносится шум помех. Сквозь дыру в проржавевшем полу пикапа в салон со свистом врываются потоки воздуха. Скотт, пытаясь хоть немного согреть мальчика, здоровой рукой растирает ему плечи и спину. Там, на пляже, Скотт на ломаном испанском сказал рыбаку, что это его сын. Это было легче сделать, чем объяснить, как обстоит дело в действительности.

Левой рукой Скотт теперь не в состоянии даже шевельнуть. Всякий раз, когда пикап подпрыгивает на очередном ухабе или проваливается в яму, все его тело пронзает острая, как нож, боль, от которой он время от времени ощущает приступы головокружения и тошноты.

«С тобой все в порядке, – снова и снова мысленно повторяет он. – Ты сделал это». Однако в глубине души Скотт все еще не может поверить, что им с мальчиком удалось спастись.

– Спасибо, – едва слышно произносит он, когда пикап, поднявшись по пандусу, останавливается у
Страница 10 из 25

приемного покоя Монтокской больницы. Открыв дверь здоровым плечом, он выбирается из машины, чувствуя, что настолько устал, что едва может стоять на ногах. Утренний туман уже исчез, и Скотт с наслаждением подставляет солнечным лучам спину и плечи. Он помогает мальчику спрыгнуть из кабины на асфальт. Вместе они с трудом ковыляют ко входу в больницу.

В приемном покое почти пусто. В углу сидит мужчина средних лет, прижимая к голове пакет со льдом, и с его запястья на покрытый линолеумом пол стекают струйки воды. В другом конце помещения устроилась пожилая супружеская пара. Старики держатся за руки. Женщина время от времени кашляет в скомканный бумажный платок.

В помещении регистратуры, отделенном от приемного покоя стеклом, сидит медсестра. Скотт, прихрамывая, подходит к ней. Мальчик следует за ним.

– Привет, – говорит Скотт.

Сестра окидывает его быстрым взглядом. Судя по надписи на значке, приколотом к ее халату, ее зовут Мелани. Скотт пытается представить, как выглядит со стороны, и понимает, что вид у него по меньшей мере странный.

– Мы попали в авиакатастрофу, – говорит он.

Произнесенные вслух, эти слова звучат дико и неправдоподобно. Медсестра слегка прищуривается.

– Простите, что вы сказали?

– Мы были на борту частного самолета, вылетевшего с Мартас-Вайнъярд. Самолет упал в море и разбился. Думаю, у нас переохлаждение, и еще я не могу двигать левой рукой. Возможно, у меня сломана ключица.

Медсестра все еще не в состоянии осознать смысл слов Скотта.

– Вы имеете в виду, что самолет потерпел катастрофу над морем, то есть рухнул в воду?

– Да. Потом мы долго плыли. Думаю, я проплыл миль десять или пятнадцать. Нам удалось выбраться на берег примерно час назад. Какой-то рыбак привез нас сюда.

Скотт закрывает глаза, чувствуя, что у него снова начинает кружиться голова.

– Послушайте, – говорит он после паузы, – может, нам все-таки окажут какую-нибудь помощь? По крайней мере, мальчику. Ему всего четыре года.

Медсестра переводит взгляд на мокрого, дрожащего ребенка.

– Это ваш сын?

– Если я скажу «да», вы позовете врача?

– А вот грубить совершенно ни к чему, – фыркает сестра.

Скотт стискивает зубы, и на щеках у него вспухают желваки.

– А по-моему, это как раз очень даже уместно. Повторяю, мы попали в авиакатастрофу. Может, вы все-таки позовете какого-нибудь чертова врача?

Медсестра с нерешительным видом встает со стула.

Скотт бросает взгляд на подвешенный к потолку телевизор. Звук выключен, но на экране отчетливо видны катера спасателей, прочесывающие океан квадрат за квадратом. В углу Скотт видит баннер с надписью: «Над океаном пропало частное воздушное судно».

– Поглядите вон туда, – предлагает он и указывает пальцем на телевизор. – Может, теперь вы нам поверите?

Медсестра смотрит на экран, на котором в этот момент появляются плавающие на поверхности океана обломки, и разом меняется в лице. С этого момента она начинает вести себя совсем по-другому. Все выглядит так, словно перед этим Скотт, собравшийся пересечь границу, долго и безуспешно шарил по карманам в поисках паспорта, а затем нашел документ и предъявил его сотруднику миграционной службы.

Медсестра нажимает кнопку интеркома.

– Оранжевый код, – произносит она в микрофон. – Все свободные врачи нужны мне в приемном покое. Немедленно.

Скотт чувствует нестерпимое жжение на коже в тех местах, где ее разъела морская соль. Его организм обезвожен, ему явно недостает калия. Состояние Скотта похоже на состояние марафонца после пробега.

– Пожалуй, одного доктора будет достаточно, – с трудом говорит он и мешком оседает на пол. Вытянувшись на линолеумном покрытии, он снизу смотрит на мальчика. Лицо ребенка серьезно, вид у него встревоженный. Скотт пытается выдавить из себя ободряющую улыбку, но он так устал, что не удается даже растянуть губы.

В следующее мгновение их окружает группа людей в халатах. Скотт чувствует, как его поднимают с пола и кладут на носилки. Ладонь мальчика выскальзывает из его пальцев.

– Нет! – кричит мальчик и бьется в руках одного из докторов. Врач пытается объяснить ребенку, что ничего плохого ни с ним, ни с его спутником больше не случится, но это не помогает. Скотт, напрягая все силы, принимает сидячее положение.

– Эй, приятель, – зовет он. Ему приходится произнести эти слова несколько раз, с каждым разом все громче и громче. Наконец мальчик, услышав их, смотрит в его сторону. – Не волнуйся, все в порядке. Я здесь.

Скотт сползает с носилок. Ноги у него совершенно ватные, так что стоять очень трудно.

– Сэр, – обращается к нему одна из медсестер, – вам нужно лечь.

– Я в порядке, – заверяет Скотт. – Помогите ребенку. – Затем снова обращается к мальчику: – Я здесь, я никуда не уйду.

Ребенок какое-то время смотрит на Скотта. Сейчас, при свете дня, хорошо видно, что глаза у него удивительно яркого голубого цвета. Проходит несколько секунд, и мальчик кивает в ответ. Скотт поворачивается к врачу.

– Думаю, будет лучше, если вы все сделаете побыстрее, – поторапливает он. – Надеюсь, вас это не очень затруднит.

Доктор соглашается. Он молод, и по его глазам видно, что это умный и добрый человек с неплохим чувством юмора.

– Ладно, – говорит он. – Но я собираюсь посадить вас в инвалидное кресло.

Скотт молча кивает. Одна из сиделок подкатывает кресло, и он буквально падает в него.

– Вы отец мальчика? – спрашивает сиделка, толкая кресло перед собой по коридору в сторону смотрового кабинета.

– Нет, – отвечает Скотт. – Мы познакомились совсем недавно.

В кабинете доктор быстро, но внимательно осматривает мальчика, проверяя, нет ли переломов, и светит фонариком в его глаза, прося следить за движениями своего пальца.

– Нам нужно поставить ему капельницу, – сообщает врач Скотту. – Организм ребенка сильно обезвожен.

– Эй, приятель, – обращается Скотт к мальчику. – Доктор должен воткнуть тебе в руку иголку. Надеюсь, ты не возражаешь? Нужно закачать в тебя немного жидкости и витаминов.

– Никаких иголок, – отказывается ребенок, и Скотт видит в его глазах страх.

– Иголки я и сам не люблю, – доверительно говорит Скотт. – Вот что, давай сделаем так. Пусть мне тоже поставят капельницу, как и тебе. Ну, что скажешь?

Мальчик некоторое время раздумывает и в конце концов кивает. Предложение кажется ему справедливым.

– Вот и хорошо. Я буду держать тебя за руку. А на иголку ты не смотри, ладно? – Скотт поворачивается к доктору. – Вы можете заняться нами одновременно?

Доктор соглашается и отдает необходимые распоряжения. Медсестры вешают прозрачные мешки с физраствором на металлические штативы и готовят иглы.

– А теперь смотри на меня, – велит Скотт, когда наступает самый страшный для ребенка момент.

Голубые глаза мальчика становятся огромными, словно чайные блюдца. Когда игла входит в его вену, он морщится. Губы его слегка вздрагивают, но он не плачет.

– Ты герой, – ободряюще улыбается Скотт. – Ты настоящий герой, парень.

Скотт чувствует, как с каждой каплей жидкости, поступающей в его организм из укрепленного на штативе пакета, он оживает. Ощущение, что вот-вот потеряет сознание, быстро проходит.

– Я собираюсь ввести вам обоим легкий седативный препарат, – сообщает врач. – Вы
Страница 11 из 25

долгое время находились в стрессовой ситуации. Будет неплохо, если вы оба немного успокоитесь.

– Я в полном порядке, – заверяет доктора Скотт. – Займитесь в первую очередь ребенком.

Врач не видит смысла спорить с ним. Сестра вводит иглу в эластичную трубку капельницы мальчика.

– Тебе надо немного отдохнуть, – говорит ему Скотт. Я буду здесь, рядом. Разве что выйду куда-нибудь на минутку, но сразу же вернусь. Договорились?

Мальчик в очередной раз кивает. Скотт гладит его по голове. Он вспоминает, как в девятилетнем возрасте упал с дерева и сломал ногу. В больнице он держался молодцом, но, когда в палату вошел его отец, Скотт позорно разревелся. Что же касается спасенного им мальчика, то его родители почти наверняка погибли. Это означало, что они не придут навестить сына, а следовательно, у него не будет возможности расслабиться и дать волю слезам.

– Вот и хорошо, – пробормотал Скотт, увидев, что глаза мальчика понемногу закрываются. – Ты просто молодчина.

После того как ребенок заснул, Скотта в инвалидном кресле отвозят в другой смотровой кабинет. Там его кладут на носилки. Он совсем не может двигать левой рукой. Плечевой сустав словно заклинило.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает врач. На вид ему лет тридцать восемь. Кожу в уголках глаз прорезают лучики мелких морщинок – так бывает у людей, которые много улыбаются.

– Знаете, – отвечает Скотт, – мне кажется, что все вокруг начинает вращаться.

Доктор быстро проводит поверхностный осмотр, проверяя, есть ли на теле пациента раны или гематомы.

– Вы в самом деле плыли всю ночь в полной темноте?

Скотт кивает.

– Вы вообще что-нибудь помните?

– Немногое.

Доктор светит фонариком ему в глаза.

– Головой обо что-нибудь ударялись?

– Не помню. Наверное. Видите ли, самолет упал в воду…

Свет фонарика на секунду ослепляет Скотта. Доктор удовлетворенно хмыкает.

– Ну, ваши глазные рефлексы в порядке. Полагаю, сотрясения мозга у вас нет.

– Мне кажется, я не смог бы плыть всю ночь с сотрясением мозга.

– Пожалуй, вы правы, – соглашается врач, немного подумав.

Теперь, когда ему снова тепло, а в обезвоженный организм поступает жидкость, Скотт вспоминает о существовании остального мира. О том, что на свете есть разные страны и народы, миллионы людей продолжают жить своей обыденной жизнью, есть телевидение и Интернет. Он думает о том, что его трехлапый пес, оставленный на попечение соседа, мог никогда больше не увидеть своего хозяина, который часто подкармливал его под столом кусочками мяса в дополнение к обычному рациону. Почувствовав, как его глаза наполняются слезами, Скотт встряхивает головой.

– Что говорят в новостях? – интересуется он.

– Немного. Что самолет взлетел вчера примерно в десять вечера. Служба авиаконтроля видела его на экранах своих радаров около пятнадцати минут, а потом он исчез. Сигнал бедствия борт не подавал. Была надежда, что произошел отказ радиосвязи, а самолет совершил где-нибудь вынужденную посадку. Но потом с какой-то рыбацкой лодки на воде заметили обломок крыла.

На какое-то время Скотт снова мысленно оказывается в чернильной темноте океана, освещаемой оранжевыми отблесками пламени.

– А есть… другие выжившие? – спрашивает он.

Доктор отрицательно качает головой. Он полностью поглощен осмотром плеча Скотта.

– Вот так больно? – Он осторожно приподнимает руку пациента.

В тело Скотта словно вонзается раскаленный нож. Он невольно издает громкий вопль.

– Нужно сделать рентгеновский снимок и томографию, – говорит врач, обращаясь к медсестре. – Я хочу убедиться, что нет внутреннего кровотечения.

Затем он кладет руку на предплечье Скотта.

– Вы спасли мальчику жизнь, – восхищенно объявляет доктор. – Вы ведь это знаете, верно?

Скотт снова чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. В течение нескольких долгих секунд он не в состоянии произнести ни слова.

– Я собираюсь позвонить в полицию, – говорит доктор. – Сообщу им, что вы здесь. Если вам будет что-нибудь нужно, скажите об этом сестре. Я скоро вернусь и проверю, как у вас дела.

Скотт кивает:

– Спасибо.

Доктор некоторое время молча смотрит на него, а потом потрясенно качает головой.

– Черт побери, – произносит он себе под нос и, улыбаясь, выходит из кабинета.

В течение всего следующего часа у Скотта берут всевозможные анализы. Он согревается, температура его тела возвращается к нормальной. В качестве болеутоляющего средства ему дают таблетку викодина. Приняв ее, он погружается в сладкое полузабытье. Выясняется, что плечо у него вывихнуто, но кости целы. Боль, которую ему причиняет хирург, вправляя сустав, просто чудовищна. Но сразу же после этого Скотт мгновенно ощущает такое облегчение, что некоторое время даже не может поверить в столь быстрое окончание своих мучений.

По настоянию Скотта его отвозят в палату к мальчику. Обычно детей держат в отдельном крыле больницы, но в данном случае персонал решает сделать исключение из общего правила. Когда Скотта в инвалидном кресле вкатывают в палату, ребенок не спит. Он ест желе из пластикового стаканчика.

– Как дела? – интересуется Скотт.

– Круто, – отвечает мальчик и хмурится.

Кровать Скотта стоит у окна. Он с наслаждением ложится на грубые больничные простыни. На другой стороне улицы он видит дома и деревья. По дороге едут машины, и на их ветровых стеклах сверкают солнечные блики. По велосипедной дорожке навстречу движению бежит трусцой какая-то женщина. Неподалеку в небольшом дворике мужчина в голубой бейсболке ухаживает за газоном.

Это кажется невероятным, но жизнь продолжается, словно ничего не случилось.

– Ты хоть поспал немного? – обращается Скотт к мальчику.

Тот неопределенно пожимает плечами и спрашивает:

– А мама еще не приехала?

– Нет, – отвечает Скотт, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. – Работники больницы позвонили твоей тете – у тебя вроде бы есть дядя и тетя, которые живут в Коннектикуте. Они уже едут сюда.

– Тетя Элли, – говорит мальчик и улыбается.

– Она тебе нравится?

– Она смешная.

– Смешная – это хорошо, – задумчиво произносит Скотт и прищуривается. – Вот что, я немного посплю, если ты не против.

Впрочем, если мальчик и высказал на этот счет какие-то возражения, Скотт бы их не услышал – он засыпает прежде, чем ребенок успевает ответить.

Он спит крепко и без сновидений, а когда просыпается, мальчика в палате нет. Скотт чувствует приступ паники. Он уже спускает ноги с кровати, когда дверь ванной открывается, и оттуда выходит мальчик, катя перед собой штатив с капельницей.

– Мне надо было в туалет, – поясняет он.

В палате появляется медсестра, чтобы померить Скотту давление. Кроме того, она приносит мальчику игрушку – набитого чем-то мягким коричневого медведя, держащего в лапах красное сердце. Мальчик, издав счастливый возглас, протягивает к медведю руки и тут же принимается с ним играть.

– Ох уж эти дети, – говорит медсестра и качает головой.

Скотт понимающе кивает. Теперь, когда он немного поспал, у него возникает желание побольше узнать об авиакатастрофе. Он интересуется у медсестры, можно ли ему встать. Она отвечает утвердительно, но просит его далеко не отлучаться.

– Я сейчас вернусь, приятель,
Страница 12 из 25

ладно? – обращается Скотт к мальчику.

Тот кивает, продолжая вертеть в руках медведя.

Скотт набрасывает поверх больничного халата еще какое-то хлопчатобумажное одеяние, напоминающее мантию, и, прихватив штатив с укрепленной на нем капельницей, выходит в коридор. Вскоре он оказывается в комнате отдыха, где нет ни души. В небольшом помещении есть телевизор, перед которым стоит диван и расставленные рядами раскладные стулья. Скотт опускается на диван и, найдя новостной канал, прибавляет звук.

– …самолет марки «Лир» был сделан в Канзасе. На борту находились Дэвид Уайтхед – президент Эй-эл-си ньюс и члены его семьи. Подтверждено также наличие в списке пассажиров Бена Киплинга и его супруги Сары. Киплинг был старшим партнером в корпорации «Уайатт Хэтоуэй», которая является одним из финансовых гигантов Уолл-стрит. Предполагается, что самолет упал в Атлантический океан неподалеку от побережья штата Нью-Йорк вскоре после десяти часов вечера.

На экране возникают кадры видеозаписи, сделанной с вертолета. Скотт видит свинцово-серую, изрытую волнами поверхность океана. На воде покачиваются катера спасателей, а также лодки любителей морских прогулок, с интересом разглядывающих участников поисковой операции. Скотт думает о том, что обломки и другие следы авиакатастрофы давно унесло течением на десятки, а может, и сотни миль от места падения самолета. И еще в его сознании невольно возникает мысль, что еще совсем недавно он сам был там, в холодной воде – крохотная песчинка в бескрайних враждебных водах.

– Согласно поступающей информации, – продолжает диктор, – Бен Киплинг мог быть фигурантом расследования, проводимого Комиссией по ценным бумагам и биржам. По некоторым данным, ему собирались предъявить обвинения. Что именно было предметом расследования, пока неясно. Мы следим за развитием событий. Оставайтесь с нами.

На экране появляется фото Бена Киплинга, сделанное, судя по всему, несколько лет назад. Скотт осознает, что обо всех находившихся на борту самолета, кроме него самого и мальчика, теперь можно говорить только в прошедшем времени. От этой мысли по его спине бегут мурашки, а тонкие волоски сзади на шее встают дыбом. В это время кто-то стучит в дверь комнаты отдыха и открывает ее. Скотт видит в коридоре группу людей в костюмах.

– Мистер Бэрроуз? – спрашивает стоящий на пороге чернокожий седовласый мужчина лет шестидесяти на вид. – Я Гэс Франклин из Национального управления безопасности перевозок.

Скотт инстинктивно пытается встать, но гость жестом останавливает его:

– Нет-нет, пожалуйста, не надо. Вам столько довелось перенести.

Скотт снова опускается на диван и укрывает халатом ноги.

– Я просто… смотрел телевизор, – говорит он. – Репортаж про спасательную операцию. Или поисково-спасательную? Не знаю, как это называется. Честно говоря, я все еще в шоке.

– Разумеется, – Гэс Франклин обводит взглядом помещение. – Думаю, здесь поместятся человека четыре, не больше, – обращается он к своим спутникам, продолжающим толпиться в коридоре. – В противном случае тут станет слишком тесно.

Прибывшие проводят короткое совещание и решают, что в комнате отдыха останутся пятеро из них. Гэс присаживается на диван рядом со Скоттом. Женщина в очках, с волосами, стянутыми в конский хвост, встает слева от телевизора. Рядом с ней располагается бородатый мужчина в дешевом костюме, недавно посетивший парикмахерскую, где можно подстричься за восемь долларов. Ясно, что эти двое – мелкая сошка. Еще двое мужчин остаются в дверях – крупные, с военной стрижкой, в дорогих костюмах, они смотрятся весьма внушительно.

– Как я уже сказал, я представляю Национальное управление безопасности перевозок, – снова вступает Гэс. – Лесли из Федерального агентства гражданской авиации, Фрэнк – из компании «Лир-джет». Там, в дверях – специальный агент ФБР О’Брайен и Роджер Хекс из комиссии по ценным бумагам и биржам.

– По ценным бумагам и биржам, – повторяет Скотт. – Я только что слышал это название по телевизору.

Хекс никак не реагирует на его слова и молча жует жевательную резинку.

– Если вы не против, мистер Бэрроуз, – говорит Гэс, – мы бы хотели задать вам несколько вопросов насчет этого злополучного полета. Нам важно знать, кто находился на борту и при каких обстоятельствах произошла авиакатастрофа.

– Если только это была авиакатастрофа, – вставляет О’Брайен. – А не террористический акт.

Гэс не обращает на эту реплику никакого внимания.

– Вот что мне известно на данный момент, – говорит он. – До сих пор других выживших не обнаружено. Ни одно тело не найдено. На поверхности воды в двадцати девяти милях от побережья Лонг-Айленда удалось найти несколько обломков фюзеляжа. Сейчас их осматривают.

Гэс, положив руки на колени, наклоняется вперед.

– Вам здорово досталось. И, если вы хотите прервать нашу беседу, вам достаточно только сказать об этом.

– За мальчиком вроде бы уже выехали его дядя и тетя из Коннектикута, – замечает Скотт. – Вы не знаете, когда они прибудут сюда?

Гэс бросает взгляд на О’Брайена. Тот молча разворачивается и выходит в коридор.

– Мы сейчас это выясним. – Гэс достает из портфеля папку. – Итак, первое, что я должен сделать, – установить, сколько людей находилось на борту.

– А разве у вас нет плана полета и списка пассажиров? – удивляется Скотт.

– Планы полетов частные авиакомпании представляют, но их списки пассажиров зачастую неточны.

Гэс вынимает из папки какие-то бумаги и начинает их просматривать.

– Если не ошибаюсь, ваше имя Скотт Бэрроуз? – уточняет он.

– Да.

– Вы не могли бы сообщить мне номер вашей страховки?

Скотт на память называет комбинацию цифр. Гэс записывает ее.

– Спасибо. Это нам поможет. В трех ближайших штатах проживает шестнадцать человек по имени Скотт Бэрроуз. Теперь мы знаем, с кем из них мы имеем дело.

Гэс улыбается, стараясь разрядить атмосферу. Скотт пытается ответить тем же, но не очень успешно.

– Пока нам удалось выяснить, что экипаж самолета состоял из трех человек – командира, второго пилота и стюардессы. Если я назову их имена, вы их узнаете?

Скотт отрицательно качает головой. Гэс делает в бумагах какую-то пометку.

– Еще мы знаем, – продолжает он, – что места в самолете заказал для себя и членов своей семьи Дэвид Уайтхед. Все они – он сам, его жена Мэгги и двое его детей, Рэйчел и Джей-Джей, были на борту.

Скотт вспоминает улыбку, которая расцвела на лице Мэгги, когда он вошел в салон самолета. В ней таилось столько тепла, столько дружелюбия! А ведь они были едва знакомы и всего несколько раз разговаривали – о ее детях, о его работе. Обычные, ничего не значащие разговоры. И вот теперь ее нет в живых. Она погибла, ее тело лежит где-то на дне Атлантики. При этой мысли Скотт чувствует, как к горлу подкатывает тошнота.

– И наконец, – продолжает Гэс, – помимо вас, по нашим данным, на борту находились Бен Киплинг и его жена Сара. Вы можете это подтвердить?

– Да, – отвечает Скотт. – Я познакомился с ними, когда сел в самолет.

– Опишите мне мистера Киплинга, пожалуйста, – говорит Хекс, сотрудник комиссии по ценным бумагам и биржам.

– Рост около ста восьмидесяти. Седые волосы. И еще, знаете, у него очень выпуклые
Страница 13 из 25

надбровные дуги. Это я помню точно. Как и то, что его жена все время болтала.

Хекс смотрит на О’Брайена и кивает.

– И еще одно – чтобы внести полную ясность, – говорит Гэс. – Каким образом на борту оказались вы?

Скотт по очереди переводит взгляд с одного собеседника на другого. Видимо, они проводят расследование и потому хотят установить все факты. В конце концов, произошла авиакатастрофа. Что стало ее причиной? Отказ техники? Ошибка пилота? Кто виноват в случившемся? На ком лежит ответственность за произошедшее?

– Видите ли, я… – начинает Скотт и на некоторое время умолкает. – Я познакомился с Мэгги, то есть миссис Уайтхед, несколько недель назад. Совершенно случайно. На фермерском рынке. Я ходил туда каждый день выпить кофе и поесть пирожков с луком. Она тоже бывала там – чаще всего с детьми, иногда одна. И как-то раз мы с ней заговорили.

– Вы с ней спали? – спрашивает О’Брайен.

После паузы Скотт отвечает:

– Нет. Но вообще-то это к делу не относится.

– Позвольте нам решать, что относится к делу, а что нет, – рычит О’Брайен.

– Пусть так, – соглашается Скотт. – Тогда, может, вы объясните мне, какое отношение имеет личная жизнь пассажира самолета, попавшего в авиакатастрофу, к вашему – не знаю, как это лучше назвать – расследованию?

Гэс качает головой, давая понять своим спутникам, что с каждой потраченной напрасно секундой они уходят в сторону от решения основной задачи. А она состоит в том, чтобы установить истинную картину происшествия.

– Давайте вернемся к делу, – предлагает он.

Скотт еще некоторое время молча сверлит взглядом О’Брайена, после чего продолжает:

– Потом как-то еще раз случайно я наткнулся на Мэгги – это было в воскресенье утром. Я сказал ей, что мне нужно на неделю съездить в Нью-Йорк. И она предложила полететь с ними.

– А зачем вам нужно было в Нью-Йорк?

– Я художник. Большую часть времени живу на Мартас-Вайнъярд. Но мне необходимо было встретиться с моим агентом и провести переговоры с несколькими галереями об организации выставки. Я планировал отправиться на материк на пароме. Но Мэгги пригласила меня полететь частным самолетом. Все это было как-то… В общем, я чуть не отказался.

– Но в конце концов все же полетели.

Скотт кивает:

– Я решился в самый последний момент. Собирался впопыхах. Когда я взбежал по трапу, они уже закрывали дверь.

– Мальчику повезло, что вы все же успели на рейс, – заметила Лесли из Федерального агентства гражданской авиации.

Скотт на некоторое время задумывается. Было ли это везением? Можно ли считать, что человеку, пережившему такую трагедию, повезло?

– Вам не показалось, что мистер Киплинг был чем-то возбужден? – вмешивается в разговор Хекс, в голосе которого явственно слышны нотки нетерпения. Он проводит собственное расследование, и сам Скотт не представляет для него никакого интереса.

Гэс раздраженно дергает головой.

– Давайте не будем нарушать установленного порядка. Главный здесь я, – говорит он и снова устремляет взгляд на Скотта. – В журнале записей аэропорта говорится, что самолет взлетел в десять часов шесть минут вечера.

– Это похоже на правду, – кивает Скотт. – Правда, на телефон я в тот момент не смотрел.

– Вы можете описать, как проходил взлет?

– Он показался мне очень… мягким. Понимаете, это был первый в моей жизни полет на частном самолете. – Скотт смотрит на Фрэнка, представителя компании «Лир-джет». – Все было очень хорошо. Если, конечно, не считать катастрофы.

Заметно, что от этих слов Фрэнк почувствовал себя не в своей тарелке.

– Вы не отметили ничего необычного? – спрашивает Гэс. – Каких-нибудь странных звуков, толчков, вибрации?

Скотт задумывается. Все произошло слишком быстро. Он еще не успел пристегнуть ремень, а самолет уже начал выруливать на взлет. Потом к нему обратилась Сара Киплинг – она расспрашивала его про работу и про то, как он познакомился с Мэгги. Сидящая неподалеку девочка возилась со своим айпэдом – то ли слушала музыку, то ли играла в какую-то игру. Мальчик спал. А Киплинг… Что делал Бен Киплинг?

– Нет, я так не думаю, – отвечает Скотт на вопрос Гэса. – Я помню, что меня поразила мощь двигателя, когда мы разгонялись. Самолет – это прежде всего мощь. Потом мы оторвались от земли и начали набирать высоту. Большинство шторок на окнах были закрыты. В салоне было светло. По телевизору показывали какой-то бейсбольный матч.

– Вчера вечером играл Бостон, – вставляет О’Брайен.

– Дворкин, – бурчит Фрэнк, и двое федералов, стоящие в дверях, улыбаются.

– Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение, но я также помню, что в салоне играла музыка. Кажется, это был джаз. Синатра или что-то в этом роде, – добавляет Скотт.

– И все же в какой-то момент должно было случиться что-то необычное, – заявляет Гэс.

– Верно. Мы упали в океан, – говорит Скотт.

Гэс кивает.

– Как именно это произошло? – спрашивает он.

– Видите ли, я толком ничего не помню. Мне показалось, что самолет стал менять курс, довольно резко, и я…

– Не торопитесь, вспомните все, – ободряюще произносит Гэс.

Скотт надолго задумывается. В его голове всплывают образы – зрительные и слуховые. Вот самолет отделяется от взлетно-посадочной полосы. Стюардесса предлагает ему выпивку. Потом страшные мгновения падения – вращение, ощущение тошноты, скрежет металла, полная потеря ориентации. Воспоминания Скотта похожи на киноленту, разрезанную на фрагменты, склеенную как попало и запущенную с конца. По идее, мозг человека должен быть способен разобраться в этом месиве и превратить его в более-менее связную картину. Но что делать, если это не получается? Когда трудно понять, где правда, а где плод воображения? Если случившееся просто невозможно изложить в логической последовательности?

– Мне кажется, был какой-то удар. Или удары, – говорит Скотт. – Или сильный толчок. Что-то в этом роде.

– Может быть, взрыв? – с надеждой спрашивает представитель компании «Лир-джет».

– Нет. В смысле, это, как мне кажется, было не похоже на взрыв. Больше походило на стук. И после этого самолет начал падать.

Гэс собирается задать еще какой-то вопрос, но передумывает.

В памяти Скотта возникает крик. Это не выражение осознанного ужаса, а первый ответ человека на опасность, возникшую неожиданно. Подобный внезапный крик стоит в одном ряду с такими рефлекторными реакциями, как холодный пот, мгновенно выступающий из пор, и сжатие сфинктера. Мозг, который большую часть времени пребывает в сонном, полузаторможенном состоянии, начинает работать с лихорадочной быстротой, когда речь идет о жизни и смерти. В такие моменты человеком руководят животные инстинкты.

Внезапно Скотт осознает, что крик, который восстановила его память, издал он сам. Вскоре после этого наступила темнота.

Он бледнеет. Гэс наклоняется к нему.

– Вам нужен перерыв?

Скотт шумно выдыхает.

– Нет. Все в порядке.

Гэс просит одного из помощников принести Скотту содовой из автомата и в ожидании его возвращения излагает факты, которые уже удалось установить.

– Согласно данным радаров, – говорит он, – самолет находился в воздухе пятнадцать минут и сорок одну секунду. Набирая высоту, он добрался до отметки четыре тысячи сто метров, а затем начал резко
Страница 14 из 25

снижаться.

Скотт чувствует, как по его спине стекают капли пота.

– Я помню, что вокруг по салону летали вещи, среди них успел разглядеть мою сумку. Она плыла по воздуху, и я еще подумал, что это похоже на какой-то фокус. А потом, когда я протянул к ней руку, сумка вдруг куда-то исчезла. Нас все время вращало, и я, кажется, ударился обо что-то головой.

– Вы можете сказать, что произошло дальше? – спрашивает Лесли из Федерального агентства гражданской авиации. – Самолет развалился на части в воздухе? Или пилоту удалось совершить посадку на воду?

Скотт снова напрягает память, но затем отрицательно качает головой.

Гэс кивает:

– Ладно, давайте на этом закончим.

– Погодите, – возражает О’Брайен. – У меня еще есть вопросы.

– Зададите их позже, – говорит Гэс, вставая. – Думаю, сейчас мистеру Бэрроузу надо отдохнуть.

Скотт снова пытается встать, но ему это не удается – у него дрожат ноги.

– Поспите, – советует Гэс, протягивая ему руку. – Когда мы направлялись сюда, я видел, как у здания припарковались два фургона с телевизионщиками. Похоже, СМИ поднимут вокруг этой истории настоящее информационное торнадо и вы окажетесь в самом его центре.

– Что вы хотите этим сказать? – Скотт с недоумением смотрит на Гэса.

– Мы сделаем все, чтобы сохранить ваше имя в тайне, – поясняет Гэс. – Вас не было в списке пассажиров, и это облегчает нашу задачу. Но журналисты наверняка захотят выяснить, каким образом мальчику удалось добраться до берега. Они быстро поймут, что кто-то ему в этом помог, а точнее, спас его. Эта авиакатастрофа может стать очень горячей историей. Так что вы теперь герой, мистер Бэрроуз. Плюс к этому, отец мальчика, Дэвид Уайтхед, был большой шишкой. А тут еще и Киплинг… В общем, есть много деталей, которые в глазах газетчиков делают этот случай настоящей бомбой.

Гэс крепко пожимает Скотту руку.

– Вы чертовски хороший пловец, мистер Бэрроуз.

Скотт молчит. Гэс выпроваживает из палаты всех, кто пришел вместе с ним.

Когда визитеры уходят, Скотт все же поднимается на ноги и, пошатываясь, делает несколько шагов. Его левую руку поддерживает мягкий ортез из полиуретана. В комнате неправдоподобно тихо. Скотт делает глубокий вдох и с шумом выдыхает. Он жив, хотя мог погибнуть. Вчера в это же время он, расположившись у себя на заднем крыльце, завтракал салатом с яйцом, запивая холодным чаем. Во дворе его трехлапый пес, лежа в траве, старательно вылизывал собственное плечо. Скотту предстояло сделать несколько предотъездных звонков и собрать вещи.

И вот теперь все изменилось.

Скотт подкатывает штатив с капельницей к окну и смотрит на улицу. У входа в больницу собирается толпа. Много раз Скотту доводилось становиться свидетелем того, как в жизнь рядовых граждан с телеэкранов врываются так называемые специальные репортажи – о политических скандалах, беспорядочной стрельбе на улицах со множеством убитых, о всплывших тайных романах между сильными мира сего, подробности которых СМИ всегда смакуют с особым наслаждением. Он видел, как «говорящие головы» телеканалов, сверкая безупречными улыбками, рвут людей на куски. Что ж, теперь наступил момент, когда одной из их жертв предстояло стать ему.

Он оказался действующим лицом в истории, попавшей в поле зрения журналистов, и теперь именно ему отведена роль насекомого, распластанного на предметном стекле микроскопа. Для Скотта те, кто собрался у входа в больницу, – это вражеская армия, группирующаяся у его крепости. Стоя в одной из смотровых башен, он наблюдает, как противники подтаскивают к крепостным стенам метательные машины и точат свои клинки. Скотт думает о том, что он должен во что бы то ни стало спасти от них мальчика.

В дверь стучит медсестра. Он оборачивается.

– Пришло время отдохнуть, – говорит она.

Скотт кивает. В эту минуту он вспоминает момент, когда туман над океаном начал рассеиваться и на небе впервые стало видно Полярную звезду. Ее появление дало возможность сориентироваться и точно определить, в каком направлении им с мальчиком следует плыть.

Будет ли он еще когда-либо в жизни так же уверен в том, что все делает правильно? Скотт бросает еще один взгляд в окно и бредет обратно в палату.

СПИСОК ПОГИБШИХ

Дэвид Уайтхед, 56

Маргарет Уайтхед, 36

Рэйчел Уайтхед, 8

Джил Барух, 48

Бен Киплинг, 52

Сара Киплинг, 47

Джеймс Мелоди, 42

Эмма Лайтнер, 29

Чарли Буш, 32

Дэвид Уайтхед

2 апреля 1959—26 августа 2015

КОМПАНИЯ ЭЙ-ЭЛ-СИ НЬЮС, имеющая штат в пятнадцать тысяч сотрудников и ежедневную зрительскую аудиторию более двух миллионов человек, возникла в 2002 году. Один английский миллиардер вложил в создание компании сто миллионов долларов. Дэвид Уайтхед стал ее архитектором и отцом-основателем. Сотрудники за глаза уважительно называли его Председателем. Он был для компании фигурой такого же масштаба, как для американских войск генерал Джордж Паттон, бестрепетно стоявший под пулеметным огнем противника, в то время как пули вздымали фонтанчики земли у его ног.

Все руководители Эй-эл-си ньюс исходили из того непоколебимого факта, что лучше всего продаются новости, в которых присутствует элемент скандала. Для них именно его наличие или отсутствие определяло место того или иного события в новостной сетке. Этим критерием они руководствовались в оценке всего происходящего. Руководители компании были настоящими экспертами, способными предсказать продолжительность, ход развития и последствия той или иной шокирующей общественность истории. Нередко они бились об заклад между собой по поводу того, когда проштрафившийся политик принесет свои официальные извинения, каков будет их текст или к чему в итоге приведет нежданно-негаданно появившийся репортаж, рассказывающий о связи некоего губернатора с проституткой. Ставкой при этом могли быть наручные часы или ручка. Информационные хищники из Эй-эл-си ньюс пытались угадать возможность возникновения скандала в каждой новости, в каждом факте. Не случайно Дэвид Уайтхед любил напоминать, что Уотергейт вырос из расследования ерундового дела о незаконном проникновении в помещение.

В том, что касается новостей и скандалов, Дэвид был настоящим гуру. Ему довелось побывать по обе стороны баррикад. Прежде чем заняться созданием с нуля медиакомпании, он долгое время работал политическим консультантом и организатором предвыборных кампаний, занимаясь в том числе предотвращением и ликвидацией скандалов вокруг нанявших его кандидатов. С тех пор прошло тринадцать лет. За этот период было отработано 4745 суток эфира, или 113?880 часов новостей – о событиях на международной арене, политике, спорте и погоде, то есть 6?832?000 минут непрерывного вещания. Эти цифры впечатляли и могли даже напугать.

При этом руководство и сотрудники компании не были рабами новостей, о которых сообщали миру. Они не являлись заложниками чьих-то действий или, наоборот, бездействия. В этом и состояла Идея, которую Дэвид положил в основу создания Эй-эл-си ньюс, его особый подход к делу. Тринадцать лет назад, обедая в обществе того самого англичанина, который выразил желание инвестировать деньги в проект, он изложил свою позицию максимально просто и ясно.

– Все остальные реагируют на новости, – сказал он. – А мы будем
Страница 15 из 25

новости создавать.

Суть нового подхода состояла в том, объяснил Дэвид, что, в отличие от Си-эн-эн или Эм-эс-эн-би-си, Эй-эл-си ньюс не просто транслирует новости, а излагает свою точку зрения на них, формирует новостной поток в соответствии со своими представлениями о том, что важно, а что нет. Разумеется, компания не чуралась сообщать о таких событиях, как смерть той или иной знаменитости или очередной сексуальный скандал. Но это было, так сказать, лишь подливкой. Главное же блюдо Эй-эл-си ньюс – создание определенной картины дня на основе собственной информационной политики.

Инвестору идея контроля над новостями понравилась. Дэвид знал, что так и будет. В конце концов, человек, решившийся вложить немалые деньги в создание медиакомпании, был миллиардером, а они любят все контролировать. Покончив с кофе, Дэвид и инвестор обменялись рукопожатием, подтвердив тем самым, что принципиальный вопрос решен.

– Как скоро вы сможете развернуть вещание в полном масштабе? – спросил англичанин.

– Если вы сейчас вложите в это дело семьдесят пять миллионов, мы будем в эфире через восемнадцать месяцев.

– Я дам вам сто миллионов с условием, что вы начнете вещать через полгода.

Дэвид кивнул – и выполнил взятое на себя обязательство, хотя это оказалось крайне сложно. Полгода пролетели быстро, но это было нелегкое время. Требовалось в срочном порядке подыскать подходящее помещение и оборудовать его всем необходимым, придумать логотип, подготовить оригинальную фоновую музыку. И, разумеется, создать команду. Для решения этой задачи пришлось прибегнуть к переманиванию звезд с других каналов. Внимание Дэвида привлек Билл Каннингем, ведущий второразрядного общественно-политического шоу. Это был весьма язвительный белокожий мужчина с острым как бритва умом и фактурной внешностью. Посмотрев один из его эфиров в течение всего нескольких минут, Дэвид понял, что Каннингем обладает огромным потенциалом, который удастся реализовать, если подобрать подходящий формат. Из Билла можно было сделать настоящего телепророка, лицо канала. Противники кандидатуры Каннингема даже считали, что включение его в команду чересчур персонифицировало бы бренд Эй-эл-си ньюс.

– Обучение в элитном университете – это еще не гарантия, что у человека достаточно мозгов, – заявил Каннингем Дэвиду во время их первого совместного завтрака. – В конце концов, какое-то количество серого вещества есть у каждого от рождения. А чего я терпеть не могу – так это распространенного в нашей элите убеждения, что все без исключения ее представители достаточно умны, чтобы управлять страной.

– Вы говорите так, словно выступаете на митинге. Все это лишь громкие слова, – заметил Дэвид.

– А вы, кстати, где учились? – поинтересовался Каннингем, весь подобравшись.

– В Академии ландшафтной архитектуры Святой Марии.

– Нет, серьезно. Я вот, например, в Стоунибруке. Это государственное учебное заведение. Так вот, всякие ублюдки, которые закончили Гарвард или Йель, со мной даже не здоровались. О девицах из этой категории я даже не мечтал. Мне пришлось шесть лет спать с девками из Джерси до тех пор, пока меня не пустили в прямой эфир.

Уайтхед и Каннингем сидели в небольшом кубинско-китайском ресторанчике на Пятой авеню и ели вареные яйца, запивая их крепким черным кофе. Каннингем, крупный молодой мужчина, сознательно старался выглядеть несколько простоватым, этаким рубахой-парнем, у которого что на уме, то и на языке.

– Что вы думаете о телевизионных новостях? – поинтересовался Дэвид.

– Что это дерьмо, – ответил Каннингем, жуя. – Телеканалы вечно пытаются всем втереть, будто они объективны и не становятся на чью-либо сторону. Но посмотрите, какие новости отбираются. Взгляните, кто их герои. Те, кто много и напряженно трудится? Черта с два. Какой-нибудь добропорядочный гражданин, который регулярно ходит в церковь и пашет на двух работах, чтобы его сын мог посещать колледж? Как бы не так! Вместо этого вам расскажут о том, как в Белом доме дочка простых работяг делает минет президенту. А что? Раз президент получал стипендию Родса, нормальная история. И это называют объективностью, а по-моему – самые настоящие ангажированность и предвзятость, причем в самом мерзком их виде.

Подошедший официант положил на столик счет, вырванный из специального блокнота с затертой копиркой. Этот счет с испачканным кофе уголком до сих хранится у Дэвида в рабочем кабинете. Он висит на стене, взятый в рамку. Возможно, для остального мира Билл Каннингем в то время был всего лишь второразрядным, ухудшенным и потому ни на что не годным вариантом Мори Повича, но Дэвид знал, что это не так. Уайтхед разглядел в нем звезду. Каннингем был звездой не потому, что он был лучше какого-нибудь Роберта, Патрика или другого человека из толпы. Фокус состоял в том, что он сам был этим Робертом или Патриком – нормальным человеком, живущим в ненормальном, сошедшем с ума мире. Его устами с экрана вещал здравый смысл. Как только Билла взяли в команду, все остальное встало на свои места само собой.

Дэвид понимал, что по большому счету Каннингем прав. Ведущие теленовостей изо всех сил старались показать, что они предельно объективны, но на самом деле были предвзятыми до мозга костей. Кроме того, Си-эн-эн, Эй-би-си, Си-би-эс и прочие каналы продавали новости, словно бакалейный товар в супермаркете, подбирая что-нибудь для каждой из основных категорий своих зрителей. Но людям не нужна была просто информация. Они хотели знать, что означает та или иная новость, как ее можно интерпретировать. Пытались понять, как им следует реагировать на тот или иной сообщаемый факт. Концепция Дэвида сводилась к тому, что если более чем в половине случаев зрители не получали нужных им ориентиров, они переключались на другой канал.

Суть идеи Дэвида Уайтхеда состояла в том, чтобы создать новостные СМИ, которые были бы для своих слушателей неким клубом единомышленников. Основу этой аудитории составили бы люди, которые много лет исповедовали те же взгляды, что и компания, и ее руководство. К ним должны были присоединиться те, которые не могли четко сформулировать свои убеждения. А также кто нуждался в ком-то, способном во весь голос сказать то, что накапливалось в их душах всю жизнь. За этими двумя группами могли бы последовать просто любопытные и колеблющиеся.

Эта обманчиво простая схема вызвала радикальные изменения в новостном бизнесе. Дэвиду, однако, она еще и помогла справиться со стрессом. Ибо, помимо всего прочего, работа в индустрии новостей связана с огромными психологическими нагрузками и частыми разочарованиями. Новостникам – мужчинам и женщинам – приходится реагировать на каждый чих, раздающийся в информационном поле, на каждом шагу раздувать из мухи слона в надежде, что на этот раз сенсация окажется не мнимой, а настоящей. По этой причине им часто приходится сталкиваться с такими вещами, как бесплодное ожидание, напрасное беспокойство и неоправдавшиеся надежды. Правда, у Дэвида ко всему этому был некоторый иммунитет.

Дэвид вырос в Мичигане, в семье рабочего автозавода компании «Дженерал моторс». Его отец, Дэвид Уайтхед-старший, за все время работы ни разу не болел и не пропустил ни одной смены. Как-то он
Страница 16 из 25

решил подсчитать, к выпуску скольких машин приложил руку за свою тридцатичетырехлетнюю карьеру на участке конвейера, где собирали заднюю подвеску. Цифра, которую он получил, закончив расчеты, составила 94?610. Для него она стала подтверждением того, что жизнь прошла не напрасно. Схема, по которой отец жил, была проста – человеку платят, а он выполняет свою работу. Дэвид-старший никогда не мечтал о высшем образовании и довольствовался свидетельством об окончании средней школы. Он всегда с уважением относился ко всем, с кем его сводила жизнь, даже к закончившим Гарвард менеджерам, которые появлялись в цехах раз в несколько месяцев.

Дэвид-младший был единственным ребенком в семье и первым за всю историю Уайтхедов, который отправился учиться в колледж. При этом в знак уважения к отцу он отверг приглашение поступить в Гарвард, где ему предложили стипендию, и стал студентом Мичиганского университета. Именно тогда в нем проснулся интерес к политике. В то время пост президента страны занимал Рональд Рейган. Дэвиду понравились его простые манеры и твердый взгляд. На втором курсе он принял участие в выборах старосты и проиграл, на следующий год повторил попытку и потерпел еще более сокрушительное поражение. Видимо, для победы ему не хватало внешнего обаяния. Зато Дэвид умел строить стратегию предвыборной борьбы и имел немало идей на этот счет. Легко угадывал смысл ходов противоборствующей стороны и был способен предвосхищать их. Он знал, что нужно делать, чтобы победить, но не мог одержать победу сам. И Дэвид Уайтхед понял, что, если он захочет сделать карьеру в политике, его место не на сцене, а за кулисами.

Спустя двадцать лет, после тридцати восьми предвыборных кампаний, как на уровне отдельных штатов, так и общефедеральных, Дэвид Уайтхед вполне заслуженно пользовался репутацией человека, умеющего привести кандидата к победе. Более того, он смог превратить свою любовь к политическим играм в весьма прибыльный бизнес. Однажды среди клиентов, которых он консультировал, оказался кабельный телеканал, который решил прибегнуть к услугам Дэвида Уайтхеда, чтобы создать обновленную, более интересную схему освещения предвыборных баталий.

Именно этот эпизод, отраженный в его резюме, и положил в марте 2002 года начало всему.

Дэвид проснулся еще до рассвета. Проработав двадцать лет в качестве организатора предвыборных кампаний, он привык вставать рано. «Кто проспал, тот проиграл», – часто говорил Марти, и это была правда. Предвыборные кампании – не конкурсы красоты. Чтобы собрать максимум голосов избирателей и одержать верх, нужна выносливость. Выражаясь языком бокса, победы нокаутом в первом раунде в политике случались крайне редко. Обычно приз доставался тому, кто мог выдержать все пятнадцать раундов. Поэтому Дэвид довольно быстро научился обходиться почти без сна, и теперь ему вполне хватало четырех часов в сутки. В случае необходимости он мог обходиться двадцатью минутами дремоты каждые восемь часов.

Сквозь огромное, во всю стену окно его спальни в комнату проникли первые солнечные лучи. Лежа на спине, он смотрел на город, прислушиваясь к работе кофейной машины на нижнем этаже. Ему были хорошо видны опоры канатной дороги, соединяющей остров Рузвельта с Манхэттеном.

Окна их общей с Мэгги спальни выходили на Ист-Ривер. Стекло толщиной с книжный том полной версии романа Льва Толстого «Война и мир» полностью поглощало шум машин на автомагистрали имени Франклина Рузвельта. Оно было пуленепробиваемым, как и остальные оконные стекла таунхауса. Их установили по требованию миллиардера-англичанина вскоре после трагедии 11 сентября 2001 года. Он оплатил и стекла, и работу.

– Что, если в ваш дом попытается въехать на такси какой-нибудь джихадист с гранатометом? Мне бы не хотелось вас потерять. Я просто не могу себе этого позволить, – заявил он Дэвиду.

Была пятница, 24 августа. Мэгги и дети уже целый месяц находились на Мартас-Вайнъярд. Судя по звукам, доносившимся снизу, домработница готовила завтрак. Приняв душ, Дэвид, как обычно по утрам, поочередно останавливался у дверей детских комнат, разглядывая тщательно прибранные кровати. Интерьер в спальне Рэйчел говорил о том, что обитательница комнаты обожает всевозможные технические устройства и лошадей. В комнате Джей-Джея все буквально дышало страстью мальчика к машинам. Как и большинство детей, дочь и сын Дэвида частенько устраивали в своих обиталищах беспорядок, с которым прислуга боролась упорно и систематически, хотя и не всегда успешно. Сейчас, когда в детских комнатах царила неестественная, почти стерильная чистота и все было расставлено по своим местам, Дэвид вдруг испытал странное желание разбросать вещи. Подойдя к сетчатой корзине с игрушками, стоявшей в спальне Джей-Джея, он легким пинком опрокинул ее.

«Ну вот, так лучше», – подумал он.

Дэвид решил написать записку уборщице и попросить ее впредь во время отъезда детей не наводить порядок в их комнатах. Ему показалось, что так дом будет выглядеть более живым.

Выйдя на кухню, он позвонил Мэгги. Электронные часы на плите показывали 6:14 утра.

– Мы встали еще час назад, – сказала Мэгги, сняв трубку. – Рэйчел читает. Джей-Джей выясняет, что получится, если вылить жидкость для мытья посуды в унитаз. – Прикрыв микрофон трубки рукой, она крикнула сыну: – Дорогой, не стоит этого делать!

Дэвид жестом показал домработнице, что хочет еще кофе, и она налила ему новую чашку. Мэгги убрала ладонь с трубки и снова заговорила с мужем. В ее голосе Дэвид услышал нотки усталости, которые всегда появлялись в случаях, когда ей долгое время приходилось управляться с детьми в одиночку. Каждый год Дэвид пытался уговорить ее взять на остров Марию, няню, но Мэгги всякий раз отказывалась это сделать. Лето Рэйчел и Джей-Джей должны проводить со своими родителями, говорила она – в противном случае они будут называть мамой няньку, как многие дети, живущие в их районе.

– У нас здесь сильный туман, – сообщила Мэгги.

– Вы получили то, что я вам послал?

– Да. – Дэвид услышал в голосе жены искреннюю радость. – Где ты все это нашел?

– Это Киплинги. Они знают одного парня, который путешествует по всему миру и собирает всякие такие штуки. Яблоки сорта, который вывели бог знает в каком веке. Груши, каких никто не видел с тех пор, как президентом был Мак-Кинли. Прошлым летом мы ели фруктовый салат из подобных редкостей.

– Верно, – вспомнила Мэгги. – Это была вкуснятина. Послушай, а все это стоило очень дорого? Наверное, это глупый вопрос, но я как-то слышала по телевизору, что такие фрукты иногда стоят как новая машина.

– Примерно как итальянский мотороллер, – ответил Дэвид.

В вопросе о цене была вся Мэгги – казалось, она все еще не привыкла к тому, что размер их семейного дохода позволял не задумываться о подобных вещах.

– Я понятия не имела, что на свете, оказывается, есть такая вещь, как датская слива.

– Я тоже. Кто бы мог подумать, что в мире фруктов столько неизведанного?

Мэгги рассмеялась. Когда между ними все было хорошо, супругам было легко общаться. Иногда, звоня жене утром, Дэвид мог по ее тону угадать, что накануне ночью она видела его во сне. Такое с ней время от времени случалось. Когда Мэгги потом с трудом
Страница 17 из 25

рассказывала об этом, она старалась не встречаться с мужем глазами. В снах он обычно бывал настоящим чудовищем – относился к ней презрительно, насмехался и в конце концов бросал. Разговоры, которые происходили между ними после этого, обычно были короткими, а тон Мэгги весьма прохладным.

– Сегодня утром мы собираемся сажать деревья, – сказала она. – Благодаря этому дел у нас хватит до самого вечера.

Супруги поговорили еще минут десять о том, чем Дэвид собирается заниматься в течение дня, во сколько освободится и о прочих подобных делах. Все это время его телефон то и дело позванивал, давая знать о появлении экстренных новостей, изменениях в графике, о возникновении кризисных ситуаций, которые требовалось немедленно урегулировать. Одновременно Дэвид слышал голоса детей, которые беспрерывно жужжали где-то неподалеку от жены, словно рой ос, собравшихся вокруг лакомства. От этого ему было хорошо и тепло на душе. Главным отличием Дэвида от отца являлось то, что Уайтхед-младший очень хотел, чтобы его дочь и сын имели настоящее детство, радостное и беззаботное. Дети Уайтхеда-старшего были этого лишены. Склонность к играм во времена его молодости расценивалась как склонность к лени и безделью, а следовательно, прямой путь к бедности. В жизни, любил говорит отец Дэвида, преуспеть может только тот, кто не жалеет себя и потому всегда готов в нужный момент воспользоваться представившимся ему шансом.

В результате Дэвид-младший уже в раннем возрасте выполнял работу по дому. В пять лет он очищал мусорные баки. В семь – обстирывал семью из шести человек. Правила, установленные в семье Уайтхед, гласили, что прежде чем Дэвид нанесет первый удар по мячу, оседлает велосипед или достанет из коробки фигурки солдатиков, он должен полностью выполнить все свои обязанности по дому.

Мужчиной нельзя стать просто так – для этого нужно приложить усилия, говорил отец. И Дэвид соглашался с ним, хотя его представления о жизни были все же не столь суровыми. Он, например, считал, что к взрослой жизни человек должен начинать готовиться лет с десяти. А до этого момента можно оставаться ребенком и вести себя соответственно.

– Пап, – раздался в трубке голос Рэйчел, – ты не привезешь мои красные кроссовки? Они в моем шкафу.

Дэвид отправился в комнату дочери.

– Я кладу их в свой чемодан, – сообщил он, найдя кроссовки.

– Это опять я, – сказала Мэгги. – Думаю, на будущий год тебе следует приехать сюда вместе с нами на целый месяц.

– Я тоже так считаю, – подхватил Дэвид. Этот разговор возникал каждый год, и он всегда соглашался с женой, но потом всякий раз оставался в Нью-Йорке.

– Во всем виноваты эти чертовы новости, – заявила Мэгги. – Они приходят каждый день. И завтра последует очередная порция. Ты что, никак не можешь научить своих сотрудников хоть какое-то время обходиться без тебя?

– Обещаю, в следующем году я проведу с вами больше времени, – отозвался Дэвид просто потому, что это было куда легче, чем излагать все обстоятельства, которые могли помешать ему осуществить свои намерения.

Одним из его девизов было: никогда не устраивай бой сегодня, если его можно отложить до завтра.

– Обманщик, – сказала Мэгги, но по ее голосу Дэвид понял, что жена улыбается.

– Я люблю тебя, – произнес он. – Увидимся уже сегодня вечером.

Машина, которой он пользовался в городе, ждала его внизу. Двое охранников поднялись за ним на лифте. Спали они по очереди в одной из гостевых комнат на первом этаже.

– Доброе утро, парни, – сказал Дэвид, надевая пиджак.

Идя по обе стороны от него, секьюрити сопроводили его на улицу и усадили в машину. Крупные парни с пистолетами «ЗИГ-зауэр» в подмышечных кобурах внимательно оглядели пространство вокруг, готовые отразить возможное нападение. Дэвид ежедневно получал письма с угрозами, а иногда даже посылки, в которых могло оказаться все, что угодно, вплоть до человеческих экскрементов. Такова была плата за то, что он принял чью-то сторону и занял определенную позицию в том, что касалось политики и войны.

Враги угрожали ему и его семье, и Дэвид относился к этим угрозам серьезно.

Сев в машину, он подумал о Рэйчел, ее похищении и о тех трех днях, в течение которых дочь разыскивали. Звонки похитителей, требующих выкуп, полная гостиная агентов ФБР и частных охранников, Мэгги, плачущая в спальне, – все это казалось ему кошмаром. То, что дочь удалось спасти, было настоящим чудом. Дэвид Уайтхед знал, что подобные чудеса не повторяются. Поэтому его и его близких охраняли двадцать четыре часа в сутки. Безопасность – прежде всего. Он всячески внушал это своим детям: сначала безопасность, затем игры. И только потом учеба. Такова была их любимая семейная шутка.

Во время поездки телефон Дэвида звонил каждые несколько секунд. Северная Корея снова провела испытания своих ракет. Полицейский из Талахасси остановил машину для проверки и был расстрелян, теперь он находится в коме. Кто-то прислал на почту полузащитнику Национальной футбольной лиги снимки голой голливудской старлетки, сделанные с помощью сотового телефона. Вал новостей напоминал приливную волну или даже цунами, но Дэвид знал, что это только кажется. Он без труда сортировал происходящие события по степени их реальной значимости и перспективности с точки зрения СМИ. Делая это, Дэвид отправлял сообщения в разные отделы, набирая на клавиатуре телефона то или иное ключевое слово. Их было немного: «дерьмо», «слабо», «подождем» и еще два-три. К тому моменту, когда машина затормозила у здания Эй-эл-си ньюс на Шестой авеню, Дэвид успел ответить на тридцать три электронных письма и шестнадцать телефонных звонков – для пятницы не слишком много.

Один из охранников открыл дверь автомобиля, и Дэвид, выйдя из машины, оказался на улице. Воздух был густой и теплый, словно разогретый плавленый сыр. На Дэвиде легкий, стального цвета костюм, белая рубашка и красный галстук. Иногда по утрам он любил, оказавшись у входа в здание, внезапно изменить маршрут и побродить по окрестностям в поисках места для второго завтрака. Это помогало держать охранников в тонусе. Но на этот раз у него накопилось много дел, и ему надо было спешить, чтобы успеть в аэропорт к трем часам.

Офис Дэвида находился на пятьдесят восьмом этаже. Выйдя из лифта, он, глядя прямо перед собой, быстро зашагал к своему кабинету. Люди, встречавшиеся на пути, расступались, чтобы дать ему дорогу. Они ныряли в ближайшие двери, резко меняли направление своего движения, чтобы по возможности не встречаться с ним. Дэвиду казалось, что сотрудники компании, сновавшие по зданию, – все эти бесчисленные продюсеры, администраторы, тупоголовые операторы и прочая мелюзга – с каждым днем становятся все моложе. Его раздражала написанная на их лицах непоколебимая уверенность, что именно они – будущее. Между тем каждый сотрудник, хотел он этого или нет, был просто маленьким винтиком, работающим на завтрашний эфир Эй-эл-си ньюс. Некоторые из них пришли в компанию по каким-то идейным соображениям. Другие – таких было больше – ради теплого местечка и возможности сделать карьеру. Однако все они собрались под крышей здания Эй-эл-си ньюс по той причине, что это был лучший в стране новостной кабельный телеканал. А сделал его
Страница 18 из 25

таким Дэвид Уайтхед.

Лидия Кокс, его секретарь, уже была на месте. Она работала у Дэвида с 1995 года. Худенькая, стройная женщина с короткой стрижкой, она за свои пятьдесят девять лет никогда не была замужем и так и не решилась завести кота, хотя всегда этого хотела. Во всем ее облике чувствовался непокорный бруклинский характер. В этом смысле она чем-то напоминала некогда воинственных индейцев, вынужденных покориться воле завоевателей с востока и принять законы их цивилизации, но до самой смерти сохранявших гордую осанку и независимый вид.

– Через десять минут вам будет звонить Селлерс, – первым делом напомнила Лидия боссу.

Дэвид, не замедляя шага, ограничился кивком. Войдя в кабинет, он снял пиджак и повесил его на спинку кресла, на сиденье которого Лидия предусмотрительно положила расписание на день. Заглянув в него, Дэвид нахмурился. Начинать работу с разговора с Селлерсом, руководителем лос-анджелесского бюро телеканала, к которому большинство сотрудников компании испытывали неприязнь, было все равно что с утра пораньше подвергнуться колоноскопии.

– Что, его до сих пор никто не прирезал? – угрюмо пробормотал Дэвид.

– Пока нет, – ответила Лидия. – Но в прошлом году вы купили на его имя участок на кладбище и на Рождество послали ему фото.

Дэвид невольно улыбнулся, вспомнив, какое удовольствие получил в свое время от грубоватого розыгрыша.

– Перенесите разговор на понедельник, – распорядился он.

– Но он звонил уже два раза. И прямо сказал, чтобы я даже не пыталась помочь вам избежать беседы.

– С ней он уже опоздал.

На столе Дэвида стояла чашка с кофе.

– Это для меня? – спросил он, указав на нее.

– Нет, для папы римского.

В дверях позади Линды появился Билл Каннингем – в джинсах, футболке с короткими рукавами и в красных подтяжках, ставших чем-то вроде его фирменного знака.

– Эй, – сказал он, делая вид, что видит Лидию впервые. – Какой ты стал важный, Дэвид. Даже секретарем обзавелся.

Лидия повернулась и направилась к двери. Когда Билл посторонился, чтобы дать ей пройти, за его спиной Дэвид заметил явно чем-то взволнованную Кристу Блум.

– Входите, – пригласил обоих Дэвид. – Что у вас?

После того как оба шагнули через порог, Билл закрыл дверь, что было для него весьма необычно. Он любил работать на публику. Более того, его манера держаться, вся идеология его работы в эфире подразумевали, что Каннингем противник какой-либо келейности. Дважды в неделю он являлся в кабинет Дэвида и устраивал шумные перепалки, используя для этого любые, даже самые мелкие поводы. Это было нечто вроде гимнастики, своеобразного ритуала. И то, что он закрыл дверь, заставило Дэвида насторожиться.

– Билл, мне это не почудилось? Ты прикрыл за собой дверь? – удивленно спросил Уайтхед и перевел взгляд на Кристу, выпускающего продюсера Каннингема, лицо которой было бледнее обычного. Билл плюхнулся на диван, широко раскинул длинные костистые руки, напоминавшие крылья птеродактиля, и бесцеремонно развел колени, уверенный в своей неотразимости.

– Первое, что я хочу сказать, – начал он, – все не так плохо, как ты думаешь.

– Верно, – добавила Криста. – Все еще хуже.

– Потребуется два дня возни, – продолжал Билл. – Возможно, придется подключить юристов.

Дэвид встал и посмотрел в окно.

– Каких юристов? – уточнил он. – Твоих или моих?

– Черт возьми, Билл, – с упреком сказала Криста. – Ты ведь нарушил не какое-то дурацкое правило. Ты нарушил закон. Возможно, несколько законов.

Дэвид продолжал молча смотреть на поток ползущих далеко внизу машин.

– В три часа я отправляюсь в аэропорт, – произнес он наконец. – Как вы думаете, мы успеем решить вопрос до того, как я уеду, или нам придется заканчивать с этим по телефону?

Обернувшись, он поочередно посмотрел на обоих. Криста стояла, скрестив руки на груди. В переводе с языка тела ее поза означала: «Это должен сказать Билл». Гонцов, принесших плохие вести, в древние времена убивали. Криста не хотела терять работу из-за очередной глупой ошибки, совершенной Каннингемом. На лице Билла играла сердитая улыбка – он напоминал полицейского, пытающегося доказать, что применение оружия было оправданным.

– Говори, Криста, – сказал Дэвид.

– Он поставил людям подслушивающие устройства в телефоны, – выпалила она.

В кабинете наступила мертвая тишина.

– Людям, – задумчиво повторил Дэвид, выдержав долгую паузу. – Каким именно?

Криста бросила взгляд на Билла.

– Это все тот тип, с которым он носился как с писаной торбой, – не выдержала она.

– Его фамилия Нэймор, – сообщил Билл. – Ты ведь его помнишь, Дэвид, верно? Бывший спецназовец, «морской котик», работал на военную разведку.

Дэвид отрицательно покачал головой. За последние несколько лет Билл окружил себя таким количеством странных личностей, напоминавших персонажей из фильмов с участием Гордона Лидди, что запомнить всех было просто невозможно.

– Ты должен его помнить, – настаивал Билл. – В общем, как-то раз мы с ним выпивали. И заговорили про Москевица – ну, того конгрессмена, который любил обнюхивать ноги чернокожих девиц. И Нэймор в шутку говорит – дескать, было бы неплохо всадить такому типу прослушку в телефон, а потом пустить запись какого-нибудь разговора в эфир. Представляешь ситуацию – конгрессмен-еврей по телефону рассказывает негритянской девке, как ему хочется понюхать ее ступни. Я тогда сказал – ну да, было бы неплохо. Потом мы заказали еще по порции виски, и Нэймор говорит – мол…

Билл, не удержавшись, делает театральную паузу – без нее он просто не был бы Каннингемом.

– …Да, так вот, он говорит – мол, это совсем нетрудно. Для Нэймора поставить человека на прослушку и влезть в его компьютер, чтобы читать почту, – это вообще плевое дело. Ведь вся информация стекается на сервер. Сегодня у любого есть компьютер, электронная почта, профиль в социальных сетях, сотовый телефон. Через все эти штуки легко установить контроль над кем угодно. Черт возьми, если знать чей-то номер мобильного, можно сделать так, что каждый входящий и исходящий звонок…

– Довольно, – прервал Каннингема Дэвид, чувствуя, как вдоль позвоночника у него бегут мурашки.

– Вообще-то мы вроде бы просто дурачились, – продолжает Билл. – Представь – час ночи, мужики сидят в баре, пьют и выпендриваются друг перед другом. И тут Нэймор вдруг говорит – выбери кого-нибудь. Назови конкретное имя человека, чьи телефонные разговоры ты хочешь прослушивать. Я и говорю – «Обама». Нэймор отвечает: «Белый дом – это штука особая. Тут я пас. Выбери кого-нибудь другого – рангом пониже». Тогда я говорю – Келлерман. Ты этого говнюка знаешь – он работает на Си-эн-эн. А Нэймор мне: «Договорились. Считай, что дело сделано».

Дэвид обнаружил, что сидит в кресле, хотя не помнил момент, когда отошел от окна. По взгляду Кристы стало понятно – продолжение будет еще хуже.

– Билл, – сказал Дэвид, покачав головой и подняв руки так, словно пытался защититься от удара, – остановись. Я не хочу это слушать. Тебе нужно поговорить с юристом.

– Вот и я о том же, – вставила Криста.

Каннингем взмахом руки дал понять, что намерен продолжить свой рассказ.

– Но я же ничего такого не сделал, – заявил он. – Я только назвал имя. Ну и что из того?
Страница 19 из 25

Два мужика напились в баре – мало ли кто что сказал? В общем, я отправился домой и про все это забыл. А через неделю Нэймор заявился ко мне на работу и сказал, что хочет мне кое-что показать. Мы зашли в мой кабинет. Он достал какой-то диск и сунул его в мой компьютер. А на нем, представьте, звуковые файлы. Голос этого самого Келлермана, ясно? Слышно, как он разговаривает по телефону со своей мамашей, звонит в прачечную. И еще отдает указания своему продюсеру насчет того, какие куски надо вырезать из какого-то репортажа, чтобы он прозвучал совершенно иначе.

Дэвид почувствовал, что у него начинает кружиться голова.

– Так вот, значит, каким образом ты…

– Ну да, черт возьми, – кивнул Билл. – Мы нашли оригинальную запись и сравнили с той, что пошла в эфир. Тебе, помнится, все это понравилось.

Дэвид снова встал. Руки его сжались в кулаки.

– Я думал, это было журналистское расследование, – глухо пробормотал он. – А не…

Каннингем расхохотался, откинув назад голову, – он явно в восторге от собственной изобретательности.

– Заткнись, – сказал Дэвид и, обойдя стол, направился к двери.

– Эй, ты куда? – удивился Билл.

– Не хочу больше слышать от тебя ни одного слова! – прорычал Дэвид на ходу. – И от тебя тоже, – бросил он Кристе, выходя из кабинета в приемную.

Лидия, сидевшая за столом, подняла на него глаза и сообщила:

– У меня Селлерс на второй линии.

Уайтхед не стал останавливаться и замедлять шаг и не оглянулся. Он двинулся вперед по коридору мимо бесчисленных дверей, чувствуя, как по бокам струится пот. Хотя он и не дослушал рассказ Канненгема, но понимал, чувствовал всем существом: то, что случилось, вполне могло означать конец Эй-эл-си ньюс.

– Валите отсюда! – рявкнул он группе сотрудников в рубашках с короткими рукавами, преградившим ему путь. Те отскочили в стороны, словно испуганные кролики.

Мозг Дэвида лихорадочно работал. Дойдя до лифта, Уайтхед нажал на кнопку вызова. Затем, не дожидаясь прибытия кабины, пинком распахнул дверь на лестницу и спустился на этаж ниже. В конференц-зале он увидел Либлинга, который сидел за столом с шестнадцатью другими юристами.

– Вон, – коротко сказал Дэвид. – Все вон отсюда.

Люди, в своих одинаковых костюмах похожие друг на друга, словно близнецы, бросились к выходу и, устроив давку в дверях, покинули помещение.

За столом остался сидеть только Дон Либлинг, пятидесятипятилетний штатный юрисконсульт компании, один из столпов «Эй-эл-си ньюс».

– Господи боже, Уайтхед, – произнес он. – Что стряслось?

Дэвид прошелся взад-вперед по конференц-залу.

– Каннингем, – коротко бросил он.

– Черт, – помрачнел Либлинг. – И что этот ублюдок натворил на сей раз?

– Я выслушал только часть его признаний. И прервал его, чтобы меня потом не обвинили в соучастии.

Либлинг нахмурился еще больше:

– Успокойте меня. Скажите, что речь не идет о мертвой проститутке в номере какого-нибудь отеля.

– Это было бы еще полбеды. По сравнению с тем, что случилось, мертвая проститутка – цветочки.

Подняв голову, Дэвид увидел самолет, пролетавший высоко в небе над Эмпайр-стейт-билдинг, и ощутил сильнейшее желание оказаться на его борту и улететь куда угодно, лишь бы подальше. Проводив самолет взглядом, Уайтхед опустился в кожаное кресло и провел рукой по волосам.

– Этот кретин поставил на прослушку телефон Келлермана и какого-то конгрессмена. А может, и кого-нибудь еще. Я ушел в тот момент, когда он, как мне показалось, собрался огласить весь список.

Либлинг ослабил узел галстука.

– Когда вы говорите, что он «поставил на прослушку телефон Келлермана», то имеете в виду…

– У него есть знакомый. Этот тип, как я понял, работает консультантом в разведке. Как-то раз он сказал Каннингему, что может обеспечить ему доступ к чьим угодно телефонным разговорам и электронной почте.

– Боже!

Дэвид откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

– Вы должны с ним поговорить, – сказал он.

Либлинг кивнул и тихо произнес:

– Ему следует обратиться к личному юристу. Кажется, Билл пользуется услугами Франкена. Я ему позвоню.

Дэвид принялся барабанить пальцами по крышке стола. В этот момент он почувствовал себя старым и усталым.

– А если он прослушивал других конгрессменов или сенаторов? Впрочем, хватит выше крыши и того, что он шпионил за сотрудниками наших конкурентов.

Либлинг задумался над словами Дэвида. Уайтхед тем временем представил, как Рэйчел и Джей-Джей роют ямки на заднем дворе и сажают туда молодые яблоневые деревья. Ему, конечно, следовало взять месяц отпуска и отправиться отдыхать вместе с семьей. Сделав так, сейчас он сидел бы в саду в сандалиях на босу ногу, держал в руке стакан с «Кровавой Мэри» и смеялся всякий раз, когда Джей-Джей обращался бы к нему с вопросом: «Ну, в чем проблема, куриная гузка?»

– Эта история может нас потопить? – спросил он, прикрыв глаза.

Либлинг пожал плечами и сделал неопределенное движение головой.

– Его, во всяком случае, уж точно.

– Но мы, наверное, тоже понесем значительный ущерб?

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Либлинг. – Такие вещи даром не проходят. По этому делу могут быть проведены специальные слушания в конгрессе. И уж, во всяком случае, ФБР наверняка сядет нам на хвост года на два. Возможно, они поставят вопрос об отзыве лицензии на телевещание.

Дэвид немного подумал и задал новый вопрос:

– Мне следует подавать в отставку?

– С какой стати? Вы ведь ничего не знали. Или я ошибаюсь?

– Не важно. Когда происходят такие вещи… Если я не знал об этом, то должен был знать, – Дэвид покачал головой. – Билл, Билл, черт бы его подрал.

Он, однако, понимал, что в случившемся виноват не только Каннингем. Вина лежала и на нем, Дэвиде Уайтхеде. Ведь это он открыл миру Билла, сердитого на весь мир белого парня, коренного американца, который каждый день приходил в гости ко множеству людей и с телеэкрана ругал окружающий мир на все корки, обличал систему, которая лишала его сограждан того, что они заслужили. Он метал громы и молнии в развивающиеся страны и выходцев из них, лишавших добропорядочных американцев работы. Смешивал с грязью политиков, которые повышали налоги.

Билл Каннингем был голосом Эй-эл-си ньюс, и в какой-то момент он сошел с ума. Дэвиду следовало жестче контролировать его действия, но рейтинги канала были высоки, а выпады Билла против тех, кого он обличал, попадали точно в цель. Их канал был лучшим, и это оправдывало и компенсировало все остальное. Можно ли сказать, что Билл стал звездой, своеобразной примадонной? Да, несомненно. Но звездами все же можно управлять. А вот сумасшедшими – нет.

– Мне надо позвонить Роджеру, – решил Уайтхед.

Роджер был тем самым английским миллиардером – его боссом.

– И что вы ему скажете? – поинтересовался Либлинг.

– Я расскажу ему о случившемся. И сообщу, что нужно готовиться к неприятностям. А вы, пожалуйста, найдите Билла, заприте его в какой-нибудь комнате и отдубасьте хорошенько чем-нибудь тяжелым. И вызовите Франкена. Выясните всю правду, а затем постарайтесь защитить нас от последствий.

– Он будет сегодня в эфире?

Дэвид немного подумал.

– Нет. Будем считать, что он заболел. У него грипп.

– Ему это не понравится.

– Скажите ему, что у него есть еще два варианта.
Страница 20 из 25

Первый – он отправляется в тюрьму. Второй – мы сломаем ему обе коленные чашечки. Позвоните Хэнкоку. Сегодня мы сообщим о том, что Билл нездоров. А в понедельник пустим в эфир «Лучшее за неделю». Я не хочу, чтобы этот парень снова появлялся на экране.

– Он наверняка взбеленится.

– Это уж точно, – кивнул Дэвид. – Наверняка.

Травмы

НОЧЬЮ СКОТТУ СНИТСЯ ГОЛОДНАЯ АКУЛА. Тело у рыбины мускулистое и гладкое, словно торпеда. Когда он просыпается, его мучает жажда. Приборы, которыми напичкана его палата, беспрерывно жужжат и попискивают. За окном из-за горизонта появляются первые лучи солнца. Скотт смотрит на мальчика, который еще спит. Телевизор в палате работает, но звук минимальный. На экране мелькают кадры, снятые в ходе спасательной операции. Похоже, в ней теперь участвуют и военно-морские силы, которые подключили к поискам своих водолазов и предоставили глубоководные аппараты, чтобы попытаться найти затонувшие обломки самолета и тела погибших. Скотт видит, как аквалангисты в черных гидрокостюмах шагают в воду с палубы катера береговой охраны и один за другим исчезают в волнах.

– Эту авиакатастрофу считают несчастным случаем, – вещает с экрана Билл Каннингем, высокий мужчина с пышной шевелюрой, сунув большие пальцы за широкие подтяжки. – Но и вы, и я – мы знаем, что несчастные случаи просто так не происходят. Самолеты ни с того ни с сего в океан не падают.

Взгляд Каннингема затуманен, галстук на груди завязан небрежно и перекошен.

– Дэвид Уайтхед, которого я знал, – мой босс, мой друг – не мог погибнуть из-за технической неисправности самолета или ошибки пилота, – продолжает ведущий. – Он был карающим ангелом. Настоящим американским героем. Я уверен, что речь идет о теракте, который совершили либо иностранные экстремисты, либо отечественные мерзавцы, представляющие интересы либеральных СМИ. Повторяю, дорогие мои, самолеты просто так с неба не падают. Здесь имела место как минимум диверсия. Возможно, самолет сбили со скоростного катера при помощи переносного зенитно-ракетного комплекса с инфракрасной системой наведения. А может, один из членов экипажа был террористом и после взлета подорвал на себе пояс шахида. В любом случае речь идет об убийстве, совершенном врагами свободы. Девять погибших, включая восьмилетнюю девочку. Причем эта девочка успела пережить страшную личную трагедию. Я держал ее на руках вскоре после того, как она появилась на свет. Я менял ей подгузник. Мне кажется, пришло время заправить баки наших истребителей. Пора задействовать спецназ. Погиб великий патриот, один из столпов свободы и демократии. Мы разберемся, в чем тут дело.

Скотт совсем выключает звук. Мальчик, немного поворочавшись в кровати, снова успокаивается, так и не проснувшись. Он еще не знает, что стал сиротой. Пока Джей-Джей спит, его родители и сестра остаются живыми. Они целуют его в щеки и ласково щекочут. Ему снятся события последней недели. Во сне он бежит по песку, держа за панцирь зеленого краба, пьет через соломинку апельсиновую газировку и ест хрустящие кусочки жареной рыбы. Когда мальчик проснется, то еще какое-то время будет воспринимать все это как реальность. Но потом он увидит лицо Скотта или вошедшей в палату медсестры и снова осиротеет – на сей раз уже навсегда.

Скотт приподнимается и смотрит в окно. Их с мальчиком сегодня должны выписать. Это значит, что они покинут больничный мир, в котором их окружают работающие приборы, где им каждые полчаса измеряют кровяное давление и температуру, кормят строго по расписанию. Тетя и дядя Джей-Джея приехали накануне вечером. У них были мрачные лица и красные от недосыпа глаза. Тетю, младшую сестру Мэгги, зовут Элеонора. Она спит в раскладном кресле рядом с кроватью мальчика. Ее муж, приходящийся Джей-Джею дядей, по профессии писатель. Он старательно избегает контакта с кем бы то ни было и похож на одного из тех идиотов, которые каждое лето отращивают бороду. Скотту он не нравится.

С момента авиакатастрофы прошло тридцать два часа. Это время в зависимости от обстоятельств может показаться одной секундой или целой вечностью. Скотту нужно принять душ – его кожа до сих пор покрыта солью от долгого пребывания в морской воде. Его левая рука висит на перевязи. У него нет удостоверения личности и брюк. Но, несмотря на это, он по-прежнему планирует отправиться в город, ведь у него намечена встреча с агентом. Скотт возлагает на нее большие надежды. Он верит, что ему удастся обзавестись новыми полезными связями. Друг Скотта по имени Магнус обещал заехать в Монток и забрать его из больницы. Скотт снова ложится. Он думает, что будет приятно встретиться с Магнусом – по крайней мере, впервые за последнее время увидит знакомое лицо. Они не очень близкие друзья – просто иногда вместе выпивают. Но Магнус принадлежит к тем людям, которые никогда не теряют присутствия духа и практически всегда пребывают в хорошем настроении. По этой причине Скотт накануне вечером позвонил именно ему. Он меньше всего хотел контактировать с кем-нибудь, кто начал бы охать и ахать, да еще и пускать слезу. Скотт был уверен: о том, что с ним случилось, говорить следовало небрежно и не слишком многословно. Когда он рассказал Магнусу, у которого дома не имелось телевизора, о произошедшем, тот отреагировал на это всего одним словом: «Прикольно». А затем предложил выпить пива.

Скотт замечает, что мальчик проснулся и не мигая смотрит на него.

– Привет, дружище, – негромко говорит Скотт ребенку, стараясь не разбудить его тетю. – Ну как, выспался?

Мальчик кивает.

– Хочешь, поставлю мультики?

Еще один кивок. Скотт находит пульт от телевизора и листает каналы до тех пор, пока на экране не появляются какие-то мультперсонажи.

– Это что – «Губка Боб»? – интересуется Скотт.

Мальчик снова кивает. Со вчерашнего дня он не произнес ни слова. В первые несколько часов после того, как они со Скоттом выбрались на берег, Джей-Джей все же что-то говорил, по крайней мере, отвечал на вопросы – как он себя чувствует, не нужно ли ему что-нибудь. А потом замолчал.

Скотт, чувствуя, что ребенок смотрит на него, украдкой вынимает из стоящей на столе коробки резиновую перчатку и встряхивает ее. В воздух поднимается облачко талька.

Скотт притворяется, что ему отчаянно хочется чихнуть. Он кривит лицо, делая вид, что сопротивляется позыву, но затем все же искусственно чихает. Ребенок улыбается.

Тетя мальчика просыпается и потягивается. Это весьма миловидная женщина. Лоб ее закрывает прямая челка. Скотт видит, как Элеонора медленно приходит в себя после сна, понимает, где она и почему, и на ее лице появляется выражение ужаса перед тем грузом, который вот-вот ляжет на ее плечи. Однако при виде мальчика Элеонора выдавливает из себя улыбку.

– Эй, привет, – говорит она, обращаясь к ребенку, и пытается руками привести в порядок волосы. Потом переводит взгляд на экран телевизора, а затем на Скотта.

– Доброе утро, – приветствует он.

Элеонора осторожно оглядывает себя, чтобы понять, все ли в порядке с одеждой.

– Извините, – оправдывается она. – Кажется, я не выдержала и заснула.

Эта реплика не требует ответа, поэтому Скотт просто кивает. Элеонора обводит взглядом палату.

– Вы не видели… Дуга? Это мой
Страница 21 из 25

муж.

– Кажется, он пошел за кофе, – сообщает Скотт.

– Хорошо, – с облегчением произносит она. – Это хорошо.

– Вы с ним давно женаты? – спрашивает Скотт.

– Нет. Всего… семьдесят один день.

– Но кто же такое считает, – пытается пошутить Скотт.

Элеонора краснеет:

– Он хороший. Просто сейчас слишком взволнован, мне кажется.

Скотт замечает, что мальчик перестал смотреть на экран телевизора и внимательно наблюдает за ним и тетей. Заявление о том, что Дуг взволнован, кажется Скотту немного смешным на фоне того, что пережили он сам и ребенок.

– А у отца мальчика есть какие-нибудь родственники? – интересуется он. – Скажем, деверь у вас имеется?

– Вы хотите знать, есть ли у Дэвида братья? Нет. Его родители умерли, а он был единственным ребенком в семье.

– А ваши родители?

– У меня есть мать. Она живет в Портленде. Кажется, прилетит сегодня.

Скотт кивает.

– Вы с мужем живете в Вудстоке?

– В Кротоне. Это в сорока минутах езды от Вудстока.

Скотт на минуту задумывается, представляя небольшой домик в лесистой долине, легкие плетеные стулья на крыльце. Что ж, скорее всего, мальчику там будет неплохо. А может, и наоборот. Что, если у него возникнет чувство изоляции? А если муж Элеоноры окажется пьяницей, писателем-неудачником вроде персонажа, сыгранного Джеком Николсоном?

– А мальчик когда-нибудь у вас бывал? – спрашивает Скотт.

Губы Элеоноры сердито сжимаются.

– Простите, я не понимаю, почему вы задаете мне все эти вопросы.

– Видите ли, возможно, это выглядит как неуместное любопытство, но мне отчего-то не все равно, что будет дальше с этим ребенком. Все так сложилось, что он мне, можно сказать, не совсем чужой.

Элеонора кивает. Она выглядит напуганной. И боится она не Скотта, а тех осложнений, которые вот-вот возникнут в ее жизни.

– Все будет хорошо, – говорит она и гладит мальчика по голове. – Правда?

Ребенок не отвечает – он неотрывно смотрит на Скотта. Они словно играют в гляделки. Первым не выдерживает и моргает Скотт. Повернувшись, он выглядывает в окно. В это время в палату входит Дуг. На нем расстегнутый кардиган, надетый поверх простой клетчатой рубашки. В руке он держит чашку с кофе. При виде мужа лицо Элеоноры проясняется.

– Это мне? – спрашивает она, указывая на чашку.

На лице Дуга на секунду появляется выражение недоумения, но затем он понимает, что именно имеет в виду жена.

– Да, конечно, – он вручает ей кофе. По тому, как Элеонора держит чашку, Скотт понимает, что она почти пустая, и замечает, как на лицо женщины ложится тень печали. Дуг обходит кровать мальчика и останавливается рядом с супругой. Скотт чувствует, что от него пахнет алкоголем.

– Как пациент? – интересуется Дуг.

– Хорошо, – отвечает Элеонора. – Он поспал.

Глядя на спину Дуга, Скотт размышляет о том, сколько денег может достаться мальчику в наследство. Пять миллионов долларов? Пятьдесят? Его отец руководил телевизионной империей и летал на частных самолетах. Родители ребенка наверняка богаты.

В это время Дуг, засопев, поддергивает штаны, затем лезет в карман и достает оттуда маленькую игрушечную машинку. На ней еще сохранилась наклейка с ценой.

– Вот, держи, боец, – говорит он. – Это тебе.

«В море полно акул», – думает Скотт, глядя, как мальчик протягивает руку и берет игрушку.

В палату входит доктор Глэбман. Его очки подняты на лоб. Из кармана халата торчит ярко-желтый банан.

– Ну что, ты готов отправиться домой? – спрашивает он ребенка.

Скотт и мальчик одеваются. Придерживая одной рукой голубые мешковатые штаны от больничной униформы, Скотт неловко просовывает в них ноги. Медсестра помогает ему продеть левую руку в рукав куртки. В этот момент лицо Скотта искажает гримаса боли. Когда он выходит из ванной, Джей-Джей уже полностью одет и ждет его, сидя в кресле-каталке.

– Я дам вам имя и телефон детского психиатра, – тихо говорит доктор, обращаясь к Элеоноре и стараясь, чтобы ребенок его не услышал. – Он специализируется на случаях, связанных с посттравматическим стрессом.

– Вообще-то мы живем не в этом городе, – уточняет Дуг.

Элеонора бросает на него неприязненный взгляд.

– Разумеется, я позвоню ему сегодня же, – обещает она и берет у врача визитку.

Скотт пересекает комнату, опускается на колени рядом с Джей-Джеем и говорит:

– Все будет хорошо.

Ребенок качает головой, в его глазах появляются слезы.

– Я буду к тебе приезжать, – успокаивает Скотт. – Я оставлю твоей тете свой телефон, так что ты сможешь мне звонить. Ладно?

Мальчик отводит взгляд.

Скотт легонько притрагивается к его крошечной руке, не зная, что делать дальше. У него никогда не было ни детей, ни племянников, ни крестников. Он даже не уверен, что дети говорят на том же языке, что и взрослые. Постояв на коленях еще несколько секунд, Скотт поднимается и вручает Элеоноре листок бумаги с номером своего телефона.

– Серьезно, звоните в любое время, – предлагает он. – Не знаю, правда, чем я могу помочь, но… Если мальчик захочет поговорить или если вы…

Дуг забирает листок у жены, складывает его и сует в задний карман.

– Звучит неплохо, мужик, – отмечает он.

Скотт еще некоторое время стоит неподвижно, переводя взгляд с Элеоноры на ребенка, затем на Дуга. Это один из тех моментов, когда человеку кажется, будто он переходит какой-то рубеж и потому должен сказать или сделать нечто особенное – но не знает, что именно. Нужные слова приходят только потом, когда уже поздно. Скотт, как всегда в таких случаях, ощущает лишь острое чувство неловкости и, чтобы преодолеть его, крепко стискивает зубы.

– Ну ладно, – произносит он наконец и направляется к двери. Он искренне полагает, что уйти, оставив мальчика с родственниками, будет с его стороны самым лучшим и правильным. Однако, когда он шагает через порог, две маленькие руки вцепляются в его ноги. Повернувшись, Скотт смотрит на мальчика, прижавшегося к нему.

В коридоре и холле полно народу – пациентов и посетителей, врачей и медсестер. Скотт сначала кладет ладонь на голову мальчика, а потом поднимает его на руки. Ребенок обвивает руками его шею. Скотт отчаянно моргает, борясь с подступающими слезами.

– Не забывай, – шепчет он мальчику на ухо. – Ты настоящий герой.

Он еще какое-то время держит ребенка на руках, затем возвращается в палату и сажает его в кресло-каталку. Скотт чувствует на себе взгляды Элеоноры и Дуга, но смотрит только на мальчика.

– Никогда не сдавайся, – говорит он.

Затем поворачивается и выходит в коридор.

В молодости его увлечение живописью было настолько сильным, что Скотт не замечал практически ничего вокруг. Часто казалось, что он живет в подводном мире. У него даже часто ломило уши – точно так же, как под водой. Цвета казались ему ярче, свет, словно преломляясь в водяной толще, рябил и рассыпался серебром, как лучи солнца в волнах. Он впервые стал участником групповой выставки, когда ему было двадцать шесть. Его первый индивидуальный показ картин состоялся, когда Скотту исполнилось тридцать. Каждый цент, который ему удавалось заработать, он тратил на холст и краски.

В какой-то момент Скотт перестал заниматься плаванием. Ему предстояло завоевывать симпатии владельцев картинных галерей, чтобы его работы выставлялись. К тому же вокруг
Страница 22 из 25

находилось много весьма соблазнительных девушек, а Скотт был молодым, высоким, зеленоглазым мужчиной с заразительной улыбкой. Конечно, среди окружающих его особ встречались и те, кто готовы были угостить завтраком или предоставить ему крышу над головой – пусть и на несколько дней. Тогда это в значительной мере компенсировало очевидное – его картины, хотя они и были хороши, увы, нельзя было назвать выдающимися. Глядя на них, специалисты видели, что у автора есть потенциал, некая самобытность. Однако чего-то в работах Скотта все же не хватало.

Годы между тем шли. Больших, заметных индивидуальных выставок не было, как и нашумевших покупок работ Скотта музеями или частными коллекционерами. До участия в биеннале в Германии и грантов для особо одаренных художников дело тоже не доходило. Скотту исполнилось тридцать пять. Однажды на вечеринке, посвященной первой индивидуальной выставке художника, который был на пять лет моложе его, Скотт вдруг осознал, что он так и не стал заметной фигурой в живописи. И, наверное, уже не сможет. Успех обошел его стороной.

Скотт понял, что оказался посредственным, заурядным мастером и останется таким навсегда. Вечеринки были все такими же веселыми и изобильными, женщины вокруг красивыми и соблазнительными, но сам Скотт ощутил совершенно отчетливо, что уже не тот, как раньше. Его связи с женщинами стали короткими и больше не приносили радости. Чтобы хоть немного забыться, Скотт стал пить. Сидя в своей студии, он часами пристально смотрел на чистый холст, надеясь, что в его голове возникнут нужные образы, благодаря которым он сможет преодолеть застой.

Но этого не происходило.

Однажды утром он проснулся сорокалетним мужчиной с изъеденным алкоголем нутром и дряблым, опухшим лицом. К этому времени Скотт успел жениться и развестись, предпринял несколько попыток преодолеть свое пристрастие к выпивке – но всякий раз проигрывал в этой борьбе. В то утро Скотт окончательно пришел к неприятному для себя выводу. Когда-то он был молодым, сильным, подающим надежды, но затем незаметно для него самого жизнь прошла, а ему так и не удалось добиться того, к чему стремился. Не исключено, что он был обречен на подобный исход с самого начала. Скотт тогда попытался представить, что могли бы написать о нем в некрологе по случаю его смерти. «Скотт Бэрроуз, талантливый гуляка-художник, который так и не смог оправдать возлагавшихся на него ожиданий и в итоге превратился из жизнелюба в мрачного затворника». Впрочем, он тут же одернул самого себя. К чему заниматься самообманом? Ясно, что по поводу его смерти никакого некролога не будет. Его кончина ни для кого не станет событием – ее просто не заметят.

В следующий раз нечто подобное случилось с ним после затянувшейся на целую неделю вечеринки, проходившей в доме одного из более удачливых коллег. Скотт пришел в себя, лежа лицом вниз на полу в гостиной. Ему было сорок шесть лет. За окном начинался рассвет. С трудом поднявшись на ноги, Скотт, спотыкаясь, вышел во внутренний двор. Голова болезненно пульсировала, в пересохшем рту стоял отвратительный вкус. Щурясь от лучей восходящего солнца, он прикрыл глаза рукой, словно козырьком. На него снова беспощадно обрушилось ощущение полного жизненного фиаско.

Дождавшись, пока глаза привыкнут к солнцу, Скотт убрал ладонь от лица и увидел бассейн.

Когда хозяин дома через час вышел во двор в обществе своей подружки, Скотт плавал. Мускулы его болели от ставшего непривычным напряжения, легкие молили о пощаде, но он продолжал раз за разом пересекать пространство бассейна от бортика до бортика. Хозяин и его девица принялись громко звать Скотта опрокинуть с ними по стаканчику, но тот даже не отозвался. Он снова почувствовал себя живым. Нырнув в воду, Скотт испытал те же чудесные ощущения, что и в тот день, когда в восемнадцать лет выиграл национальное первенство по плаванию в своей возрастной категории. Подобные чувства возникали и в шестнадцать, когда ему впервые удался идеальный подводный разворот у бортика, а также и в двенадцать, когда, проснувшись еще до восхода солнца, начинал разрезать воду гребками.

Скотт плавал и плавал, пока не почувствовал, что в душе у него снова появилось что-то от того шестилетнего мальчика, который наблюдал, как Джек Лаланн плывет через залив Сан-Франциско, буксируя за собой лодку весом в тысячу фунтов. Скотт почувствовал: он снова уверен в том, во что так верил раньше.

«Нет ничего невозможного. Любой цели можно достичь. Нужно только по-настоящему этого захотеть».

Так, значит, он вовсе не стар. С ним еще не покончено. Скотт просто раньше времени сдался.

Еще через тридцать минут он выбрался из бассейна, надел одежду прямо на мокрое тело и отправился в город. В течение следующих шести месяцев Скотт ежедневно проплывал по три мили. Он бросил пить и полностью оказался от сигарет. Перестал есть красное мясо и сладости. Снова принялся покупать холсты и грунтовать их, готовясь к работе. Он стал похож на боксера, готовящегося к важному бою. Или на виолончелиста перед ответственным концертом. Его инструментом было его собственное тело. Пока оно напоминало потрепанную гитару Джонни Кэша, но Скотт надеялся со временем превратить его в скрипку Страдивари.

Он выжил в страшной катастрофе, которой была его жизнь. Скотт знал, что об этом и будут рассказывать созданные им новые картины. Летом он снял небольшой домик на Мартас-Вайнъярд и поселился там, словно отшельник. Снова главным и единственным для него в жизни стала работа. Но теперь в ней были смысл и цель. «Человек не должен, не может отделять себя от своего дела, – думал Скотт. – Если художник сам подобен выгребной яме, его картины могут быть только дерьмом».

Он завел увечного трехногого пса и готовил для него спагетти и фрикадельки. Дни Скотта протекали по одному и тому же распорядку – сначала заплыв в океане, затем чашка кофе на фермерском рынке, потом несколько часов упорной работы в студии. Когда Скотт закончил свою первую картину, задуманную и написанную на Мартас-Вайнъярд, он понял, что это – настоящее. Душу его наполнила такая радость, что он даже не решился высказать ее вслух. Вместо этого он высоко подпрыгнул. Картина стала его секретом, тайным сокровищем.

Лишь совсем недавно Скотт перестал жить как аскет. Сначала он побывал на нескольких званых обедах. Затем позволил одной из галерей Сохо включить его новую работу в ретроспективную выставку, посвященную художникам девяностых. Картина привлекла большое внимание. Ее приобрел известный коллекционер. Телефон Скотта ожил. Его жизненные цели снова стали ясными и достижимыми. Нужно было только не упустить шанс.

Поэтому он и сел в самолет.

РЯДОМ С БОЛЬНИЦЕЙ теснится добрая дюжина телевизионных фургонов. Люди с камерами полностью готовы к работе и в напряжении ждут, когда все начнется. У входа выставлен кордон полиции – шестеро офицеров в форме, которые следят за соблюдением порядка. Скотт тайком наблюдает за происходящим из окна вестибюля, спрятавшись за большим фикусом в глиняном горшке. Там его и находит Магнус.

– Господи, Скотт! – восклицает он. – Я вижу, ты в своем репертуаре. Стараешься все продумать и сделать по-своему, верно?

Мужчины крепко обнимаются. Магнус
Страница 23 из 25

– художник-любитель, уделяющий живописи лишь часть своего времени. Главная страсть его жизни – женщины. У него едва заметный ирландский акцент.

– Спасибо, что приехал, – говорит Скотт.

– Не за что, брат. – Магнус окидывает Скотта оценивающим взглядом. – Выглядишь ты дерьмово.

– Я так себя и чувствую.

Магнус показывает Скотту спортивную сумку.

– Я привез тебе несколько футболок, более-менее подходящую по цвету куртку и какие-то штаны. Хочешь переодеться?

Скотт бросает еще один взгляд в окно. Толпа журналистов у больницы растет. Все эти люди пришли и приехали для того, чтобы хоть краем глаза увидеть его, услышать хотя бы одно произнесенное им слово. Для них он был человеком, который умудрился восемь часов продержаться на воде в Атлантике, ночью, в полной темноте, да еще с четырехлетним мальчиком на спине, – и в конце концов доплыть до берега. Закрыв глаза, Скотт представляет, что произойдет, когда он, одевшись, выйдет на крыльцо больницы. Посыпятся вопросы, будут слепить вспышками фотокамер. Его лицо появится на экранах телевизоров. От этих мыслей Скотту становится нестерпимо тошно.

«Несчастных случаев не бывает», – вспоминает он слова телеведущего.

Слева находится длинный коридор. Судя по табличке, ближайшая к нему дверь ведет в раздевалку для персонала больницы.

– У меня есть идея получше, – говорит Скотт. – Но для того, чтобы ее реализовать, тебе придется нарушить закон.

– Только один? – улыбается Магнус.

Десять минут спустя они выходят на улицу через боковую дверь здания. Оба одеты в голубоватые медицинские халаты и такого же цвета просторные штаны – ни дать ни взять два врача, живущие поблизости и отправляющиеся домой после долгой и трудной смены. Скотт подносит к уху сотовый телефон Магнуса и делает вид, будто что-то говорит в трубку. Трюк срабатывает. Они беспрепятственно доходят до машины Магнуса, видавшего виды «сааба» с выцветшим от солнца брезентовым верхом. Забравшись внутрь, Скотт снова пристраивает левую руку на перевязь.

– Знаешь что, – предлагает Магнус, – давай попозже сходим в этом одеянии в бар. Женщины обожают врачей.

Проезжая мимо толкущихся у входа журналистов, Скотт втягивает голову в плечи и частично прикрывает лицо рукой с телефоном. В этот момент он думает об одиноко сидящем в кресле-каталке мальчике, который отныне и навсегда стал сиротой. Скотт не сомневается в том, что тетя – сестра Мэгги – любит ребенка, и уверен, что наследство, оставленное родителями, защитит его от нищеты. Но будет ли этого достаточно для того, чтобы мальчик смог вырасти нормальным человеком, или случившееся сломало его на всю жизнь?

«Мне надо было взять у его тети номер телефона», – думает Скотт. Но что, спрашивается, он стал бы с ним делать? Скотт не чувствует себя вправе вмешиваться в жизнь семьи Элеоноры и ее мужа. А если бы он даже решился это сделать, что может предложить со своей стороны? Мальчику всего четыре года. Скотт – одинокий немолодой мужчина. В прошлом любитель приударить за женщинами, ни разу не сумевший построить стабильные отношения. Вылечившийся алкоголик. Художник, которому до сих пор так и не удалось создать себе имя. Он классический неудачник, человек-никто. И уж точно никакой не герой.

Магнус выруливает на скоростное шоссе, ведущее на Лонг-Айленд. Скотт опускает боковое стекло и с наслаждением подставляет лицо встречному ветру. Щурясь на солнце, он почти убеждает себя, что события последних тридцати шести часов его жизни – всего лишь сон. Не было ничего – частного самолета, авиакатастрофы, его заплыва в ночном океане, томительного пребывания в больнице. Наверное, думает он, можно попробовать в течение какого-то времени полностью стереть все это из памяти при помощи правильной комбинации коктейлей и занятий живописью. Но в глубине души Скотт прекрасно понимает, что это чушь. Пережитое им теперь навсегда отмечено в его ДНК. Он солдат, побывавший в тяжелом бою, и будет помнить это даже на смертном одре.

Магнус живет на Лонг-Айленде, в здании бывшей обувной фабрики, теперь поделенной на лофты. До авиакатастрофы Скотт собирался несколько дней провести у него, наведываясь по делам в город. Однако теперь, сообщает Магнус, планы придется менять.

– У меня насчет тебя жесткие инструкции, – говорит Магнус. – Я должен отвезти тебя в западную часть города. Похоже, твой статус начинает расти.

– Какие еще инструкции? От кого? – удивляется Скотт.

– От одного нового друга, – отвечает Магнус. – Пока это все, что я могу сказать.

– Притормози, – решительно произносит Скотт.

Магнус поднимает брови и загадочно улыбается.

Скотт тянется к ручке, открывающей дверцу автомобиля изнутри.

– Остынь, парень, – говорит Магнус и чуть дергает рулем, объезжая что-то на дороге. – Я смотрю, ты не в лучшем настроении – тайны тебя только раздражают.

– Просто скажи мне, куда мы едем.

– К Лесли.

– К какой еще Лесли?

– Ты что, головой ударился? Я говорю о Лесли Мюллер. Про галерею Мюллер слыхал?

Слова Магнуса приводят Скотта в растерянность.

– А зачем мы едем в галерею Мюллер?

– Да не в галерею, дурья твоя башка. К ней домой. К Лесли Мюллер. Она ведь миллиардерша, верно? Ее папаша – чудак, который в девяностые придумал какую-то хитрую штуку и страшно разбогател. Так вот, когда ты мне позвонил, я всем, кому мог, рассказал, что еду за тобой и что мы собираемся произвести в городе фурор. Пригласим всяких цыпочек и все такое – ты ведь теперь как-никак герой. Похоже, Лесли об этом узнала, потому что сама мне позвонила. Она заявила, что видела репортаж про тебя по телевидению. И говорит – мол, моя дверь открыта. У нее на третьем этаже есть особые гостевые апартаменты, вроде номера люкс в отеле.

– Я не поеду.

– Не будь дураком, приятель. Это же Лесли Мюллер. Ты должен понимать, какой это уровень. Можно продать картину за триста долларов, а можно – за триста тысяч. Или за три миллиона.

– Нет.

– Отлично! Я тебя услышал. Но подумай хотя бы на минутку о моей карьере. Повторяю, речь, черт побери, идет о Лесли Мюллер. Моя последняя выставка проходила в Кливленде, в какой-то жалкой хибаре. Давай хотя бы заедем пообедать. Дай ей возможность обнять героя в обмен на продажу пары-тройки твоих работ. Глядишь, и за меня словечко замолвишь. А потом мы сделаем вид, что нам пора, и откланяемся.

Скотт смотрит вправо и видит, как в машине, едущей рядом с ними в соседнем ряду, ссорится молодая пара. Обоим – меньше тридцати. За рулем сидит мужчина, но на дорогу он не смотрит. Голова его повернута к подруге. Он раздраженно жестикулирует одной рукой. Женщина злобно тычет открытой губной помадой в сторону своего спутника. На ее лице гримаса злобы и отвращения. Наблюдая за неприятной сценой, Скотт вдруг вспоминает одну деталь. Сидя в салоне самолета, пристегнутый ремнем, он видел, как стюардесса – как же ее звали? – ссорится с одним из пилотов. Она стояла к Скотту спиной у открытой двери кабины, и ему было видно лицо летчика над ее плечом. Оно тоже было искажено злобой. Скотт заметил, как пилот схватил женщину за запястье, но она резким движением вырвала руку.

Скотт припоминает также, что в тот момент он сам, отстегиваясь, щелкнул пряжкой ремня. Похоже, собирался встать. Зачем? Чтобы прийти
Страница 24 из 25

стюардессе на помощь?

Воспоминание мелькает в голове Скотта и исчезает. Вполне возможно, что это всего лишь кадр из забытого фильма, хотя ему картинка показалась вполне реальной. Было ли это на самом деле? Возможно ли, что в кабине самолета произошло нечто вроде драки?

В продолжающей ехать рядом машине водитель окончательно выходит из себя и в сердцах смачно плюет на дорогу. Но боковое стекло поднято, и слюна стекает вниз по его внутренней поверхности. В следующую секунду Магнус прибавляет газу, и автомобиль со ссорящейся парой остается позади.

– Можешь притормозить здесь? – просит Скотт. – Хочу купить жвачку.

Магнус открывает правой рукой перчаточный ящик и роется внутри.

– У меня где-то здесь есть «Джуси фрут».

– Я хочу мятную. Притормози.

Магнус, не включая указатель поворота, резко перестраивается вправо и паркуется у обочины.

– Я быстро, – говорит Скотт, выбираясь из машины.

– Прихвати мне кока-колу.

Скотт вспоминает, что на нем медицинская униформа – балахон и штаны, а на ногах больничные шлепанцы.

– Одолжи мне двадцатку, – просит он Магнуса.

Тот на секунду задумывается, после чего говорит:

– Ладно, но обещай мне, что мы все-таки заедем к Лесли Мюллер. Я готов биться об заклад, что у нее в баре есть виски, который разлили по бутылкам еще до того, как затонул чертов «Титаник».

– Обещаю, – говорит Скотт, глядя приятелю в глаза.

Магнус вынимает из кармана смятую купюру.

– И чипсов каких-нибудь купи, – говорит он.

Скотт захлопывает дверцу.

– Я сейчас, – бросает он Магнусу и направляется к магазину на автозаправке.

Войдя в павильон, он видит за прилавком грузную женщину.

– Где у вас черный ход? – спрашивает Скотт.

Женщина молча указывает пальцем направление.

Скотт пересекает помещение магазина, минует туалеты, с трудом распахивает тяжелую дверь и щурится в лучах солнца. В нескольких футах от себя он видит невысокий забор из проволочной сетки, за которым начинается территория жилого квартала. Скотт сует двадцатку в нагрудный карман и пытается перелезть через забор, действуя одной рукой. Перевязь мешает ему, и он избавляется от нее. Еще через несколько секунд оказывается по другую сторону забора. Скотт проходит через пустырь. Шлепанцы громко хлопают его по пяткам. Стоит конец августа, на улице жарко и влажно. Скотт представляет себе сидящего за рулем и дожидающегося его Магнуса – он наверняка включил какую-нибудь радиостанцию, где часто передают старую музыку. Весьма возможно, что сейчас подпевает группе «Куин».

Район, в котором оказывается Скотт, явно не из богатых. Это видно и по машинам, припаркованным у обочин, и по надувным бассейнам на задних дворах. Он идет по улице под палящими лучами полуденного солнца и тридцать минут спустя натыкается на закусочную, где продают жареных цыплят. Заведение крохотное – печь, стойка, пара стульев перед ней и больше ничего.

– У вас есть телефон? – спрашивает Скотт у паренька, по виду похожего на уроженца Доминиканы.

– Чтобы звонить, вы должны что-нибудь заказать.

Скотт просит подать ему картонное ведерко жареных ножек и стакан имбирного эля. Паренек указывает ему на телефонный аппарат на стене кухни. Скотт вынимает из кармана визитную карточку и, глядя на нее, набирает номер. Трубку снимают уже на втором звонке.

– Национальное управление безопасности перевозок, – отвечает мужской голос.

– Гэса Франклина, пожалуйста.

– Я у телефона.

– Это Скотт Бэрроуз. Мы с вами разговаривали в больнице.

– Как вы, мистер Бэрроуз?

– Послушайте, я хотел бы… участвовать в поисках. Ну, в спасательной операции. В общем, как-то помочь.

На другом конце провода наступает долгая пауза.

– Мне сказали, что из больницы вы выписались, – говорит наконец Гэс Франклин. – Причем, уходя, умудрились избежать встречи с журналистами.

Скотт некоторое время молчит, раздумывая.

– Я переоделся врачом, – произносит он. – И вышел через боковую дверь.

Гэс Франклин смеется:

– Хитро, ничего не скажешь. Послушайте, водолазы занимаются поисками обломков самолета, но работы продвигаются медленно, а дело получило широкий общественный резонанс. Надеюсь, вам еще удастся вспомнить что-нибудь по поводу катастрофы, что могло бы нам помочь?

– Кажется, мои воспоминания восстанавливаются, – говорит Скотт. – Пока, правда, только отдельные фрагменты, но… Не исключено, что, если я окажусь на месте проведения операции, это как-то стимулирует мою память.

Гэс Франклин некоторое время думает.

– Где вы находитесь? – спрашивает он.

– Скажите, – интересуется Скотт, – как вы относитесь к жареным куриным ножкам?

Картина № 1

ПОЛОТНО БОЛЬШОЕ – два с половиной метра в длину и полтора в ширину. Первое, что бросается в глаза, – это свет. Два луча направлены под углом таким образом, что в центре холста они образуют световое пятно в виде цифры «восемь». Затем взгляд притягивают два черных прямоугольника, расположенные относительно друг друга, как лезвие и рукоятка раскрытого наполовину перочинного ножа. В лунном мареве тускло блестят металлические каркасы. На краю полотна видны языки пламени – они словно говорят о том, что происходящее не ограничено пределами картины. Многие посетители, внимательно осмотрев произведение художника, невольно пытаются заглянуть за границу холста и даже внимательно изучают раму, словно надеются увидеть там что-то еще.

Световые пятна в центре картины – не что иное, как головные прожекторы пассажирского поезда «Амтрак». Его служебный вагон лежит почти поперек исковерканных рельсов. Первый пассажирский вагон отцепился от служебного. Вместе они образуют некое подобие гигантской буквы Т. Пассажирский вагон, прежде чем остановиться, продолжал двигаться по инерции и протаранил локомотив. Удар, по всей видимости, оказался настолько силен, что локомотив едва не переломился надвое и приобрел форму латинской буквы V.

Яркий свет головных прожекторов делает почти непроницаемой окружающую тьму. Однако, внимательно приглядевшись, можно увидеть единственного изображенного на картине пассажира. Это молодая женщина в черной юбке и разорванной белой блузке. Ее спутанные волосы перепачканы кровью. Женщина босиком бредет среди груд искореженных обломков и смотрит широко раскрытыми глазами по сторонам. Она – жертва катастрофы, случайно выжившая после страшного удара, разом покончившего с ее прежней жизнью, с прежним уютным и привычным миром, который исчез под скрежет сминаемого металла.

Что ищет эта женщина? Кого она потеряла? Сможет ли перенести внезапное превращение из жены или матери, сестры или подруги, дочери или любовницы, из счастливого «мы» в одинокое и жестоко страдающее «я»?

И хотя посетителей ждут другие полотна, каждый какое-то время невольно всматривается в темноту у насыпи на этой картине, словно стараясь помочь женщине в ее бесплодных поисках.

Штормовые облака

СПАСАТЕЛЬНЫЙ ЖИЛЕТ оказывается таким тесным, что мешает ему дышать. Тем не менее Скотт затягивает лямки еще туже. И это бессознательное, инстинктивное движение он делает каждые несколько секунд, оказавшись в вертолете. Гэс Франклин сидит напротив Скотта, внимательно вглядываясь в его лицо. Рядом с ним расположился
Страница 25 из 25

унтер-офицер ВМС Беркман в оранжевом комбинезоне и шлеме из блестящего черного пластика. Все трое находятся в кабине вертолета береговой охраны Эм-Эйч-65-Си «Дельфин», летящего над волнами. На горизонте Скотт видит смутные очертания скалистого берега Мартас-Вайнъярд. Но вертолет держит курс не на остров, во всяком случае, пока. Трехлапому псу-инвалиду придется немного подождать своего хозяина. Вспомнив о нем, Скотт какое-то время думает о своем питомце. Сниз – некрупный пес белого цвета с черным пятном на глазу. Его любимое занятие – игра в прятки в высокой траве. Год назад из-за развившейся раковой опухоли ему пришлось ампутировать правую заднюю лапу. Уже через два дня после операции пес вовсю карабкался вверх и вниз по лестнице. После звонка Гэсу Скотт из той же закусочной связался по телефону с соседкой, которую перед отъездом попросил позаботиться о собаке. Та сообщила, что Сниз в полном порядке и большую часть времени проводит на крыльце, греясь на солнце. Поблагодарив женщину, Скотт сказал, что вернется через пару дней.

– Не торопитесь, – успокоила его соседка. – Вам так много пришлось пережить. Вы столько сделали для того мальчика. Да что там, вы его просто спасли. Вы молодчина!

Мысли Скотта снова вернулись к собаке с отрезанной лапой: «Если животное может приспособиться к своему увечью, практически забыть о нем и жить полноценной жизнью, почему мне не под силу справиться со своими проблемами?»

Вертолет тем временем продолжает рассекать винтом влажный, густой, словно кисель, воздух. Скотт держится за сиденье здоровой правой рукой, левая все еще висит на перевязи. Дорога от берега до предполагаемого места катастрофы занимает двадцать минут. Глядя на расстилающееся внизу водное пространство, Скотт не может поверить, что проплыл такое расстояние.

Гэс подъехал к закусочной примерно через час после звонка Скотта на белом седане – служебном, как сразу же пояснил он. Скотт, дожидаясь его, пил воду без газа. Подойдя, Гэс передал ему комплект одежды.

– Надеюсь, с размером я угадал, – сказал он.

– Уверен, вещи будут в самый раз. Спасибо, – поблагодарил Скотт и отправился в туалет, чтобы переодеться.

Гэс привез ему хлопчатобумажную футболку и спортивные брюки свободного покроя с большими накладными карманами. Брюки оказались немного велики в талии, футболка – слегка тесной в плечах, поэтому процесс переодевания потребовал от Скотта немалых усилий. Зато, выйдя из туалета, он снова выглядел как совершенно нормальный человек, не привлекающий чрезмерного внимания и не вызывающий подозрений. Вымыв руки, он запихнул медицинскую униформу поглубже в мусорное ведро.

Глядя в иллюминатор вертолета, Гэс указывает рукой куда-то вниз и вправо. Посмотрев в том направлении, Скотт видит белый корабль береговой охраны, стоящий на якоре.

– Вы когда-нибудь раньше летали на вертолете? – спрашивает Гэс, с трудом перекрикивая шум двигателя.

Скотт отрицательно качает головой. Он художник. Кому придет мысль в посадить на борт вертолета человека его профессии? Впрочем, то же самое он думал по поводу частных самолетов – и вот как все обернулось.

Взглянув вниз, Скотт видит еще полдюжину судов, разбросанных по поверхности океана. Спасатели считают, что самолет затонул на большой глубине. Какая-то впадина – так они называли это место. Как объяснил Скотту Гэс, это означает, что на поиски «Лира» или того, что от него осталось, может уйти несколько недель.

– Это поисково-спасательная операция, – говорит Гэс. – В ней участвуют корабли военно-морских сил, береговая охрана и НУОА.

– Как вы сказали?

– Национальное управление по исследованию океанов и атмосферы, – улыбается Франклин. – У этих очкариков есть хитрые сонары. Кроме того, ВВС предоставили нам пару Эйч-Си-130. Плюс к этому в нашем распоряжении тридцать водолазов ВМС и еще двадцать из Массачусетского полицейского управления. Все они готовы приступить к работе в воде, как только мы найдем обломки.

Скотт какое-то время молчит, раздумывая, а потом спрашивает:

– Скажите, это обычное мероприятие для случаев, когда падает небольшой самолет?

– Нет. Все дело в том, что на борту были важные персоны. Такие операции проводятся по звонку самого президента.

Вертолет делает вираж вправо и облетает вокруг корабля береговой охраны. При этом корпус машины так накреняется, что если бы не дверь и не пристегнутый ремень, Скотт наверняка свалился бы в воду.

– Вы говорили, что, когда вы вынырнули, некоторые обломки плавали на поверхности, – кричит ему в ухо Гэс.

– Что?

– Вы видели обломки самолета на поверхности воды?

Скотт кивает:

– Они были охвачены пламенем.

– Это горело топливо, – поясняет Гэс. – Из чего следует, что в баках образовалась пробоина. Вам повезло, что вы остались целы.

Скотт кивает с отсутствующим лицом – он изо всех сил напрягает память.

– И еще я, кажется, видел крыло. Не могу сказать, какую именно часть. Впрочем, могло оказаться и что-то другое. Было темно.

Гэс кивает. Вертолет резко ныряет вниз. Скотту кажется, что его желудок подскакивает к горлу.

– Вчера утром рыбаки, вышедшие в море на лодке, обнаружили куски крыла неподалеку от Филбин-бич, – сообщает Гэс. – И еще поднос для раздачи питания, подголовник и сиденье от унитаза. Понятное дело, мы ищем не целехонький самолет. Похоже, он развалился на части. Не исключено, что в течение ближайших дней к берегу прибьет еще какие-нибудь предметы – все зависит от течения. Весь вопрос в том, развалился ли корпус самолета при ударе о воду или еще в воздухе.

– Простите. Мне хотелось бы сообщить вам больше. Но, как я уже говорил, похоже, в какой-то момент ударился обо что-то головой.

Скотт смотрит на океан. Бесконечное водное пространство простирается вокруг, сколько хватает глаз. Впервые ему приходит в голову мысль, что, может, это хорошо, что в момент катастрофы было темно. Если бы он увидел пустынную водную гладь вокруг себя, ему, возможно, не удалось бы доплыть до берега.

Гэс тем временем ест миндальные орешки из небольшого, герметично закрывающегося контейнера. В ситуации, когда любой другой человек наслаждался бы открывшимися ему красотами природы, он, будучи инженером, видит и оценивает лишь совместное действие природных факторов – земного притяжения, океанского течения, ветра. Таким людям, как Гэс, недоступна прелесть поэзии. Вернее, для них поэзия – в оригинальных технических решениях и целесообразности. Они ценят функцию, а не форму. Для таких, как Гэс, все в мире просто и ясно. Они редко испытывают сомнения и почти никогда не бывают ни ярыми оптимистами, ни законченными пессимистами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=23308104&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.