Режим чтения
Скачать книгу

Пёс читать онлайн - Андрей Хорошавин

Пёс

Андрей Хорошавин

Девяностые годы. Россия с головой окунулась в перестройку. Город Петропавловск-Камчатский не явился исключением, но не это сейчас беспокоит жителей города. Череда страшных убийств прокатилась по восточной окраине города и потрясла жителей города. Гибнут взрослые, исчезают дети. Что явилось причиной такой жестокости и кто совершает ужасные преступления? С этим предстоит разобраться работникам областной прокуратуры Бердину и Шалову.

Пёс

Роман

Андрей Хорошавин

ЧЁРНЫЕ ПСЫ – призрачные огромные собаки. Они являются преимущественно «ночными» призраками и связанны с Дьяволом, а встреча с ними считается предзнаменованием смерти.

    Из Английской мифологии

© Андрей Хорошавин, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1

Холодный весенний дождь с ветром, метался между серыми пятиэтажками, в тесноте узких улиц ночного города. Извиваясь подобно гигантским пресмыкающимся, мутные потоки скользили вниз по дорогам и склонам, смывая и унося с собой всю грязь, что скопилась за долгую зиму под серым рыхлым снегом. Взбесившийся ветер, налетающий с океана, шутя, сгибал толстенные стволы тополей. Сухие ветки с треском сыпались вниз и, подхваченные водой, уносились в темноту ночи.

Петропавловск утонул во мраке. Голубые ослепительные вспышки, рождаемые замыканием перехлестнувшихся электрических проводов, выхватывали из темноты неприглядные картины, написанные разбушевавшейся стихией. Всё это сопровождалось треском и тяжёлым низким гудением. Для полного ощущения конца света не хватало только раскатов грома. Но, увы, грозы для Камчатки – явление редкое.

Этой ненастной майской ночью Джульетта родила. Промучившись всю ночь, она разрешилась под утро девятью комочками, слепыми и мокрыми. Утомлённая тяжёлыми родами, она уснула. Но спать ей пришлось не долго. Потому, что девять маленьких организмов уже начали свой путь по этому миру, и кто знает, чем он закончится для каждого из них, не будь рядом матери.

Для роста нужна еда. Щенки всей оравой прилипали к набухшим и тёплым соскам, жадно чмокали, сопели и толкались. Насосавшись до шарообразного состояния, они отваливались от материнского тела и засыпали, сбившись в большую тёплую кучу.

– Ах, ты наша кормилица! – приговаривала хозяйка, поглаживая довольную Джульетту по лохматой голове. – Ты наша дорогая. Вот сколько радости нам принесла!

В ответ Джульетта слюняво улыбалась, вываливая алый мокрый язык, и поколачивала хвостом об пол. От стука щенки просыпались и вновь ползли к тёплым соскам.

– Смотри, мама, а этот толстенький, быстрее всех успевает доползти. И ест дольше. Он, наверное, будет самый сильный и дорогой? – Светловолосая девочка, дочь хозяйки – маленькая румяная булочка в застиранном спортивном костюмчике, неуклюже присела у отгородки со щенками и подталкивала одного из них грязным пальцем.

– Да, Леночка. Конечно, – говорила хозяйка дочери. – И пожалуйста, не надави случайно щенкам на лапки, моя хорошая. А то лапки у них станут кривыми, и их у нас никто не купит.

– Вот и хорошо, хорошо, мамочка! Тогда мы их всех себе оставим!

– Ну что ты, глупенькая! – хозяйка, смеясь, подхватывала лёгкое тельце дочери тяжёлыми пухлыми руками и усаживала на мясистые колени, едва прикрытые полами жёлтого халата. – Нам и Джульки хватит. Вот представь, когда они подрастут, сколько места им понадобится? – Девочка морщила маленький нос-кнопку, представляла, а потом громко смеялась.

Дней через десять у щенков открылись глазки. Теперь на всё, что раньше издавало звуки и запахи, можно было посмотреть. И они смотрели, заползая от страха, в самый тёмный угол отгородки. Но постепенно страх прошёл. Щенки, трясясь всем телом, вставали на, ещё не окрепшие лапки и неуклюже переваливаясь, ходили вдоль отгородки, беспрестанно обнюхивая её бортики.

Спустя месяц явился представитель местного Клуба Служебного и Спортивного Собаководства, в котором была зарегистрирована Джульетта. Небольшого роста, полная, неопрятно одетая женщина сорока-сорока пяти лет. Всем своим видом и жестами, она больше походила на мужчину. Её крашенные в тёмно-красный цвет волосы топорщились из-под поношенной кроличьей шапки-ушанки. От бесформенного линялого фиолетового пуховика пахло чем-то, напоминающим запах навоза и собачьего корма вперемежку. Джинсы сидели мешком и вытянулись на коленях. Она браво поздоровалась с хозяйкой за руку и, четко проговаривая каждое слово, представилась:

– Зоотехник Камчатского Клуба Служебного и Спортивного Собаководства Любовь Владимировна Ретс! Показывайте!

– Здравствуйте! Пожалуйста, проходите! Вот сюда! – Хозяйка засуетилась. Быстро двинулась по коридору вглубь квартиры, на ходу схватывая со стульев разбросанное бельё.

Не разуваясь, зоотехник пробухала стоптанными вовнутрь сапогами к отгородке.

– Так, так, та-ак. Девять. Хорошо. – Джульетта приподнялась над щенками и глухо зарычала.

– Джулька, ффу!! – Прикрикнула хозяйка на собаку нарочито строго, крепко ухватив её за ошейник. – Что это такое?! Ффу!! Перестань сейчас же! Я её сейчас в другую комнату уведу. – Хозяйка с трудом утащила, скребущую об пол когтями, Джульетту в детскую, притворила за ней дверь и щёлкнула шпингалетом.

– Извините нас, пожалуйста.

– Ничего, ничего. Она ведь мать. А-а… э-э… каждая мать должна любить и защищать своё потомство. Не так ли? – Изрекая это, Любовь Владимировна старательно записывала что-то в замусоленную общую тетрадь с зелёной корочкой.

– Да, да. Конечно, – поспешила согласиться хозяйка. – Ну как вам, простите, Любовь…?

– Вла-ди-ми-ров-на! – отпечатала зоотехник, не отрываясь от записей.

– Да, да. Простите, Любовь Владимировна. Ну как вам наши малыши? – Хозяйка сложила руки под огромной, колышущейся после каждого движения, грудью. Покусывая нижнюю губу, она коротко зыркала на зоотехника и быстро отводила глаза в сторону.

Выдержав не большую паузу, зоотехник закончила последнюю запись, захлопнула тетрадь и приподняла брови.

– Ничего. Щенки хорошие. Почти без дефектов.

– Как это почти?! – вспыхнула хозяйка. – Их отец и Джульетта, чистокровные водолазы. С отличными родословными. Вы сами нам свидетельство в клубе выдавали. Они победители выставок и…

– Почти, – оборвала хозяйку Любовь Владимировка. – Это значит по-очти. Вот, смотрите. – Любовь Владимировна ловко ухватила за шиворот самого крупного щенка и поднесла к лицу хозяйки. Оторванный от тёплой кучи тот заскулил. За дверью детской вновь зарычала Джульетта. – Видите? – продолжала зоотехник, не обращая внимания на конвульсивные движения щенка.

– Нет. Что видите? – Хозяйка старательно пыталась рассмотреть то, что показывала ей Любовь Владимировна, и заглядывала щенку под хвост.

– Ну, вот же! – продолжала та. – Наплывы на костях, внизу передних лап. Это, либо родовая травма, либо последствия рахита, что более вероятно. Этот дефект приведёт к ослаблению запястья и в дальнейшем неизбежен размёт передних конечностей. Что является пороком у данной породы. Да и размеры его превышают норматив. Конечно, с размерами ясно будет только после
Страница 2 из 12

года. Но поверьте моему опыту – от этой собаки не будет толку. Ну, теперь всё ясно?

– Да, ясно, – вздохнула хозяйка. – И как же теперь быть?

– Нну, что я могу вам посоветовать? – Любовь Владимировна подняла глаза к потолку. – Если в дальнейшем вы хотите иметь репутацию надёжного заводчика суки, в глазах потенциальных покупателей, то я бы порекомендовала вам этого щенка отбраковать.

– Как это?! – Глаза хозяйки округлились. Руки опять сжались под грудью. Любовь Владимировна пояснила снисходительно улыбнувшись:

– Это, конечно, может показаться не гуманным. Но на языке профессионалов… – В этом месте она сделала паузу, и приподняла одну бровь, – отбраковать, это значит у-у-мертви-ить.

Маленькая Леночка, до этого момента, молча, стояла за швейной машинкой, слушала разговор двух тёть и усердно ковыряла в носу. Но последние слова Любови Владимировны произвели сильное впечатление на ещё не окрепшую психику ребёнка. Издав рёв такой силы, что обе женщины вздрогнули, Леночка бросилась к матери.

– Мамочка!! – кричала она, заливаясь слезами и соплями одновременно. – Мамочка! Не надо толстенького умертвлять! Он хороший! Он самый большой! Он будет самый сильный и дорого-ой!!

– Ой! Лена!! – нервно рявкнула хозяйка на дочь. – Как ты нас напугала! Откуда ты взялась?! О, господи! – Она наклонилась и торопливо принялась вытирать нос и щёки девочки полой халата. – Ну что ты! Не плач. Тётя пошутила. Никто его не умертвит!

– Да-а, не умертвит?! – Гнусавила Леночка. – Я пойду гулять, а ты его в ведро-о!!

– Господи! Лена!! В какое ещё ведро?! С чего ты взяла?!

– Да-а?! Я знаю! Бабушка всё время Муркиных котят в ведро с водой суё-от! А мне потом говорит, что их другая кыска унесла!! А я сама видела-а-а!!

Наступила пауза, прерываемая только всхлипываниями девочки да рычанием Джульетты, мечущейся за дверью детской комнаты.

Хозяйка умоляюще посмотрела на Любовь Владимировну. Та, поняв важность момента, сложила губы вареником, присела, и, насколько это у неё получилось, ласковым голосом произнесла, растягивая слова и потряхивая девочку за плечо:

– Не пла-ач. Раз ты не хочешь, то это не обяза-ательно. Оставишь его себе или подруге пода-аришь.

– Да?! – Леночка удивлённо посмотрела на неё и тут же перестала плакать. – Прямо себе?!

– Ну, конечно! Конечно! – Отреагировала Любовь Владимировна. И считая миссию выполненной, встала и вновь обратилась к хозяйке. – Надеюсь, вас предупредили, что с полученной суммы от продажи каждого щенка вам необходимо перечислить на счёт клуба по пятнадцать процентов? – Её вареник, при этом мило растянулся.

– О, господи! – хозяйка, на этот раз прижала ладони к вискам. – Как пятнадцать? За что?! – взвизгнула она и тут же осеклась.

Но было поздно.

Жухлые брови Любови Владимировны медленно поползли вверх. Вареник изогнулся. Щёки порозовели.

– Что значит «За что?»? – Слова зазвучали глухо. Вся значительность в голосе исчезла. Руки зоотехника упёрлись в бока. – Да тут с одними вашими щенениями намучаешься…! По всему городу мотаться приходится…! И всё, между прочим, на общественном транспорте…! Машин не име-ем…! А выставки…?! – Любовь Владимировна задохнулась от негодования. – Да что я тут …?! – переводя дух и одёргивая полы пуховика. – Короче так…! Деньги вы можете, конечно, не платить! Как хотите! Но в таком случае, вы будете лишены членства в клубе, и, ни о какой родословной для щенков и речи не будет!

Отхаркнув всё это в лицо хозяйке, Любовь Владимировна как по команде «кругом» повернулась к выходу. Осознав масштабы разразившейся катастрофы, хозяйка бросилась следом, семеня слоновьими ногами.

– Ой!! О-ой!! Любовь…! Любовь Владимировна-а!! Погодите! Извините…!! Извините меня, пожалуйста!! Сама не знаю, что говорю! О, господи…! Ну конечно, мы заплатим деньги! Заплатим…! Что за день сегодня…? Может, чаю попьём?

– Да нет уж. Спа-си-бо! – Любовь Владимировна задержалась у двери, развернулась, грубо сжала хозяйке на прощание руку, и, вперив в неё уничтожающий взгляд прищуренных глаз, прошипела. – И не забудьте, шшто я говорила о том щенке. Я записала: «Полноценных щенков восемь». – И вышла, не закрыв за собой дверь.

Вечером хозяйка всё рассказала, пришедшему с работы мужу.

– А чё тут думать…?! – Рассудил тот, шумно запивая чаем картошку с селёдкой. – Напугали! Законники, ёптыть! – Он отламывал хлеб кусками, прямо от буханки. Его толстые, покрытые татуировками пальцы облипли крошками. – Сделаем как все. Продадим ссучат по шесть штук за каждого, а терпил попросим сказать, в этом тухлом клубе, что купили по полторы штуки. А кто откажется – до свидания. Пусть подавятся там, в клубе. А этого, дефектного, я Лёньке отдам. Он мастер. Он мне перо сгоношит. Его девки давно уже собаку клянчат, а баба денег не даёт.

– Какое ещё перо, Ген? А деньги?

– Дура! Перо – это… перо. Он этому козлу, главному инженеру, соседу своему, такую тычину подогнал, хоть в музей. А я чё, хуже?

– Какому инженеру? Какую тыч… тычинку? Машину ж брать собрались.

– Да всё, короче! Замолкни!

На том и порешили. И только маленькую Леночку такой исход никак не устраивал. Она-то и в правду поверила, что щенка оставят ей. В её маленькой головке уже созрел план. Она уже видела сотни переливающихся всеми цветами фантиков, полученных за щенка. Скривив ротик, она уселась у отгородки, и одной рукой поглаживая щенка по спинке, а другой, подперев подбородок, приговаривала:

– Да-а… Надули нас с тобой, толстенький. Надули.

Глава 2

С силой оттолкнув на противоположный край стола папку с документами, я вытянулся на стуле и с хрустом потянулся. На стене звякнули часы – шестнадцать тридцать. Всё! На сегодня хватит. Опершись о стол ладонями, я выскочил из-за стола и распахнул стеклянную дверь, открывающую выход на площадку пожарной лестницы. В лицо ударило весной. Уши наполнились птичьим гамом. Глаза непроизвольно закрылись под лучами яркого солнца. На перилах ожесточённо дрались два воробья. Дрались так, что летели перья, и совершенно не обращали на меня внимания. Самка сидела поодаль, и всем видом, как бы, хотела сказать: «Парни! Мне, в общем, всё равно, кто из вас победит. Только заканчивайте скорее, а то, мне ещё на яйцах сидеть!» Улыбнувшись этой мысли, я захлопнул дверь, закрыл кабинет и пулей вылетел из здания управлении фабрики. Пятница. Настроение отличное. Погода отличная. Завтра – на океан.

С этой мыслью я подходил к дому. Серая, четырёх подъездная пятиэтажка с номером двадцать один по Заводской улице, обосновалась на скале, нависшей прямо над фабрикой. А дальше, во всём великолепии раскинулась бухта. Берега затянуты поясом бетонных пирсов. Куда ни бросишь взгляд, всюду ершились стрелами портальные краны. И корабли. Корабли повсюду.

На скамейке у подъезда сидели соседские девочки – сёстры близнецы Мариша и Юличка. С их отцом, Севрюк Леонидом Сергеевичем, мы были знакомы давно, еще с тех времён, когда я начинал свою трудовую деятельность на фабрики в должности цехового механика. Леонид Сергеевич работал в моей бригаде и был классным слесарем, с золотыми руками и слабым характером. Потом, когда я занял должность главного инженера,
Страница 3 из 12

мы стали соседями по лестничной площадке.

Мариша родилась на пять минут раньше Юли и считалась старшей. На её коленках дремал чёрный пузатый щенок, в локоть длиной

– Здрассте, Виктор Владимирович! – поприветствовали они меня хором.

– А, соседи? Привет. Кто это у нас тут? – Я погладил щенка по круглому животу.

Девочки ждали этого вопроса и затрещали наперебой, что папа принёс им щенка, что его назвали Вальс, что он мальчик и порода его водолаз, что у Вальса небольшой дефект на лапках и по этому, папин друг подарил его папе забесплатно.

Щенок проснулся, сладко и широко зевнул, потянулся и лизнул меня в руку. Тёплый язык оставил мокрый след на коже.

– Щенок хороший. Большой. – Нахваливал я Вальса. – Глазки блестят, шёрстка блестит, нос мокрый и холодный – значит, щенок не болен. И судя по животику, наверное, ест как бегемот.

– Ой, конечно, Виктор Владимирович. Кормим шесть раз в день. Папа говорит, что он растёт, как тесто на дрожжах. А мама уже не довольна.

– А, что так?

– Вальсик, ещё не привык и скулит по своей маме по ночам. А ещё, он делает лужицы и кучки на полу и коврах. А, ещё, когда ему жарко, он переворачивает чашечку с водой на пол, и ложится в лужу животиком.

– Ничего. Со временем он подрастёт и перестанет, – успокоил я сестрёнок.

Потом, я пообещал подарить им книгу по собаководству, зачем-то уже давно хранившуюся у меня.

– Ура-а!! – Девочки захлопали в ладоши. Побеспокоенный, щенок недовольно нахмурился.

– Спасибо, Виктор Владимирович.

– Пожалуйста. Извините, но мне пора. – Под протяжное и звонкое «Пока-пока-а», я вошёл в подъезд.

Так состоялось моё знакомство с Вальсом.

Удивил его взгляд. На секунду показалось, что на меня взглянул не щенок, а взрослое животное. В самой глубине его глаз сверкнул малиновой искоркой и исчез, еле уловимый огонёк зверя, оставив в душе неприятное ощущение.

Следующая моя встреча с Вальсом, состоялась месяца через два. Я не поверил своим глазам. По двору, с красной туфелькой в зубах, носился самый настоящий медвежонок. Массивная голова, толстенные лапы и вместо шерсти ещё щенячий пух бурого оттенка. На шее красовался новенький ошейник из жёлтой кожи. На ошейнике сверкала отполированная бирка из нержавеющей стали, на которой красивыми буквами было выгравировано одно слово – «ВАЛЬС».

Юличка, прыгая на одной ножке, пыталась догнать Вальса и отнять туфлю, которую он стащил с её ноги и никак не хотел отдавать. Маришка сидела на скамейке и ухахатывалась.

– Вальс! Фу! – У Юлички выступили слёзы на глазах. – Стой! Отдай! Отдай сейчас же!

Но щенок никак не реагировал на команды хозяйки. Отбежав от преследовательницы метров на пять, он бросал туфлю перед собой, припадал над ней на передние лапы и, высунув алый мокрый язык, поджидал, виляя хвостом. Но как только, Юля приближалась к нему, готовая схватить туфлю, он, в последнюю секунду выхватывал туфлю из-под самых рук, и с грозным рычанием уносился на следующие пять метров.

Юлька, дурочка! – заливаясь смехом, кричала Мариша. – Надень мою туфлю, да догони!!

Но Юля упрямо не хотела следовать совету сестры. Её лицо раскраснелось. Прядь волос прилипла к вспотевшему лбу. Обманув её в очередной раз, Вальс унесся в заросли полыни. Юля вернулась и уселась на скамейку рядом с сестрой, уставшая и разозлённая.

– Привет соседи! – Я присел рядом. – Как жизнь? Вальсик вырос, прямо медведь.

– Здрассте! – Мариша продолжала хихикать.

Юля сопела недовольно:

– Это не Вальсик, а хулиган какой-то. Он и дома всё перегрыз. Тапки сгрыз, ножку у тумбочки сгрыз. Мама его недавно даже веником огрела.

– А, папа говорит, что так нельзя. И в книжке, которую вы нам подарили, так же написано. – Мариша перестала хохотать над сестрой и сделалась серьёзной. – У него зубки режутся, и просто надо немного потерпеть. Мама уже один раз хотела его отдать дяде Саше, а папа её уговорил не отдавать. И, даже, с дядей Сашей из-за этого поругался. Дядя Саша в «Копай-Городе»

живёт и хочет Вальса к себе забрать. Что бы Вальс ему дом сторожил. А мы с папой не хотим, потому, что Вальсика там, на цепь посадят.

В это время из травы вынырнул довольный Вальс, и понёсся к скамейке. Туфельки в зубах уже не было.

– Ну, вот! Теперь точно от мамы влетит! Вальс! Ты, что сделал?! – Юля заплакала. Мы с Маришкой поднялись со скамейки и направились искать туфлю. Юля осталась одна. Вальс бегал вокруг неё, грозно рычал и пытался стащить вторую туфлю.

Наши с Маришкой поиски завершились ничем. Минут через пятнадцать мы вернулись. Юля стояла на скамейке и в страхе озиралась по сторонам. Вальс, со вздыбленной на загривке шерстью, глухо рычал, повернув морду в сторону подвального окна. И это уже не походило на шутливо-игривое ворчание. Рычание звучало злобно и всерьёз. В его глазах плясали малиновые огоньки.

– Юля, что случилось?! – Я с беспокойством, то же осмотрелся.

– Ты, чё, Юль?! – Мариша с разбегу запрыгнула к ней на скамейку.

– Там крыса, наверное! – Юля указала пальцем в сторону подвального окна. – Если она выскочит, я, наверное, сразу умру от страха!

Я попытался заглянуть в окно подвала, но ничего не разглядел в темноте. Один раз до моего слуха донёсся тихий шорох, и ещё какой-то звук – толи шипело что то, толи кто-то дышал в темноте.

– Пойдёмте, девчата, домой. Скорее всего, там крыса. Они любят забираться в тёплые подвалы. А Вальсик, смотрите какой молодец. Защитник.

Кое-как, уняв рвущегося к подвалу Вальса, мы с Маришей направились к подъезду. Но Юля продолжала сидеть на скамейке и канючила, что-то, на счёт маминого наказания. Тогда Мариша сняла свою туфлю и отдала Юле:

– На. Только не ной.

– А ты? – Юля поспешно надела туфлю сестры на ногу.

– Пошли уже. Ничего мне не будет.

Все молча зашагали по лестнице, и только Вальс продолжал недовольно ворчать на руках у Мариши.

Глава 3

В садике и в школе, он всегда держался в стороне от других ребят. Да и, судя по всему, играть с ним, или сидеть за одной партой, особого желания никто не испытывал. Медленные, неуклюжие движения. Рябое, в угрях лицо. Вечно сопящий нос. Засаленные немытые неделями светлые волосы, и серая землистая шея. На руках цыпки. Грязные ногти обгрызены. И запах. Не поддающийся описанию запах немытого тела, долго нестиранного белья и водочного перегара пьющих родителей.

Учитель литературы и классная дама Клара Степановна, называла его «Рвотный порошок» и не зря.

Однажды, вначале учебного года, в класс пришла новенькая и по незнанию села рядом с ним. Девочку вырвало прямо на парту, на форму и на пол. Потом она упала в обморок. Через пару минут её вынесла из класса на руках школьный медик тётя Ира.

После этого случая, его усаживали на самый последний ряд, за самую последнюю парту.

Его не били только потому, что одна мысль о прикосновении к нему вызывала омерзение даже у мальчишек. В школьном журнале, напротив его фамилии стояли одни двойки. Уроков он не учил. Ходил в школу, в основном для того, что бы спрятаться на перемене в чулан, где технички хранили свои вёдра и швабры, и наблюдать.

Чулан располагался под лестничным пролётом. Закрыв за собой дверь, он вынимал
Страница 4 из 12

из сколоченной из досок стены сучок. Приникнув к отверстию, он замирал. Сердце начинало стучать сильнее. Его рот приоткрывался, обнажая нечищеные зубы. Сиплое дыхание учащалось. Правая рука медленно опускалась за пояс брюк и ниже, в смердящую промежность. Грязные пальцы обхватывали торчащий пенис и судорожно дёргали его, пока тёплая липкая жидкость не начинала толчками стекать по руке и дальше, на вздрагивающие и подгибающие коленки. Его как магнитом притягивали трусики. Разноцветные, маленькие девчачьи трусики с котятами, мишками, цветочками и пупсиками, мелькавшие по лестнице над ним, из-под юбок и платьев. Взрослые женщины его не интересовали. Как-то, он попробовал подсмотреть в бане, в окно женского отделения. Но когда он увидел раздевавшуюся женщину – его вырвало.

Спустя какое-то врем его, по настоянию классной дамы и родительского комитета, перевели в школу для детей, отстающих в развитии. Отец заявил, что его сыну незачем учиться с дурачками, и лучше ему тогда работать дома. Но отца обязали направить его на обучение и, благодаря этому, он был обучен, хоть как-то контактировать с окружающим миром и жить в нём.

Дома его ожидали огород, куры, свиньи, бочки с водой, дрова, всегда пьяный и злой отец и мать, плачущая от побоев, но каждый день пьющая с отцом вонючий самогон. Иногда она украдкой, совала ему в грязную ладонь кусок рафинада или печенюшку, не переставая лить слёзы. Закончив дела по дому, он уходил в сарай. Там, в углу за поленьями дров он прятал коробку, полную девчёночьих трусов. Он воровал их с бельевых верёвок, во дворах многоэтажек.

Иногда он ловил кошку и долго издевался над ней. Замучив до смерти, он уносил её в конец огорода и хоронил там, изображая при этом похоронную музыку гортанным грудным стоном.

Ровно в девять часов вечера, он прятался в заросли малины, которые густо росли вдоль забора, отделяющего их двор, от соседнего. Летом, на крыльцо соседнего дома выставляли большую белую ванну и в ней, перед сном купалась девочка. Ей было от силы шесть или семь лет, и на её теле ещё не росли волоски. Быстро раздевшись, она забиралась в пенную ванну и плюхалась там минут пять. Потом приходила мать, мыла и уносила её на руках, завернув в большое розовое полотенце. А он, весь трясущийся от возбуждения бежал в свой сарай, хватал в одну руку первые попавшиеся трусы из коробки, а другую засовывал в штаны.

В армию его не взяли из-за отставания в умственном развитии и плоскостопия. Однажды, когда ему исполнилось восемнадцать, отец взял, и привёл его в ЖКХ фабрики, где сам работал дворником при общежитии. Его взяли на работу. Сначала тоже дворником, но ему не понравилось, и он прибился к сантехникам.

Его влекли подвалы в многоэтажках. Сырые, грязные и тёмные. Окна в них располагались так, что стоя в полный рост, можно было увидеть из них только ноги прохожих. Если встать вплотную к окну, то получался такой же вид, что и в школе, из чулана техничек. Забравшись после работы в подвал, он часами простаивал там, в ожидании. Девочки прыгали в классики или на скакалках, а он не отрываясь, жадно всматривался под юбочки, сжимая в штанах пенис грязной рукой.

Однажды, в каком-то из дворов, его заметили, и отец одной из девочек так отделал его ногами, что около недели болели все мышцы. Обладая большой физической силой, он никак не мог успеть за избивающим его мужчиной. Он мычал и мотал головой после каждого удара, неуклюже взмахивал руками, стараясь схватить обидчика, но всё было тщетно. Замедленная реакция – результат отставания в развитии. Воя от злости и обиды он просто убежал. С тех пор, у него развился рефлекс. Он стал осторожней и начал с боязнью, относится к взрослым мужчинам.

Он не раз видел на работе, как сантехники делали себе ножи в мастерской, обтачивая полоску металла на наждачном круге. Он взял, и пока никого не было, тоже обточил, как смог, обломок плоского напильника. А вместо ручки намотал побольше синей изоленты. Получился короткий острый ножик, который он всегда теперь носил с собой.

Всё изменилось после того, как отравившись самодельной водкой, умерли отец и мать. Он остался один. Особой нужды он не испытывал, так как с детства привык работать по хозяйству, возделывать огород, ухаживать за животными. Он не пил и не курил. Но исчезли, постоянный страх получить затрещину от отца за малейший промах, и слёзы матери, вызывавшие в нём чувство вины и вынуждавшие отдавать деньги ей, на опохмелку.

Он стал теперь сам по себе.

Через некоторое время ему понравилось так жить. Его никто теперь не наказывал. У него скопились деньги, потому, что их перестали отбирать, а куда их тратить он не знал. Погреб и ледник то же ломились от продуктов, потому, что он ничего не пропивал. Ему очень нравилось, что соседи здоровались с ним. Но настоящее удовольствие он получал, когда приходили морозы, и наставало время рубить курам головы и резать свиней. Он видел, как это делал отец. Будучи очень сильным, он всегда удерживал свинью, пока отец забивал её ножом.

Перед тем, как отрубить дёргающейся и орущей курице голову, он каждый раз выдерживал паузу и сдавливал тёплое тельце сильной рукой. Ему нравилось это ощущение, когда беспомощное существо полностью находится в его власти. Но когда он в одиночку, после непродолжительной борьбы, первый раз сам зарезал свинью, у него возбудился пенис, и пришлось бежать в сарай. Там, над коробкой с трусиками он испытал небывалый по остроте оргазм. Такого с ним ещё не было. Тогда он не стал сразу резать вторую свинью, а взялся за неё только через неделю. В течение всех семи дней, он заходил в свинарник и подолгу смотрел на свою будущую жертву.

Глава 4

Осень пролетела в делах и заботах. Перестройка набирала обороты. Уже вовсю задерживали зарплату. Фабрика тихо меняла хозяев. На общефабричных собраниях директор с жаром призывал голосовать за превращение предприятия в АО и потерпеть. Говорил, что ещё немного, и всё вернётся на круги своя, и тогда начнут выворачивать карманы новоявленным миллионерам, и все виновные ответят перед народом. Народ воодушевлённо слушал эти речи и с надеждой в глазах расходился по рабочим местам.

После таких собраний, со словами:

– Ну, ты тут, Владимирыч, присматривай, – директор уезжал по своим делам. Поняв, после нескольких безрезультатных попыток, что привлечь, чьё либо внимание, к возникающим на фабрике проблемам, не удастся, я плюнул на всё, и то же занялся решением личных проблем. Благо, никого это особо не волновало.

На исходе зимы я почувствовал, что тихо схожу с ума. А в апреле понял, что если не возьму отпуск, то смогу кого ни будь убить. Я три года не отдыхал. Чуть ли не силой вырвав у директора резолюцию на заявление на отпуск, я укатил на четыре месяца к родителям в Амурскую область.

Домой вернулся, лишь в начале августа. Не смотря на тяжесть двух чемоданов, пулей взлетел на третий этаж. Провернув ключ в замке, ввалился в квартиру. В нос ударило сыростью и запахом плесени. Бросив чемоданы в прихожей, и не снимая обуви, прошёл в комнату, включил свет, распахнул все форточки и плюхнулся на диван. В дверь позвонили. Удивлённый, я пошёл
Страница 5 из 12

открывать.

– Здорова, Владимирыч! – На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял Севрюк Леонид Тимофеевич. – Уже приехал? А я слышу, вроде дверь хлопнула. Пойду, думаю, проверю. – Он с опаской поглядывал через плечо на дверь своей квартиры, и прятал, что-то завёрнутое в газету, под мышкой.

– О! Тимофеич! Заходи. Сейчас сообразим, чего ни будь!

Он юркнул в раскрытую дверь, и уже на кухне, развернув газету, с гордостью установил на стол бутылку «Пшеничной».

– Вот! Припас! Только закусь не успел. Боялся, моя застукает.

– Это не беда. – Я направился в ванную. – Ты доставай из чемоданов всё, что понравится, а я пока ополоснусь с дороги. Там, родители напихали всякого.

– Ага! Есть, понял! Давай, пёрья почисть! Я тут разберусь.

Когда я разомлевший, выполз из ванной, стол уже истомился ожиданием. Толстые куски ржаного хлеба, сало, солёные грузди, лук, две рюмки, две вилки, нож, водка, банка с домашней тушёнкой. Всё по-мужски – коротко и ясно.

Жахнули по первой. Закинули вдогон сало да по грибку. Повторили. Поели. По телу разлилось тепло. Появилась пепельница. Закурили. Тимофеич, как всегда, «Беломор-Канал», я «Парламент». После первых жадных затяжек, кухню заволокло дымом. Я приоткрыл форточку пошире. Потянуло свежестью.

– Как дела то, Тимофеич? – Я вытянулся на стуле, сложив руки на груди.

– Да, как дела? Ничего. Живём помаленьку. Девки ещё в лагере. Моя на даче командует. Ничего. Потихоньку.

– Ну, вот. Рассказал. «Ничего. Потихоньку» – передразнил я. – Меня, считай, полгода в Питере не было, а ты за полминуты всё доложил. Да? – Я вновь, глубоко, с удовольствием затянулся. – Как на фабрике? Ещё дышит? Как девчата твои? Как Вальсик? Небось, здоровенный кобель уже вымахал. Сколько ему? Года полтора, а? – Тимофеич, молча, налил по третьей и, не дожидаясь меня, выпил. – Не понял, – встревожился я. – Случилось, что? С собакой что ни будь? Заболел?

– Да если б заболел, то ещё ладно. – Вздохнул он.

Моя челюсть медленно начала отвисать.

– Умер?

– Да, если б помер, то тоже ладно. Тока вот… – Тимофеич взял вторую папиросу. Торопливо прикурил.

– Чего замолчал? Онемел? – Я весь напрягся.

– Ну, … Короче, сплавили мы его. – Он несколько раз быстро затянулся и, раздавив папиросу в пепельнице, уставился в пол.

– Как это сплавили? – Прищурился я, слегка склонив голову на бок. – Не понял.

– Да, так! – Тимофеич, как-то зло глянул на меня, и быстро отвёл глаза. – Ну, чего ты так смотришь, Владимирыч?! Ну, не могу я, когда она на меня давить начинает! Как только девок в лагерь отправили, так и началось. «Места много занимает! Шерсть кругом! Грязь с улицы таскает!» Начала орать на него… – Он зло втянул носом воздух. – Да, всё бы ничего, так тут вот оно! Короче, Вальс порвал соседского добермана. Када Вальсик молодой ещё был, тот его всё время сзади, за ляжки кусал. Да, так, шо куснёт и убегает. Мой увалень рычит, ярится, а догнать не может. Аж пена со рта. И глаза огнём. А тут, видно, срок подошёл. Вальс силу почуял, и прям средь двора, всё тому доберману и вспомнил. Еле оторвали. Чуть насмерть не задавил. Хозяйка к участковому. Тот за протоколы. Благо соседи помогли. Всё объяснили. Утихло, вроде. И на, опять!

Дней десять назад, гуляем с Вальсом. Вечереет уже. Из подвала сантехник. Вальс как его учуял – озверел, будто мухомор съел. Глаза красные. Шерсть дыбом. И с ходу на того сантехника. Руку порвал ему крепко. С ног сбил. И всё в горло норовил, в горло. Я, честно, такого от Вальса не ожидал. Чистый дьявол. Сантехник оказался крепкий, хоть и малость с приветом. Да ты знаешь. В нашем ЖКХ работает – Сёма-дебил. Отбился и бежать, пока я Вальса за поводок тянул. А на поводке все восемьдесят кило. Удержи ка. – Тимофеич залпом выпил мою рюмку, закурил и продолжил. – И вот. Эта сука, соседка, у которой доберман, на другой день идёт в ЖКХ, и находит адрес Сёмы. А тот дома покусанный сидит – с работы отпустили. Та сука, баламутит его, вызывает скорую, снимает все укусы и пишет от него заяву участковому. Участковый пришёл – руками разводит. Единственное, говорит, чем могу помочь – день потяну, а вы определите пса, куда можете. Или с Сёмой договоритесь, что бы заявление забрал. Я к Сёме. А он, дебил, дебил, а не пьёт, не курит. Головой мотает и мычит. Я ему денег – дохлый номер. Хочу в дом войти, ну, поговорить – не пускает. Видимо, эта жаба, его здорово укатала. И всё. Пришлось сплавить.

Нависла пауза. Тимофеичь нервно курил, уставившись в пол. Я медленно вытягивал сигарету из пачки.

– Кому, хоть, отдали?

– Да, брату её, куркулю. У него свой дом в «Копай-Городе». Он давно вокруг Вальса петли вьёт. Цепной пёс ему нужен, но обязательно с родословной, породистый. Дождался, ссука! Чё девкам говорить – не знаю?! – Тимофеич грохнул широким кулаком по колену, тяжело поднялся и, горбясь, поплёлся домой.

Глава 5

Сентябрь в этом году выдался необыкновенно щедрым на осадки. Мелкий противный дождь поливал по три, четыре дня подряд, приносимый циклонами с Сахалина и из Японии. В домах стояли сырость и холод. Вид из окон навивал тоску, и почти во всех квартирах шторы на день не раздёргивались. В такие дни даже дворняги прятались по подвалам. Забыв о своих помойках, они лишь изредка напоминали о себе протяжным воем.

В один из таких вечеров, последний автобус, следующий по маршруту номер один с единственным пассажиром в салоне, затормозил у остановки, возле универмага «Рассвет». Плотнее запахнув чёрный клеёнчатый плащ, человек накинул на голову капюшон, зябко передёрнул плечами и шагнул сквозь узкие двери автобуса в рассекаемую струями дождя темноту. Шлёпая по лужам резиновыми рыбацкими сапогами, он пересёк дорогу и направился в сторону «Копай-Города»[1 - Район частных застроек на окраине Петропавловска-Камчатского.].

На перекрёстке он осмотрелся и двинулся вправо, по дороге, ведущей в посёлок имени Завойко[2 - Район компактного проживания ком. состава ВМФ.], вдоль которой и растянулся «Копай-Город».

Несколько фонарей брезгливо отражались, чудом уцелевшими лампочками, в грязных потоках, выносящих по кривым улочкам «Копай-Города» всевозможные отходы человеческой деятельности: начиная с газетных обрывков и кончая кусками дерьма и прочей дряни.

Свернув в одну из таких улочек, человек отыскал нужный ему дом. Свет в окнах не горел. Пнув от досады сапогом по гнилой калитке, он вошёл во двор, прошлёпал по скользким доскам и, соскоблив грязь с сапог о специально прибитую на нижней ступеньке стальную пластину, поднялся на крыльцо.

Замок на дверях не висел. В соседнем дворе залаяла собачонка, но быстро утихла. Капли дождя монотонно шуршали по листве и крытым серым шифером крышам. Человек несколько раз ударил кулаком в дверь. Постоял некоторое время, прислушиваясь. Ударил ещё. Одно из окон дома засветилось. Послышался звон сброшенного крючка. В сенях заскрипело, зашаркали тапочки и старческий голос спросил:

– Хто там?

– Здрассте, баба Таня! Это я, Тимоха! А Толик дома?

– Какой Тимоха?

– Ну, Тимоха, Толькин друг! Ну, недавно у вас в гостях сидели!

– А-а! Тимохвей! Так Толика нету!

– А где он?!

– Да леший его разбярёть! Шляется гдей-то!

– А он не говорил, куда
Страница 6 из 12

собирался? – От досады голос Тимофея начал подрагивать.

– Погоди-ка, милай! Я щас у деда спрошу! Он кажись знаить! – Снова зашаркали тапочки, скрипнула дверь, звякнул крючок.

Прошло несколько минут – никто не появлялся. Теряя терпение, Тимоха опять бухнул кулаком в дверь.

– Сичас, сичас! Иду-у! – донеслось из глубины дома. В сенях снова скрипнуло, звякнуло, зашуршало. – Тимохвей, ты здеся?

– Да здесь, здесь! Куда я денусь. Узнала?

– Дед говорит, кажись, они у Стёпки сидять. Чёй-то у них эта… са-бан-туй, во! – еле выговорила старуха.

– Да ясно, ясно! А где Стёпка этот живёт?

– А это, сынок, по дороге пойдёшь – уторая улочка от нашей. У яго самый последний дом у верху! Понял?!

– Да понял, понял. Спасибо, баб Тань.

– Чаво?!

– Спасибо, говорю!!

– А-а. Ага, ага!

Тимоха запахнул плотнее плащ, поёжился, сплюнул и поплёлся обратно.

Найти Стёпкин дом оказалось просто. Уже метров за пятьдесят Тимоха начал различать голоса гуляющей компании. Дождь ещё моросил. Кругом темень, сырость, а из распахнутых настежь окон льётся яркий свет. Кто-то, на фоне пьяных разговоров, невпопад под гитару гнусавил «Владимирский централ». Калитка и двери то же оказались открытыми, и Тимоха не разуваясь, прошёл прямо в прихожую в предвкушении праздника.

Основную часть прихожей занимал стол, поверхность которого в беспорядке покрывали тарелки с закусью. Меж тарелок, как грибы из травы, высовывались стаканы, кружки, рюмки самых разных калибров. За столом сидели трое и блестели в ярком свете лампочки пьяными лицами. Двое уже на повышенных тонах спорили кто главнее, Ельцын или Хазбулатов. Третий, голый по пояс и наголо бритый, бренчал на обшарпанной гитаре. Увидев Тимоху, он отложил инструмент и поднялся на встречу:

– О! Тимоха! – Злые водянистые глаза, сверкающая фиксами улыбка, татуировки на бугрящихся широких плечах и груди. С шеи свисает золотой крестик на цепочке. – Ты как меня нашёл?

– Да бабка Танька твоя сказала.

– Вот, старая…! Заходи, садись. Мужики! – Парень обратился к приятелям. – Это Тимоха, мой кореш!

– Серёга!

– Степан!

Коротко представившись и пожав, как и полагается в приличной компании, руку гостю, «Мужики» вновь углубились в политику.

– Вот это да-а! – восхищался Тимоха, вожделенно обводя стол горящими глазами. – Ни фига вы, Толик, бухаете!

– Знамо дело! – Толик поднял из-под стола двадцатилитровую канистру, и сбросил зажим с крышки. Запахло сивухой. – Ставь!

– Самогон? – Тимоха неуверенно тёр в руках залапанный гранёный стакан.

– Он самый. – Толик блеснул фиксами. – Да не ссы ты! Мы его уже сутки хлещем.

Еле дождавшись, пока стакан наполнится прозрачной жидкостью, Тимоха жадно заглотил его содержимое и начал торопливо закусывать.

– Крепкий! Градусов шестьдесят, не меньше. – Тимоха глотал закуску, почти не пережёвывая. – Сами, что ли гоните?

– Да ну, сами! Щас расскажу – со смеху помрёшь. – Клацнув крышкой канистры, Толик задвинул её под стол. – Помнишь, на днях пили тут у мужика? У Батея?

– Я не помню с кем вчера-то пил. – Тимоха, не переставая, глотал закуску.

– Да ты вспомни! Здесь он, рядом со Стёпкой живёт. Дома два вниз по улице. Батеев фамилия. Мы ему ещё кирпич выгружали, а он стол потом накрыл.

– Ну и чё?

– Чё-чё! Я тебя ещё с бабой его знакомил, с Валькой!

– А-а! Это у него собака была? Здоровая такая. Чёрная вроде. Я ещё боялся заходить.

– Наконец-то! – Толик снова поднял канистру и налил во все стаканы и рюмки. Дёрнули ещё по одной. Зажевали.

– Ну и чё тот мужик? – Тимоха, осоловело улыбнулся и рыгнул.

Толик смерил его презрительным взглядом, но продолжил:

– Да не мужик. Ты, слушай! Мы вчера со Стёпкой да Серёгой квасим. Поздно уже. Вдруг выясняется, что пойло уже кончилось и деньги то же. А душа просит продолжения. Я и говорю мужикам: «Самогон будите?», а они мне: «А где?!». А я им: «Где, где! Щас достанем». Собираюсь и пошёл. А погода, как щас. И темень. Подхожу к дому того мужика – свет не горит. Спят лохи.

Тимоха недоверчиво прищурил один глаз:

– Так у него ж собака! Эта, чёрная!

– Ха, собака! В том то и дело. – Толик ковырнул вилкой в тарелке с капустой. – Собаку он припёр недавно. Взял её у сестры. Короче, собака домашняя. Ну, до этого в квартире жила. На цепи сидеть не привыкла. Лежит как батон. Ни черта не жрёт. Только глазами на всех лупает. Короче, я мимо этой собаки шмыг – ноль внимания. Канистру зацепил и к мужикам.

– Гонишь! – махнул рукой Тимоха, и потянулся за очередным стаканом.

«Мужики» прервали разговор и обратили удивлённые лица на Тимоху. Толик чуть побледнел и сузил глаза:

– Слышь, корешок. Ты бы следил за базаром.

Тимоха втянул голову в плечи, но, поубавив в тоне, продолжал:

– А откуда ж ты знал, где самогон?

«Мужики» теперь перевели пьяные взоры на Толика.

– Да дурак, ты, Тимоха! И дети у тебя дураками будут! – Рявкнул Толик, выходя из себя. Тимоха весь сжался, ожидая удара. – Ты вспомни, что мы у мужика у этого в тот раз пили?!

– Да не помню я-а! – заблеял Тимоха.

– Да самогон этот, бля, и пили!! Он же им весь «Копай-Город» снабжает за бабки! – Толик постепенно успокаивался. – Мы ж, когда у него сидели, ты шары залил и давай гундосить: «Ма-ало хозяин выпивки поставил! Ещё-о бы не мешало!». Он зубами то поскрипел – ну куркуль, а за самогоном, всё-таки пошёл. Да пошёл не в соседнюю комнату и не в кухню, а во двор. Я следом – мол, до параши, а сам и подсёк, откуда он самогон таскает. И всё.

Удивление на лицах «Мужиков» сменилось уважением, и они вновь вернулись к дебатам.

– Ну, ты даёшь, Толик! – Поняв, что бить не будут, Тимоха опрокинул ещё рюмку. – Я бы не сообразил.

А Толик, упиваясь славой, продолжал:

– Так это ещё не всё. Ты слушай, чё дальше было. Сегодня утром подскочил я, от какого то шума. Мужики спят. Я вышел на улицу. Ничего не пойму. Башка трещит. Вдруг ба-бах – кто то из ружья как саданёт. Чуть на задницу не сел. Я за калитку и на дорогу. А откуда-то опять, то ли визг собачий, то ли давят кого? Крики бабьи. Потом, часа через пол, скорая к дому Батея. Стою, смотрю. Уехала. Минут через надцать, гляжу, Валька бежит: «Ой, Тоолик!!» – орёт. – «У нас кобель взбесился!». Я ей: «Как взбесился?! Он же у вас пластом лежит!». А она: «О-ой!! Ночью самогон спё-орли!! Мимо кобеля пронесли-и, а он и не вя-акнул!» Говорит: «Мой утром встал, хотел по бутылкам разлить, а канистры нету-у. Он как взбеленится-а! За штакетину, да на кобеля-а!! Раз огрел, а на второй раз тот как сиганё-от! Штакетина пополам. И руку моему от локтя до ладони – в лохмотья. Кровищща-а!! Мой в дом, за ружьё! Да с левой руки не попал! От злости озвере-ел!! Схватил черенок от лопаты и давай кобеля валтузи-ить! Кровищща хлещет! Кобель визжит! Бил, бил, да и в обморок». А я ей: «Так я не понял, Валюха? У тебя кобель или мужик взбесился?»

Корешки дружно заржали.

– Ты, дальше слушай! – продолжал Толик, давясь от смеха. – Мужика то скорая увезла, а Валька, ближе к вечеру, пузырь самогону тащит. « Ой!» – говорит. – «То-олик!! Помоги-и!! Мой в больнице, а кобель ещё живо-ой!! В крови весь, и скулит. Ты его» – говорит, – « отвёз бы в распадок, да добил бы. Зачем он нам теперь тако-ой нужен!»

– Ну, а ты чё? – Тимоха
Страница 7 из 12

увлёкшись, торопил Толика с продолжением.

– А я чё? Я пузырь взял. «Только» – говорю, – «сейчас не могу. Завтра. С утра и увезу». – Ну, чё, Тимоха, поможешь?! – Толик вновь сощурил глаза и усмехнулся.

Тимоха сразу не понял, о чём его просят, и продолжал ржать. Через несколько секунд до него дошёл смысл сказанного, и улыбка медленно сошла с его лица.

– Да… ты чё, Толик? Я ж это… Я не могу. Дела у меня.

Толик захохотал, откровенно издеваясь над растерявшимся Тимохой.

– Да какие там у тебя, бля, дела! – Толик уже просто ржал. – Ссышь, так и скажи. Дела-а!

– Да не в том дело, я это…

– А в чём! – Толик оборвал смех, и холодно глянул на Тимоху. – Я, тя чё, человека завалить прошу? – Его голос звучал глухо. – Поможешь в коляску забросить и всё. Он же тяжёлый как кабан. Ну и проедешь со мной до распадка. А с Валюхи ещё самогону стрясём!

– Да я не знаю, может…

– Да брось ты, Тимоха. Давай, наливай! Завтра видно будет!

Глава 6

Всепоглощающая ночь накрыла город своим чёрным крылом. Потоки воды низвергались с небес. Всё смешалось, в какую-то серую субстанцию. Казалось, что само время остановилось, натолкнувшись на эту стену из тьмы и дождя. Границы потеряли свои очертания. Буря смешала всё: кровь, слёзы, любовь, ненависть, жалость, ложь и стыд. Ни неба, ни земли.

Бог мирно спал, растянувшись на мягком белом облаке. Периодически он вздрагивал во сне, улыбался беззубым ртом, плакал, пытаясь удержать кого-то от очередного падения. Наверное, ему снились эти заблудшие души, эти люди, погрязшие в грехе, и упрямо не желающие вознестись в царство вечной благодати и сытости. Бог устал умолять и уговаривать их не грешить. Но в ответ на это, люди с завидным упорствам продолжали красть, убивать, прелюбодействовать.

Бог не смог придумать ничего лучше, как залить эту грешную землю водой, оставив в живых только праведников.

– Ну вот! Наконец-то! – воскликнул бог, удовлетворённо потирая руки. – Наконец-то воцарится на земле, в мире людском, вечная любовь и согласие.

Но не тут-то было! Зачатый в грехе, человек тянулся к греху же, как только что родившийся младенец тянется к соску материнской груди. Всё началось сначала: и пот, и кровь, и слёзы. И скорее всего, именно в тот момент, в момент воскресения греха, бог хлопнул себя по морщинистому лбу, поняв свою главную ошибку. В бессилии повалился он на колени, и, схватившись за голову, повторял одну только фразу:

– И дернул же меня чёрт, наградить Адама и Еву половыми органами!

Даже возлюбленный сын его Иисус, спустившись на землю и творя чудеса любви и добра, только разозлил всех. И тогда, люди просто приколотили его банальными гвоздями к банальному бревну, как растягивают шкурку пушного зверька на рамке, и выставили сушиться на солнце.

Мучительно осознав, что на второй потоп не хватит ни сил, ни воды, бог старческой походкой подошёл к краю облака, смачно плюнул вниз, на головы грешников и завалился спать. Он был старый и всем надоевший бог.

А буря продолжала исполнять свой дьявольский танец. Чёрные тучи окутывали землю. Ветер закручивал в страшные смерчи мириады заблудших душ. Он поднимал их вверх, но только лишь для того, что бы в следующее мгновение с силой ударить о землю, доказывая, что лучше прожить короткую земную жизнь, чем ждать неизвестно чего на небесах. Обычно после таких ударов судьбы, мозги у людей вставали на место, и остаток жизни они лихорадочно спешили прожить только для себя.

Тело огромной чёрной собаки, изломанное и исковерканное, как ненужная тряпка валялось в луже, прикованное к будке цепью. Кровь смыта дождём, и только бугры на худых боках, указывают места переломов.

Душа покинула это тело и металась в каше из воды и ветра, пытаясь во тьме найти путь к богу и обрести покой. Но бог забыл о ней, точнее сказать, просто проспал. И судя по всему, не очень то и нужна была ему это маленькая собачья душа. Если бы она попала к богу, то он наполнил бы её любовью, и взял к себе на небо. Но дьявол оказался быстрее. Он залил её ядом ненависти и мщения, и вернул назад, в изуродованное тело.

Боль почти не ощущалась. Несчастное тело просто устало болеть. Иногда, животное приходило в сознание и открывало глаза, что бы через миг вновь провалиться в бездну. В те минуты, когда вконец измотанный борьбой за жизнь организм начинал терять последние силы, пёс забывался в тяжёлом сне. Ему снились сны.

Вот он ещё совсем маленький, беззаботно бегает по зелёной, травке. Солнышко припекает бока. Рядом с ним две девочки. В зубах у него красная туфелька. Она сладко пахнет любовью и лаской. Девочки смеются, пытаются отнять туфельку. А он убегает. Он сильный и ловкий. Кругом ветки, трава. Он прячет туфельку. Это теперь его туфелька. Ах, как она пахнет. Он снова слышит ласковый зов. Его зовут по имени и он, изо всех сил пытается бежать на голоса. Но девочки уже далеко. Они уходят всё дальше и дальше, и исчезают в голубизне неба.

Вот он крошечный слепой комочек, беспорядочно тычется носом во все стороны, пытаясь найти в темноте большое, тёплое и мягкое тело мамы, и прильнуть к нему, ища любви и защиты. Но тепла нет. Вокруг только тьма и страх. Он робко пытается звать своим слабым голоском, но ничего не происходит. Только ледяной холод и одиночество сжимают его со всех сторон.

Пёс открывает глаза. Тупая боль, холодный дождь, мрак и ветер.

Снова забытье. Снова он, напрягая последние силы, бежит по зелёной траве за девочками, и вновь они уходят в небо. Снова ему сниться яркий свет, тепло и запах туфельки. Но свет начинает меркнуть. Что-то большое и страшное надвигается на него. Что это? Из тьмы, над ним нависает, перекошенное ненавистью, жестокое лицо человека. Человек замахивается. Всё окрашивается кровью.

Горло собаки начинает дрожать. Огонёк зверя, почти потушенный за тысячи лет жизни рядом с человеком, разгорается с новой силой. Он наполняет тело пса. Он становится всё больше и больше, вознося языки свои выше боли, выше страха и любви. Теперь лишь дикая злоба, безграничная ярость и неутолимая жажда мщения разливаются до самых дальних уголков его тела и сознания.

Страшный вой зверя разносится в ночи, сливаясь с голосами его диких и вольных предков, глядящих на него горящими глазами сквозь время, из глубины веков.

Глава 7

Зарезав вторую свинью, он с удивлением заметил, что ощущения уже не имели той остроты, что в первый раз. Это удивило и раздосадовало его. Потом он почувствовал, что не реализованные ожидания засели где-то глубоко в голове, и оттуда напоминают о себе, с каждым днём всё настойчивее, и настойчивее. Это раздражало и злило его. Поймав бродячую собаку, он долго резал её ножом, подвешенную за передние лапы к потолку сарая, затянув предварительно ей пасть изолентой. Но раздражение не ушло, а наоборот, нарастало, не давая покоя. Он так разозлился, что не заметил, как обмочил штаны.

По ночам он долго не мог уснуть – болела голова. А забывшись, он видел, как в тумане, слезливые глаза матери, которые постепенно растворялись в темноте. На их месте, увеличиваясь в размерах, как бабочки порхали девчёночьи трусики. Зайчики, мишки, пупсики и котята на них оживали, строили ему рожи,
Страница 8 из 12

издевались и смеялись голосами его одноклассников. За тем и они исчезали в темноте и всё вокруг начинали заполнять тела девочек – гладкие, чистые, без единого волоска. Он улыбался им. Он просто хотел с ними играть. А они называли его «Рвотный порошок!», и громко смеялись, показывая тонкими пальцами в его сторону. Тогда он пытался хватать их за их чистые тёплые шеи. Он давил изо всех сил, до хруста, до боли в пальцах, пытаясь заставить замолчать. Но они выскальзывали из рук, и вновь хохотали и дразнили его. Потом появлялись лица других. Они смотрели страшными глазами. Потом хохотали: «Ссыкун!». Толкали его. Били. Он пытался уйти от них, спрятаться, но не мог. Потом были боль и огонь.

Он просыпался потный и злой. Голова болела. Кровь стучала в виски. Было трудно дышать. И это не проходило, и стучало внутри, стучало, как молоточек, громче, громче, требуя выхода.

Он шёл на работу. Он боялся, что все узнают. Что все увидят то, чего он хочет, и накажут его или станут смеяться над ним. А ему не хотелось, что бы над ним смеялись. Он хотел, что бы с ним согласились поиграть, хоть кто ни будь.

Однажды, давно, ещё в садике, он играл в песочнице с девочкой. Она говорила ему, а он делал, что она велела. Он не сразу мог понять, что она хотела от него, и она хмурила бровки и сердилась. Но ему нравилось, потому, что она разрешала ему трогать её трусики. Он запомнил это ощущение на всю жизнь. Ему так понравилось, что он очень хотел, но не шёл в туалет, боялся, что девочка уйдёт. Потом он описался, но продолжал играть. Потом подошли другие девочки и увидели, что он описался, и начали смеяться над ним. Девочки были одеты в короткие платьица, а из-под платьев виднелись трусики. Белые с синими, красными и жёлтыми котятами, мишками, зайчиками и пупсиками. А та девочка не смеялась. Она, молча, стояла и смотрела. Но больше она с ним не играла потому, что все смеялись и кричали: «Ссыкун! Ссыкун!»

А потом была другая. Там, в школе. Она пришла и села с ним рядом. И он увидел её трусики. Такие белые-белые. Это она для него. Он потрогал их, такие тёплые и мягкие и ему стало хорошо. Но она испугалась. И её глаза были большие, и она упала. Потом ему говорили, что он не должен с ней играть. Били, били. Было больно. И тогда появился огонь. Потом отец бил его. Потом плакала мать. Потом отец запретил ходить в школу. Но он запомнил лицо девочки и её трусики, и большие тёмные глаза.

И однажды вечером к нему пришла та девочка. Только на ней было короткое синее платьице, а не чёрная юбка как тогда.

Уже совсем стемнело. Он сидел у окна, и она подошла к калитке. Потом она стучала и оглядывалась по сторонам. А он смотрел. Она заметила его и, улыбнувшись, махнула рукой. Он увидел её большие тёмные глаза и тоже улыбнулся. Потом он вышел, и она спросила хлеба и картошки, если можно. У неё давным-давно заболели папа и мама, и не могли купить себе хлеба сами. Он не сразу, но понял, что ей нужно, и пошёл в дом. А она пошла за ним и быстро вошла внутрь дома, и вновь быстро оглянулась по сторонам, перед тем как войти. Он дал ей хлеб, а она не уходила, и всё осматривала комнату, прикусив нижнюю губу. Тогда он попросил её поиграть и потрогать её за трусики. Она долго смотрела на него, подняв брови, а потом её глаза стали узкими, и она попросила денег, папе с мамой на лекарства. И тогда она поиграет с ним и разрешит трогать трусики. Он опять долго соображал, но денег не дал – ему было жалко, и опять попросил поиграть, и потрогал её за плечо. Тогда она засмеялась. Сначала коротко улыбнулась, вскинув брови вверх. Он улыбнулся ей в ответ. А потом захохотала. Её лицо перестало быть детским. И он увидел, что это не та девочка. Что она не хочет с ним играть. Она злая. Она такая же, как те, что смеялись и били его. В нём закипело раздражение. Он замотал головой и замахал руками, прогоняя её, а она не уходила и всё хохотала и хохотала.

Потом он протянул к ней руку, но она ловко отскочила. Потом опять, и опять. Он пытался схватить её за шею, что бы она замолчала. Она заливалась смехом, а его затрясло, и он почувствовал, как по ноге разлилось тепло. На полу, образовалась лужа. Намокла штанина. Она хохотала и показывала на него пальцем: «Ты, ссыкун! Такой большой, а ссыкун! Дай денег, а то всем расскажу!» Он шагнул – она отскочила, он махнул рукой – она ловко увернулась, и оказалась у него за спиной: «Ссыкун, дай денег, тогда уйду».

Его обуяла ярость. Он вновь и вновь пытался её схватить, а она ловко уворачивалась от него и хохотала. Она дразнила его, а он из-за своей замедленной реакции не успевал за ней.

И тут, она зацепила ногой за половик.

Он почувствовал пальцами тепло её плеча, и с силой сжал их. Судорога пробежала по его телу. Сухой веточкой хрустнула ключица. Девочка не закричала. Она охнула и побледнела. Её суженные, сверкающие хитростью и злобой глаза, широко открылись – как тогда в школе. Теперь их наполняли удивление и страх. Рот приоткрылся. Она отчаянно заколотила своим маленьким кулачком по его грязным и твёрдым пальцам, вцепилась в них зубами. Её ноги оторвались от пола. Она пинала его и тихо хрипела горлом. Тогда он ухватил свободной рукой её маленькую тёплую шею и, дёргаясь от нарастающего возбуждения, сдавил. Её голова запрокинулась. Рот открылся ещё сильнее. Изо рта вырвался тонкий протяжный сип. Это организм, продолжая бороться за жизнь, не смотря ни на что, втягивал воздух не пережатым до конца горлом. Она вцепилась посиневшими пальцами в его кулаки. Из её широко открытых глаз тонкими струйками потекли слёзы. Он сжал руку сильнее. Сипение стихло. Глухо хрустнули позвонки и её тело обмякло. На пол, брызгаясь, полилась моча. Глаза так и остались широко открытыми. В углу маленького рта показалась кровь.

И тогда началось.

Острая, как молния, судорога прошила его тело вдоль позвоночника. Голова запрокинулась далеко назад. Тут же, как удар тока, последовала вторая. Его ноги подогнулись. Мышцы то напрягались, то расслаблялись. Разжались пальцы. Мёртвое маленькое тело упало на пол, гулко стукаясь кобчиком, локтями, затылком, со шлепком, как мокрая тряпка, как холодец. Его вновь пронзило, и на этот раз он согнулся пополам. Глаза закатились под лоб. Теряя равновесие, он повалился рядом, с ещё не остывшим трупом. Его вырвало, тело забилось в конвульсиях. Торчащий пенис беспрестанно толчками извергал потоки спермы. Волосы слиплись от пота. Из его открытого рта вырывались хрипы и мычание.

Перед глазами замелькали картинки. Смеющиеся девочки, качающие головой воспитатели из садика, красные в прожилках жестокие глаза пьяного отца, плачущая в синяках мать, школа, лестница, смеющиеся всюду глаза школьников, гневный голос учительницы, вылезающие из орбит глаза задушенных кошек, орущие куры, широкий, с квадратной бляхой ремень. Полетели бабочки-трусики со смеющимися пупсиками и зайчиками, и ещё, и ещё… Они окружили его тесным кольцом, нависли над ним. Они грозили пальцами, качали головами, смеялись. Их голоса слились в один общий гул. И вновь боль. Вновь огонь.

А он хрипел и катался в блевотине и моче. Штаны пропитались липкой спермой. Из носа сочилась кровь, вперемежку с жёлтой слизью. Пальцы скребли скользкий пол. Вся грязь.
Страница 9 из 12

Вся эта липкая чёрная гадость, годами копившаяся внутри, оседая и спрессовываясь, слой за слоем во всех закутках сознания, все страхи, стыд, боль, обиды, забитость и злость, унижения, зависть, тьма и холод одиночества, вдруг разом ринулись наружу. Он рычал и выл как животное, и катался в судорогах по полу, пока не потерял сознание.

Через некоторое время он очнулся, и всё повторилось. Хрипы, мычание, конвульсии. Он вновь и вновь сдавливал пальцами уже остывшую плоть. Трещала ткань платья. Хрустели выворачиваемые суставы. Его тело простреливали судороги, и он снова впадал в липкое душное забытьё.

Всё прекратилось под утро. Он крепко уснул, прямо на полу, в луже испражнений, рядом с окоченевшим трупом девочки. И первый раз в жизни ему не приснились кошмары.

Глава 8

Измученные ночной попойкой, с небритыми лицами и разламывающимися головами, Толик и Тимоха подкатили к дому Валентины только к полудню. Дождь прекратился ещё утром. На небе ни облачка. Пекущее солнце поднимало с земли клубы пара. Воздух сделался настолько влажным, что с трудом проталкивался в лёгкие. Заглушив двигатель мотоцикла, Толик грубо толкнул задремавшего в коляске Тимоху. Тот с трудом открыл глаза и, морщась от головной боли начал выбираться.

Валентина в голубом платьице легко спорхнула к ним на встречу, по чисто вымытому крылечку и гладким доскам тротуара. Но натолкнувшись взглядом на тело собаки, вытянувшееся у будки, она сошла с тротуара, и по траве вдоль забора направилась к калитке.

– То-олик, ну чего так долго? Обещал же с утра! – укоряла она, отпирая засов.

– Обещал, обещал! – грубо оборвал её Толик. – Значит, не получилось. Самогон тащи!

– Ага, самогон вам! Щас нажрётесь, а дело не сделаете!

– Я тебе сказал, неси!! – Толик уже рычал. – А то сама потащишь эту дохлятину!

– Хорошо! Только по стопочке и всё, ладно?

– Да неси ты, быстрее!! – Толик так глянул на Валентину, что та попятилась, но вспомнив про собаку, снова отпрыгнула к забору.

– Да чего ты его боишься! Иди быстро!!

– Ага, умник! Я всю ночь не спала, всё прыгала к окошку. Боялась одна. Дождь, ветер, темень, а этот воет как… Ужас.

– Да иди быстрее, не бойся! Он уже подох давно! – Толик, сморщив лицо, сделал два широких шага и как в футболе, размашисто пул пса сапогом в спину.

В следующее мгновение произошло то, чего никто не ожидал. Пёс вскочил сразу на все четыре лапы и, не издавая ни звука, бросился на обидчика. Толик даже моргнуть не успел. Зубы щёлкнули у самого лица как огромный капкан. В лицо брызнула собачья слюна. Толика спасла цепь. Натянувшись, она отбросила собаку назад, к будке. Перевернувшись, пёс опять встал на лапы. Горящие малиновым цветом глаза, пожирали врага. Шерсть, от загривка до основания хвоста, стояла дыбом. Пасть оскалена.

Тимоха замер между столбов калитки. Валентина жалась к забору, готовая, в любую секунду, разразиться визгом.

– Ах, ты, бля, ссучёнок. – Толик злобно зашипел сквозь зубы. – Ну ладно… Валька!! Ты принесёшь выпить, или нет!! А ты, придурок, чё встал?! Иди сюда!!

Опохмелились прямо во дворе, из горлышка. Глаза заблестели. На лбу выступила липкая испарина. Всё это время, пёс не сводил горящих яростью глаз с людей.

– Тимоха! – вполне оправившись, заговорил Толик. – А ну, дуй к мотоциклу! Там, в коляске… Сидушку сдвинь… Сетка. Тащи её сюда!

Повеселевший Тимоха бросился к мотоциклу.

– Толик! Только не тут! То-оли-ик… – Валентина пулей скрылась за дверью дома. Хлопнув калиткой, вернулся Тимоха. Распустив китайскую рыболовную сеть из лески, корешки медленно подступили к собаке.

Чёрное тело вновь распласталось в прыжке. Люди прянули в стороны. Зубы собаки щёлкнули, схватив пустоту. Сеть с шелестом опустилась, накрыв тело пса. Он рванулся несколько раз, но окончательно запутавшись, завалился на бок, захлёбываясь рёвом. Корешки принялись бить собаку по голове, чем попало, пока её тело не обмякло.

– Тфу ты, зараза! – Тимоха жадно втягивал ртом влажный воздух. – Ссука…

– Хорош плеваться. Давай его в коляску! Быстро! – Толик тяжело дышал, но всё же ухватился за сеть.

Грязное, окровавленное тело проволокли через двор и спешно забросили в коляску. Взревел мотор. Мотоцикл рванул с места, оставив в воздухе облако синего дыма.

Вырулив мимо кладбища, спустились к распадку. Дав газу, Толик погнал мотоцикл по грунтовке, вдоль ручья. Повернув налево, он, через сотню метров, съехал с дороги и затормозил. До ручья – метров десять.

– Здесь! – Толик спрыгнул на траву. – Давай, Тимоха! Шустрей! – Собаку выволокли из коляски, протащили по траве и вытряхнули из сети к самой воде. – Тимоха, отволоки сеть в коляску, а там верёвку захвати.

Начинающий трезветь Тимоха, метнулся к мотоциклу и вскоре вернулся с мотком капроновой верёвки.

– Эта?

– Эта, эта. Делай петлю! Быстро!!

– Зачем петлю, Толик? Камнем по башке и всё!

– Тебя, дурака, не спросили! Делай, сказал!!

Толик и Тимоха опустились на колени возле, начинающей дёргать лапами, собаки, и торопливо распутывали верёвку.

– Так! – Толик пару раз натянул петлю, проверяя на прочность. – Тимоха, давай! Голову ему подними!

– То-олик! Он глаза открыл!

– Да, давай ты быстрее, придурок! – Толик оттолкнул Тимоху и навалился коленом псу на горло. Из собачьей пасти вырвался хрип…

– Вы чё, козлы, делаете?

Звонкий голос заставил вздрогнуть обоих приятелей. Толик нервно обернулся. Тимоха втянул голову в плечи и замер.

Метрах в десяти, окружив мотоцикл, расположилась группа подростков, из десяти-двенадцати человек. Ребята находились в подпитии, и искали приключений. Впереди всех, сложив на груди крепкие, с набитыми кулаками, руки, стоял белобрысый парнишка. Стриженая голова, толстые, обтянутые джинсами ляжки. За поясом заткнуты две круглые деревянные палки в локоть длиной, соединенные по концам короткой цепочкой.

– А ну отойдите от мотоцикла, щенки!! – грозно зарычал Толик, поднимаясь с колен. Его правая рука опустилась в карман куртки. Тимоха горбился у него за спиной.

– Ай-яй-яй. Разве можно так с детьми? – Коренастый ощерился половиной рта.

– Последний раз предупреждаю!

– И чё потом? – Пацаны захихикали за спиной у коренастого.

Толик резко выдернул руку из кармана, сжимая, что-то в ладони. Он чуть двинул большим пальцем. Из кулака со звоном вылетело короткое широкое лезвие ножа-выкидухи. Подростки сдвинулись в плотную шеренгу и не думали бежать. Их лица сделались злыми и сосредоточенными. Крепыш пружинисто присел, расставив ноги пошире. Выхватив из-за пояса палки, он зажал одну в кулаке, а вторая со свистом завертелась на цепочке.

Покачиваясь из стороны в сторону, в такт звякающей цепочке, он двинулся к Толику. Остальные шли за ним цепью. Грязно выругавшись, Толик бросился навстречу крепышу с палками и мгновенно получил короткий удар по плечу. Рука онемела и повила. Блеснув лезвием, нож выпал в траву. Толик опешил. И тогда, крепыш, пронзительно вскрикнув, обрушил своё оружие Толику на голову.

Упав на колени, оглушённый, он почувствовал, как кровь, тёплой струёй полилась по переносице. Стало солоно во рту. Удары посыпались со всех сторон. В глазах потемнело. За спиной
Страница 10 из 12

постепенно затихал визг избиваемого Тимохи. Толик потерял сознание.

Очнулся он, от подступающей к горлу тошноты. В голове звенело. Толик встал на четвереньки и обильно проблевался. За тем осторожно дотронулся до лба. Застонал.

– Ссуки, бля! Поубиваю!

Толик с трудом поднялся на ноги. Колени дрожали. Осторожно, не делая резких движений, осмотрелся. Тимоха лежал чуть поодаль, уткнувшись лицом в кочки, и тонко скулил. Мотоцикл был не тронут. Пацаны исчезли.

Толик, шатаясь, направился к ручью. Холодная вода смыла кровь, взбодрила и привела мысли в порядок.

Возвращаясь к мотоциклу, он с досады пнул сапогом моток верёвки. Остановился. Постоял несколько секунд, морща лоб, и… бросился обратно к ручью. Обшарив все кусты в радиусе десяти-пятнадцати метров, Толик вернулся на поляну.

Собаки нигде не было.

Глава 9

Луч солнца коснулся его щеки. Он почувствовал тепло, но глаз не открывал. Как будто кто-то гладил его тёплой ладошкой по лицу.

Всё изменилось. И он почувствовал это. Он лежал, не открывая глаз, и прислушивался к себе. Прошлое ушло. Ни тревог, ни страхов. Всё сделалось ясным и понятным. Сердце стучало ровно и спокойно, и не отдавалось болью в висках. Дышалось легко и приятно. Покой, чистота, и ясность. Он почувствовал окружающий мир, ощутил его реальность. Теперь он точно знал, как нужно жить.

Открыв глаза, он сразу понял, что не один в комнате. Легко приподнявшись на локтях, он повернул голову. Она сидела на краешке кровати, и строго смотрела на него большими тёмными глазами. Бледное лицо. Чуть вздёрнутый нос. Между сдвинутыми бровями, пролегла тонкая как волосок неглубокая складочка. Тёмные волосы едва не доставали до плеч. Руки она скрестила на груди. Синее платьице разошлось по шву над правым плечом. Грязные мокрые трусики валялись на краю кровати. Она качнула ногами и вздохнула:

– Ты забрал меня к себе и теперь я всегда буду с тобой. Только из-за тебя я описалась, и мне нужны другие трусики. У тебя ведь есть трусики? Ты принесёшь их мне? – Она произнесла всё это скрипучим голосом. Её рот почти не открывался, а посиневшие губы едва шевелились.

Он вскочил на ноги, и было бросился в сарай за коробкой. Но она остановила его:

– Погоди! – Он замер в дверях. – Сначала умойся и надень всё чистое, а то я не буду играть с тобой. Ты ведь больше не «Рвотный порошок»? А потом всё тут прибери. – И она кивнула головой, указывая, что нужно убрать. И тогда он заметил липкую грязную, размазанную по полу жижу и исковерканное посиневшее тельце. – Сам напачкал – вот и убирай.

Осклабившись одной половиной рта, он закивал головой, и бросился снимать со стены старую оцинкованную ванну. Быстро растопив печь, он поставил на неё два ведра с водой. Потом из третьего ведра половину вылил в эмалированный таз.

– Сначала убери вот это. – Она указала пальцем на труп. – Возьми лопату и закопай в погребе под ящиком с картошкой. Только копай глубоко. И всю свою грязную одежду то же закопай туда. И мои трусики.

Когда он уже без одежды, весь в земле, выбрался из подполья, она указала ему на таз.

– Теперь возьми тряпку и помой пол. Наболтай в таз мыла.

Он всё исполнил в точности. Мыл старательно, даже вспотел весь. Ему нравилось делать то, что она ему говорила. Как тогда в садике, в песочнице.

– Теперь наливай воду в ванну и мойся с мылом.

Он вылил успевшую подогреться воду из вёдер и забрался в ванну.

– Сначала помой голову. С мылом. На два раза. Потом уши, и хорошо потри шею вихоткой. Та-ак. Теперь руки. Лучше три локти. Намыль вихотку ещё. Вот та-ак. Теперь спину и всё остальное. Хорошо намыль письку. Потри. Теперь коленки. Вот. Пятки. Между пальцев. Всё. Ополоснись и вытрись.

Он выполнил всё. Надел чистую одежду. Сбегал в сарай и принёс ей коробку с трусиками. Она выбрала с синими зайчиками. Потом он вынес воду из ванной на улицу. Потом ели. Потом спали, играли, и она давала ему трогать трусики. Убирались по дому, во дворе. Потом он зашил ей платье и повесил во дворе качели, потому, что она всё время хотела играть.

Его это радовало. Но постепенно, что-то начало меняться. Она начала капризничать. Говорила, что ей скучно. Она не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Всё дергала за одежду и говорила противным скрипучим голосом:

– Ты взял меня к себе, вот и играй со мной. Зачем тогда ты взял меня к себе. Мне скучно-о. Не хочу больше в песочницу. Качеля скрипит. Вставай играть….

У него снова начала болеть голова. И в самой глубине головы тихо застучал молоточек. Он просил, что бы она дала ему поспать. Но она не унималась:

– Ты уходишь на работу, а я одна. Я не могу играть одна.

Она скрипела, а он мычал от злости, махал руками, и не знал, что делать. Снова появились страх и неуверенность. Он уже боялся её скрипучего голоса. Но однажды среди ночи, она вновь разбудила его и с улыбкой проскрипела:

– Ты должен взять к себе ещё одну девочку. Она будет моей сестрёнкой. И тогда мы будем играть с ней.

Глава 10

Рука заживала медленно. Врачи, как мозаику, буквально склеили мясо и кожу по кускам, наложив уйму швов. Предплечье, было сплошь перепахано шрамами. Спасибо, хоть сухожилия уцелели. Вот уже около месяца, Батеев торчал в стационаре, постепенно наливаясь раздражением и злобой от безделья. Валентина регулярно навещала его в больнице, сообщая о ходе дел, и старательно записывала его указания. Ей приходилось всё подолгу объяснять. Что и как нужно сделать, куда съездить, кому и сколько заплатить. После каждого её посещения, Батеев, что бы не сорвать на ком ни будь злобу, подолгу сидел в туалете и читал.

Но однажды, Валентина явилась в поликлинику раньше обычного. Она сообщила, что ночью из загона пропали два поросёнка. Рабочий спьяну не загнал их в свинарник, а утром поросят уже не было. Осталась только кровь на полу загона. На следующую ночь рабочий согласился покараулить. Но под утро заявился пьяный, сказал, что отказывается сторожить по ночам и молол про каких-то собак.

– Дура!! – рявкнул Батеев на жену, и в этот же день покинул больницу, обматерив напоследок санитарку за отказ выдать ему одежду без разрешения врача.

Вечером того же дня Батеев замотал руку бинтом, пропитанным соком облепихи, забросил на сидение УАЗа двустволку, пакет с едой, нож, и рванул к свинарнику.

Через верхушки сопок уже начали тяжело переваливаться серые языки тумана. С океана тянуло холодом. Батеев загнал УАЗ за дом, что бы не увидели с дороги, выпустил в загон одного поросёнка. Засунув нож за голенище сапога, подхватив ружьё и еду, он влез по лестнице на чердак дома.

Темнело быстро. Ветер поменял направление, и разогнал, сгустившийся было туман. На потемневшем до черноты небе заблестели звёзды. Здоровенная, почти белая луна выплыла из-за сопок, как нельзя кстати. Весь двор как на ладони. Оставалось только ждать.

Ждать Батеев умел.

Можно сказать, что он всю жизнь ждал своего часа. И дождался. Перестройка изменила всё. Поставила систему с ног на голову. Ушли в прошлое лозунги, красные знамёна и социалистическое сознание. Всё, что раньше осуждалось товарищами по партии, теперь сделалось доступным. Даже слишком доступным. И ещё одно обстоятельство радовало его. Всем
Страница 11 из 12

на всё стало наплевать. Партийцы срочно перекрашивались. Менты перестали охранять закон. Врачи перестали лечить. Педагоги учить. Руководители больше не указывали путь. Всё перемешалось в сознании граждан, всё потеряло ценность, и только деньги, деньги теперь являлись мерилом всему.

Батееву открылась простая истина. Не надо учиться. Не надо работать. Делай деньги, и живи да радуйся.

Первые доходы начал давать самогон. Батеев не пил раньше, тем более, не пил и теперь. На этой пагубной страсти он делал деньги. Сначала водка взлетела в цене, потом дураки из правительства придумали сухой закон. Самогон шёл бочками – деньги пачками. Потом погнали из Японии подержанные автомобили. Пригнал и Батеев парочку Тойот на продажу. Но здесь уже орудовали братки. Пришлось платить за крышу, и терпеть постоянную зависимость. А он этого не любил. Тогда одним из первых он открыл СТО, по обслуживанию иномарок – сварка, кузовные работы, шиномонтаж. Тойота – машина долговечная, но в Японии. В России же дороги, и Тойоту необходимо пиджачить, клеить ей камеры, варить раму, менять стойки. Деньги те же, но уже без братвы.

Так же бывшим советским гражданам пришлись по душе видео фильмы про зарубежную жизнь. Видиомагнитофон себе позволить могли немногие, а вот в видеосалон сходить мог каждый. Пожалуйста, дорогие россияне. Смотрите.

Дальше – больше. Батеев вошёл во вкус. И это уже были не те деньги, что от зарплаты до зарплаты. На эти деньги можно было купить кое, что посерьёзнее салями, кроссовок, пива в банках, проституток на ночь или даже навороченной машины. Тут власть, страну можно купить.

От таких перспектив захватывало дух.

А со свиньями надо завязывать. Во первых – уже не солидно, во вторых – в ближайшее время местная братва, наконец, порешила кончать с оборзевшими дагестанцами. А большинство шашлычных в городе, в которые и поставлял Батеев свинину, держали именно они. И всё равно, даже останься шашлычные, эти масштабы Батееву были уже не интересны.

Худо – бедно, а у людей начали появляться деньги. А коли есть деньги – это надо всем показать. И пошли открываться рестораны. И полились реками джин, виски, французские коньяки и вина. Зарябили в витринах ларьков Мальборо, Кемел, Салем и Винстон.

«Водка Смирнофф – самая лучшая водка в мире». А кто её пробовал, настоящую то? Контрафакт потёк рекой. Золотой рекой. Акцизные марки? – тьфу! Сертификаты? – как два пальца. Лицензия? – зачем тебе моя лицензия, милый? Вот тебе каждый месяц вторая зарплата налом. Мало? – Держи две – хорошая прибавка к окладу госслужащего. Главное, что бы никто не отравился.

На свинарник поставить мужа сестры. Пусть этот лох свиней доращивает. Часть продать. Часть сестре мясом. Завезти оборудование по розливу, спирт, бутылки, пробки, этикетки. А главное, в дело вошёл сам Шаен. Через посредников конечно. Тридцать процентов от него, плюс крыша конкретная. Никто не сунется, даже менты. Доход пополам. Клондайк.

А тут этот пёс. Время уходило, как вода, и его не воротишь.

Под бинтами нестерпимо зудела рука. В темноте пищали комары. Батеев взял в руки ружьё, переломил. Тускло блеснули капсюлями гильзы в стволах. Всё в порядке. Защёлкнул обратно. В приоткрытую чердачную дверь, освещённый луной двор, хорошо просматривался. Тишина. Где то в сопках (Батеев даже вздрогнул) завыла собака. Протяжный тоскливый вой, вызвав неприятные ощущения, постепенно смолк и затерялся в распадках.

Хрустнула сухая ветка. Батеев насторожился и прильнул к приоткрытой двери чердака. Справа, в дальнем углу двора качнулись кусты полыни. Батеев краем глаза уловил это еле заметное движение. Зашуршали листья, и меж толстых бодылин появилась голова собаки с заострёнными стоячими ушами. В свете луны блеснули два глаза. Подвижный нос с шумом втягивал воздух. Батеев замер. Помедлив несколько секунд, собака осторожно вышла из зарослей. Снова остановилась, озираясь и принюхиваясь. Наконец она повернула голову назад и вильнула хвостом. Тут же из полыни появилась вторая. Она была пониже первой, кудлатая и без хвоста. Обе, друг за другом, направились к загону.

– Ссучье отродье! – выругался про себя Батеев. – Совсем страх потеряли! Ну, я вам…

Первая собака достигла загона и, опираясь передними лапами о загородку, жадно глядела на замершего в страхе поросёнка. Её пасть растянулась. Язык вывалился. С него липкими нитями тянулась слюна.

Батеев рассвирепел. Быстро вскинув ружьё, он выстрелил. Приклад ударил в плечо. Из ствола полыхнуло. Эхо выстрела прокатилось по распадкам и верхушкам сопок. Заряд картечи вырвал из собачьей башки куски шерсти и плоти, начисто срезав одно ухо. Кровь забрызгала доски отгородки. Сбитая на землю, она коротко взвизгнула и, крутнувшись, вытянулась в пыли. Вторая псина мгновенно скрылась в зарослях полыни.

Батеев осторожно спустился по лестнице. Вокруг вновь воцарилась тишина. Секунду помедлив, он подошёл к трупу животного. Это была крупная немецкая овчарка чёрной масти. От головы собаки ручейком стекала кровь и впитывалась в пыль. Лапы ещё конвульсивно дёргались.

– Добегалась? – Батеев пнул обмякшее тело. В тишине вновь раздался собачий вой, только теперь значительно ближе и отчётливее. У Батеева по спине пробежали мурашки. – Развелось вас тут! Отстреливать пора.

Сзади послышался лёгкий шорох.

– Кто тут?! – Батеев резко развернулся. От страха и неожиданности он широко открыл глаза. Тело бросило в жар. Зубы сжались до боли в скулах. Он непроизвольно задержал дыхание.

Метрах в двадцати стояла огромная собака. Длинная чёрная шерсть, дыбилась на загривке и спине. Толстенные лапы упирались в землю. На шее желтел ошейник, поблескивая металлической биркой. Собака, не мигая смотрела прямо в глаза человека. Батеев попятился.

– Ввальс…? Тты-ы…? Живвой? – Голос его осип и подрагивал. – Тты-ы что…?

Пёс медленно, не издавая ни звука, двинулся к человеку. Продолжая пятиться, Батеев упёрся спиной в калитку загородки. Ружьё звякнуло о металлическую ручку. Этот звук вывел его из оцепенения. Сорвав ружьё с плеча, и прицеливаясь, он лихорадочно вспоминал в каком стволе остался целый патрон. От волнения мушка плясала, лоб покрылся испариной, ладони увлажнились. Когда до человека осталось не больше десяти метров, пёс неожиданно остановился, будто специально позволяя получше прицелиться в себя. Его пасть растянулась в оскале. Белели клыки. Влажно блестел язык. Осклабившись половиной рта, Батеев плавно спустил курок.

Толчок в плечо. На мгновение заложило уши. Место, где находился пёс, скрылось в дыму. Когда серое облако рассеялось, пёс оставался на месте. Только его оскал теперь, больше походил на зловещую улыбку.

Пёс сделал несколько коротких шагов вперёд, приблизившись еще на четыре метра, и снова замер. Батеев перехватил ружьё за ствол. Патроны остались на чердаке, в сумке с едой. Пёс подобрал под себя задние лапы и глухо зарычал. Его глаза горели тёмно-малиновым светом. Батеев запаниковал. Подняв ружьё над головой, он дико заорал:

– Помогите-е!! Люди-и!!

Ночь ответила тишиной. Пёс бросился вперёд. Батеев нанёс удар прикладом. Не достигнув цели, ружьё выскользнуло из влажных
Страница 12 из 12

ладоней и отлетело в пыль. Пёс отскочил в сторону, и припал всем телом к земле. Широко открыв глаза, Батеев крутил головой по сторонам, в поисках, хоть какого ни будь оружия, пятился вдоль отгородки к калитке и продолжал звать на помощь. Пёс снова начал подбирать под себя задние лапы. Снова раздалось глухое рычание. Вспомнив о ноже, Батеев потянулся к голенищу сапога, и на миг опустил глаза вниз. Тут же плечо обожгло, как кипятком. Пёс рванул головой в сторону, раздирая одежду и плоть. Брызнула кровь. От сильного рывка, Батеев завалился лицом вниз. Не чувствуя боли, он из последних сил перевернулся на спину, пытаясь отбиться ногами. Лицо обдало тёплым смрадом, вырывающимся из разверзнувшейся звериной пасти. От бессилия Батеев завизжал, как свинья на бойне. Пёс победно взревел, и погрузил клыки в горло человека.

Судорожно вцепившись скрюченными пальцами в собачью шерсть и захлёбываясь собственной кровью, Батеев забил ногами по земле. Но через несколько секунд его тело ослабло. Руки, подёргиваясь, безвольно упали по сторонам туловища. Ещё через секунду он затих, и отблеск луны постепенно потух в его широко открытых глазах.

Глава 11

Тело Батеева обнаружили грибники – супружеская чета пенсионеров. Тропинка, ведущая от автобусной остановки за город к сопкам, как раз огибала изгородь вокруг фермы. Женщина, заметив валявшееся ружьё и ноги лежащего на земле человека, всполошилась, и заставила мужа пойти и посмотреть. Тот, войдя во двор, всё и увидел.

Пока добрались до телефона. Дежурному третьего ГОМа* сообщили только в семь сорок две. С восьми часов, менялись дежурные группы. К месту происшествия смогли выехать только в восемь двадцать. В городскую прокуратуру сообщили ещё позже.

Следователь прокуратуры, специалист по особо важным делам, капитан юстиции Бердин Эдуард Николаевич терпеть не мог суеты. По этому, он и ухом не повёл, получив сообщение о происшествии. Он спокойно допечатал лист дела, аккуратно выкрутил его из машинки, уложил в прозрачную пластиковую папку и только после этого поднялся из-за стола.

Сорока двух летний, начинающий лысеть, ниже среднего роста, Бердин с лихвой компенсировал недостаток в росте, несгибаемой волей, бескомпромиссным характером, доскональным знанием своего дела, маниакальной педантичностью и феноменальной памятью. Сослуживцы называли его «Железный Эдик», и не напрасно. Бердин являлся ярым ненавистником преступности. Всех этих «Талонов», «Кастетов», «Витьков Магаданских» он называл простым русским словом – «БЛЯДВО», и давил их, (как говорил один небезызвестный герой романа) по мере своих скромных сил и возможностей. Но, несмотря на это, братки его уважали. Бердин, был одним из немногих следаков, которые шили дела без падлы.

Убедившись, что туфли сверкают, галстук и пуговицы форменного пиджака находятся на одной линии, Бердин подошёл к вешалке, надел фуражку и поправил очки с тёмными стёклами. Их Бердин не снимал никогда, даже во время ночных выездов. Отсутствие очков на носу Бердина означало, что их владелец взбешён и готов взорваться в любую секунду.

На улице стояла отличная осенняя погода. Солнце серебрило летающие в воздухе нити паутинок. Тёплый ветерок лениво шевелил желтеющие листья тополей. В воздухе пахло урожаем.

Оперуполномоченный прокуратуры майор Шалов уже сидел на заднем сидении прокурорского джипа, подпирая потолок салона сажеными плечами.

– Ну, что там у нас опять стряслось? – Бердин забрался на сидение рядом с водителем, защёлкнул ремень безопасности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/andrey-horoshavin/pes/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Район частных застроек на окраине Петропавловска-Камчатского.

2

Район компактного проживания ком. состава ВМФ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.